Юлия Ивлиева
Вилисы. Том2. Договор со смертью.

« – Это древняя легенда. Вы – вилисы, невесты, не дожившие до своей свадьбы, до своего счастья. И вот в этих подвенечных платьях вас опустили в могилы. Вот там, наверху, там идет жизнь. Там живут. Там поют, любят. ЛЮБЯТ! А вы лежите в тесных и сырых гробах. На вас давит земля. Ночью вы поднимаетесь из могил и убиваете одиноких путников. Только мужчин. Всех. Без пощады. Получить подобие той любви, которой вы не успели насладиться там в жизни.

А ты Мирта. Ты не простая вилиса. Ты предводительница. Это ты поднимаешь своих подруг на смертное игрище. Ты обрекаешь мужчин на смерть. Наказать! Отомстить! За себя и за всех будущих вилис, и за всех тех, кого каждый день убивают мужчины: ложью, предательством, эгоизмом. И когда на ваше кладбище приходят лесничий и граф, которые лишили рассудка и жизни чистую и невинную девочку, разве они могут топтать безнаказанно землю, которая на вас давит? Пусть эта деревенская дура Жизель что-то лопочет о любви и пытается защитить Альберта. Разве он достоин жизни?

– Нет. Не достоин!

– Вот! А теперь станцуй это, потому что говорить ты не умеешь!…»

Из сериала «Вилисы»

Глава 1

Повилику била крупная дрожь, на лбу выступили капли пота, под ложечкой разрастался плотный удушливый ком. Она провела руками по лицу и волосам, пряди стали мокрыми. По коже бегали мурашки.

В таком состоянии ей не стоило выходить из дома. Сначала следует успокоиться, взять себя в руки. В своей квартире она совершенно одна, ей нечего бояться, сюда никто не придет. Все утихнет, встанет на свои места.

Повилика изо всех сил старалась в это поверить. Убедить себя.

Словно белка в колесе, она нарезала круги по квартире, не в силах унять дрожь, успокоить мысли, не в состоянии танцевать. Два часа назад она надела стрипы, включила музыку. Верное средство на все времена. Танцуя, она расслаблялась и успокаивалась. Или наоборот, собиралась и сосредотачивалась. Танцами она прогоняла беспокойные и дурные мысли, поднимала себе настроение. Выписывая па, Повилика принимала нужные решения и вообще жизнь, такой как она есть.

В этот раз у нее не получилось. Первый раз ее универсальный метод не сработал. Девушка спотыкалась, ушиблась коленкой, не попадала в такт музыке. Тело не слушалось. Вместо гармонии и кайфа от движения, приходило чувство неуклюжести, несуразности, разлада. Она будто забыла, как надо двигаться, само тело не помнило, что делать. Мозг крепко захватил над телом власть.

Злая и раздраженная она рухнула на кровать. Каблуки чиркнули по полу, взгляд уставился в потолок.

Что за чертовщина происходит? И что делает Виринея? Может быть, не знает? Нет. Быть такого не могло. Повилика подобного не допускала даже в мыслях. Виринея всегда знает, что происходит с ее девочками. Повилика не припоминала и раза, когда Виринею удавалось провести всерьез. Если девочки и вытворяли что-то против правил, что-то из ряда вон выходящее, то это происходило с ее молчаливого согласия. Но она всегда ЗНАЛА!

Повилика не была знакома с Милей. Не видела в студии. Не встречала в клубах и барах. Новенькая. Виринея подняла Милю совсем недавно.

И что это новенькая Миля вытворяет? Кем себя считает? Напасть на мужчину без причины и без повода? Отнять жизнь просто так? Они что? Разбойники с большой дороги? Куда смотрит Виринея? Что вообще происходит?

Эти обвинения и вопросы Повилика собиралась выставить перед предводительницей и подругой, словно кубики. На каждый из них Повилика получит ответ.

Вот только это не все. Еще источник тревоги и неожиданности она обнаружила в себе. Больше всего девушку беспокоила она сама. Это следовало признать. Лгать самой себе Повилика не умела. То, что происходило с ней, с Повиликой. Пугало. Заставляло ходить по кругу, снова и снова возвращаться к произошедшему.

Повилика прислушивалась к себе, на мгновение сосредотачивалась на своих ощущениях и тут же сбегала, струсив, как пугливая собачонка. Она словно крышку приоткрывала на бочке со взрывчаткой. Чуть-чуть, еще чуть-чуть. Панически боялась выпустить терзавшие ее мысли.

С глубоким выдохом крышка открылась. Ощущения возникли на кончиках пальцев. Колкие, жесткие, холодные. Она чувствовала, как под пальцами ломается стекло, осколки превращаются в белые цветы и разлетаются прочь.

Повилика хорошо помнила это ощущение. Вчера она почувствовала то же самое. Вот только она не понимает, что это.

Ну, допустим, она могла почувствовать Алексея. Такое с ней уже случалось. Почти всегда она быстро и легко настраивалась на мужчину. К тому же рядом кружилась эта Миля. Одна из них. Виринея часто повторяла, что они единое целое, сестры, осколки единой вселенной. Повилика увидела, угадала направление, почувствовала путь. Ладно. Такое возможно.

У Повилики затекали ноги в дурацкой позе, в которой она лежала. Спиной на кровати, широко раскинув руки над головой и свесив ноги в туфлях на пол. Надо было перевернуться, освободиться от каблуков, но девушка боялась спугнуть смелость, которую так долго собирала, чтобы разобраться в себе.

Милю и Лекса она застала вовремя. Эта маленькая пиявка уже присосалась к мужчине. К мужчине, которого Повилика считала своим. Хорошо, ладно, молодая, глупая, неопытная девчонка могла и не понять, что позарилась на чужое.

Но он ничего ей не сделал! Не соблазнял, не домогался, не пытался овладеть или хотя бы прикоснуться. Повилика различила четко. Он не проявил интереса к Миле. А она попыталась его убить.

Она спросит у Виринеи. Обязательно спросит, почему ее призраки танца и мести учиняют беспредел. Мстят за то, что не совершено!

Но то, о чем она не расскажет предводительнице, это как осознала, что может уничтожить девушку. Уничтожить такую же, как она. Разоблачить.

Скинув с Лекса девчонку и прижав ее всем телом к земле, Повилика почувствовала ее слабой, хрупкой податливой, несущественной. Девчонка визжала, царапалась, извивалась. Не вырывалась, не защищалась – она нападала! Дралась в яростном порыве, самозабвенно и насмерть. Но Повилика не ощущала ее атаки. Будто невидимая стена огораживала ее от порыва агрессии. Наоборот, Повилика постигала свою силу, власть и право. Осознавала беспомощность, бессмысленность девочки, бесполезность ее нападок.

Повилика явственно ощутила, как хрупкая сущность девочки рассыпалась под ее пальцами, словно осколки стекла, превращаясь в белые цветы. Она кожей чувствовала их прикосновения к своей коже.

Миля вопила от страха и боли, беззвучно для леса и мужчины в машине и оглушающе для Повилики.

Повилика испугалась своей силы и власти, на мгновение отпрянула и снова почувствовала могущество. Удивленная и переполненная непониманием – как такое возможно? Откуда это взялось? Что это?

Будто силач на арене цирка, готовящийся поднять штангу с рекордным, огромным весом и внезапно обнаружившим, что штанга надувная.

Она выпустила Милю и та перепуганная, ошарашенная, словно мелкий обезумевший от страха зверек, удрала в лес. Повилика еще долго смотрела на свои руки, озиралась вокруг себя, сосредотачивалась на ощущениях. Она никогда не испытывала подобного. Новые чувства и возможности ошеломили, восхищали, дарили чувство полета. Что это?

Тогда она взяла себя в руки, помогла Лексу очнуться, рассказала свою версию случившегося, даже толком не поняв, поверил он или нет. Слишком взволнованна была тем, что происходило с ней самой. И вот уже всю ночь и половину дня металась по своей квартире в совершенном смятении чувств.

Только сейчас до нее дошло, что Виринея наверняка знает, что происходит что-то неладное. Наверное, чувствует и ее смятение, и страх Мили. А значит, тянуть дальше не имело смысла. Виринеея все знает и ждет ее.

Повилика поднялась на кровати. На нее вдруг накатило удивительное спокойствие, приятное и обволакивающее после всей этой безумной ночи. Она сняла туфли и свернулась калачиком поперек своей кровати. Через два часа она проснется и отправится в студию танцев за ответами на свои вопросы.

Виринея ждала. В верхнем зале, где всего два пилона, золотых и сияющих. В своей башне, как называла сама владелица студии этот зал. Гремела музыка, тяжелая и динамичная, агрессивно и нагло проникающая внутрь. Музыка не свойственная Виринее и так удивительно на нее похожая. Басы заглушал смех девчонок, доносящихся из двух нижних залов. В одном тренили пол арт, кажется, с Аней. Со звуком «гыть» штурмовали пилон. Во втором две девочки отрабатывали номер на соревнование. Еще в одном шла растяжка.

Повилика сразу прошла по лестнице вверх. Бесшумно и мягко, словно кошка.

Порог она переступила под спокойным, доброжелательным взглядом Виринеи. Поставила сумку на скамеечку. Предводительница, одетая лишь в нижнее белье и ботинки для экзотического танца на пилоне, медленно, не в такт музыке ходила вокруг шеста. Легонько, словно пантера переступала, слегка вела в сторону бедрами, поворачивалась, примеряла пространство на себя.

Повилика мгновение любовалась ее восхитительным спортивным телом. Она вдруг осознала, что давным-давно не видела подругу полуобнаженной. Уже и не припоминала, когда та танцевала не в своих балахонах. Можно было бы предположить, что Виринея скрывает отпечатки старости на теле. Нет. Возраст – это то, чего у них не существовало. Он никогда не озвучивался, никогда не беспокоил, но опыт, жизненный опыт и существенные физические нагрузки накладывали свои следы на их тела и лица. Виринея обычно выглядела женщиной без возраста. Глядя ей в лицо, могло показаться, что ей и двадцать пять и хорошо за сорок, ухоженные спортивные сорок. Тело восхищало грацией, легкостью и растяжкой. Старость? Не про нее.

Сейчас Виринея выглядела девчонкой, молодой, открытой и свежей. Повилика невольно улыбнулась. Под светлой, почти белой кожей играли мускулы. Длинные, стройные ноги в белых ботинках казались бесконечными. В Виринее дремала неимоверная сила. Но и Повилика не из числа слабых. Черные, как сама ночь, волосы предводительницы шелковой пеленой укрывали плечи, скользили по шее и спине.

Повилика вскинула руки вверх, стягивая узкое белое платье, оставшись в бюстгальтере и трусиках, застегнула ботинки, пожалела, что не надела наколенники, но переодеваться не стала. Глядя на Виринею в упор, открытым сияющим взглядом стянула резинку с густых волос, будто ведьма, распуская волосы и затевая колдовство. В прядях запутался рыже-розовый всполох заходящего в окнах солнца. Повилика взялась за второй пилон. Лавандовая молния пробежала по руке, обвила живот, спустилась по ноге и ушла в каблук двадцати сантиметровой высоты. Первый шаг они сделали одновременно.

Виринея поймала ритм, кружилась и летала вокруг шеста, расчерчивающего золотыми искрами ее светлое тело. Повилика вертелась, обползала и взвивалась вверх по шесту, и золотые блики рассыпались по ее смуглой коже.

Две копны волос темная и пепельная метались вокруг изящных плеч и гибких спин. Два взгляда искрили, встречаясь в зеркалах. Виринея вела. Жестко и агрессивно, она диктовала рисунок, хореографию и темп. Повилика не отставала. Огонь кипел в ее крови, она как никогда чувствовала себя сильной, красивой и не желала уступать.

Виринея кидала вызов, она прогибалась в аишу, ложилась в жар-птицу и уходила в радугу Марченко. Повилика, словно крылья, распахивала ноги в русском шпагате, извивалась в коконе. Виринея выпрыгнула рыбкой и проскользила на коленях до пилона Повилики. Перекинувшись через стойку, зацепившись за пилон выше Повилики, она поднялась, выдернула штырёк, переводя пилон в динамический режим. Облет, флаг и, перевернувшись, Виринея повисла в журавлике над Повиликой, протягивая к ней руки. Повилика лишь мгновенье сомневалась, потом откинулась назад, полностью доверившись Виринее, держась за нее, не за пилон. И не задумываясь, что если та вдруг отпустит, то Повилика полетит с пилона вниз головой. Они то сражались, то отдавались друг другу в танце, шли вровень, предугадывая движения и рисунок хореографии. Две ведьмы ворожили вокруг своих шестов в безумном, красивом и захватывающем танце. Две змеи обвивали одна другую, сходясь между пилонов, две волны энергии, безумной силы, сталкивались и рассыпались брызгами. Девушки упругими выпадами, изгибаясь, по-кошачьи ловко и грациозно, оказывались у разных шестов. Взлетали вверх и облетали свои владения. Взгляд Виринеи полыхал безумием, Повилика вдыхала жар. Захваченная музыкой, распалённая соперничеством и увлеченная тандемом, она перехватила первенство и сама задавала ритм и узор. Музыка казалась бесконечной, уже третий или четвертый трек выводил мелодию, подбивая ее басами. Виринея менялась, отставала, она угасала. Повилика не понимала, просто не подозревала что она! Виринея! Может устать танцевать. Это невозможно, противоестественно. Как если водопад устанет падать, как если солнце устанет сиять. Повилика настолько затанцевалась, что не сразу заметила перемены. Спустившись в «уголке», переменив кисть на локоть, зависнув в «звезде», она обернулась вокруг золотого шеста в ронде и замерла. Виринея сидела спиной к зеркалу, тупо пустым взглядом уставившись в окно, через которое за их сражением наблюдали восторженные зрители из местных домов и молодая луна. Повилика остановилась и медленно пошла к предводительнице. Она села напротив, проскользив спиной по пилону, сняла ботинки и мокрые носки, пошевелила пальцами, разминая их.

Виринея резко бросилась вперед, схватилась за каблук и швырнула ботинок в громыхающую стереосистему. Ее крик, переполненный отчаянием, непониманием и разочарованием потонул в последнем визге музыки.

– Это мои любимые, кстати, – заметила Повилика, проследив за полетом. – Приносящие удачу.

– Тебе не нужна удача, – сипло произнесла Виринея.

Повилика смотрела на подругу сквозь опущенные ресницы. И могла поручиться, что под ее глазами пролегли тени, от глаз расползались лучики морщин, а носогубные складки очерчены резче, чем всегда.

Усталость и возраст танцевали танго на ее лице. Виринея ненавидела танго. Как и все парные танцы. Она не верила в пары. Не верила в партнерство мужчины и женщины. Только в соблазнение. Только в превосходство. Только в использование.

Виринея чувствовала себя загнанной в ловушку. Усталость, безысходность, непонимание придавили ее огромной тяжелой каменной глыбой. Она бы умерла, лежа под этой глыбой, словно под могильным камнем, но и этого ей не дано. Может быть, даже станет легче, если она разделит эту боль с кем-то другим. Расскажет просто, как есть. Объяснит. Не плетя паутину лжи, на которую и времени-то уже не было. Впрочем, время было, только она его упустила. Повилика сидела молча. Она не сомневалась, что Виринея заговорит. Торопиться уже некуда. Ясный даже ночью небосклон залепили звезды. Душная городская ночь распласталась по домам и улицам, стучала в окна, торопила людей. В башне хозяйки студии «Вилисы» плясала светомузыка.

– Танец – это не просто ручкой так и ножкой эдак, – глухо, без интонаций начала Виринея. – Не заученные движения в правильно выстроенной очередности. Даже не выносливость, грация и гибкость. Само собой, что большинство людей просто физиологически не осилят нагрузку. Но на пределе возможностей, в формате перегрузок и физического напряжения работают во многих профессиях. Танец не поставить в один ряд с просто тяжелой физической нагрузкой.

Повилике казалось, Виринея бредит. Предводительница несла какие-то прописные истины, которые они заучили давным-давно, но она не перебивала. Спокойно наблюдала за ее экзальтированным, вдруг ожившим и посвежевшим лицом. Ждала.

– Танец – это магия, очень особенная магия. Магия всемогущая и сильная. Можно вызвать интерес, покорить или захватить в плен, можно очаровать, привязать к себе, поставить на колени, подарить несказанное удовольствие, наградить и вдохновить. Какое волшебство сотворить ты решаешь сама. – Виринея зябко поежилась, обхватила себя руками. Разгоряченное танцами тело остывало, но в зале было жарко. Здесь редко включали кондиционеры, Виринея их не любила. Поэтому жара раскалённого города входила в распахнутые окна, как домой, и хозяйничала, как хотела.

Девушка проползла пару шагов по полу и подтянула к себе свою тунику, накинула на плечи. Будто тонкий шифон мог спасти от озноба, в котором ее трясло.

– В мире нет ничего красивее и соблазнительнее танцующего женского тела. Танцуя, женщина может получить все, что только захочет. Не только внимание, любовь, страсть, подарки и богатства. Душу! Жизнь!

Виринея в упор уставилась на Повилику, та легко улыбнулась и кивнула, думая совсем о другом. Какая же Виринея редкая красавица. Нереальная. Кто? Жизнь? Природа? Творец? Создали такую красоту. Восхитительное великолепие Виринеи сияло в боли и печали, в беспомощности и огорчении. Даже озлобленной, желающей причинить боль, даже убивающей она будет прекрасна. И это не магия танца.

Виринея сидела неподвижно. Крепкое, хорошо сложенное тело и идеальные, словно выточенные из мрамора, черты лица, большие темные глаза. Сейчас она ссутулилась, волосы растрепались, глаза устало и медленно моргали. Она завораживала силой, внутренней энергией. И невольно перед такой силой и волей хотелось преклониться.

– Каждой из вас я подарила эту магию, эту силу и отдала часть себя. Ты знаешь, что проснуться может не каждая? Знаешь, почему среди нас зачастую оказывается девочки, которые до этого не танцевали? Никогда не задавалась вопросом, почему начинают учиться танцевать, только оказавшись среди нас? Хотя по логике проще пробудить ту, которая уже может танцевать.

Повилика широко распахнула глаза и улыбнулась. Как же так, она действительно никогда не интересовалась, почему и как такое происходит. А ведь должна была, это же странно. Виринея засмеялась. Повилика вторила ей, и ответ пришел к ней сам. Она настолько доверяла Виринее, настолько полагалась на нее, что просто не думала ни о чем. Глубоко убежденная, что Виринея позаботится обо всем.

– Потому что у таких, как мы, должна быть танцующая душа. Душа, способная творить магию, и она необязательно танцевала в теле. Но затанцует, когда я ее пробужу.

Повилика понимала, куда клонит подруга.

– Да, избранность предопределена. Но только я могла подарить ее, пробудив. Только я ощущаю магию разбуженной мной девочки. Только я несу ответственность и тяжесть бремени избранности. Я несу груз контроля.

Повилика, наконец, поняла, догадалась что Виринея, как предводительница, получает взамен тяжести этого бремени. Она вспомнила ощущение власти и силы, которое почувствовала, прижимая Милю к земле. Но вслух сказать об этом побоялась.

– Только представь, сколько мне нужно силы, воли и энергии, чтобы держать это в себе? – Виринея замолчала. Казалось, она отдыхает, готовится к чему-то тяжелому. Повилика ждала, молчала, боялась спугнуть. Наконец, Виринея снова заговорила:

– Это началось в прошлом году… Я точно не понимаю природу происходящего и я не знаю, что послужило причиной этому, и вообще есть ли эта причина, – предводительница говорила тихо, едва слышно, запрокинув голову и прикрыв глаза. Будто она испытывала нестерпимую боль, и ей нужно было отключить некоторые функции организма, чтобы он оказался способен отдать больше сил на преодоление этой боли. На разговор. – Я очень тяжело и медленно получаю энергию из привычных источников. Иногда не получается совсем. На танец уходит больше сил, я устаю, получаю растяжения и мышечные напряжения, невралгию. Боль. Меня постоянно преследует боль. Я стала долго восстанавливаться. И я начала стареть.

Повилика вздохнула, едва сдержав раздражение. В этом была вся Виринея. Жизнь вертелась вокруг нее. Ее чувства, изменения, ее переживания и мучения. Она важнее всего. А то, что ее девочки нападают на ни в чем не повинных людей большой роли, не играло. Повилика смотрела на Виринею внимательно, изучающе и бесстрастно. Идеал, само совершенство, идол. Она действительно сильно поблекла. Выглядела измотанной, слабой и стареющей.

– С каждым разом мне нужно все больше и больше сил, – продолжала она. – Можно сказать, концентрат. А его не так просто добыть, – она улыбнулась. Шутка над собой вышла кривой и неудачной.

– Почему Миля напала на Лекса? – Повилика не собиралась отступать и снова повернула разговор в нужное ей русло. То, что с их предводительницей творится что-то неладное, она уже поняла.

– У меня нет сил контролировать, что происходит, – Виринея закатила глаза, будто удивляясь, как Повилика еще не догадалась сама. – Начинашки всегда пробуют свои силы, устанавливают границы возможного, уточняют можно или нельзя, получится или нет. Приглядывать за ними и направлять по нужному пути – нужно огромное количество сил, энергии и времени. Я сейчас не могу.

– Расскажи девочкам. Нам. Тем, кто все понимает, поддерживает тебя и может помочь, – Повилика готова была и сама заняться новенькими. Не очень представляла, как и что нужно делать, но она бы стала помогать, поделись Виринея с ней своей бедой.

Виринея рассмеялась. Тихо, устало и раскатисто. Она закатила глаза и снисходительно улыбнулась девушке.

– Моя дорогая девочка. Повилика. Как же я счастлива, что ты до сих пор сохранила в себе наивную и открытую девочку. Я не могу поделиться этим ни с кем. Даже с тобой не стала. Это моя слабость. Моя уязвимость. Мое бессилие. Если хоть кто-то узнает об этом, будут знать все. Если узнают все, то бороться придется не только с начинашками, со всеми. Здесь никаких сил не хватит. Если богу пустить кровь, то все узнают, что он смертен.

Конечно, Повилика понимала, о чем Виринея говорит. В ее памяти мгновенно всплыли множество взглядов, устремлённых на Виринею. Взглядов, наполненных неприятием, завистью, страхом, даже ненавистью. Море случайно оброненных слов: злая, жестокая, несправедливая, ненасытная. И это говорили они. Ее девочки. Ее ученицы. Что же говорить о чужих?

– Теперь такие, как Миля, только что очнувшиеся, предоставлены сами себе? Делают, что хотят? Теперь все могут делать, что хотят? – открывшаяся истина всколыхнула в Повилике вихрь мыслей, и с языка она соскользнула раньше, чем девушка успела подумать.

Виринея снова тихо засмеялась, и теперь Повилике показалось зло.

– Злобная и ненасытная Виринея держит всех в ежовых рукавицах.

Фраза была произнесена так тихо, что прозвучала словно эхо тех многих слов, что Повилика уже слышала. Очень тихо. Настолько, что Повилика не взялась бы утверждать, что слышала ее на самом деле.

– Нет, моя дорогая, вы не можете и никогда уже не сможете, – взгляд Виринеи светился лукавством и превосходством. Такая Виринея больше походила на себя и была хорошо знакома. – Ваши границы установлены, утверждены и смешаны с кровью, волей и сознанием. Вам уже сложно что-то поменять. Вы привыкли, вы срослись со своими привычками. А вот молоденькие дурочки не понимают, что тем самым роют себе могилу.

Виринея засмеялась собственной шутке. В их случае, рыть себе могилу действительно был парадокс.

– Ты разоблачаешь их? – тяжелый вопрос, Повилика к нему готовилась. Понадобилось немало сил и смелости, чтобы озвучить его. Они старались вообще об этом не говорить.

– Если успеваю, если могу выследить, если есть на это время и силы, – голос Виринеи звучал жестче, звонче и в то же время спокойно. – Сама знаешь, сколько на мне лежит ответственности. Соревнование, шоу, занятия.

– И много таких, как Миля? – Повилика как-то растерялась. Говорить об изменениях в себе она уже точно не собиралась. В ее сердце закралось подозрение. Что-то поменялось в ее отношении к Виринее. Она чувствовала, что не должна рассказывать ей о своих внезапно открывшихся способностях. Она чувствовала опасность. Повилика подумает об этом позже и наедине с собой.

– Понятия не имею, – отмахнулась Виринея. Она уже совсем превратилась в строгую, нетерпимую руководительницу. – Как только у меня появится время, я с этим разберусь.

– Она напала на мужчину! У нее не было причины! Так нельзя! Она уже не призрак мести, не танцовщица, она убийца! – пылко выкрикнула Повилика. – Они все убийцы! Ты должна остановить это!

– Дорогая моя! Несколько мужчин в рамках большого города это капля в море. Ничего страшного или непоправимого не случится. А в некоторых случаях это практически чистка общества. Ой! – Виринея заливисто засмеялась. – Ты вспомни народное помешательство в Страсбурге. Массовые пляски. Эпидемия танца. Люди просто выходили на улицы и танцевали. Не останавливаясь, словно безумные, до полного изнеможения. Ученые и психологи до сих пор не могут найти этому явлению объяснения. Уж сколько тогда мужиков полегло. И ничего. Жизнь продолжается. Вот и сейчас я не вижу повода для беспокойства. – Виринея расстегнула ботинки, поднялась с пола, просунула руки в рукава своей черной накидки. Полуголая, окутанная черным облаком она пошла к двери, демонстрируя, что разговор закончен. – Ну а потом, та смерть, что им уготована, в целом заслуженна, – она изящно пожала плечиками, лукаво вскинула брови. – Каждый мужчина совершил в своей жизни достаточно поступков, достаточно предательств, лжи, обмана, чтобы заслужить смерть. И такая смерть, которую им даруют, она не наказание, она, скорее, награда. – Виринея улыбалась снисходительно, по-доброму, свысока. Разговаривала с Повиликой, словно с неразумным ребенком. Обычно Повилике нравился этот тон. Она принимала его за заботу о себе, за беспокойство. Ей нравилось чувствовать себя маленькой девочкой, о которой есть, кому печься и тревожиться. Как же она ошибалась. Виринея не защищала, не опекала. Она держала в неведении, ограничивала, контролировала. А заботилась она о том, чтобы Повилика никуда не лезла и ни во что не вмешивалась. Беспокоилась и вовсе только о себе.

– Моя дорогая, у тебя большой выбор мужчин, – мурлыкала предводительница. Она уже полностью взяла себя в руки, спина выпрямилась, на лице играла легкая уверенная улыбка. – Слишком большой, чтобы переживать, что Миля пыталась забрать одного из них. Ты слишком опытна и умна, я даже на миг не допускаю мысль, что ты способна по-настоящему привязаться к мужчине. Фу! Ну же! Не бери это в голову. Чуть позже я все улажу. А у тебя репетиция! Девочка моя дорогая, этот зал в твоем распоряжении. Понимаю, что нужно много времени и сил на ту сложную хореографию, что тебе поставили, но она того стоит. Ты будешь восхитительна.

Повилика ошарашенно кивала. Она пришла к Виринее за ответами, а в итоге вопросов стало еще больше.

– Ты же не боишься высоты? Сейчас не боишься?

Повилика покачала головой.

Нет, не боится, она давно ничего не боится.

– Оставляю тебя, танцуй!

Дверь за Виринеей закрылась. Повилика подошла к окну и уставилась на белый фарфоровый диск луны, висящий над крышами домов. Словно софит в ночном клубе, луна распускала серебряные лучи по темному небу.

Как Виринея может так спокойно относиться к безумиям, что творят девчонки? Пара десятков мужчин в рамках города с миллионом жителей действительно ничто?

Ничто. Слово глухим эхом блуждало в голове. Может, и не так уж много? Виринея, возможно, права. Наверное, не так уж страшно. Виринея знает, что делает.

Повилика даже самой себе не могла ответить, что беспокоило ее больше. Безумие юных девочек, поверивших в свое всемогущество? Безразличие Виринеи? Или все-таки Лекс? Что-то он всколыхнул в ее сердце. Пробудил непонятные, давно забытые чувства.

Она прикрыла глаза, стараясь вспомнить его прикосновения, ощутить запах, она улыбалась, отдаваясь приятным ощущениям. Как продолжение всплыл инцидент с Милей. Нахалка, сидящая верхом на коленях, где Повилика собиралась оказаться сама. Алые губы, налитые предвкушением силы и власти, тонкие белые пальцы на гладко выбритых щеках… В Повилике, как тогда, вспыхнуло пламя ярости, оно за пару мгновений выжгло девушку изнутри и вырвалось наружу. Повилика дрогнула, изогнулась, будто из нее что-то вылетело. Зал огласил щелчок – звонкий, хлесткий и громкий. Стекло, отгораживающее Повилику от улицы, треснуло, и стремительные лучи трещины поползли в разные стороны. Девушка отскочила назад. Стекло устояло, не разбилось, и осколки не поскакали по полу, золотая тонировка удержала осколки в раме.

Повилика медленно отступила на шаг, потом еще. Дыхание успокоилось, буря утихла. Она надела наколенники и ботинки. Сначала танец, потом все остальное. Повилика взялась правой рукой за пилон, почувствовала лавандовую молнию и прикрыла от удовольствия глаза. Ударила музыка.

Нет, танец – это не ручкой так, не ножкой эдак. Танец – это особенная жизнь, это другое биение сердца, это сила и удовольствие, лекарство и награда. Это религия.

Глава 2

Ночь для Лекса прошла мгновенно. Закрыл глаза – открыл глаза. Разбудил его звонок Егеря. Судя по голосу, у того тоже выдалась тяжелая ночка.

– Что в Котельничем? – начал он без приветствий и предисловий.

– Что в Котельничем? – переспросил Лекс еще не проснувшись. – Там кого-то убили?

– Ну да, Фаину Кабирову, – теперь некоторое непонимание чувствовалось в голосе Егеря.

– Так ее одиннадцать месяцев назад убили, – Лекс отодрал голову от подушки, он изо всех сил старался понять, о чем они говорят.

– Лекс, мать твою! Ты еще спишь что ли? Ты вчера был в Котельничем! Забрал дело из архива, с матерью и с соседями поговорить смог?

Раздражённый голос Егеря залез в ухо, молотком тюкнул прямо в мозг, и Лекс окончательно проснулся.

– А! – вспомнил он, но чувствовал себя отвратительно, будто его высосали через трубочку. Он понимал, что ему надо рассказать о том, что он вчера разузнал. В трубке висела пауза. Егерь ждал. Лекс не мог собраться с мыслями. Слова не складывались.

– Твою мать, Лекс! Ты что, бухал всю ночь? – Егерь потерял терпение и надежду получить какую-то конкретику по телефону и сдался, – К обеду в офис подтягивайся. Отбой.

Лекс вырубился снова. И проспал еще два часа, прежде чем смог сползти с кровати.

Что его так вынесло, он понять не мог.

Контрастный душ и просто безумных размеров завтрак в ресторанчике внизу. Еще очень хотелось выпить, но, во-первых, ему предстояло сесть за руль, а во-вторых, он точно знал, что, несмотря на иллюзию энергии и мнимый прилив сил, алкоголь сил как раз лишает, превращает в безвольную размазню. Кофеин, впрочем, тоже больше самообман, чем тонус, но от двух чашек эспрессо он отказаться не смог.

Сев в машину, он вновь вернулся к вчерашнему вечеру. Просто невозможно странному и дурацкому. За свою жизнь он немало чудил, по пьяни и просто на дурную голову:

– Здравствуйте, я Алексей, и я украл из зоопарка енота.

– Вы ошиблись дверью, у нас клуб анонимных алкоголиков.

– А вы думаете, я трезвым енота воровал?»

Очень смешно, пока не превращается в реальность.

На заднем сидении папка с делом Фаины Кабировой лежала, как он ее вчера оставил, и его сумка. На коврике пассажирского сидения засохшая грязь. С босоножек Повилики или кроссовок Мили? Он слишком хорошо и подробно помнил нахальную попутчицу, чтобы считать ее миражом. Лекс внимательно осмотрел сидение и стянул с подголовника волос. Длинный крашеный волос.

– Есть! – он довольно улыбнулся. Девушки с такими длинными волосами, как его мифическая Миля, всегда оставляют за собой следы из осыпавшихся волос. Однажды он встречался с обладательницей безумно длинных осветленных волос. Так вот ему приходилось собирать ее волосы валиком для чистки одежды…, впрочем, сейчас это не важно. Важно, что мифическая Миля оказалась совсем не мифической. Отлично, у него нет галлюцинаций. Искать ее? Заявить в полицию? Она ничего у него не украла.

Все равно в этой ситуации было что-то странным, настораживающим. Как в шкатулке с двойным дном. Он открыл крышку, выгреб все безделушки, но самого главного не видит.

Повилика не застала Милю. Видела, как его машина, виляя, съехала на обочину. Значит, он не помнит, как девушка ушла, как он ехал к городу. Что-то здесь не сходилось, но он не мог понять что. Как удачно он встретился с Повиликой. Сейчас быстро к Егерю и вечером у него свидание. Теплая волна предвкушения разлилась по телу. Он повернул ключ зажигания.

Егерь сидел в кабинете психиатра в кресле для пациентов. Осторожно поглядывал по сторонам и старательно сосредотачивался на чувствах, которые испытывает.

Спокойствие? Уверенность? Беспокойство? Глубокое уютное кресло с подставкой для ног. Больше хотелось свернуться калачиком и поспать, нежели делиться сокровенными мыслями и чувствами с человеком, сидящим за большим тяжелым столом.

Врач не располагал к себе или у Егеря в принципе не оказалось склонности к откровению. Возможно, дело в том, что он представляет себя пациентом, не являясь им по-настоящему. Он никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах не допускал возможности, что окажется под микроскопом целителя душ и голов, тщательно рассматривающим его и время от времени восклицающим:

– Посмотрите, какой удивительный невроз! Наверняка он вырос из детских комплексов и нереализованности! О! А вот это уже страх. Прекрасно, прекрасно, до когнитивного диссонанса совсем недалеко, а там и панические атаки подтянутся.

Себя Егерь видел непременно маленьким, голым, в суетливой панике бегающим по стеклу микроскопа в жалкой попытке спрятаться и прикрыть гениталии.

Решительно он не доверял психотерапевтам, а поэтому роль пациента к себе применить не мог. Чувствовал он себя следователем по особо важным делам, который сам вызывает настороженность и опасения.

Егерь перестал притворяться пациентом и принялся размышлять, насколько профессия накладывает отпечаток на личность и внешность человека. Перед ним сидел типичный «маньяк Алешенька», вот иначе никак не представить. Лысый, с прищуренными глазками и миленькой премиленькой улыбочкой. Подозрительный, очевидно думающий про оппонента какие-то гадости, намекающий, что знает он и видит гораздо больше, чем человек ему рассказывает.

Беркутов Андрей Всеволодович, профессор медицинских наук, глава кафедры психиатрии, академик какой-то там известной международной академии, практикующий, признанный, выдающийся эксперт в психопаталогии. Иначе говоря – самый, что ни на есть крутой специалист по маньякам. Внешне именно маньяком и выглядел. Скорее всего, он это прекрасно осознавал и старательно усугублял впечатление.

Андрей Всеволодович то нервно вздрагивал, то, наоборот, замирал, словно прислушивался к внутреннему голосу, а может, и не к одному.

Он внимательно рассматривал фотографии, которые ему дал Егерь, хотя у специалиста они были, и Егерь не сомневался, заключение готово. На специалисте просто написано было, что все отчеты и заключения он делает точно в срок. Тщательно планирует свое время и строго эти планы соблюдает.

Даже ненастоящим пациентом оперуполномоченному в кресле, истертом невротизированными задницами, не нравилось. Поэтому покряхтев и поёрзав немного, Егор встал и прошелся по кабинету.

Андрей Всеволодович даже взгляда на него не бросил. Понятно, его интересовали только психи. Он являлся очень большим профессионалом. А соответственно и в пациентах у него оказывались сплошь значительные и крупные психи. Великие в своих болезнях или в должностях.

– А знаете, – он скосил губы в бок, размышляя и сняв узкие очки в тонкой оправе, – это очень любопытный случай.

Егерь мог поручиться, любой маньяк – случай любопытный в своем роде. Как забавная редкая зверушка.

– Чем интересен наш случай?

– Ваш, так называемый маньяк, абсолютно адаптивен, совершенно нормален. Я долго размышлял, не поверите – даже уточнял у коллег, и наше мнение оказалось единогласным.

Он взял со стола листок из папки нежно сиреневого цвета в мультяшных розовых и желтых цветочках. Егерь покосился на папку и быстро отвел взгляд. Взрослый мужик, светило науки, руководитель кафедры, ежедневно составляющий психологические портреты на преступников, частенько кровавых и жестоких убийц, пользовался детскими канцелярскими товарами. Не просто детскими, девчачьими. Егерь не желал это видеть. В этом был что-то ненормальное. Бесстыдное и откровенное. Как чужая неприличная тайна.

От специалиста по головам неловкость Егеря не укрылась.

– А… папка, – догадался он. – Не моя, конечно. Дочери. Я абсолютно нормален в рамках шкалы Йеля Брауна. Спокоен, уверен, даже не с очень высоким коэффициентом депрессивности и он неожиданно замолчал, видимо, передумал отчитываться, но все-таки продолжил. – Занимался этим делом дома вечером, закончились файлы, пришлось позаимствовать папку у ребенка.

– Мне нет дела… – пробурчал Егерь, недовольный тем, что не смог скрыть свои наблюдения.

Андрей Всеволодович едва заметно кивнул, считая инцидент исчерпанным.

– Так, возвращаясь к нашему маньяку, вот, что мы имеем. Убийства, которые он совершает, не демонстративны, не несут назидательной или какой-либо другой показательной функции. Это, скорее, эксперименты… неудачно закончившиеся исследования, возможно, опыты.

– Может быть, вы тоже считаете, что девушки убились сами? А маньяк ни при чем? – не удержался Егерь. Но психиатр не дрогнул. Рассуждал он с точки зрения науки, а та, как известно, приемлела любые варианты.

– Не совсем. Но он, скорее, создал условия. Знаете, он как бы поставил девушек в определённые обстоятельства, в которых они должны были поступи тем или иным способом, которые, в общем-то, смерть не предполагали, но сложилось все иначе. Уверен, наш объект огорчен этим обстоятельством, глубоко переживает, хотел бы другого исхода…

Егерю казалось, он бесполезно тратит время. Еще больше запутывается и забивает свою голову мусором. Из той галиматьи, что нес специалист по психам, ничего дельного извлечь было нельзя. Какие такие условия, в которые жертв ставит маньяк? Но тут вдруг…

– Эксперимент? Неудавшийся эксперимент? – Егерь уставился на Андрея Всеволодовича. – Он будет продолжать, пока у него не получится? Эксперимент? Опыт должен завершиться успехом?

– Конечно! Обязательно должен случиться успех. – Беркутов радостно по-мальчишески улыбался: Егор, хоть и был прямолинейным, жестко и рублено скроенным опером, но его понимал.

Егерь, расхаживал по кабинету, осознавая, что еще им предстоит.

– Он не остановится? И…

– Все верно, он не просто не остановится, он совершает свои убийства не для вас, не для нас.

Егерь понял, что такого особенного в их клиенте. Если маньяку-убийце и можно было добавить еще какую-то более ужасную черту, то это она и была. Он не остановится. Не собирается, не планирует. Он ставит бесконечный эксперимент. Поглощен своей безумной затеей. И девушки для него – лабораторные мышки. Суслик – очень ценный ресурс, вспомнил Егерь.

– Патология убийцы – тяжелое бремя, – продолжал рассуждать Андрей Всеволодович, спокойно, размеренно и что-то отмечая в блокноте. – Носитель не выбирал своей участи. Не определял для себя этот путь. Это не профессия. Это боль, которая с ним постоянно. Его терзают неземные, нестерпимые муки. Он горит в пламени сомнений и постоянного напряжения. Вынужден контролировать зверя, который рвется из него. Когда носителю патологии, условно называемому маньяком, становится совсем невтерпеж, его ад прорывается наружу, начинает съедать не только его, но и вмешивается в жизнь окружающих. Начинает представлять угрозу. Муки усиливаются, приумножаются, наслаиваются под действием разных внешних факторов. Этот ком увеличивается, растет. Часто больной жаждет, чтобы его остановили и его муки прекратились. Поэтому серия убийств, как правило, ведет к логическому своему завершению.

Психотерапевт сделал паузу. Не то впал в задумчивость сам, не то давал возможность поразмышлять Егерю. Тот, пристроившись на спинке дивана, пытался осознать, что поведал ему специалист по мозгам.

Когда он ловил первого своего маньяка, который по сути таковым и не являлся, Дания ему сказала.

– Знаешь в чем суть, Егор? – она наливала чай в граненый стакан в серебряном старинном подстаканнике. Он знал, это ее родовое сокровище, от прапрадеда. Настоящее серебро хорошей пробы. Мастер, что его сделал, изготавливал посуду для царей. Как его уберегли в революцию – неизвестно, но для Дании он был одновременно и семейной реликвией, и напоминанием о том, что первое впечатление часто бывает обманчивым. На первый взгляд, это бюджетная, отжившая себя вещь, встречающаяся в поездах, в старых государственных учреждениях и на барахолках. А на деле – ценный объект и с точки зрения ювелирного искусства, и с позиции музейного экспоната. Много раз у нее пытались выкупить этот подстаканник и даже украсть.

– А суть, мой охотник, в том, что маньяк умрет. Умрет в любом случае. Он уже встал на дорожку, ведущую в могилу. Но твой долг поймать его до того, как он укокошит немереное количество жертв и погибнет самостоятельно. Что позволит тебе, во-первых, предать правосудию его, во-вторых, стать героем самому, в-третьих, спасти некоторое количество невинных жизней.

Однажды он уже спасал жертв из бесконечного списка. У Космонавта не было стопа. Он не планировал останавливаться. Трупы сыпались, как конфетти из хлопушки. Обезумевший, остервенелый, добровольно вставший на путь вникуда. Словно загнанный ожесточенный зверь, которому уже нечего терять, и поэтому он ничего не боится, он отстреливал бандитов, продажных ментов, зажравшихся чиновников с черным прошлым. Егерь шел по следу убийцы и за ним по дорожке на тот свет. Пресса гудела. Космонавт метил в народные герои. Егерю светила бесславная смерть, вне зависимости от исхода его охоты. Он числился в списке у всех: и у невинных жертв, которых спасал, и которые невинностью отличались только в момент рождения, и у Космонавта. Егерь взял убийцу. А Дания Ибатулловна помогла выкрутиться и надеть лавровый венок на нужную ей голову. Ему повезло, что голова подвернулась его, а венок не терновый.

Да и не маньяком Космонавт был. Логика, психика и мотивация нормального человека, уставшего, замученного, не видящего смысла так жить. Маньяком его сделали посмертно, чтобы не возвести в «народные мстители».

Теперь он выслеживает ученого, ставящего бесконечный эксперимент. Список снова без ограничений. Считают ли лабораторных мышей? Сможет ли он найти убийцу до того, как появится еще одна жертва?

– Ну, и отсюда вытекает ряд подробностей, – вздохнул Андрей Всеволодович. Егерь тоже очнулся от воспоминаний и весь превратился во внимание. – Все хм… мероприятие он планирует в трезвом уме и твердой памяти. То есть логика, мотивация, стратегия и все детали совершаются адекватным, контролирующим себя человеком.

– Ну, то есть у него хватает мозгов подчистить следы и не оставить улик? – Егерь догадался, куда ведет психотерапевт.

– Абсолютно верно, – обрадовался тот. – Он не планирует убийства изначально. Он планирует что-то другое.

– Эксперимент? – Егерь улыбнулся.

– Да. Возможно даже, он спасает девушек от чего-то или оберегает, или пытается повернуть на какой-то другой путь. А потом случается смерть. И он очень огорчается. Испытывает шок. Вот здесь как раз возможна частичная или полная потеря памяти. То есть после убийства он совершенно не помнит, что жертва мертва.

– Удобно. И, наверное, никаких угрызений совести, – хмыкнул Егерь.

– Здесь не могу сказать. Поскольку возможны два варианта, – весело пояснил психотерапевт. – В таких случаях вырисовывается крайне интересная клиническая картина. Вариант первый: совершив преступление и обнаружив сожаления, вину, какие угодно отрицательные эмоции по этому поводу, преступник может отрицать содеянное, не принимать на свой счет, возможно, считать, что это совершил не он, а кто-то другой. А во втором случае это может усугубить его психоз, и он с еще большими усилиями примется доказывать, что эксперимент может стать успешным, надо только попытаться еще раз и…

– Еще раз… – пасмурно завершил Егерь.

– Абсолютно верно.

– Так что наш маньяк… ну, или ваш маньяк, – Андрей Всеволодович необычайно веселился. – Скорее всего, живет нормальной, добропорядочной жизнью. Скорее всего, хороший семьянин, нежный муж, заботливый отец и старательный работник. Он не считает себя убийцей. Он и не собирался никого убивать. Он не боится, что его найдут. Возможно, даже не думает, что разыскивают. Он проводил эксперимент, ни в каких смертях не виновен.

– А если его эксперимент закончится успехом? Если у него получится осуществить то, что он задумывает? Он перестанет убивать?

Андрей Всеволодович задумчиво медленно покивал головой.

– Скорее всего, нет. Он продолжит, так сказать, теперь уже применяя и подтверждая положительный опыт.

– И это тоже интересный клинический случай, – не удержался Егерь.

– Абсолютно верно, – легко согласился специалист. На этом Андрей Всеволодович закончил. Он замолчал и внимательно, мило-мило улыбаясь, смотрел на гостя. Очевидно, сейчас он посмотрит на часы, намекая, что Егерю пора.

– Последний вопрос.

– Весь внимание, – милая улыбка не сходила с уст специалиста.

– А зачем он убивает мужчин? Ведь если он в адеквате, совершать убийство не собирается? И смерть девушек для него неожиданность? Как сюда вписывается смерть мужчин?

– Никак, – просто сказал Андрей Всеволодович. – Если этих мужчин и убили, то не наш пациент. Если я не ошибаюсь, девушки погибают позже часа на два-три, не меньше?

Егерь кивнул.

– Мужчин убивает не он. Они не участвуют в его эксперименте.

– Тогда что там происходит?

– Этого я не могу сказать. Это, скорее вопрос, к вам, – психотерапевт миленько-премиленько улыбнулся.

Егерь задумчиво покачал головой, он встал со своей жердочки из кожзама.

– Могу только сказать, что психически больному человеку тяжело скрывать свою болезнь. И в его настоящей жизни нет-нет да проскальзывают какие-то моменты, детали, оговорки, – ободряюще добавил Андрей Всеволодович. Егерь еще раз кивнул. Очевидно, это была попытка поддержки. Философские рассуждения от специалиста по маньякам.

Егерь вышел из здания института в странном состоянии. Психологический портрет, выданный Беркутовым Андреем Владиславовичем, не предполагал никакой конкретики. Это не фоторобот. Его по отделениям милиции и патрульным постам не разошлешь. Но одна крайне ценная мысль.

Их маньяк очень даже адекватен. Он выбирает не случайную жертву. Он выслеживает ее, возможно, знакомится. Семьянин? Сотрудник? Отец семейства? Вот его-то они и будут искать.

Глава 3

Ромик Дело Фаины Кабировой изучал тщательно. Иногда перечитывал строчки по нескольку раз. Возвращался назад и снова перечитывал. А потом дело Алины и Натальи. И еще раз по кругу.

Ну, должно быть что-то общее в этих трех делах. Даже самая нестандартная, самая больная психика, самая извращенная все равно имеет некую логику. Только надо ее найти.

Про Фаину в деле ничего особенного не собрали. Обвиняемым сразу назначили Евгения Захарова, это и была единственная линия расследования. А когда получили признание, и вовсе канитель разводить не стали. Виновного стремительно осудили и посадили.

Про Алину, наоборот, много известно такого, что не нужно, что затуманивало взор излишними деталями. Про Наталью Демидову они продолжали выяснять подробности. Но ничего особенного не нашли. С ней Денис познакомился в вечер смерти, и даже телефона в записной книжке смартфона еще не было, а может, и не планировалось. Ромик сам беседовал с родителями Натальи. Тех трясло от горя. Отец, казалось, пребывал где-то не здесь. Мать до побеления пальцев сжимала платок и до крови кусала губы. Наталья Сергеевна Демидова, студентка Медицинского университета. Училась плохо, врачом стать передумала еще на первом курсе, но отец настоял на том, что она должна закончить ВУЗ. Она отлынивала, как могла, дважды уходила в академический отпуск. Один раз долго и тяжело болела пневмонией, другой раз просто отказывалась ходить на занятия, игнорируя ругань отца. Часто сбегала из дома, ночевала у подруг.

– Она была хорошей девочкой. Все ее подруги из семей наших друзей. Я всегда знала, где она находится, и что у нее все в порядке. Да, Сергей консервативен и категоричен. Сами понимаете – хирург в шестом поколении. Мои дед и прадед тоже были врачами. Нужно продолжение в профессии, а Наточка не хотела связывать свое будущее с медициной. Ни в какую. Даже в обморок пыталась упасть при виде крови. Ее не исключали из университета только из уважения к фамилии. Елена Николаевна рассказывала, будто для себя. Проигрывала в голове бесконечное число сценариев и не обнаруживала той точки, в которой все пошло не так. Поэтому мысли ее скакали с одного события на другое, не находили себе успокоения.

– А с чем хотела? – с понимающей открытой улыбкой, производящей неизгладимое впечатление на дам в возрасте, поинтересовался Ромик.

– Что хотела? – не поняла мать, будто вынырнув из омута размышлений и воспоминаний. Она уставилась на следователя мутным взглядом.

– Чем она хотела заниматься, если не медициной?

– Она еще не определилась толком, – выдавила из себя Елена Николаевна. И Ромик сразу понял, что это больная тема. Толстая вздутая мозоль. – Ей очень нравилось в спорте. Но тренера говорили, что перспектив у нее нет, и она сама бросила гимнастику. К тому ж возраст уже был не для олимпийских медалей. Но она не могла определиться чем, каким видом спорта заняться. Понимаете, нам не очень нравилась идея тренерства. Нет, не маленьких гимнасток. А тренерства в фитнес-клубе. Она металась, не могла определиться. Пробовала направления…

– Не направление это! – вдруг зашипел Сергей Станиславович. – Бесстыдство и разврат. Она что, курица что ли, на палке в трусах крутиться.

Ромик мгновенно догадался, о чем речь. Улыбку он сдержал.

– Ваша дочь танцевала на пилоне?

– Да, но не в каком-то ночном клубе, не подумайте, она занималась в танцевальном зале вместе с обычными женщинами. Там даже замужние ходят дамы и взрослые, – Елена Николаевна кинула на мужа едва заметный укоризненный взгляд.

– Конечно, я понимаю, – снова обезоруживающе улыбнулся Ромик. – Сейчас это очень популярное направление и действительно считается спортом. Даже соревнования есть.

– Да какие могут быть соревнования? В чем соревноваться? Кто дольше жопой провиляет?

– Сережа! – взмолилась супруга.

Тот нервно вскочил, прошелся по комнате.

– Стриптиз! Это называется стриптиз! Вещи надо называть своими именами! А за стриптизом и до проституции недалеко! – Сергей Владиславович удивительно быстро взял себя в руки. Сел на диван снова. Елена Николаевна пожала плечами.

– У Натальи было много подруг? – Ромик зашел с другой стороны.

– Да, но не очень близких. С детства они только с Яночкой дружили. Вместе в школе, потом вместе в медицинском. Мы семьями дружим. С родителями хорошо знакомы и с родителями родителей.

К Яночке Ромик собирался сегодня. Очень занятая оказалась девочка, буквально каждая минута расписана. Ромик даже пригрозил, что вызовет повесткой. Та рассмеялась. Сказала, что повестка, может, и лучше, будет официальный повод отлынить от занятий.

Когда Ромик зашел в кафе, где Яночка согласилась встретиться, несмотря на глубокий вечер, пространство, больше похожее на коворкинг, нежели на общепит, гудело рабочей атмосферой.

Маленькая и худенькая девушка с короткой черной стрижкой отсоединилась от компании студентов. Ромик успел заметить в центре стола, между чашек, плакат с конкретной расчлененкой. Медики. Здесь как раз поблизости располагался университет. За соседним столом у двух парней на ноутах тоже пестрило что-то красное в синих прожилках, и у пары в углу примерно то же самое. Врачи учатся круглосуточно и всю жизнь, вспомнил он слова кого-то из патологоанатомов, изучающих природные яды на последнем десятке перед пенсией.

– Вы Роман? – спросила девушка и тут же добавила, ничуть не сомневаясь в своем предположении. – Яна.

Порывистая, улыбчивая, совсем субтильная. Она произвела на Ромика впечатление. Молоденьким девушкам это удавалось редко, что было еще более странным. Он невольно вытянулся и поправил член рукой, засунутой в карман. Ткань на джинсах предательски натянулась. Он кивнул и жестом пригласил ее за свободный столик. На мгновение он забыл, по какой причине эта девочка улыбается ему. Впрочем, на нее сам Ромик впечатления не произвел. Она вообще всегда улыбалась. Сангвиник. Припомнил юноша этот психотип человека. Время от времени он пытался начать разбираться в людях по науке, покупал в очередной раз книги Пола Экмана или Фексиуса, читал, понимал, что не в состоянии это применить на практике, бросал. Интуитивно у него получалось как-то лучше. Потом книжка кому-то дарилась. Спустя время Ромик снова заходил на круг изучения психологии, разделов кинесики, профайлинга, и все шло как обычно.

В общем, он на Яночку впечатления не произвел. От кофе она отказалась, от чая тоже. Его заигрывания, начатые «как это вы меня узнали?» проигнорировала, сразу раскрыв тайну:

– Здесь все из Меда, одни и те же люди каждый день, – она внимательно уставилась на него, слегка приподняла брови и ожидала вопросы.

Ромик шмыгнул носом, скрывая свое разочарование, и выставил перед ней крошечный диктофон.

– Вы дружили с Натальей Демидовой с детства. Хорошо ее знали? Подруги не разлей вода? Или так думают только родители?

– Дружили. Не разлей вода по первый курс включительно. Потом стали видеться реже. Общение в основном перешло в онлайн.

Ромик вскинул бровь, уточняя вопрос.

Яночка, по всей видимости, была настроена по-деловому. В своем плотном графике следователю отвела не более четверти часа, отвечала охотно, ничего не скрывала и желала поскорее это закончить.

– Просто обе были очень заняты. И я, и она. А занятия и графики разные. Первый курс еще встречались на занятиях. Потом разные специализации выбрали. Я сразу знала, хирургом буду. А она не могла никак определиться куда. Потом и вовсе ушла в академку. Вернулась на второй, а я уже на третьем курсе. Но мы постоянно переписывались. Вы, наверное, по ее распечатке из вотсапа посмотрели. Мы просто постоянно переписывались.

Ромик кивнул. Незадолго до смерти Наталья почистила телефон. Сохранилось не много.

– Ну, вот так по привычке общались, а на деле общего почти ничего не осталось. У меня практика, работа в больнице, учеба. Она не знает, как от этого Меда отвертеться. Не хотела на врача учиться. С родителями постоянно ссорилась. Из дома уходила.

– Уходила к вам?

– Нет. Один раз только как-то. Я с родителями живу, а те с ее родителями дружат. У нас всю жизнь ключи от квартир друг друга. Это и не уход, по сути. У нее новые подруги были, взрослее и живут одни. Из студии.

Вы этих подруг знали?

– Некоторых видела раз или два, про большинство слышала только от нее.

– А мужчины? Какие у Натальи были мужчины?

– Да особо никаких не было. Она не хотела постоянных отношений.

– Случайные связи?

– Не совсем. Понимаете, она, когда стала заниматься танцами на шесте, очень сильно изменилась. – Яночка задумалась на секунду, обдумывая, как донести мысль. На лбу мелькнула хмурая складка и тут же разгладилась. – Она же гимнасткой была. Сильная, спортивная, стройная, шпагаты продольные, поперечные, мостики и все такое у нее отличные. Она и пошла-то сначала в пол арт, это который как гимнастика, спортивный. Ну, там на шесте в шортах и топе заниматься. У нее там все просто превосходно получалось. Она заболела этими танцами. А вот потом стала заниматься экзотом. Это который на каблуках.

Яночка словно отвечала урок, слегка жестикулировала, как бы раскладывая информацию, которую вещала следователю по полочкам. Необыкновенно очаровательная девушка.

– Вот как только на каблуки встала, так разум совсем и потеряла. Только о танцах разговаривать и могла. Мне все время какие-то ролики со звездами пол экзотик присылала. Трюки изучала, костюмы придумывала. В общем, вся ушла в танцы. Занятия совсем запустила, только в студии танцев и торчала. Она тренировалась до изнеможения.

Ромик не перебивал. В общем-то, Яна рассказывала все, что его интересовало и без вопросов. Даже немного больше. А от ее детской наивности в интонациях, от простоты житейской мудрости он просто балдел. Прерывать не хотелось.

– В Меде ее пригрозили отчислить. Это понятно, она полгода вообще не ходила. Отец как-то договорился, ее в академку опять отправили. А она только танцует. Над техникой работает и над сексуальностью. Натка считала, что ей не хватает сексуальности. Ну, то есть на пилоне она смотрится как спортсменка, не как танцовщица. Говорила, что танцует под счет, не под музыку. Даже рыдала ночами, что не может с этим совладать. И чтобы добиться этой пластичности, сексуальности и замедленности, она что только не делала. Мотало ее из стороны в сторону. Она и на стрип ходила, и на приват, и на медитативные танцы.

Яночка снова нахмурилась, и, подумав, что Ромику надо объяснить, что все это такое, уточнила:

– Это тоже такие направления в танцах. Развивают женственность и сексуальность. Это все в студиях танцев преподают. Ну как бы стриптиз, но учатся среди девочек, приват танцуют, но друг для друга, и на занятиях тоже одни девочки. Причем половина замужние и взрослые. Уж не знаю, что так всех после тридцати пяти переклинивает, но на таких занятиях полно взрослых женщин.

– Я знаю и про стрип, и про пол дэнс, – не удержался Ромик.

– Хорошо. – Яночка не смутилась. Главное, по всей видимости, для нее обоюдное понимание вопроса. – В общем, Натка осталась результатом недовольна. И тогда она решила, что сексуальность ей мужчины добавят. Ну, типа она опыта наберётся, и в ней почувствуется вот эта вот сексуальность, которую она так хотела. И в танцах она проявится. Вы понимаете, она красивая была девчонка, только упрямая очень. На нее всегда мальчики внимание обращали. В школе и в институте, и потом. Только она как-то к ним относилась странно.

– Странно это как? Что вы под этим подразумеваете? – Ромику очень импонировало, что Яночка вся углубилась в рассказ о подруге. Так восхитительно-трогательна и рассудительна.

– Ну, как-то под галочку, – девушка немного помолчала. – Как будто у нее был список, как правильно. Например, она девственности лишилась с Олегом. Это старшеклассник, на два года нас старше. На нашем выпускном. Ну, то есть она его пригласила, он тогда школу уже закончил. Я ее спрашиваю, ты его любишь? Она говорит: «Нет, но не девочкой же я в институт пойду. А он подходящий кандидат. У него машина и номер в хорошей гостинице снимет. Ну и красавчик. Если телегония существует, и я все-таки надумаю детей иметь, то такие гены не помешают».

Ромик не стал спрашивать, но решил уточнить, что такое телегония.

– Вот. И потом у нее мальчики тоже были, но не всерьез. А дольше всех длились отношения с теми, кто вел себя правильно.

– Правильно? – снова направил мысль Ромик.

– Цветы не меньше, чем раз в неделю, дверь открывал, секс два раза в неделю, простыни чистые если дома, но лучше в гостинице, в субботу в ресторан. Ну, у нее целый список был и все под галочку. Как будто она не чувствовала к ним ничего.

Яночка подумала немного.

– Натка к ним действительно ничего не чувствовала. Не переживала никогда, расставалась, если ей не написали, не звонили или даже изменяли. Расставалась и все. Вот из-за танцев она плакала, если сил не хватало или не получалось что-то, а из-за парней никогда. «Пришло время расстаться» – просто говорила она.

Ромик кивнул, демонстрируя, что все понимает.

– Так вот, она думала, что у нее так, ну, под галочку и без эмоций, потому что она спортсменка. Дисциплинированная, правильная, организованная. И ей не хватает спонтанности и неожиданности.

– И как она решила их обрести? – Ромик восхищался женской целеустремленностью и изобретательностью. Всегда восхищался. Он вообще считал, что женщины лучше мужчин. Сильнее, выносливее, приспосабливаемее и умнее. Они – основной вид на планете Земля. Нужный и правильный. А мужчины побочный, нужный лишь в узкой области деторождения. Ну, и экспериментальное поле для эволюции. Если получилось на мужике – хорошо, полезно, будем женщинам прикручивать. Не получилось – женщинам не надо. Мужчины – расходный материал. Иногда он вообще думал, что случайный и ошибочно завезенный на планету вид. Мужчина и женщина – не один вид. Ученые вроде уже доказали. Это как кошечка и собачка. Лев и тигр. Потомство совместное могут иметь, но психика, физиология, мировоззрение разные. От рождения разные, генетически передаются, не воспитанием.

– Ну, она стала вести «неорганизованный» образ жизни, как она это называла. – Яна немного смущалась. Понятно, она подругу не одобряла. – Ната перестала ставить будильник, перестала планировать. Собиралась пойти работать танцовщицей в какой-нибудь бар, чтобы вечером работать, а днем спать, ну это как бы спонтанно очень. И с мужчинами стала знакомиться в опасных местах, там, где нет никаких гарантий. То есть до этого это были или друзья семьи, или знакомые какие-то из компаний дружеских, ну то есть она про них обычно все знала. Кто родители, где работает или учится, какая машина, и что собирается делать. Ну и, конечно, женат – не женат, есть ли дети. А тут ее понесло с мужчинами знакомиться по ночным клубам и барам.

Видимо, Денис и попал как раз в разряд таких случайных спонтанных мужчин, – отметил для себя Ромик.

– Ната училась быть роковой и сексуальной, – закончила Яночка. Высказавшись, девушка явно испытала облегчение.

– То есть постоянных мужчин у нее на данный момент не было?

– Тот Олег, старшеклассник который, он так и ходил за ней. Она его все время отшивала и считала их отношения дружескими. Но он не по дружбе с ней. Он охранял ее что ли. Не знаю, как объяснить.

Ромик подумал, что объяснения он уже нашел у самого Олега. В командировке он, уже месяц.

– Скажите, Яна. А шибари? Среди увлечений Натальи такое было? Может, для опыта какого или для фотосессии?

– Нет, я никогда от нее слышала. Я долго думала, даже ленту нашу в вотсапе пересматривала, она никогда ни о чем подобном не говорила.

– А вы сами знаете, что это?

– Я образованная и хорошо развитая. В интернете можно вообще все, что угодно, узнать, – немного высокомерно, с легкой обидой заявила Яна. – И потом, после … после… когда с Наташей это случилось, я изучала вопрос.

– К какому выводу пришли? – Ромик внимательно, понимающе и почти преданно смотрел на девушку, стараясь не спугнуть. Натальи уже не было в живых. А юные барышни бывали крайне непредсказуемы. Яна откровенничала, по ощущению Ромика, довольно искренне. – Может быть, у Натальи все-таки могли быть от Вас секреты? Какие-то знакомые? Компания, которую она стыдилась или, может быть, боялась показывать?

– Нет. Вряд ли, – Яна уверенно покачала головой. – Нет, не в том дело, что я была ей так близка, и мы были прям супероткровенны. Просто Наталья она… она была… легкая. Открытая. А я очень занятая и сосредоточенная на себе. Она сама всегда говорила, что со мной можно делиться любыми секретами и точно знать, что они никуда не уплывут, потому что я не интересуюсь ничем, кроме трупов. – Яна хихикнула, не то вспоминая шутку подруги, не то предположив, как это высказывание могло послышаться со стороны. – Ну, она имела в виду, что я пропадаю в анатомичке.

– Я понял, – Ромик тоже поддержал девушку улыбкой. Он отметил про себя, что он буквально мозги себе свернул, придумывая, как произвести на Яночку впечатление. Но девушка не замечала. – Вы удивительно увлечены медициной, я уже понял, – он произнес это, практически автоматически включив флирт, видимо, не сразу похоронил в себе надежду на более близкое знакомство с девушкой. И тут же пожалел об этом, вдруг Яночка отвлечется или испугается, и нить разговора потеряется. Но девушка, к счастью, вернулась к строго обозначенной теме сама.

– Да. Я действительно ничем особо больше не интересуюсь, если только не для общего кругозора. А потом мы с Натой с детства вместе и давно проверили на доверие наши отношения. То есть наши с ней секреты и даже просто разговоры никогда не выходили за рамки нас самих. Даже в подростковом возрасте умели отвертеться от допросов родителей и не выдать друг друга.

– Но у такой образованной и развитой девушки, как вы, наверняка есть своя версия, почему и кто убил Наталью.

Яна замолчала, она размышляла. Вряд ли над тем, какая у нее версия убийства, скорее над тем, стоит ли озвучивать свои домыслы следователю. А Ромик молчал, прикидывая, подтолкнет или спугнет подружку, если напомнит, что, по сути, она ничем не рискует.

– Я могу выключить диктофон, – предложил Ромик.

Ход оказался удачным, Яночка восприняла его, как вызов ее смелости и сообразительности, на крючок клюнула.

– Не надо. Я всего лишь здраво рассуждаю. У меня нет ни улик, ни каких-либо фактов. Но у меня есть такая теория, ну как бы психологическая. Подобное многие коучи и психологи, кстати, говорят, что все всегда просто. А мы, то есть, человеческая натура, в своих фантазиях все усложняет, придумывает тридцать три яруса хитросплетений и сама запутывается. А в жизни, в реальной жизни все просто, – она говорила по-взрослому серьезно. Ромик не мог представить каким она станет врачом, хирургом, но он точно знал, что какому-то придурку обязательно повезет. Почему придурку? По его мнению, здесь тоже все было просто. Ромик абсолютно соглашался с народной мудростью. Лучшие экземпляры женского пола, вот такие особенные, которые и умные, и мудрые, и красивые, и деятельные, обязательно достаются мудакам.

– И что же просто здесь?

– Все по ее запросу. – Яночка немного волновалась, щеки порозовели. Она не пыталась рассмотреть в лице собеседника, понял он или нет, что она имеет в виду, пояснила сразу. – Не в смысле получила по заслугам. А в смысле она хотела эксперимента. Открыть в себе что-то новое. И судьба ей это подкинула. Она хотела спонтанности, чего-то необычного, сексуального, какого-то неожиданного опыта. Вот и попала на случайного человека, который ей и предложил этот опыт. Я думаю, вот тот мужчина, который умер, с которым она пошла из бара, он ей предложил побыть моделью в шибари. Только это очень сложное искусство, и ему надо долго учиться. А учиться долго никто не любит. Он, наверное, не очень опытным оказался, не очень умелый. А Натка, она, когда решила, идет до конца. Тормозов у нее нет. Поэтому так печально все и закончилось. Он связал ее неправильно, где-то что-то не рассчитал, она задохнулась. А его инфаркт хватил от того, что он ее убил.

– От страха случился инфаркт? – уточнил Ромик.

– Да, это на самом деле распространенный случай. Мужчины очень подвержены страхам. Знаете, чаще всего от чего умирают мужчины, доставленные в больницу с инфарктом?

– От чего? – Она говорила таким таинственным голосом, что Ромику показалось, она сейчас откроет врачебную тайну.

– От второго инфаркта. Их доставляют в реанимацию. Без сознания. Они приходят в себя. Очень пугаются происходящего вокруг – белые стены, яркие лампы, кровати с людьми, которые не шевелятся и покрыты белыми простынями. Они не понимают, умерли или живы. Если живы, то где находятся? В общем, пугаются безумно. Их ослабленное первым приступом сердце получает второй инфаркт. Согласно обстоятельствам – «умер от инфаркта в реанимации», от того с чем привезли.

Ромик задумчиво покивал. Он тоже не был высокого мнения о мужчинах. И с Яной согласен: больше всего мужчины боятся непонятного и самого страха.

Ромик положил перед Яной визитку.

– Спасибо большое. Вы нам очень помогли. Если что-то вспомните или возникнут какие-то еще мысли, теории, даже на ваш взгляд незначительные или фантастические – звоните, не стесняйтесь.

– Хорошо, – легко согласилась Яна. – Только вряд ли у меня возникнут какие-то мысли. Мне даже думать об этом некогда будет. У меня три смены на неделе, и проект начинается.

– Сейчас же лето? Вы учитесь все лето?

– Формально в Меде каникулы, но врачи всегда учатся, а студенты-медики работают во время учебы.

Она немного подумала и пояснила:

– Вы не подумайте, что я такая сухая и мне все равно, что Натка умерла.

– Я не подумал, – перебил Ромик. – Чтобы пережить горе, надо меньше о нем думать. Вы все правильно делаете.

– Да, – кивнула Яночка. – Спасибо.

Она попрощалась и вернулась к своей компании медиков, тут же включилась в разговор, что-то прочертила на плакате, застучала по клавишам ноутбука. Выбежала на секунду поговорить с ним и снова погрузилась в пучину великой медицины.

Ромику она напомнила маленького игривого тюленя в зоопарке, который на минутку выныривает за рыбкой и сразу уходит в бассейн резвиться.

Ромик выключил диктофон, допил холодный чай и вышел из кафе. Значит, шибари Наталья не увлекалась. Да и в квартиру с первым встречным отправлялась нерегулярно. Версию, якобы она сама привела кого-то с собой для подобного опыта, отметаем. Ромик понимал, что у них нет рабочей версии. Ни одной. Восторгов от Егора Константиновича ждать не стоит.

Обычно Ромик радовался, когда с ним случалась неудача. Во всяком случае, отчаянно пытался это делать. Как-то он прочитал про подобный метод в какой-то умной книжке. И ему понравилось. Он старался практиковать. В свою жизнь он внедрил опыт на свой лад. Любая жизненная ситуация – это набор из неудачных вариантов решения и удачных. Когда с вами случается неудача, это уменьшает выбор неудач и увеличивает распределение удач. Тем самым приближая вас к успеху.

Ромику такая философия сильно облегчала жизнь и помогала не унывать. Вот только сейчас он не мог сказать, работала она или нет. Потому что у них даже из неудач выборки не было. Лабиринт какой-то. Да, где-то в центре запрятан единственный верный вариант, но они плутают, как кутята, в темноте и никак не выйдут туда. Все стены совершенно одинаковые, нет точек, в которых выясняется, что идут они правильно или неправильно, нет подсказок и нет камушков, которые указывают хотя бы, где они уже топтались. А те хлебные крошки, что они разбрасывают, мгновенно сжирают птицы.

– Океюшки, тогда по-другому, – Ромик поднажал на газ.

Его претенциозная Киа Стингер ярко-голубого цвета, словно молния, сорвалась и зарычала. Когда стрелка спидометра перевалила за сотню, и для лавирования в плотном городском потоке ему потребовалась вся его сосредоточенность, он улыбнулся облегченно, блаженно, ощущая, как мысли об убийстве, вообще все мысли покидают голову. Вождение авто на самых экстремальных скоростях, которые только можно осилить в городе, и в максимальной сосредоточенности дарили ему пустоту в голове и свободу. Его способ медитации. Он полностью откинулся на сиденье, плотно прижимая все тело к спинке, и прищурился. До цели он доедет с пустой головой, хорошим настроением и убойной дозой адреналина в крови. Самая удачная форма для нового взгляда на проблему, для размышлений.

В офисе все были в полном составе. И даже этот Лекс, друг Егеря. Прикольный чувак. Ромика завораживали неординарные люди, отличные от всех остальных, имеющие смелость быть какими они хотят, жить, как они хотят. По Лексу подобное сразу читалось.

Хотя Ромик ничего толком про него не знал. Егерь представил скупо и сухо. Работали вместе в самом начале оперативно-следственной деятельности. Чутье, опыт, знания.

– Океюшки, – они принимали слово шефа как аксиому, как форму молитвы. Раз сказал, что будет работать с ними в опергруппе, прекрасно.

Но они с Никой не смогли побороть любопытства. Та, когда копает инфу в интернете, как цунами, сносит любые коды и пароли. А сейчас у них еще и супердоступ ко всем архивам и материалам.

В сослуживцах Егора Константиновича они Алексея Анатольевича Лесовского не нашли. Древний архив, скорее всего, подчистили. Тогда много кому биографии переписывали и грубо заметали следы. Учились – да, вместе. А вот дальше мужик поколесил будь здоров: и по Дальнему востоку, и по Сибири, и по загранке, и три года в Штатах работал. Послужной список у него тоже пестрый, как хвост павлина: частная разведка, служба безопасности огромных стратегических промышленных предприятий, расследование экономических преступлений, разведывательные группы, противостояние рейдерским захватам. Они с Вероникой только поцокали языками от восторга и зависти на такой опыт. В дело он включился со всем рвением, это понятно: Денис Маратович Блатт – Дикий и его близкий друг.

Мыслил он совсем иначе и действовал легко, его мысли и рассуждения, будто шелковые нитки, распущенные с катушки, замирали в воздухе. Лекс улыбался, легко соглашался со всем, задавал множество наводящих вопросов и как-то само собой все приходили к его версии. Так же легко и ненавязчиво оказывалось, что он прав.

Через его согласие и улыбку проступала железная воля, стержень характера, уверенно проложенная жизненная дорога. Его мнение без сомнений казалось истиной, его предложения воспринимались распоряжениями.

– У меня есть кое-что, но то, что выставлено на обозрение в социальные сети нужно делить на два, а то и на пять, – Вероника развернула к ним свой ноут.

Ромику показалось, что она ждала только его, чтобы огласить информацию.

Они хоть и подкалывали друг друга, часто с издевкой, иногда совсем не по-доброму, привязаны были друг к другу нежно. В обоих чувствовался поломанный механизм, который каждый чинил, как мог, подчас смешными средствами – гонками на авто, дурацкой одеждой, методами из книжек по лечению душевных ран и саморазвитию, уходом из реального мира в онлайн. Получалось странно, неказисто, походило на сломанную ветку, перемотанную скотчем. Но иногда работало, и жизнь продолжалась.

И он, и Вероника часто проявляли общность. Припасали какую-то интересную, визуально яркую информацию до момента, пока второй не появится в офисе. Как и в этот раз.

Вероника ждала Ромика, и едва тот переступил порог, развернула монитор к коллегам. Когда все собрались у ее монитора и сосредоточено на него уставились, принялась нажимать на пробел.

Одна картинка сменяла другую. Любительские и размытые, профессиональные отретушированные без малейших изъянов и просто щелкнутые на мобильник фотографии бесконечной чередой поплыли по экрану. Каждая демонстрировала девушек, реже молодых мужчин, обвязанных веревками. Иногда расписанных красками, иногда в крови, может, конечно, в краске, но явно имитировавшей кровь. Фоны тоже пестрели разнообразием: однородные, студийные и в натуре, под мостами, в руинах, на водоемах и на фоне индустриального пейзажа.

– Это все работы художника Артика. Работы – в смысле он фотограф-художник. То есть он запечатлел это.

– А вязал кто? – у Лекса уже в глазах рябило от этих витиевато сплетенных веревок, полуоткрытых красных губ, кляпов и изогнутых тел.

Яркие психоделические сны ему сегодня обеспечены.

– Мастера, насколько я понимаю, разные, многие под псевдонимами и даже под несколькими, модели тоже разные. А еще он устраивает тусы, фестивали свободы, – вещала Вероника, и в голосе явно звучал смех. – Некоторые показушные, снимают на камеру, выкладывают в сеть, но!

Вероника подняла палец вверх и состряпала серьезную высокомерную физиономию.

– Бывают и закрытые вечеринки. О них только говорят. Информации никакой нет, контента нет, имена участников и место прохождения держатся в большом секрете. Реально, сеть чистят, я ни крошки не нашла. В общем, сплошные слухи и тайны Мадридского двора. Хотя, может, действительно только слухи, ну, чтобы создать иллюзию тайны и приобщённости к чему–то особенному, недоступному для простых смертных. Сказки для пиара. Ну, потому что я вообще ничего не нашла. Так не бывает. – Вероника обиженно надула губы. Неудач она не признавала.

– Бывает, – отрезал Егерь. – Если участники высокопоставленные и богатые, ничего никуда не просочится. Проследят.

Вероника поморщилась. Они с шефом обладали совершенно противоположными мнениями по поводу секретности.

Егерь не сомневался, что для сильных и властных мира сего подключат нужные силы и знания, соблюдут все стадии секретности так, что комар носа не подточит. И она, высокомерная всезнайка, ничего не найдет, потому что просто ничего нет.

Вероника не верила в дезинфекцию сети. Она времен, когда еще не было электронных каталогов, баз данных и архивов не застала. Как жили и работали только с бумажными документами и картонными папками не представляла. Вероника свято верила во всемирную информационную помойку – Интернет. И… И в людскую натуру, которая никогда не откажет себе в фоточке, видео, стриме и прочих, оставляющих следы, деяниях. Обязательно найдётся охранник, уборщик, случайный прохожий, заблудившийся ребенок или мышь с камерой между ушей, запущенная ради прикола.

Спор на эту тему случался много раз, примеров и в ту, и в другую сторону приводилось бесчисленное множество. Сейчас возобновлять этот бесконечный диалог никто не стал, слишком увлекательной казалась находка Вероники.

Егерь тяжело вздохнул:

– Не знаю, кто устраивает, возможно, Артик, а может, и не он один. Но оргии, где все валяются в дерьме, совокупляются в масках и называют это творческим порывом и освобождением, сейчас необыкновенно модны. Даже есть какое-то психологическое объяснение, что людям, в руках которых сосредоточено слишком большое количество власти и денег, такой расслабон благотворно влияет на психику. Ну как бы нормальные методы – спорт, отдых, секс их уже не штырят.

– О! Вы знакомы с его религией? – делано наивно захлопала ресницами Вероника и засмеялась. – Сам Артик называет это религией.

Егерь на нее покосился, соображая, что он сказал не так.

– Надеюсь, хоть не участвовал? – хохотнул Лекс. Егерь тут же наградил его убийственным взглядом.

Ромик невинно опустил глаза, отказываясь участвовать в шутке. Впрочем, с лица не сходила улыбка.

– Ну, мог бы освободиться от напряжения, мне кажется, – радовался Лекс, – тебе не помешает немножечко творческой свободы в рамках следственного эксперимента, например.

– Вот вы, умники, и поедите к нему освобождаться творчески! – гавкнул Егерь.

Вероника сразу стала серьезной и продемонстрировала еще несколько картинок и кусочки видео:

– Вот это вот мне показалось очень интересным. Здесь работа очень совпадает с фотографиями преступлений. Та же сеть, те же узлы, ну кроме ног. Но ноги, по сути, это не совсем узлы шибари, просто намотка, похожая на кокон. И я нашла бэкстейдж. Даже два. Качество очень плохое, снимали Артика, ну как работает он, и студию. Мастер, который делал вязку, попал вскользь, но все равно видно – девушка запустила видео еще раз, нажала на паузу, не попала, запустила еще раз, потом набрала цифрами время.

– Вот, это он. В расстегнутой рубашке с коротким рукавом и во втором видео…. – девушка запустила еще один ролик. Здесь качество оказалось получше, но мастера снимали со спины. Это было интервью с девушкой, выступающей в роли модели.

– Видео довольно старые, но здесь явно наши узлы. Думаю, с Артика надо трясти имя этого мастера.

– Да, качество конечно не ахти, тут черты лица-то не различаются, – Лекс прищурился и еще раз запустил видео. – Студия одна. Вот, смотрите. Опускают фон разного цвета, но это одна студия. Одинаковые окна и батареи.

Все многозначительно закивали.

– У Артика собственная студия, несколько локаций, по всей видимости, это она, – потыкав по клавиатуре, сообщила Вероника. – Адрес у меня есть. Он, кстати, совпадает с адресом его дома.

В кабинете повисло молчание.

– Я отдам видео нашим специалистам, может быть, они смогут улучшить качество и вытащить какие-то детали, – Вероника кивнула. У нее все.

К Артику Егерь все-таки решил ехать сам.

– Тряхануть его надо существенно, но аккуратно. У этого засранца много высокопоставленных друзей, – Егерь отвлекся на молодого лейтенанта, принесшего отчет судмедэксперта. Распечатал конверт. Отдал Лексу. – Гаденыш наверняка отпираться будет, сразу имя мастера не назовет.

– Пошли, чего сидишь? Умничать будешь перед художником.

Вероника серьезно кивнула, захлопнула крышку ноута и, вытянувшись в струнку, потопала за Егерем.

Ромик засел за бумаги. Три стопки документов. Ромик минут десять гипнотизировал их взглядом, и Лекс, занявший диван Егеря, не мог оторвать от этого процесса взгляда. Ему казалось, что папки сейчас, словно змеи, взметнутся и откроются на каком-то нужном месте. Но чуда не случилось. Ромик принялся их листать собственноручно. Лекс тоже погрузился в отчет.

Глава 4

Серега уверенно лавировал между машин. Вероника о чем-то беззаботно с ним болтала. Кажется, о преимуществах механической коробки передач перед автоматом и роботом. Егор подумал об Артике. Не любил он этих гениев от искусства.

Егерь не сомневался, что человек, называющий себя творцом, обязательно имеет какой-нибудь прибабах. Причем количество свихнувшихся тараканов в голове прямо пропорционально гению, которого в себе ощущает владелец зверинца. Маленькие гении встречаются редко. Ну, какой же художник признает себя слегка талантливым? Все сплошь – титаны искусства, божества не от мира сего, обладатели сложносочиненных психик и непросто организованных мировоззрений. В общем, в логове художника Егерь предвкушал тот еще цирк.

Знакомство с человеком прекрасно, а вот встреча с его тараканами – это совсем другое мероприятие. Тем более тараканами той породы, которую разводил Артик. Художник эпатировал: смело, вычурно, раздражающе. По сведениям Егеря, это хорошо оплачивалось. Подъезжая к зданию, которое одновременно являлось и его жилищем, и студией, сразу становилось ясно – денег в здание вложено немало.

Южный район города, не центр, но на хорошем счету. Старые дома перемешивались с новостройками, построенными по одному проекту: дизайнерскому, имеющему какую-то концепцию, оформленную газонами и клумбами в современном стиле. Здание, нужное им, стояло отдельно – огромный белый куб посреди зеленой зоны, состоящей из низкорослых растений и кустарников, постриженных специальным образом так, что создавалось впечатление, будто куб плавает на поверхности зеленого моря. Зелень красиво возвышалась полушариями – большими и мелкими, имитировала волны и всплески. Здание старое, советских времен и, по всей видимости, с номенклатурно-административным прошлым. Примитивная форма куба, точнее, параллелепипеда, опоясанная странными бетонными лентами. Высокие узкие окна, напоминающие бойницы. Сделать из безликого строения, напоминающего скорее тюрьму, чем художественную студию, то, что Вероника и Егерь лицезрели, нужно было приложить немало труда, фантазии и еще больше денег. Футуристическое инородное для планеты Земля здание, похожее на иноземный корабль или экзотическую пирамиду.

– Художник, творец, – пожала плечами Вероника. В голосе девушки явно чувствовалась насмешка. Искусством она считала Шишкина, Айвазовского, Микеланджело, но не вот это вот, что перед ними предстало.

– Ага, он, – подхватил тему Егерь.

Перед воротами они остановились. На кажущейся легкости и воздушности заграждения Егерь разглядел все способы и степени защиты, какие только можно купить в современном мире за деньги. Самая последняя модель «умного дома» со звуковыми сигналами, датчиками движения и видеокамерами. Плюс под увитым зеленью забором высотой метров шесть плотное полотно из колючей проволоки. Электронный глазок поерзал, разглядывая их с Вероникой удостоверения, и вежливый безликий голос сообщил, что господин Артик принимает гостей исключительно по предварительной записи, но прошуршав глазком еще, все-таки впустили.

Серега уверенно довез их до парковки, которая находилась поодаль от белого здания, и Егерь с Вероникой отправились по одной из дорожек из белого камня.

В дом они попали через скрытую в стене дверь. Если бы ее не открыли заранее, оказалось бы несколько глупо, гости уперлись бы носом в белую стену, никак не выдающую дверь. Ни ручек, ни ступенек, ни ковриков, вещающих о гостеприимстве, не наблюдалось. Несколько дорожек из белого камня просто заканчивались в разных местах у белых стен.

Внутри дом оказался довольно обычным, особенно в сравнении с его наружностью. Простое функциональное пространство: камень, дерево, стекло. Никаких посторонних вещей. Удобная и практичная мебель.

Взрослая женщина со строгим взглядом и опрятным пучком волос на голове проводила их в просторную комнату сразу за прихожей, видимо, зал или приемную. Пара диванов, пять кресел, ковер, статуэтки и напольные вазы с живыми цветами. Особенным предстало лишь освещение, плавно меняющее интенсивность и расцветку. Женщина предложила им чая или кофе, едва дослушав отказ, ушла.

Хозяин творческого пространства вышел почти сразу. Он явно еще недавно спал, хотя время перевалило за обед.

Егерь никогда не комплексовал по поводу своего роста. Метр восемьдесят пять в любом случае считались очень приличным ростом для мужчины. Но художник Артик на целую голову, не меньше, превышал следователя. И габаритностью телосложения существенно превосходил. Не толстый и пузатый, наоборот, под трикотажным широким домашним костюмом отчетливо проступали мышцы. Просто нереально большой: Артик обладал широкими плечами, массивными руками, бычьей шеей. Он походил на великана, который немного сутулился, стараясь поместиться в пространство реального мира.

Егерь отметил мокрые, видимо, причесался мокрой расческой, волосы, красные глаза и одутловатое рыхлое лицо. Черты лица ничем не напоминали человека искусства. Слишком грубые, крупные, жестко очерченные. Будто лицо художника небрежно топором или ломом вырубили из камня. А заторможенностью Артик немного напоминал лошадь.

– Тяжелая ночь? – провокационно начал Егерь.

– Творческая жизнь, – не повелся Артик. – За вдохновение платится немалая цена.

Видимо, крепкий алкоголь, перегарный запах которого явно ощущался, тоже входил в стоимость.

– В связи с чем удостоен чести? – скучающе закатил глаза художник. Он явно демонстрировал скуку и безразличие и желал поскорее отделаться от навязчивых гостей.

Егерь коротко кивнул Веронике, и та выложила перед Артиком фотографии убитых девушек. Следователь с удовольствием отметил, что она выбрала самые красивые, самые эстетичные. Не в контексте дела об убийстве они выглядели даже художественно, во всяком случае, стильно.

Егерь вспомнил, как одна немолодая секретарша, работающая в какой-то галерее, учила его разбираться в современном искусстве. Она была необыкновенно хороша в постели, обладала чувством юмора и еще одним необыкновенным качеством, которое сделало их добрыми друзьями даже после того, как их недолгие сексуальные отношения сошли на нет. Она умела выводить из сложных, запутанных и непонятных жизненных ситуаций истины. Она облекала их в короткие, легко воспринимаемые фразы, которые настойчиво вклинивались мыслью в мозг и навыком в жизнь.

– Если ты смотришь на кусок дерьма, которое окружающие именуют произведением искусства, и ни хрена не понимаешь, почему этот кусок дерьма произведение искусства, то говори, что это стильно и концептуально – в случае, если хочешь доставить удовольствие обладателю или художнику, ну или сойти за своего.

– А если не хочу?

– Тогда можешь сказать, что это кусок дерьма.

Фото из дела об убийстве можно смело признать стильными и концептуальными. Ну или, по сути, куском дерьма, которое они расхлёбывали. Все, как в современном искусстве и положено.

– Слабый фотограф. Фото лишены жизни и воздуха. А здесь бы не помешало больше воздуха, крылья… хороший размах. Да и ракурс нужен другой, интересный… – скучающе заключил специалист от искусства. – Халтура.

– Эти фотографии из дела об убийстве, – спокойно пояснила Вероника. – Возможно, в них нет жизни, потому что девушки мертвы?

– Печально, – кивнул Артик без малейшего сочувствия.

– Аналогичные фото есть и у вас, – Егерь смотрел на художника сверлящим ледяным взглядом. Сколько нужно нагромоздить на свое поведение фальшивого и напускного, насколько можно срастись с ролью циничного бесчувственного человека, чтобы на деле таким и стать?

– Не аналогичные, совсем не аналогичные, – фыркнул Артик. И его лохмы, вода на которых уже высохла, колыхнулись, словно грива, делая его еще больше похожим на лошадь. – Я создаю произведения искусства. Фотография – это взгляд. Откуда этот взгляд отправлен, зависит все. Именно точка зрения отражает то, что мы видим, а дальше формирует наше отношение к тому, что мы видим – Артик широко жестикулировал и раздраженно морщил нос.

Егерь почти злорадствовал, он попал в больную точку. Злопыхатели Артика регулярно указывали ему надуманность его гения и преувеличения значимости фотографии, как вида искусства.

Каким бы раскрученным и скандальным он не был, а, как и все фотохудожники, вел неравный бой за доказательство гениальности своего творчества. За оправдание своего существования.

– Мои фотографии – это точка зрения, это мысль, которая читается с того угла зрения, который я открываю. В каждом кадре я веду диалог…

– Слишком сложно, – перебил Егерь. – Объясните нам, людям далеким от искусства, откуда берутся модели? Кто те мастера? – последнее слово следователь произнес с нажимом, будто заставлял себя озвучить то, чего вовсе не думал. – Мастера, что готовят для вас, так сказать, экспозицию, на которую вы будете смотреть под разными углами и транслировать нам ваш взгляд и вашу мысль. Как вы выбираете, что будете фотографировать? Вот эти вот сцены, которые у вас отображены на ваших фотографиях, они изготавливаются у вас в студии?

– Это сложный творческий процесс, его не так просто объяснить, – Артик опять напустил на себя презрительный высокомерный вид. – Творческий процесс нельзя загнать в табличку и под галочку. Особое прозрение, экстаз, какие-то мысли в голове и ощущения на кончиках пальцев. Чаще всего вот в этой области, – Артик поводил скрюченными в подобие чаши пальцами чуть левее затылка. – Концентрируется в комок, в вихрь, а потом я выплескиваю это всеми доступными мне средствами.

Вероника хихикнула, Егерь еле удерживал брови, ползущие на лоб в гримасе удивления и презрения. Но Артик и бровью не повел:

– Дальше я делаю эскизы, текстом записываю мысли, описание, иногда выбираю ткани. Этот процесс он кипит и замирает, потом развеивается и выплывает снова. Я ощущаю это, как вынашивание ребенка. Это квинтэссенция творчества, зарождение произведения искусства. Жизнь мне способствует, подкидывает людей, необходимых для реализации моего произведения, для его рождения. Моделей, мастеров, как вы выразились, думаю, да, так можно обобщить. Осветитель у меня постоянный. Декоратор тоже. Потом идет коллективная работа: все играют, как единый оркестр, которым я руковожу. Тонкие настройки, индивидуальные инструкции, чтобы все чувствовали единение, порыв. Я создаю мир, уникальный в своем роде, исключительный, и когда он оживает, я выбираю точку, из которой буду на него смотреть, из которой покажу его миру. Иногда несколько.

– Очень красиво звучит. Где мы можем найти координаты всех ваших моделей и мастеров. Вы ведете картотеку?

– Нигде не найдете. Во-первых, не веду, я уже объяснил – творчество не терпит организованности. Гениальные идеи рождаются из хаоса. В этом хаосе я и живу. Во-вторых, я вам ее не дам, – он мелко замахал гривой и тут же исправился, – Не дал бы, если бы она у меня и была. Потому что это строго конфиденциальные сведения. Мало кто из осуществляющих творческий процесс пожелает, чтобы его таскали в полицию или посещали со всякими вопросами. Я не работаю с плебеями. У меня исключительно нобили в сотрудничестве. А для них творчество, как правило, хобби, в случае обнародования которого их репутация пострадает. Так что – нет!

– Телефоны? Емаилы? Соцсети? – упорно перечислял Егерь. – На ваших фото встречаются одни и те же люди, стало быть, совместные создания миров случались не единожды. Как вы с ними связываетесь?

– Никак. Я же объясняю, когда зарождается шедевр, мир сам подбрасывает мне нужных людей, я встречаюсь с ними случайно: в кафе, в театре, в библиотеке.

– Какую постановку вы смотрели в театре последний раз, и когда это было? – голос Егеря стал жёстким и глухим, словно рычание бультерьера. Ничего хорошего оппоненту это не предвещало.

Артик явно потерялся:

– Я что, являюсь подозреваемым? Вы меня будто допрашиваете? «Кармен» – балет на прошлой неделе, кажется, в четверг.

– Где?

– В Театре современной драматургии. Необычная такая постановка…

– Мы проверим. – Егерь кивнул Веронике, та что-то забила в ноутбук, громко стуча клавишами.

– А в чем меня, собственно, подозревают? Мне нужно позвать адвоката?

– Пока нет необходимости, – спокойно уточнил Егерь. – Но предоставить нам координаты тех, с кем вы работаете, вам все равно придется.

– Нет, – отрезал Артик.

– Что вы делали вечером с восемнадцати до двадцати двух часов пятнадцатого июня? – Егерь и Артик стояли друг напротив друга, словно два гипнотизирующих друг друга орангутанга, слегка ссутулившись и подавшись вперед верхней частью туловища. Казалось, мгновение, искра, и они кинутся друг на друга.

– Мне надо свериться с ежедневником, но обычно в это время я творю в своей студии. Делаю наброски или описание к ним.

– Значит, ежедневник у вас все-таки имеется? И записи вы ведете. Не в абсолютном хаосе пребываете?

– Я еще и дневник веду! С третьего класса! И на заборе мелом писал! – рычал художник. – Я творческий человек! У меня все спонтанно и неожиданно. Как вдохновение накроет, так и творю.

– Вдохновение ваше нас как раз не интересует. Только координаты тех, с кем вы работаете. На ваших картинах изображены женщины в крови, связанные и с перерезанными горлом и животами. Мы можем осмотреть вашу студию?

– Не можете!

– Вы проводите реальные порнографические оргии с участием несовершеннолетних! – Вероника видела, шеф свирепеет. – На ваших фотографиях изображены сцены насилия, избиений и убийств. Есть большие сомнения, все ли остались живы в процессе вашего творчества.

– А что? Кто-то написал заявление в полицию? – Артик смотрел насмешливо, свысока. – Внутренняя кухня моего творчества не может быть обнародована. Иначе произведения потеряют ценность. Я продаю тайну и смерть, секс и вседозволенность.

– Иначе говоря, вы не гнушаетесь ничем? Какое угодно дерьмо сфотографируете, лишь бы купили? – подколол Егерь.

– Вне сомнений, – Артик скорчил презрительную мину. – Нарисовать и сфотографировать нет никаких проблем, а вот продать! Иди, попробуй! Тем более искусство в голодной стране! – он почти рычал, злился, от этого стало улавливаться легкое картавливание. – Думаете, просто продавать картинки людям, которые по уши в долгах и страхе за будущее? Я творю для очень узкого круга. Капризного и избалованного. Я постоянно на пике эпатажа, на гребне моды, я создаю эту моду! Я пользуюсь всем, из чего можно вытянуть деньги. А лучше всего продаётся секс, смерть и тайна! Я изображаю все! БДСМ во всех его проявлениях, бойни, лужи крови, раздирание плоти – все, что вызовет бурю эмоций, любые чувства: страх, брезгливость, осуждение, восторг, все, что угодно, лишь бы не безразличие!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.