Евгений Иванов
Будь благословенна, земля Рязанская…

Исторический роман

© Е. Иванов, текст, 2025

© Издательство «Четыре», 2025

В год 6746-й от сотворения мира, или 1237-й год от Рождества Христова, ранняя осень выдалась холодной и дождливой.

Булава

Среди лесной чащи, на небольшой поляне, стояла одинокая изба с заметно выдававшимся на обозрение рубленым коньком и «громовым знаком» под ним в виде колёсика. Она повалилась на один бок, словно показывая всем своим видом усталость и скучность своей одинокой жизни среди мохнатых елей, стройных светло-серых стволов берёз, с чётко заметной кроной клёнов да коренастых, с пожелтевшей листвой, дубов. Из торчащей на крыше каменной трубы еле-еле тянулся тонкой струйкой дымок. В маленьком слюдяном оконце с резными ставнями мелькал небольшой огонёк, просветлявший тёмные углы избы.

Рядом с избой стояли посеревший от дождей и сырости хлев да баня; на грядках налились спелостью капуста, свёкла да редька.

Всё это хозяйство было огорожено высоким забором, сооружённым из стройных, одинаковых по высоте и толщине, заострённых на конце сосновых столбов.

Внутри ограды паслась белая с черноватыми пятнами коза. Рядом пофыркивал, хрустя травою, стройный рыжий конь, слегка подёргивая мохнатой гривой.

День клонился к вечеру. Лучи солнца стали лишь задевать верхушки деревьев, оставляя свои следы на тоненьких жёлто-зелёных листьях да стволах, придавая им светло-коричневый оттенок.

Внезапно подул сильный ветер и почернело небо. Вороны, вспорхнув со своих насиженных веток, громко закаркали, показывая своё недовольство. Коза заблеяла и побежала во двор. Конь поднял свою красивую рыжую шею и громко заржал.

Из избы выскочил светловолосый босоногий паренёк в холщовой рубахе и портках да громко стал звать коня:

– Рыжий, подь сюды!

Жеребец резво заржал и побежал рысцой в сторону хлева.

Когда Рыжий скрылся в темноте хлева, паренёк закрыл створки жердью и, взяв за рога козу, вбежал с нею в избу.

Стал накрапывать мелкий дождь.

В этой избе жил дед по прозвищу Булатко со своим внуком Афонькой, которому шёл семнадцатый год. Ещё в младенчестве паренёк лишился родителей, которые были угнаны в одном из набегов половцев на княжеские сёла близ погоста Улыбиша[1], что под Рязанью. Дед жил бобылём, в стороне от селений и дорог, но, узнав от прохожих о полном разорении Улыбиша, забрал мальчонку к себе, который чудом остался жив, спрятавшись в яме для жито[2]. С тех пор зажили они вместе, деля горе и радость пополам. Старик учил внука пахать землю, сеять и собирать урожай, ловить рыбу лучением[3] весной и с мордой[4] летом, а зимой во льду с помощью пешни[5]. В тихую безветренную погоду при ясном солнышке они занимались ловом зверя и бортничеством[6]: у старика были свои места в лесу, где находились в большом количестве дуплистые деревья, на которых он ставил свои отметины, чтобы в нужный момент можно было отыскать и вовремя собрать мёд. Вдвоём возводили пристройки к дому и баню; вместе корчевали деревья для поля; вместе засаживали огород редькой, морковью, свёклой, капустою да льном с коноплёй для одежды и лаптей. Булатко получил своё прозвище за большую силу и ловкость, с которой он наносил свои удары булавой – излюбленным своим оружием. В молодости он состоял в дружине Романа Глебовича Рязанского, которого по ложному доносу племянников Глеба и Олега Владимировичей полонили и заточили воины великого князя Всеволода Большое Гнездо. Рязань была разорена и превращена в пепел. Новым князем стал Ярослав Всеволодович. Булатко, как и многие дружинники, не стал повиноваться чужому князю, а, собрав свои пожитки, ушёл в лес и стал жить бобылём, в стороне от суетности и безбожности сего света. Срубив себе избу, стал Булатко жить, ловя рыбу и занимаясь огородничеством. В соседнем селении выбрал себе девку и посватался. Родители той девушки не стали препятствия чинить. Вскоре у них родился мальчик – отец Афоньки, который своим появлением на свет унёс в могилу мать. Булатко больше не стал искать себе жену, а так и остался жить один с сыном. Но, повзрослев, сын ушёл служить на погост[7] Улыбиш в дружину к великому князю рязанскому Игорю Ингваревичу. Там и настигла его с семьёй погибель от половцев, пограбивших границы рязанские. Были угнаны в полон братья и сёстры Афонькины. Отец и мать погибли при пожаре.

– Ну-ка, рогатая, покажи, чаго нагуляла? – спросил паренёк козу, ощупывая руками её вымя. – О-го-го! Молочка-то сколько! – И стал поглаживать по спине животное.

– Чего гогочешь, Афонька, словно гуся неразумное? – проворчал дед Булатко, сидевший за огнищем на лавке, облокотившись руками на палку. Его взлохмаченные белёсые волосы, переходившие плавно в такую же бороду, грубая в заплатках рубаха да босые корявые ноги придавали ему вид лешего из старой сказки.

– Подкинь под сиськи ведёрце да облегчи животно, – проговорил дед.

– Не ворчи, дидусь. – Афонька сбегал в повалушку[8] и принёс ведро.

Сей же миг глухо застучала по деревянным стенкам жёлто-белая жидкость, которая с лёгкостью выжималась ловкими руками паренька из вымени козы. «Облегчив животно», он налил молока в крынку и подал деду. Тот слегка крякнул и стал не спеша пить, взявшись обеими руками за стенки крынки, да так, что вскоре молоко полилось по бороде на рубаху. А паренёк тем временем спустил ведро с молоком в яму и стал суетиться возле огнища, ловко шуруя кочергой.

– Вот и каша поспевает, – радостно проговорил Афонька.

Дед допил молоко, кряхтя поднялся и не спеша заковылял к дубовому столу, стоявшему возле оконца. Афонька с ловкостью поставил пышущий паром горшок на стол, от которого стал разноситься во все стороны приятный аромат варева. Положив две деревянные ложки да кусок ржаного хлеба, довольный, уселся.

– Нынче, на пост, похлёбка вкусна́ получилася, – глотая слюнки и потирая руки, проговорил паренёк. Он, посмотрев мельком на образок в углу, осенил себя крестом, затем схватил ложку и зачерпнул ею в горшок.

Дед тоже перекрестился, молча взял свою ложку и вприкуску с хлебом, не спеша, стал зачерпывать ею ва́ренную с луком чечевицу. Они ели молча, громко чавкая и изредка поглядывая друг на друга.

Дождь стал усиливаться и уже отчётливо забарабанил по стеклу, заливая его крупными каплями, которые струйками стекали вниз под окно. В лесу стало мрачно и глухо.

– Почто каганец не зажигаешь? – пробурчал старик, как будто обращался к самому себе.

Афонька, продолжая чавкать, встал и, потирая руки о рубаху, направился в угол избы, где в темноте, среди прочей рухляди, он нашёл глиняный светильник-каганец с просаленным фитилём. Поставив его на стол, паренёк отыскал в кармане два кремня и, стукнув их друг о дружку, зажёг светильник. Маленький огонёк разгорался, постепенно осветляя лица и всё вокруг.

Тихо потрескивали дрова в огнище, наполняя всё пространство теплом и уютом; барабанил дождь за окном, а дед с внуком молча пережёвывали кашу, запивая по очереди из крынки киселём, сва́ренным из овощных отрубей.

– Дидусь[9]… а дидусь…

– Ну чаго… – пробурчал сквозь бороду, с полным ртом, дед Булатко.

– Надо бы на лов сходить да косолапого завалить… С него много жиру да мяса, да шкуры продать… Глядишь, коровёнкою обзаведёмся.

Дед нахмурил густые брови и задумчиво посмотрел в оконце.

– Чего молча жуёшь? – уже настороженно спросил Афонька. – Може, у тебя друга задумка? Так поделись…

– Да, пострел… есть у меня дума.

– Это про что? – уже с интересом спросил тот.

Дед облизал ложку, перекрестился, смотря на образок, и встал из-за стола. Взяв светильник со стола, он медленно направился к выходу из избы.

– Афонька! Ну-кась… Подсоби… – послышалось за дверью, в повалушке.

Паренёк мигом вскочил из-за стола и бросился на зов.

– Ну-кась отбрасывай се отсель, – командовал дед в одном из углов повалушки, где сворой было навалено множество всякой рухляди.

Афонька стал отодвигать бочку, отбрасывать в сторону корыто, вёдра, тряпьё. Среди этих вещей стоял небольшой окованный лубяной короб с железным замком. Дед передал светильник внуку и стал смахивать толстый слой пыли с его поверхности. Затем снял с шеи верёвку с небольшим ключом и не спеша просунул его в отверстие замка, провернул им. В механизме что-то щёлкнуло, и часть замка с грохотом отвалилась. Старик осторожно стал открывать крышку сундука и скомандовал:

– Подай свету сюды!

Внутри сундука оказались сверху беличьи и лисьи шкурки. Дед отбросил их в сторону и с осторожностью стал вынимать что-то длинное, аккуратно завёрнутое в тряпицу.

– На-кось, – передал он эту вещицу парню. – Возьми бережно да неси в избу.

А сам стал дальше копошиться внутри сундука. Афонька занёс вещицу в избу и положил на стол. Следом появился старик с какими-то ещё предметами.

– Дидусь, откуда се у нас?! – в недоумении воскликнул паренёк.

На столе оказалась чешуйчатая кольчуга, колечки которой потемнели от залежалости, тёмно-красные рукавицы с железными пластинками, слегка покарябанными кое-где, шишак[10] с бесчисленными еле заметными царапинами на поверхности, кинжал в ножнах, окованных узорами из меди.

Афонька взял за рукоятку кинжал и вынул его из ножен. Клинок моментально засверкал на свету, как будто его не коснулось время за длительное возлежание.

– Осторожно, паре… поранишься в радости-то, – с ухмылкой пробурчал старик.

– Ты что, дидусь! – удивился внук. – Я ж на ловиту да рыбалку, почитай, с малолетства с тобой хаживал. Вентери[11] научил мя ставить… Не одну сороковицу[12] пушнины да медвежатины заловили и продали… А уток сколь постреляли! Ты ещё всё радовался за мову изворотливость и меткость… А соколят да ястреба кто лучше ловит? Почитай, хозяйство сам держу!

Афонька так размахался руками, что чуть действительно не поранил кинжалом, только не себя, а старика. И деду пришлось резким движением руки отобрать оружие, вдев его в ножны.

– Вот что, паре, – начал он. – Порешил я отправить тебя в город Рязань.

– Это почто так, дидусь?! – удивлённо посмотрел на старика Афонька.

– Порешил я то, что не след такому молодцу да ошиваться в лесу со старым хрычом, обросшим уже мхом.

– Да ты чего, ди́ду?! – развёл руками от волнения и удивления паренёк.

– Я сказал – цыц! – и дед махнул рукой в воздухе, грозно посмотрев на него. – Чаго перебиваешь старика? Ты молод, здоров и силён… Я научил тебя всему, чего сам мог. Неможно[13] паре прятаться бобылём за лесом, в стороне от людей… Не тому тебя учил…

– Да я не хочу никуда… – совсем растерянно проговорил паренёк. Он даже сел, не в силах выдержать такого стоя.

– В молодшие годы я служил благоверному князю рязанскому, Роману Глебовичу, состоявши в его дружине. Много походов провёл с ним бок о бок, стоя за евонную честь и русску землю… Не помышлял ничего того, что получилося ныне… Но, видно, Господу было сие угодно, чтобы из удалого воина Булатки сотворился простой селянин… Да вот и отец твой от службы не хоронился да сложил свою головушку на горе мне, старику, да на радость лютым ворогам…

– Я знаю, дидусь… Ты не раз се рассказывал мени ночами, кода неможилось[14]. – Афонька заложил руки за голову и с умилением посмотрел в оконце, заливаемое струйками дождя.

– То байки, а таби в люди выходить надо. Неможно жить без службы да семейства… Мне надо видеть внучат… родиночку, кою забрал Господь у меня в старину. Род наш не должен потухнуть вот так, «за здорово живёшь»… Сего неможно допустить.

– Дидусь, так недалече Улыбише… Там, што ль, девки нет, да и батюшка с матушкой мои там живали.

– Цыц мене! – дед опять взмахнул рукой на внука. – Ты, паре, дурной ещё… Малость не дорос старика уму учить… Неужто погибель родителей не войдёт тебе в толк, да сколь опасно заводить семейство вблизи поганых… Я таби учил бою, кой нужен князю, а не делюем[15] ползать. Потому княжа дружина всегда в почёте и на переду… Получишь жалование да почёт заслужишь.

– Но как се заполучить? Ведь нужно быть богатым! А у мене нет ничего, акромя портков да лаптей. Разве можно в сем наряде предстать перед очами княжьими?! – возмущался Афонька. – Засмеют меня и вышвырнут вон…

Дед Булатко улыбнулся в бороду.

– У нас ето, чаго нет у бояр да купцов, – он указал взглядом на лежащую на столе среди доспехов длинную вещицу, завёрнутую в тряпьё.

– Ну и чаго? – ухмыльнулся паренёк.

Старик прикоснулся дрожащими руками, осторожно, к этой вещице. Он стал аккуратно, но в то же время с нетерпением разворачивать тряпьё, что заставило его волноваться.

Это была слегка потемневшая железная булава с навершнем[16] в виде куба с четырьмя крестообразно расположенными шипами. Старик взял осторожно её в руки и стал сосредоточенно рассматривать, как будто вспоминая что-то давно ушедшее, но не забытое. Его сильные руки и сейчас могли не только удержать эту вещь, но и нанести удар сокрушительной силы.

– Вота, паре, чем мы можем быть выше бояр.

Он поднёс булаву поближе к свету и внимательно стал рассматривать рукоять. На одной из сторон чётко была выбита какая-то надпись.

– Вота написано, что ся булава была пожалована друже Булатке за преданну службу от его князя земли Рязанской Романа Глебовича.

– Да ну, дидусь! Ты же грамоту не разумеешь?! – удивился Афонька.

– Ну так что ж, что не разумею… – он осторожно стал передавать булаву внуку. – Я се по памяти знаю. На-кось, возьми, паре, да знай, что сим булатом поражал врагов княжеских дид твой. Да никогда не дрогнула десница перед опаскою… Так и се тоби вдалбливаю в калган[17], мало неразумный.

Афонька сильно сжал рукоять булавы и легко взмахнул ею над своей головой.

– Ну и как ся булавка поможе мени, а, дидусь? – проговорил он, рассекая булавою воздух с такой лёгкостью, как будто держал в руках простую палку, а не грозное оружие.

– Дуре ты, паре, раз не уразумел, – огорчённо сплюнул старик. – В сем и е соль! Грамота ся посильнее гривны да знати. Отец наш, княже Юрий Ингваревич, почитай, приходится родичем страдальцу православному, господину мову, Роману Глебовичу… Дай ему, Господи, света небесного да блаженства в райской зямле Твоей.

Дед посмотрел на образок и осенил себя крестным знамением три раза. Его глаза повлажнели, и он отвернулся в сторону. Вытерев навернувшуюся слезу рукавом, проговорил:

– Уразумей, Афонька, сие, а то пошёл вон за бестолковостью!

Парень ничего не ответил, а положил булаву и стал примерять шишак да кольчугу.

– Ся кольчужка должна быть тоби впору, потому как ты моя кровь… Жаль только, что батько твой не захотел се взять на погост – гордый оказался, палкой ему в ребро… Всё сам да сам, а что вышло: принял смертушку в казённой кольчужке, так и не поняв, сколь важно носить родительское – оно ведь с благословения…

Старик присел на лавку и почесал бороду, потом проговорил:

– На заре соберу тоби в дорогу, и пойдёшь отсель…

Он не стал больше смотреть на ребячество внука, а полез на огнище, кряхтя и бормоча что-то себе под нос.

На дворе совсем стемнело. Появился золотистый месяц, ярко освещавший полянку с осунувшимся тёмным домиком. Дождь продолжал заливать окрестность, стуча по потемневшим листочкам деревьев и наклонившейся к земле траве. Вся природа вокруг мрачно поникла и погрузилась в глубокую дремоту.

Прощание

На следующий день, встав задолго да рассвета, дед, выгнав козу во двор, растопил печку и стал собирать внуку в торбу припасы и снаряжение. Зайдя в хлев, почистил сеном коня, надел седло. Затянул на нём подпруги с медными пряжками, поправил стремена, надев на морду коню сбрую, перебросил поводья через шею. Поочерёдно приподняв копыта, проверил надёжность подков.

– Ну, милай, ты теперь самый верный товарищ Афоньки, – сказал старик коню, поглаживая его по мягкой, слегка взлохмаченной гриве. – Береги его от стрелы шальной да от беды ляхой… Не смей бросать в беде да будь ему в радость во каждый божий динь да ночь… У старика никого, окромя вас, кровнее нет на белом свете… Потому молить буду Пресвятую Богородицу, чтоб оберегала вас…

Конь, развесив уши в стороны, слегка пофыркивал, обдавая старика густым тёплым паром. Его глаза внимательно смотрели в лицо старику и как бы говорили: «Не печалься, хозяин, не тужи. Не смогу оставить молодого хозяина ни в радости, ни в горе. Буду ему самым верным и преданным товарищем».

Старик ещё немного осмотрел оседланного коня и побрёл в избу.

Тускло светил утренний месяц с уже едва заметными маленькими звёздочками. Тёмно-серое небо понемногу светлело. Густой пеленой и сыростью стоял туман, окутавший множеством невидимых, но ощутимых капелек, покрывших собой и лес, и землю, изрядно политую дождём.

Где-то во дворе заблеяла коза. Над домом из трубы струился небольшой дымок, а через оконце было видно, как красно-жёлтый огонёк освещает очаг с горшком и бродившего человека.

– Будися, лежебока, – проговорил дед Булатко, стоя перед образком и осеняя себя крестом. – Ну-кась будися поживее. Уже каша поспевает.

Афонька что-то пробурчал откуда-то с огнища, и послышалось шубуршание.

– Ну-кась, возьму ушата воды да по спинке… Оно будет в самый разок… Быстро пробудишься.

– Ладо, не бурчи, диду, – вялым голосом сказал парень, выглядывая из-под медвежьей шубы.

Он ловко спрыгнул с огнища и предстал перед дедом в одних портках, потянулся и, громко гарк-нув, выскочил из избы как ошпаренный.

«Ах молодай, молодай», – вздохнул про себя дед Булатко, вспоминая себя таким же шустрым, резвым да весёлым. Сквозь небольшой проём оконца он разглядел, как в белой пелене мелькала фигура Афоньки с Рыжим. Крики парня сливались с ржанием и фырканьем коня, образуя один общий шум живых существ, смешиваясь с ритмом просыпающегося леса.

Они бегали по мокрой траве и веселились, радуясь восходящему солнцу, шуму леса, своей дружбе друг с другом, молодости и силе, которой нипочём ни горе, ни трудности. Они радовались свободе и выбору своей судьбы, хотя и не задумывались над этим – сама природа говорила это за них.

Размявшись, Афонька вбежал в избу и предстал перед стариком весь мокрый, сверкая радостными глазами.

– Ну что, пострел, напрыгался? – с ухмылкой спросил его дед.

– Ой, дидусь, не ворчи, – махнул рукой внук и, взяв какую-то тряпицу, направился к столу.

– Вот как огрею чем попало по загривку, так уразумеешь, – не унимался дед. – Таби ехать надо, а не топтать копытами травицу.

После этого они уселись мирно за стол и стали дружно хлебать вчерашнюю кашу.

.

– Слухай мя, пострел, – стал поучать дед внука. – Поедешь по тропе мимо поселений, да не смей зворачивать… С людишками да с каликами всякими не совещайся по своей дороженьке, тому как народец може попасться всяк… Коня жалей, припасы береги… Удалостью не хвастай да на рожон не лезь… Знавомо нам се… Ежели не поспеешь к вечеру к Рязане, то ночуй прямо в лесу да подале от людишек, а то може воры брюхо вспороть, да окончится твоя непутёвая судьбинушка прямо там…

– Диду! – жуя, воскликнул Афонька. – А ежели дорогу перепутаю – леший заведёт в свои дебри да всё тут…

– Чаго мелешь несусвет?! – возмутился старик. – Мы сколь раз хаживали на торг в Рязань?! Да и Рыжий путь припомне таби, коль заплуташь.

Пока Афонька уплетал кашу, дед Булатко, почесав бороду и громко крякнув, встал и побрёл к огнищу. Там за углом внизу, присев на корточки, он стал нащупывать стенку. Почувствовав что-то, стал осторожно вынимать один камень из кладки, который, шаркая, неохотно вылазил наружу. Но всё же, поддавшись упорству человеческих рук, с треском вытащился на свет. Дед положил его на пол и залез одной рукой внутрь образовавшегося отверстия. Немного пошарив, он наткнулся на что-то мягкое, но тяжёлое. Вытащив наружу, встряхнул от пыли. Это оказалась тряпичная котомка, перевязанная в узелок верёвочкой. Дед поднес её к столу и, развязав узел, высыпал наружу несколько тёмных медных монет, которые звонко раскатились в разные стороны.

– Вот, Афонька, се возьмёшь с собою, – многозначительно проговорил старик, собирая руками монеты. – Здеся будя двадесять гривн… Это таби на житьё да на одежонку… Може купить доспех какой, да може щит иль лук с тулом[18]… Это дело хозяйско… Токма не расточай почём зря… Се нажито трудом да пÓтом.

Дед снова положил в тряпицу монеты и, завязав в узелок, передал парню.

А в это время на дворе уже совсем рассвело. Солнце осветило макушки сырых от дождя деревьев. Расстелившийся вокруг туман стал растворяться под напором всепроникающих и обжигающих лучей. Не спеша, с некой мудростью, зашумел лес; защебетали птицы; заблеяла коза, привязанная к одной из жердей.

Сквозь рассеивающийся белёсый туман лучи солнца осветили и тихонько приласкали своей теплотой двух людей и лошадь.

– Ну, мялок мой, давай прощаться, – сказал дед, обнимая внука.

Афоня, одетый в тёплую холщовую рубаху, новые портки да лапти, держал за поводья снаряжённого Рыжего. Одной рукой обнимая деда, он почувствовал, как что-то кольнуло внутри и нестерпимо заныло.

Глаза старика были слегка прищурены и прикрыты спадавшими седыми волосами; взрыхлённое морщинистое лицо было похоже на воск. Афоня увидел в нём что-то новое, что-то необычное. Какое-то тепло исходило от него и проникало сразу в душу парня. Раньше этого он не замечал, наверное, потому что не расставался, как теперь. Наверное потому, что не чувствовал той отеческой любви, которую имел к нему дед. Да и, наверное, потому что уезжал с родного дома, от родного очага, от ушедшего детства. Он прощался со всем своим прошлыми пока ещё настоящим, но уже оставшимся здесь навсегда.

– Я буду ворочаться, дидусь, – успокаивал деда внук. Он пристально посмотрел в глаза старика и понял, как дорог ему этот человек.

У старика навернулись на глазах слёзы, которые невозможно было остановить, хотя он старался их стереть рукавом рубахи.

– Сам, дурень старый, прогоняю таби, а внутря не даёт, – проговорил дед Булатко. – Ну проваливай поскорише! Не мучь старика…

Афоня ещё раз посмотрел пристально в глаза деду и, вскочив на коня, помчался рысцой по узенькой дорожке, уходившей куда-то в туман.

Старик ещё долго стоял и смотрел в ту сторону, куда уехал внук. Он почувствовал какую-то тревогу в душе, и у него мелькнула ужасная мысль в голове: «Он никогда больше не вернётся! Никогда…»

Путь в Рязань

Афоня непринуждённо погонял Рыжего, слегка подпрыгивая в седле. Дорожка впереди извивалась как змейка, прятавшаяся за мохнатыми ветвями больших и стройных сосен. Часто эти ветви хлестали в лицо и в грудь седока, так что приходилось ему отмахиваться или защищаться рукой.

– Тпрррр… Рыжай, – скомандовал Афоня, притянув посильнее поводья на себя. – Ты мя замордуешь ща… – И конь послушно приостановился в беге. Он, казалось, понял слова хозяина и пошёл шагом.

– Вот так-то оно будя лучше, – похвально произнёс всадник и спокойно стал посматривать вокруг себя. Он поднял вверх голову и посмотрел на небо. Оно было синее-синее, без единого облачка, как безграничная, поражающая своей удивительной исполинской красотой бездна. Его громадные размеры поражали взор и приводили в трепет тело, но нежно-синий цвет успокаивал и как будто уверял в своём миролюбии, в своей широчайшей и бесконечной любви, нежности ко всему земному, ко всем живым существам безраздельно. Оно, как большое одеяло, укрывало от внешних бед, не деля их на злых и добрых, на православных и язычников, на князей и смердов.

Где-то в этой синей свободной бездне, высоко-высоко, парил сокол – вольная, сильная и гордая птица, красота полёта которой завораживала и восхищала всадника. Птица свободно парила, как будто купаясь в этой синеве, как в море небесном, безграничном и великолепном, как и она сама.

А вокруг на земле притаилась своя мохнатая зеленовато-пожелтевшая с ярко-красным оттенком красота – такая же тихая и спокойная, как безграничное небо. Высокие, стройные и пушистые сосны возвышались, как огромные сказочные существа, провожая своими невидимыми взглядами всадника с его лошадью. Мохнатые, немного наклонившиеся под тяжестью бесчисленного множества иголок и коричневых яйцеобразных шишек, ветви придавали им волшебный вид. Эти исполины были кое-где наполовину в корявых омертвевших сучьях, раскинувшихся в разные стороны, словно уродливые длинные пальцы, старающиеся дотянуться до красивых молодых соседей, чтобы поразить их своей проказой.

Вплотную к мохнатым соснам прилегали с нежно-белым цветом красавицы-липы. Со стороны казалось, что они прячутся от света, словно маленькие беззащитные ребятишки, под огромными широкими лапами своих соседей. Но Афоня чувствовал прохладу, исходившую от них, и ещё больше укутывался в свою огромную тёплую шкуру.

От стройных пушистых берёз с длинными, грузно склонившимися к земле ветвями и изящными листьями, среди которых были видны свисавшие тонкие прутики, похожие на девичьи серёжки, невозможно было оторвать взгляда. Плоды берёз – орешки с двумя прозрачными крылышками – при лёгком дуновении ветра разносились по воздуху, как маленькие мотыльки. Белая кора с чёрными чечевичками, напоминавшая нарядное платье, в последнее время сильно потемнела из-за продолжительных и частых дождей. Пышно зелёная, с кое-где желтоватыми гроздьями листва, богато украшавшая склонившиеся веточки, придавала особо таинственный и в то же время печальный вид этим деревьям. Они напоминали грустных и прекрасных девушек, окутанных зеленоватой шалью с золотистыми узорами, наклонившихся к земле, о чём-то плача опадавшими отдельными листьями, которые стелились золотистой бахромой у подножья. Ветви этих лесных красавиц постоянно колыхались и издавали необычайные разноголосые звуки, похожие на пение – маленькие шустрые чечётки прыгали с ветки на ветку, теребя серёжки берёз и громко перекликаясь между собой.

Среди этих лесных красавиц выделялись небольшие, но заметные издалека, всегда нарядные клёны, которые первыми в лесу одевались, словно модницы, в подходящие одежды для своего времени года. Они своим видом излучали целую палитру красок: зелёный, золотисто-жёлтый, красный, багряный. От этого весь внешний вид леса становился необыкновенно торжественным.

Ветвистые дубы со своими мощными угловатыми и резкими, тёмно-коричневыми ветвями с округлёнными по краям лепесточками да свисавшими парами маленькими полукруглыми желудями, игравшими своими поджарыми, словно лакированными, спинками на солнышке, превосходили всех своих собратьев в лесу. Они были похожи на огромных великанов, раскинувших свои толстые страшные ручища над окружающим пространством. Грузно покачиваясь кончиками своих ветвей от скользящего по верхушкам ветерка, они тихо шумели своей многочисленной листвой, как будто рассказывая очередную сказку всем проезжающим мимо людям.

И в этом величественном спокойствии слышалось постукивание, эхом разносившееся по всему лесу. Это желудёвый дятел, спрятавшийся под кромкой одного из дубов, отстукивал свою барабанную дробь, которая смешивалась с покрикиванием чечётки и спрятавшегося в густых еловых ветках клёстаеловика.

Лес, уже давно проснувшись, жил своей удивительной жизнью.

А солнышко всё больше и больше растапливало своими лучиками мрачную и холодную белизну тумана, разбивая его на маленькие облачка, которые пытались спрятаться куда-нибудь под ветви деревьев или кустарников. Но всепроникающие ярко-жёлтые лучики настигали их и пронизывали, как иглы, насквозь, не давая им пощады.

Пышно расстилалась под копытами коня разноцветная трава, сырая и кое-где скользкая от глинистой почвы. В ней еле заметно прослеживалась тропинка, ведущая куда-то в гущу кустарников и густых ветвистых деревьев.

Афоня, укутавшись в толстую медвежью шкуру и держа за удила Рыжего, тихонько задремал. А конь, чувствуя это, осторожно ступал по мокрой траве, пофыркивая через ноздри клубами пара.

Парню приснилась их с дедом небольшая избёнка, укрытая от людских глаз густым и непроходимым лесом, да баня, где под густым и до невозможности жарким паром, хлестал он берёзовым веником лежащего на лавке и кряхтящего от удовольствия голого деда. Его жилистое, высохшее, старое тело было покрыто шрамами от побоев и сабельными следами. Хоть дед и не рассказывал о своих подвигах, парню не трудно было догадаться, сколь много ему довелось пережить за свой век. Да и умелость, с которой тот размахивал мечом или метко стрелял в пролетающего на небе гоголя, была тому подтверждением. Афоня слишком мало общался с людьми. Его друзьями были небо, солнце, лес, звери. Среди них он провёл своё младенчество и отрочество. Они воспитали в нём силу, ловкость, выносливость, терпеливость, мудрость и смелость. Он считал лес своим домом, своей люлькой, которую в далёком-далёком прошлом отняли злые люди, убившие его матушку и батюшку.

Всё самое лучшее и доброе у него связано с дедом и его миром.

И, думая об этом, он зябко стал кутаться в медвежью шкуру, почувствовав, как что-то мелкое-мелкое покрапывало по его лицу. Открыв глаза, Афоня увидел, как мелкий тихий дождик, закрывший своими тучками всё небо, моросил так, что вокруг стало серо и мрачно.

Прошло какое-то время, и среди чащобы леса открылось его взору на пустыре несколько маленьких деревянных построек, которые своею серостью сильно выделялись на жёлто-зелёной траве посреди разноцветного лесного пространства. Дорога вела именно в селение, поэтому Афоня не мог свернуть в сторону. Его Рыжий потихоньку ступал по мягкой чёрной земле, легонько пофыркивая и покачивая мокрой шеей, мохнатой ярко-рыжей гривой разбрызгивая в стороны капельки дождевой воды.

Недалеко от построек, на окраине леса, отдававшего мрачной тенью, мирно паслись коровы и лошади. Подъезжая ближе к домам, Афоня никого из людей не смог разглядеть – мелкий нудный дождь заставил всех спрятаться под крыши своих жилищ. Лишь струйки густого дыма тянулись из небольших оконцев домов-землянок. Дома почти полностью утопали в земле и лишь немного выдавались на поверхность несколькими брёвнами, сложенными в обло[19] и толстым слоем сена на крыше, придавленного тонкими длинными жердями, которые были переплетены между собой прочной берёзовой корой. Вокруг стояла ужасная непроходимая грязь и какая-то вонь, резко ударявшая в нос. Скользкая и хлипкая жижа мешала коню твёрдо ступать копытами по земле, поэтому он часто оступался и громко ржал от недовольства, выпуская густые клубы пара. Афоня резко притягивал поводья к груди и постукивал стременами в бока коню, не давая ему тем самым поскользнуться.

Дома-землянки издалека казались большими грибами, высунувшимися наружу своими невзрачными, коричневато-серыми шляпками. Они были огорожены небрежно сделанным частоколом. Кое-где во дворах лежали в лужах, похрюкивая, свиньи, выделявшиеся грязно-розовыми спинками. Куры, гуси, утки свободно бродили не только во дворах, но и на дороге между домами. Они звонко перекликались разными голосами.

Проезжая мимо землянок, он видел, как мужичок копошился возле запряженной в телегу лошади и не обращал на него никакого внимания. Неподалёку, собравшись в кружок, несколько женщин громко что-то обсуждали. Чумазые лохматые ребятишки, бегавшие в одних длинных льняных рубахах друг за другом с палками среди домов-землянок, с любопытством остановились и стали смотреть на проезжающего незнакомца.

Свора поджарых собак, выскочив откуда-то из подворотни, бросилась под копыта Рыжего. Конь тревожно заржал и дёрнулся в сторону.

– Пошли прочь, поганые! – прикрикнул на них Афоня и, выхватив из-за пазухи витень[20], стал размахивать им в воздухе, стараясь задеть одну из собак. Но изворотливые псы вовремя успевали отбегать, продолжая неистово лаять вслед. Ребятишки громко засмеялись и стали дразнить, свистеть и бросаться комьями грязи вслед незнакомцу.

Всаднику ничего не оставалось делать, как пришпорить коня и, толкнув его стременами в бока, помчаться рысцой вдоль разбитой дороги по направлению к лесу, разбрасывая комки грязи, вылетавшей из-под копыт.

Проскакав селение, Афоня влетел в чащобу леса, и лишь крохотные капли дождя да мелькавшие с обеих сторон деревья стали пробегать мимо. Рыжий нёсся легко и непринуждённо, немного приподымая шею с развивающейся гривой и дружно работая мышцами спины и ног. Всадника, нагнувшегося к гриве, при этом лишь обдувало ветерком.

И Афоня, и Рыжий испытывали огромное удовольствие от этой скачки: оба молодые, сильные и ловкие, они летели среди деревьев и кустарников по мокрой густой траве, на которой едва были видны две тёмные полоски лесной дороги.

Вскоре справа среди деревьев появилась голубая полоса речки, бежавшая равно дороге. Афоня, пришпорив коня, решил остановиться. С лёгкостью спрыгнув на мягкую траву и поправив на себе медвежью накидку, стал пробираться сквозь колкие густые ветки елей к реке.

Подойдя вплотную к берегу, он сбросил с себя накидку и наклонился к воде. В зеркале прозрачной чистой воды появилось отражение его молодого, с едва пробивающейся бородкой, лица. В толще воды были видны проплывающие небольшие рыбки и колышущиеся, словно на ветру, длинные зеленоватые водоросли. Он зачерпнул ладонями водицу и плеснул себе на лицо.

Умывшись, прилёг к земле и, прикоснувшись губами к воде, стал жадно пить. Рядом стоял Рыжий и, наклоняя свою длинную шею к кромке речи, тоже неистово поглощал воду.

Мелкий дождь потихоньку закончился, и сквозь густую пелену туч появилось тёплое слепящее глаза солнце. Его лучи осветили гладкую поверхность речки и стали играть золотистыми зайчиками на небольших волнах, исходящих от мелких рыб, плескавшихся на поверхности воды.

Присев на мягкую накидку, Афоня сорвал гроздь красной калины и, запивая молоком с куском ржаного хлеба, стал есть, любуясь бежавшей потихоньку речкой. Рыжий стоял поодаль в кустах калины и отыскивал мордой нужную себе траву среди лежавшей сплошным ковром кислицы и высокой валерьяны.

Небольшие всплески воды, щебет птиц на деревьях и тёплые лучи солнышка очень быстро склонили Афоню в сон.

Вскоре он проснулся от соприкосновения чего-то тёплого и влажного на своём лице: верный конь стоял на его дремавшим телом и обнюхивал лицо. Афоня, потянувшись, быстро поднялся и, собрав вещи, вскочил на коня.

– Но, Рыжай! – воскликнул он. И конь, слегка встав на дыбы, звонко заржал и бросился вперёд.

Снова замелькали леса, поля, еле заметная дорожка да синеватая речушка, мелькавшая между деревьями. Афоня решил нигде больше не останавливаться, чтобы поспеть к Рязани до захода солнца.

Под вечер всё чаще стали появляться сёла и избы бобылей, одинокие деревянные церквушки да огороженные высоким забором монастыри. Мимо по дороге проезжали разные люди: свободные селяне, холопы, подъячие, и даже проносились гонцы. Он любопытно всех оглядывал и часто спрашивал, по верной ли дороге едет.

Когда солнце закатилось за высокие холмы, оставив лишь красное зарево на помутневшем, с едва заметными звёздочками, небе, из тёмного леса дорога подняла всадника на высокий холм, откуда было видно множество мелких огоньков. И что-то огромное тёмно-серое возвышалось среди всей этой мелочи. Афоня остановил разгорячённого и мыльного от долгой скачки коня. Соскочил с седла и, дав волю коню, стал внимательно всматриваться вдаль.

– Ота кака ляпота-то… Аж глаза слепит! – произнёс он вслух, внимательно всматриваясь в эти огоньки.

– Ну что, Рыжай, добрались мы, однако. Поспели к ночи, – произнёс Афоня, поглаживая гриву коня, который, не обращая внимания на своего хозяина, жадно щипал траву. – Ща под деревцами переночуем, а поутру и в город махнём, – и он посмотрел вверх.

Небо стало тёмно-синим. На нём выделялись золотистые звёзды и вечно печальная луна, которая ярко освещала огромные стены Рязани, купола церквей и колоколен.

Княжеские хоромы

Как только забрезжил алым оттенком рассвет, Афоня проснулся, потирая ото сна глаза и лениво потягиваясь. Перед ним расстилалась великолепная картина: в сером тумане засверкали золотистые купола церквей, могучие высокие стены из глины и дубовых стен, рубленных торсами[21], охватывали кольцом город, едва заметный в густой пелене. Его могучие стены были хорошо укреплены: вокруг города несколькими кольцами были опоясаны валы и рвы, а четвёртая сторона была прикрыта природной крутизной речного берега. Валы были в три-четыре сажени, а рвы – до двух саженей.

Афоня зачерпнул руками росу на пушистой траве и плеснул себе на лицо. Его охватила жгучая прохлада и свежесть. Обтёршись рукавом рубахи и накинув медвежью шкуру, он вскочил на коня и, весело хлестнув плёткой, помчался вниз по склону.

В густой пелене появился большой деревянный крест с небольшой крышей и иконкой под ним. Афоня, подъехав ближе, осенил себя крестом и, пристав в седле, чуть коснулся губами образа, на котором была изображена Пресвятая Богородица с младенцем на руках.

По мере того как Афоня спускался, перед ним стали появляться различные деревянные постройки: сосновые избы-землянки, от которых шёл смоляной дух леса; сарайчики с заступами, сошниками, серпами, топорами и прочими орудиями; житовые ямы с огромными стогами сена; колодец, возле которого стояла молодая баба в длинной серой рубахе с плетёными замысловатыми узорами и выливала воду в ушат. Неподалёку стояла одинокая телега, на которой храпел какой-то пьяный старичок, свернувшись калачиком. Большое стадо коров брело вдоль дороги, погоняемое крикливыми мальчишками да носящимися по сторонам собаками. Гуси и утки, громко крякая, бродили возле изб. Ржание лошадей и хрюканье свиней смешалось в один сплошной шум.

Колокольный звон стал разливался по всей округе, заглушая шум сельской скотины и крики пастухов. Все бабы, мужики и ребятишки, которые суетились во дворах, дружно стали поворачиваться в сторону доносившихся звуков, осеняя себя крестом.

Среди избёнок и хорÓм купеческих стояла начатая строиться часовенка по безвинно убиенным жёнам и детям, старикам и молодым, кои и не успели пожить из-за нежданных и страхолюдных набегов половцев.

Часовенка едва была заложена. Только появились несколько выложенных «венцом» сосновых брёвен, взрыхлённая вокруг земля, валялись обрубки и стружка, неподалёку сваленные как попало обтёсанные брёвна, ещё не потерявшие запах и свежесть недавно срубленных деревьев.

Афоня, проезжая мимо сего места, узнал от местных жителей, что заложена она по убиенным православным христианам от меча половецкого, и он, незаметно для себя, перекрестился и проговорил про себя: «Господи! Батька, мамонька родная… братишки бедненькие… спите покойно, безвинно убиенные… буду сечь всех поганых, всех злодеев земли нашей. Отомщу за вашу кровушку, за моё сиротство…» – И покатилась у него горючая слеза по щеке.

Афоня подъехал к широкому заполненному водой рву, отделявшему городские стены от поселений. Он стал глазами искать переправу и услышал, что где-то в тумане разговаривают люди, поскрипывают телеги и ржут лошади. Тогда он направил в ту сторону коня, рассекая густую пелену застывшего холодного воздуха, стоявшего плотной стеной вокруг поселений и города.

Мощный бревенчатый мост с громадными железными цепями, исчезавшими в узких проёмах мостовых башен, был перекинут через ров и грузно лежал на земле, соединяя городские ворота с посёлком. По обе стороны моста стояли стражники в кольчугах с круглыми щитами и длинными копьями, которые досматривали всех людей, скотину, товар и телеги.

– Зачем едешь, путник? – грозно спросил один из стражников с густой чёрной бородой, обращаясь к Афоне.

– На службу к великому князю рязанскому, Юрию Ингваревичу, – ответил он ещё не совсем юношеским и поэтому немного грубоватым голосом.

– Уж больно шустрый, как я огляжу, – произнёс чернобородый. Он повернулся к стоявшему недалеко другому стражнику, опиравшемуся на своё копьё, и с ухмылкой произнёс: – Слышь, Саваска, что глаголит сей пострел…

– Неужто к самому великому князю – благодетелю нашему пожаловал прямо в евонные светлы очи? – удивился слегка Саваска, оглядывая внимательно наружность незнакомца. – А по обличию ты оплошался, малый.

– Это что ж, моя наружность тебя в смущение вводит? – дерзко спросил Афоня, сверкнув голубыми глазами словно молнией. – Аль у князя токмо богачи да бездельники служат?

– А ну-ко, закрой варежку, а то быстро к чертям в преисподню отправим, – не менее грозно ответил чернобородый, направляя остриё копья на всадника. – Нам не впервой усмирять таких скорых, как ты.

Стражники, закрывшись щитами и ощетинившись копьями, дружно стали напирать на всадника. Рыжий, почуяв опасность, громко заржал и встал на дыбы, пытаясь испугать их и отогнать от себя. А Афоня, недолго думая, выхватил из-за пазухи булаву и громко крикнул:

– А се вы видали, олухи бородатые? – Он взмахнул ей над своей головой, словно каким-то знамением, и величественно показал надпись на рукоятке.

– Почто машешь сей пугалкой, словно чем-то чудным? – усмехнулись стражники и, не ослабляя, продолжали держать копья, направленные на незнакомца.

– Эта булава была пожалована моему деду от великого князя Рязанского Романа Глебовича за преданну и честну службу! Поглядите, ежели не веруете… – и он передал булаву чернобородому стражнику в руки. Тот отдал своё копье товарищу и внимательно стал разглядывать эту «пугалку».

– Читать я не можу, но непременно узнаю работу княжеского кузнеца. Погляди, Саваска.

– Неужель княжеский? Это диво так диво… Таким подарком не кажный княжий муж може похваляться, не вспоминая уж про гридь… – многозначительно проговорил Саваска.

– Ну а теперь подай се мени и пропустите в город, к великому князю, – потребовал напористо Афоня, понимая, что пока стражники в замешательстве, у него есть возможность быстро проникнуть за городские стены. Он ловким движением руки выхватил булаву у стражника и, стукнув коня шпорами по бокам, помчался по бревенчатому мосту, распугивая по сторонам разноликий люд, шедший в сторону главных городских ворот.

– Постой, пострел! – успел крикнуть один из стражников, когда Афоня уже проскакал мост и проезжал мимо ворот. – Вот шельма, ловок и хитёр… А поглядишь – молокосос ещё…

Но Афоня его уже не слышал: шум широких рязанских улиц заполнил всё его воображение. На улицах по сторонам от дороги сидели кто на лавочках, а кто и просто на земле – разного рода люди, торговавшие овощами, лаптями, онучами, портками, разного рода рубищами. По дороге сновали туда-сюда женщины в разноцветных кумашницах[22], наряженные в повойники[23] с серебряными или бронзовыми височными кольцами. Степенные старцы градские в дорогих шёлковых одеждах, в украшенных мехом и золотом плащах, в епанчах[24], в красных кожаных сапогах, не спеша прогуливались или с деловым видом останавливались возле каких-нибудь торговцев одежонкой и внимательно разглядывали ткани из льна, шерсти и конопли с различными вышивками в виде ленты, шеврона, плетёнки или меандра[25]. Проезжали мимо купцы-коробейники в телегах, гружёных различной домашней утварью, оружием или мешками с овощами. Торговые приказчики кричали, расхваливая друг перед другом товары своих господ. Прохаживались простые горожане, покупавшие разного рода льняные полотна, узорные скатерти, прялки, коробки для веретён, мебель, посуду, детские игрушки. Толкались на улицах закупы с мешками, стражники в сверкающих на солнце доспехах, дьяки и монахи в чёрных пыльных стихарях[26], да мальчишки с девчонками, бегавшие в длинных серых рубищах и онучах[27].

– Кому заступы, сошники иль серп с топором? – выкрикивал здоровенный мужик, показывая товар, висевший под навесом, прохожим. – Подходи, народ православный, не скупись!

– А налетай, народ, да покупай пилу, скобели иль долота!

– Барышни-девахи, подходи смотреть кокошники расписные да убрусы[28] разноцветные! Имеются узорные скатерти, полотенца, занавеси, покрывала… Имеются монисты да браслеты расписные…

– Подходи, купец, подходи, чернец! Покупай ларь иль скамью… Покупай табурет иль кровать, чтоб было где соснуть иль с молодухой миловаться! – выкрикивал худощавый с жиденькой бородёнкой мужичок, показывая прохожим свою резную деревянную мебель.

Огромных размеров мастеровые терема с златоверховыми, косящатыми и решётчатыми кровлями и парадными террасами, да разнообразными резными деревянными решётками возвышались над этой сутолокой. Прямо под навесами или во дворах продавали свои товары плотники, щитники, лучники, седельники, гребенщики, гвоздочники.

Шум, стук и треск исходил из небольших плавильных печей-домниц, где кузнецы выплавляли из руды железо. Они же занимались литьём бронзовых украшений, мечей, копий, наконечников для стрел. Целые толпы мужиков с лошадьми и телегами размещались возле этих кузнечных дворов, чтобы подковать копыта у лошади, купить соху или топор, подделать ось для колёс телеги. Все они громко переговаривались между собой, пытаясь перекричать стук в кузнице и выкрики лавочников, продававших разного рода товар тут же через дорогу.

Целые улицы были обжиты кузницами, гончарами, плотниками, строителями, мастерами золотых и серебряных дел, где с раннего утра и до поздней ночи суетились и толкались люди в поисках нужной вещи.

Пробиваясь сквозь сутолоку, Афоня увидел скоморохов в разноцветных рваных одеждах, плясавших и игравших на дудочках. Они громко, со свистом и кряканьем, что-то напевали, подбадривая толпу зевак. Кто-то из прохожих мужичков, подхваченный таким весельем, не выдержал и, швырнув шапку оземь, бросился в пляс с присядкой. За ним последовали ещё несколько юношей и девушек. Другие дружно хлопали в ладоши или подпевали кто как мог.

За этой толпой зевак возвышался белокаменный храм с золотым куполом и главою, на которой сиял ослепительным блеском резной крест. Рядом возвышалась колокольня, на которой звонарь трезвонил, призывая православных к молитве. На паперти храма сидели рваные и замызганные калеки, просившие милостыню у прохожих.

Афоня, осенив себя крестным знамением и поклонившись в сторону храма, тронулся по дороге, покрытой ровными одинаковыми брёвнами, к княжеской усадьбе, выделявшейся высоким частоколом и разноцветными резными хоромами.

Афоня подъехал к массивным дубовым воротам, окованным потемневшей от времени медью и ручками в виде толстенных металлических колец. Он спрыгнул с коня и постучал одним кольцом по воротине, отчего пошёл глухой раскатистый звук.

За воротами кто-то зашевелился, и через некоторое время открылось окошечко в воротине и появилось бородатое заспанное лицо стражника.

– Чаго надо? – пробурчал он недовольно.

– Хочу дознаться, – начал Афоня. – Дома ли великий князь Юрий Ингваревич?

– Почто он тебе, пострел, сдался? Отвечай поживее! – грозно прикрикнул тот.

– На службу к ему желаю пойти!

– Ишь ты! – ухмыльнулся стражник. – Много к нашему батюшке всякого сброда ходит, а толку шиш.

– Это отчего ж так? – спросил парень.

– А потому, леший тебя возьми, что много люду просится послужить нашему батюшке, а токмо не кожного он може приласкать… Не кожный може ему приглянуться…Тут, паре, изловчиться нужно…

– Надо, так и изловчусь, сего мне не занимать! – звонко воскликнул Афоня. – Пропусти меня, борода!

– Погодь, шустрый, – пробурчал в ответ стражник и, захлопнув окошечко, куда-то грузно зашагал.

Парень прислонился одним ухом к воротам, от которых несло сыростью гниющего дерева и кислым запахом ржавчины. Рыжий, пофыркивая недовольно, стал щипать его за рукав. «Погодь, погодь, Рыжай… Дай послухать…» Но конь не унимался, и парень отпустил вожжи для того, чтобы животное смогло почувствовать свободу и пощипать травы.

Вскоре послышались шаги нескольких пар ног, и парень, быстро отскочив в сторону, спокойно принял задумчивый вид. Отъехал в сторону засов, и грузно, со скрипом, отворилась одна воротина. Через неё вышли несколько вооружённых человек. Среди них выделялся один высокий молодой со стриженой рыжей бородой в куполовидном шишаке и дощатой, с ремешками по бокам, кольчуге, на широком кожаном поясе висел обоюдоострый меч. Гордо выпрямившись, он внимательно осмотрел с головы до ног парня и спросил низким голосом:

– Кто таков?

Афоня немного смутился от грозного вида дружинника, но не подал виду и ответил:

– Афонькой кличут.

– Зачем ломишься в княжьи хоромы?

– По наставлению дида мого, Булатки, хочу послужить добру службу батюшке-князю.

– А роду ты какого? – продолжал с каменным лицом спрашивать всё тот же высокий.

– А роду я простого, житейского…

– Смерд аль людин простой? Отвечай толком! – повысил голос высокий.

– Почём хошь называй, – спокойно продолжал отвечать паренёк. – Токмо мы с дидом никому не услужали да дань никому не платили. А живём бобылями, в стороне от селян да погостов с боярами. Потому мы люди вольные, кланяться не привычные.

– Ишь каков! – ухмыльнулся высокий. – А то ведаешь, с кем говоришь?

– Почём ведаю? Я ж не ведун аль знахарь какой, – улыбнулся и, смот-ря прямо в глаза высокому, ответил Афоня.

– То, може, любо князю, что смело смотришь. Може получиться добрый воин с тебя, – проговорил высокий, повернувшись к стоящим за его спиной стражникам. Те многозначительно стали поддакивать, оглядывая парня. – А кличут меня Микитой. Служу князю-батюшке в копейщиках[29] десятником.

Высокий и Афоня друг другу поклонились в пояс.

– Проходи, мил человек, во двор княжеский, – скомандовал одновременно и парню, и стражникам Микита, указывая рукой к воротам.

Ворота с двумя башнями имели довольно глубокий тоннель с тремя заслонами, которые могли преградить путь врагу. Пройдя ворота, Афоня оказался в небольшом дворике, где стояли небольшие деревянные постройки с маленькими очагами для отдыха стражи и для защиты от непогоды; отсюда был ход на стены.

Слева от мощёной дороги шёл глухой тын, за которым было множество клетей для всевозможной «готовизны»: рыбы, вина и мёда, говядины и овощей. Пройдя их, парень увидел высокую четырёхъярусную бревенчатую заставу с маленькими решётчатыми оконцами. Она возвышалась в стороне от крепостных стен и являлась вторыми воротами. В её глубоких подвалах были хранилища для зерна и воды.

Подойдя к воротам заставы, Микита стал звать кого-то. Через некоторое время из ворот вышел здоровенный детина в одной белой рубахе и портках, у которого на ногах красовались сафьяновые сапоги.

– Где Терентий Игнатич, Петрушка? – спросил Микита у детины.

– С князем-батюшкой трапезничает в хоромах, – ответил Петрушка, зевая и почёсывая затылок.

– Пропусти тоды, – потребовал Микита.

Детина нехотя посторонился, отворяя ворота пошире для прохождения десятника вместе с Афоней. Как только они скрылись из виду, тот, словно опомнившись, прогремел басом им вдогонку:

– А почто он понадобился, Микита?

Но десятник с парнем ему не ответили. Пройдя заставу, они вышли на небольшой парадный двор, находившийся перед огромным княжеским дворцом. Здесь стоял шёлковый шатёр с отливающимися золотыми вышивками в виде ломаных линий и плетёнки, а также находился потайной спуск к стене, выложенный из камня.

Перед Афоней предстали во всём своём великолепии княжеские трёхъярусные хоромы с расписными теремами, кровля которых была покрыта медными листами, сиявшими на солнце, словно золото. Сени, размещавшиеся на втором этаже, держались на столбах и были украшены мудрёными деревянными решётками. Рядом с хоромами стояли большие резные клети для челяди и дружины, плоские кровли которых служили боевой площадкой заборов, пологие бревенчатые сходы вели на стены прямо со двора. Вдоль высоких сосновых стен были вкопаны в землю большие медные котлы для «вара». Из раскрытых окон клетей доносились громкие разговоры и звонкий смех. Двое здоровенных мужиков в одних длиннополых рубахах пилили большую чурку возле поварни, от которой разносился по всему княжескому двору приятный запах жареного мяса. Тут же, чуть поодаль, возвышалась небольшая белокаменная церковь Успения Пресвятой Владычицы Богородицы с колокольней, крытая свинцовой кровлей, от паперти которой были слышны протяжные женские голоса, певшие молитвы.

Весь другой конец княжьего двора был застроен низенькими и вытянутыми вдоль стен конюшнями с раскрытыми воротами, из которых несло смешанным запахом конского пота и затхлого сена. Несколько отроков скребницами усердно очищали конский помёт. Неподалёку дымилась густым белым дымом баня. Оттуда внезапно выскочил голый гриден[30] и бросился со всего размаху в корыто с водой, стоявшее поодаль. Послышался громкий всплеск воды и дикий крик парня.

Возле сеней княжеского терема стояло несколько доводчиков в охабнях[31] и шапках, отороченных мехом, на боку у них висели обоюдоострые мечи. Они между собой оживлённо о чём-то разговаривали.

– Здоровы были, мужички, – подойдя к доводчикам[32], проговорил десятник.

– И ты будь здоров, Микита, – прервав разговор, ответили те.

– Что за человек с тобой? Поди, в дружину к князю? – стали любопытствовать доводчики, разглядывая молодого паренька, пришедшего с десятником.

– В оную самую, догадливы…

– Тоды малость обождать придётся – князь с сыном да боярами трапезничает.

– Може и обождать, – ответил Микита.

– Почто ждать, десятник?! – выкрикнул боярин-огнищанин[33], смотревший из окна терема во двор. – Что за малец с тобой? Как величать по батюшке? Какого рода? – Из резного окна княжеского терема выглядывал здоровенный мужик.

– Отвечай боярину да знай, что молвишь с самим Терентием Игнатичем – великокняжеским боярином-огнищаниным, – проговорил вполголоса Микита, обращаясь к парню.

– Кличут мя Афонькою, – щурясь от солнечных лучей, ответил парень. – С дидом Булаткою жили бобылями…

– Погодь малость! – крикнул Терентий Игнатич и исчез в окне.

Через некоторое время тот боярин появился в сенях. Он спустился по скрипучим ступенькам вниз на крыльцо и прямиком направился к десятнику с пареньком. Доводчики, поклонившись в пояс, расступились.

Перед Афоней встал широкий в плечах чернобородый с проседью, со шрамами на лице и шее мужчина. На нём была шёлковая рубаха с застёжкой на плече, тёмные бархатные штаны и красные сафьяновые сапоги. Он внимательно оглядел Афоню с ног до головы и произнёс властно Миките:

– Ступай, десятник!

Тот, поклонившись, молча удалился, бряцая мечом и кольчугой.

– Как, молвишь, кличут твого деда? – поинтересовался боярин.

– Булатко, боярин, – ответил Афоня.

– Знавал я в старость одного Булатко, кой одним ударом ложил ворога к земле. А бился токмо булавою. Сей муж много крови пролил за князей рязанских, потому почитаем был… – задумчиво произнёс боярин, потом внимательно посмотрел в глаза парню и спросил: – Не тот ли Булатко дед тоби?

– Може, тот, а може, не тот. Почём ме знать? – пожал плечами Афоня. – Токмо мой дидусь справлялся вот сей булавой.

Афоня снял с кожаного ремня и протянул боярину рукоять с навершнем в виде куба и с острыми, как иглы, шипами.

– Аже как! – боярин поднял удивлённо брови. – Знакома мя сия надпись… Неужель жив ещё старик? Сколь воды утекло с той поры… Ведь я в детских хаживал, когда дед твой мужем премудрым был. – Боярин протянул булаву парню и добавил: – Держи крепко сие оружие, млад, да бей им так же сильно, как бил ей твой дед.

– Не сумнивайся, боярин, уже за мной не пропадёт, – грозно потряс кулаком Афоня, прилаживая булаву к ремню.

– Вот и ладно, – многозначительно ответил боярин и, повернувшись к доводчикам, повелел: – Давайте-ка, молодцы, проведите сего млада в гридницу. Да скажите посаднику Левонтию Захарычу, чтобы накормил его, одел, обул и лавку выделил под сон. – Потом боярин обхватил своими огромными мускулистыми руками парня. Через морщинистый лоб, переносицу и щёку проходил глубокий шрам, нисколько не портивший ясного и прямого взгляда с добрыми и умудрёнными жизнью глазами: – А ты, млад, слухай, что скажут делать, да не перечь. А поутру будь готов стать нашим меньшим братом, а князю-батюшке – защитой.

Княгиня Евпраксия

Афоню накормили, дали новую рубаху, портки да кожаные сапоги. Дьяк записал на бересте имя да место, откуда тот приехал. Воевода Терентий выделил лавку, рядом в одной гриднице с таким же простым людом, пожелавшим вступить в дружину к князю. Рыжего отвели в конюшню, почистили, дали корма.

Потолок низенький, лавка жестковата, а пол устлан соломой, от которой сыростью тянуло. Где-то слышно было, как пищат и копошатся мыши аль того хуже – крысы. От них никакого сна. Да рядом храпит молодь. Афоня всю ноченьку ворочался с боку на бок, да так толком и не смог уснуть.

– Подымайся, молодь! – громко крикнул вошедший в опочивальню княжий гриден. – Пора пробудиться, воевода кличет!

Он прошёлся вдоль кроватей, слегка постукивая витенем по спящим телам.

Афоня с лёгкостью вскочил и натянул на себя новенькие сапожки, ещё пахнувшие сыромятиной. Нахлобучил с отворотом шапку и накинул на плечи огромную медвежью шкуру.

На тёмном небе ещё поблёскивали меркнущие звёздочки и тускло светил месяц. Воздух был свеж и прохладен от слегка задувавшего ветерка. Во дворе суетилась челядь, слышны были разговоры бояр да звонкий смех молодых гридней. Ржание лошадей и гавканье собак перемешались с колокольным звоном, звавшим к заутрене. Из поварни шёл пьянящий запах пекущегося хлеба и жареного мяса.

– За мной следуйте! – скомандовал будивший парней гриден.

И вся молодь гурьбой, перешёптываясь и потирая спросонья глаза, повалила в сторону белокаменной церкви. В потёмках можно было рассмотреть, как возле паперти столпилось большое количество дворовых, державших зажжённые факела, женщин с детьми, гридней, бояр. Ворота ещё были закрыты. Какой-то дьяк бросал россыпью крошки, отламывая от булки, слетевшимся со всех сторон двора голубям да шустрым воробьям. Двое мальчуганов стучались палками, бегая вокруг своих матерей, мешая тем поговорить. Внезапно кто-то гаркнул:

– Посторонись… князь с княгиней да с сыновьями идёт!

Толпа мгновенно замерла и освободила каменную дорожку, ведущую к паперти храма. Афоня растолкал народ, чтобы поближе рассмотреть идущих величаво князя Юрия Ингваревича в дорогой шёлковой одежде да княгиню Агриппину Ростиславовну в расшитой золотом кумашнице с жемчужными бусами, игравшими на груди. Князь, ни на кого не обращая внимания, что-то говорил княгине в полголоса. Курчавая стриженая бородка, скулы, выдававшиеся вперёд, да строгий взгляд подчёркивали величавость его положения. Он, медленно и твёрдо ступая по каменистой поверхности, провёл свою княгиню мимо Афони к паперти с раскрывающимися воротами, оставив благовонный запах после себя. За ними так же величаво шёл приехавший на совет к отцу молодой и статный князь Фёдор Юрьевич со своею красавицей-женой Евпраксией, державшей за руку маленького Ивана Фёдоровича.

Евпраксия, одетая в расшитую золотыми нитками, длинную до земли кумашницу, расписные узоры которой играли на тускло освещённой дорожке, тихо ступала по камням маленькими малиновыми сапожками. Княгиня смотрела под ноги. Маленькая головка с длинной русой косой, в расшитом дорогом убрусе, была скромно опущена. Тонкие тёмные брови, пухленькие щёчки, маленький, немного курносенький носик и алые полураскрытые губки едва освещались огнём факелов. Статная осанка, грациозные движения тела, немного выдававшая вперёд грудь – всё было в ней прекрасно, ярко и величественно. Тонкими пальцами правой руки она вела за собой маленького пятилетнего Ваню, озиравшегося по сторонам своими полусонными глазёнками.

– Ах, наша Евпраксюшка! Ах, наша краса! – воздыхал кто-то в толпе.

– Лебедь белая!

– Краса уж… краса! Любо посмотреть!

– Что за диво-дивное!

Народ любовался и гордился своей княгиней, красота которой была известна далеко за границами Рязани.

Афоня не мог оторвать глаз от этой красоты. «Господь мой! Живот отдам за неё!» – промелькнуло у него в голове. И он сам ужаснулся собственной мысли. Как он, смерд, почти холоп, может так дерзко думать, замахиваться на княгиню?! Никогда Афоня, живя в лесу среди мха и лишайника, с медведем и вепрем, разговаривая лишь с дедом и конём, не мог себе вообразить, что не сможет устоять перед красотой самой княгини. Закружилась слегка голова. Что-то заныло у него в груди и более уж не отпускало, пока он видел перед собой её образ.

Князья прошли мимо, за ними последовали бояре в дорогой шёлковой брачине и корзно, гридь, отроки, бабы с детьми. Пошёл и Афоня.

Под сводом храма, в густой пелене благовонного ладана, стоял великий князь перед алтарём и под монотонное пение пресвитера и послушниц шептал какую-то молитву, часто крестясь. Люд княжеский стоял сзади и смотрел на архиерея, облачённого в золототканый саккос с большим омофором, чей взор был обращён к усыпанному драгоценными камнями и золотой краской иконостасу. Сквозь густую седую бороду он что есть силы пел молитвы своим старческим голосом.

– Хвалите имя Господне, хвалите, раби, Господа. Аллилуйя! – громогласил архиерей на весь храм.

Афоня пробился сквозь толпу поближе к боярам и воеводам и встал так, чтобы видна была княгиня с сыном. Ему приходилось наклоняться, когда все дружно отбивали поясной поклон вслед за архиереем, но как только выпрямлялись, он тут же обращал свой взор к ней. Её тонкий стан, приподнятая, равномерно дышавшая грудь, густая длинная коса, заплетённая голубой шёлковой лентой, белая молодая кожа – всё в ней дивно сочеталось.

Ещё никогда Афоня не видел столь величавой красы. Но вот беда – она княгиня и имеет мужа с сыном. А он низкого сословия да младше намного. «Грех се, грех большой… Матерь Божья, прости раба твого неразумного…» – прошептал сквозь губы Афоня, взывая к иконе Богоматери, висевшей слева от царских врат иконостаса. Освещённая множеством горящих свечей, Святая Мария смотрела ему в глаза и со всей материнской любовью как будто пыталась утешить его и приласкать.

– Величить, душа Моя, Господа и возрадовася, Мой, о Бозе, Спаси Моём… – разносилось по всему храму хоровое пение Песни Богородицы.

«Она за меня преклоняется пред Богом», – подумал Афоня, вслушиваясь в строки песни.

Рядом с Афоней стояла баба в холщовой кумашнице, держа младенца, завёрнутого в какую-то серую тряпицу. Малыш сладко спал, убаюканный теплом материнского тела и монотонным пением хора. Его пухлые губки иногда шевелились, а розовые щёчки мялись, образовывая милые ямочки.

Громадный детина, стоявший поодаль, заткнув левую руку за пояс рубахи, грубо шептался с другим детиной поменьше ростом. Несколько девиц в расшитых убрусах, с длинными русыми косами, потихоньку поглядывали на парней и хихикали, когда архиерей начинал громко петь молитву. Сухонький дед в рубище и лаптях при каждом слове «аллилуйя» бросался на колени и стучался лбом об пол, громко при этом кряхтя.

Бояре, гридни, смерды – все молились, слушали хор и архиерея, но каждый думал о своём и просил у Бога о мирском, о суетном.

Велено до пуза накормить…

После заутрени всю молодь повели на кухню. Посадили за широкие дубовые столы, на которых уже стояли деревянные мисы с овсяной кашей, карась свежий да окунь копчёный, огромный румяный каравай да блины с сырниками, зелёный лук и чеснок, да большие расписные братины[34], вырезанные в виде уток с наполненным до краёв квасом.

– Ото по-нашему! – воскликнул кто-то из парней и бросился, потирая руки, к первому табурету.

– Ух, мать честная… до чего ж пригож стол!

– А живот-то как урчит!

Молодь гурьбой повалила к столам, затыкая за пояса свои шапки и сплёвывая на руки, вытирали кто о портки, кто об рубахи, а кто и об волосы.

– Кушайте, гостички дорогие, – поклонившись в пояс, певуче проговорила пухлая и весёлая баба, потирая руки о мокрый серый подол. – Нам велено вас до пуза накормить…

Молодь резво принялась за еду. Застучали ложки по ендовам[35], шелестел чеснок и хрустел лук во рту. Кто-то зевал, кто-то, запив рыбу квасом, громко срыгнул. Один рыжий с пробившейся бородёнкой отрок, поковырявшись в ухе, тут же этой же рукой стал отламывать себе кусок рыбины, разбрасывая крошки в стороны. Его огромный рост, могучая грудь, мускулистые руки сразу же выделили его среди парней.

Вдруг он почуял, что кто-то смотрит за ним со стороны кухни. Он приподнял глаза и перестал жевать: через чуть отворившуюся дверь глядела молоденькая рыжеватая девонька. Её большие карие глаза так и впились в него, словно стрелы калёные. От этого ему даже не по себе сделалось. И чтобы как-нибудь отвлечься, он завёл разговор.

– Почто пошёл в дружину, сухощавый? – спросил рыжий у Афони, прожёвывая кусок рыбины. – Аль нужда заставила?

– Ловитой занимался с дедом, – проговорил новобранец, пытаясь прожевать. – Не было нужды…

– А почто тоды? Мыслишка всё же, раз приковылял? – не унимался рыжий отрок, пытаясь привлечь к разговору Афоню, а сам тайком нет-нет да бросал взгляд в сторону кухни. А девку кто-то позвал с кухни, и она прикрыла дверь. Скрип давно не смазывавшихся петель показался самым худшим из звуков для рыжего парня.

– Дед бился за князя, батька полёг в Сечи[36] – вот почто, – буркнул в ответ Афоня, запивая квас.

– А мя отдали взамен закупа батяньке мову. Налетели отроки княжьи с подлюкой-мытником[37] Жидякой да давай чинить допрос. Почто, говорит, твоя сучья морда, не привозишь на погост воск да мёд? Плети да колодок захотел? А сам скалится изгнившими клыками. А батька мой, что мог промолвить: коль прошлым летом колода[38] хвои да другого леса погорели, потому померли все наши борти[39], чем отдавать? Один Бог ведае…

– Вот туга кака… – многозначительно произнёс сидевший рядом с рыжими чернявый паренёк. – А величать тя по батюшке как, огнянный?

– Михайлом кличут… – расправив могучие плечи, пробасил рыжий, положив ложку каши в рот.

– А ты почто ко князю пожаловал? – спорил Афоня.

– Сладко дружина княжья живёт! – Чернявый облизал свою ложку и вытер рукавом рот и бороду: – Гридни серебром да народным уважением слывут. А почто сохой страдать от зорьки до зорьки, коль може есть сыто да сосать мягко? Се по мне, по моему нутру.

– А я, браты, изгой! – гаркнул русоволосый паренёк, сидевший поодаль.

– А почто так? – спросили его.

– Родитель мой холопом был у попа Луки. Ловитой промышлял. В один год он столь куна да бобра изловил, что отдал заём тому попу. Да смог выторговать и себя, и мати, и братков моих. Потом срубили избу в лесу да стали свободно поживать.

– А почто родителя оставил? – спросил мужичок по имени Захар, который был старше всех остальных на добрый десяток лет. Его курчавая русая борода и умные голубые глаза резко выделяли среди всех остальных, сидевших за столом.

– Нужда, браты… она лиходейка. Попробуй прокормить таку ораву, кака у мого родителя.

– Сколь народу-то? – продолжал спрашивать Захар.

– Во, глазей! – парубок-изгой выпятил пальцы на обеих руках.

– Ишь ты, настругал-то, словно ломтей на супец! – воскликнул удивлённо чернявый.

Все вразнобой засмеялись.

– Нехай рожают люди бо народу, и так недостать, – встряла в разговор баба-стряпуха, зашедшая с кухни убирать пустые грязные ендовы. Вместе с ней проскользнула и та девушка. – Вон сколь нехристи поугоняли молодь, житья от них нет.

Михайло так и выронил ложку изо рта, обрызгав супом стол.

Но на это никто не обратил внимания, кроме помощницы стряпухи.

– То верно молвишь, баба, – согласился чернявый, которого звали Саваской. – Много люду русского пожгли, побили ироды!

– Да коль бы только так, – задумчиво произнёс Захар. – Но не только половцы…

– А кого ж винить, ежели не энтих поганых? – не унимался Саваска, положив в рот очередную порцию каши.

– То, паре, може, ведомо только князьям да боярам нашим, – резко посмотрел на чернявого Захар.

Все парубки[40], сидевшие за столом, резко притихли и стали переглядываться между собой. Наступила мёртвая тишина, прерываемая только человеческим дыханием да шумом со двора.

– Что ж, мил человек, наговариваешь ты на нашего князя-батюшку? – разрезая резко тишину, обидчиво произнесла стряпуха.

– То правда, баба! – воскликнул тот. – Сколь люду русского полегло в междоусобицах княжьих?! Сколь сёл да городов пожгли?! Каждый свою сторону держит, а потому слабы пред погаными!

– Грех! Наговор творишь, окаянный! – перекрестилась баба. – И как язык твой бесстыжий поворачивает тако!

Афоня с удивлением стал смотреть на этого, уже с проседью в волосах, человека. Его резкость, прямой смелый взгляд, крепость мысли и слова поразили до глубины души молодого паренька. Никогда прежде ему не приходилось слышать столь смелые и правдивые речи. Да и что мог услышать в глухом лесу средь огромных елей и зубастых волков внук бобыля?!

– Почто шум подымаешь, баба? – спокойно произнёс Захар. – То правда, да и ты её не хуже мово знаешь. – После этого он также спокойно взял в руки ложку и, подвинув к себе кашу, стал есть.

– А почто ж ты, нехристь, в дружину набиваешься? – не унималась стряпуха. – Аль убить батюшку задумал? Отвечай, ирод!

– Дура ты неразумная, – ухмыльнулся в бороду Захар. – Почто мне его убивать? За хлеб да соль, что ль?

– Ну уж не ведаю… – буркнула в ответ баба и, взяв со стола пустые ендовы, скрылась за дверью.

Одна девушка осталась, отойдя в сторонку и поправляя волосы на голове.

– Как звать тебя, сладкая?! – вскрикнул Саваска, обращаясь к ней.

Но девушка не ответила, а посмотрела на Михайло и, улыбнувшись, скрылась за дверью. Опять прозвучал тот же скрип, от которого сильно защемило у него сердце.

– А всё одно, какая нелёгкая привела тебя в сей град? – смотря прямо в глаза Захара, спросил Афоня.

Тот, опустив голову, тяжело вздохнул и промолвил:

– Половцы лишили живота моих родителей и увели в полон братьев с семьями… А володимирцы убили жёнушку мою с малым дитём… Гришатка токмо от титьки отошёл, ножонками ступать стал… Избу спалили да коровёнку порубили на мясо… Так что ж мне оставалась делать?

– То правда, – подхватил Михайло. – Мой батька сколь раз за топор брался, чтоб отогнать черниговцев да володимирцев, да и киевлян тожа. Они хуже поганых: всё жгут, убивают, девок портят, храмы Божьи предают разорению и огню…

– Не было года, чтоб не подымали рязанцев на Сечу со своими же, русинами…

– Словно нехристи какие…

– Почто крамолу да смуту наводишь? – резко повернулся к Захару Саваска. – Негоже княжьи дела месить меж нами. Се нам неведомо. За князя должны горой вставать – он Богом дан нам!

Вдруг заскрипела дубовая дверь, и на пороге появился небольшого роста, но здоровенный в плечах посадник Левонтий Захарыч. Влетевший за ним ветерок заколыхал красное корзно[41] с серебряной застёжкой на плече. Он, посмотрев на образок, снял шапку с отороченным бобровым мехом, перекрестился и промолвил:

– Ну, сокольнички, пора поспешать! Неможно великому князю ожидать гридней! У него, чай, и без нас уйма дел! – громкий голос воеводы заставил молодь позабыть свои распри.

Они побросали ложки, братины, ендовы, недоеденные куски и стали, забирая свои шапки, выходить во двор. Посадник, поправив на кожаном ремне меч с серебряной рукояткой, взял братину с квасом и жадно стал пить. Забежала стряпуха и, собирая остатки на столе, неожиданно подбежала к воеводе и стала что-то шептать ему на ухо.

– Да ну тя… – нехотя промолвил Левонтий Захарыч.

– Истинный крест глаголю! – наскоро перекрестясь, пролепетала баба. – Да хошь у него самого допытай, коль сумнивашься!

Посадник допил квас, поставил братину на дубовый стол и вытер замочившуюся курчавую бороду с усами. Его морщины ещё больше скукожились от появившейся на лице улыбки. Поправив спадавший на лоб седой курчавый чуб, проговорил:

– Ты бы, старая, страдала за свои блины с пирогами, а в мужьи сплетни нос не совала – то мя касаемо. Пошла прочь, дура!

Стряпуха от таких слов прикрыла ладонью открытый рот и с выпученными от удивления или страха глазами бросилась к двери. Воевода ухмыльнулся в усы и, взяв шапку, резко повернулся в сторону выхода.

Набор в личную охрану князя

Уже совсем рассвело. В утреннем тумане, в еле заметных очертаниях, поблёскивал позолотой купол белокаменного храма. Рядом – стоявшие друг возле дружки резные теремас подклетями, отливавшиеся жёлто-розовым оттенком. Из раскрытых расписных ставень слышались какие-то житейские пересуды и разные звуки. Топились печи, дымились жаровнина кухнях, распространяя вкусный запах жарившегося мяса. Возле конюшен отроки поливали из ушата и чистили лошадей, которые от удовольствия помахивали хвостами и фыркали. Слуги в кафтанах некрашеного сукна да в лаптях подметали мётлами двор, таскали мусор; выставляли княжьи стяги и устанавливали их между расписными золочёными стульями с высокими спинками, обшитыми кожей; укладывали ковры персидские от стульев до княжеского крыльца; чуть поодаль устанавливали чучела для потешных игр. Несколько отроков привели коней оседланных и привязали к столбам. Другие носили с оружейного амбара мечи, щиты, копья, луки со стреламии складывали аккуратно возле столбов с лошадьми. За крыльцом отцветали разного вида садовые цветы, росшие на клумбах. Садовник выдёргивал увядшие и поправлял ещё цветущие. Ватага мальчишек носилась по двору меж конюшен и княжьих хоро´ м с палками и самострелами, изображаяиз себя воинов в деревянных шлемах со щитами из коры деревьев и половцев в огрызках рваной собачьей шерсти, накинутых на плечи и голову.

– Кыш отсель, пострелята! – прикрикнул на них один из отроков, нёсший ушата[42] воды для обмывания лошади. – Кыш, а то ушата вылью, будя знать, как носиться меж коней!

– Ты почто лаешься на дружину княжью, челядь?! – гаркнул в ответ один из мальчишек, самый высокий и, по-видимому, главный из этой ватаги. Он грозно помахивал деревянным мечом, насупив брови, как взрослый.

Отрок пригрозил в ответ кулаком и побрёл к лошадям.

– Почто старших не слухаешь, Гаврилка? – строго спросил Левонтий Захарыч, шедший в это время мимо двора.

– А чего он? Не видит, что на подмогу к нашим веду дружину?! На выручку! Поганые одолевают! – крикнул в ответ Гаврилка и бросился с ватагой на молотивших друг друга других мальчуганов.

– Веди, веди, пострел… Молодец! Русичи всех сильнее! – проговорил Захар, стоявший в толпе пришедших вчера парубков для вступления в дружину.

Посадник внимательно посмотрел на Захара и подозвал его.

Тот нехотя вышел из толпы, руки держа за поясом.

– Ты молвил крамольные речи меж мÓлоди? – внимательно посмотрев в глаза, спросил Левонтий Захарыч. – Почто молчишь, коль княжий посадник тебя поспрашает?

– Я говорил только правду… – ответил смело Захар.

Воевода обхватил того рукой за шею и с силой притянул его голову к себе. Потом проговорил чуть слышно:

– Послухай меня, молодь… Никому и никогда не говори того, что молвил давеча, ежели хочешь покойно жить. – Он обернулся по сторонам. – Воин должен токмо защищать князя, евонну честь, евонны угодья. А они и есть наша с тобой земля да народец, что на ней кормится, – русская земля Рязани Великой… уразумел, молодец? То-то. Поди пока…

Прошло немного времени, и княжеский двор заполонили: великий князь с княгинею, его сын с женою, дружина старейшая и дружина молодшая, детские, отроки, смерды с кухарками, стряпухи, дьяки да подьячие. Сам архиерей Земли Рязанской на благословение молоди был приглашён.

– Сколь молодцев, Левонтий Захарыч? – спросил у посадника великий князь Юрий Ингваревич, восседавший с княгинею на стульях с высокими спинками. На его голове красовалась красная шапка, усыпанная драгоценными камнями, отороченная бобровым мехом, играющим на солнце. Княгиня также была облечена в золочёный кокошник с огромными серьгами в виде месяца и украшением на груди из янтаря.

– Два десяти и пять, великий князь, – поклонившись в пояс, ответил Левонтий Захарыч.

Афоня, стоявший в толпе молоди, не спускал глаз с Евпраксии. Парни, стоявшие рядом с ним, перешёптывались меж собой, волновались. Один Афоня сохранял спокойствие – его уже не волновало всё то, что должно было произойти прилюдно. Молодая красивая статная жена Фёдора Юрьевича радовала весело бьющееся сердце. Ради неё он совершит невозможное – он обратит её взор в свою сторону.

Великий князь махнул рукой, и несколько трубачей в красных кафтанах протрубили начало.

На середину вышел княжеский посадник Левонтий Захарыч. Поправив пояс с мечом, он громко проговорил:

– Ну, молодцы, рязанцы аль другого роду народ, слухай меня! Вам надлежит сей час показать всю свою удаль, ловкость, силушку! Кто чем боле умеет владеть! Бери нужное оружие и срубай чучела! Садись на коня и покажи свою удаль верхом! После каждый из вас сразится с нашими гриднями один на один… Вас будут вызывать по одному, потому слухайте… Похвалитесь перед великим князем Рязанским, Юрием Ингваревичем, своим умением. Оттого будет вам великая честь и похвала! – Он поклонился в пояс молоди и попятился назад.

Первым вышел Захар. Поправив пояс, подтянув живот и выпятив грудь колесом, он величаво направился к отрокам, охранявшим сложенное оружие. Подойдя к ним, он выбрал двуручный меч. Взяв его крепко обеими руками, он посмотрел на сверкающее на солнце лезвие, взмахнул несколько раз, попробовав на вес и лёгкость в полёте. Убедившись в том, что это то, что надо, Захар медленно направился к чучелам. Он с лёгкостью и молниеносностью разрубил на мелкие кусочки чучело, от которого полетели в разные стороны клочки шерсти и древесные стружки. Народ ахнул от восторга и удовольствия.

– Любо смотреть! – проговорил Юрий Ингваревич. – А как ты, друже, копьём владеешь?

– Не хуже, великий князь, чем ложкой за обедом! – звонко отозвался Захар.

Послышался смех и ропот в народе.

Он взял небольшое копьё с удлинённо-треугольной формой наконечника. Ему подвели коня, на которого он быстро вскочил и, ударив его в бока, помчался во весь опор на чучело. На лету Захар бросил копьё, которое со свистом прошло толщу стружек насквозь и вонзилось в землю.

– Любо, любо! – похвалил князь парня. – Запиши-ка его, дьяк, в копейщики. Хороший гриден с него выйдет.

Стоявший рядом с княжеской четой черноризец с ловкостью открыл висевшую на шнурке чернильницу и, обмакнув в него гусиное перо, стал выцарапывать на мягкой бересте какие-то каракули.

Захар спрыгнул с взъерошенного от быстрой скачки коня и поклонился княжеской чете, касаясь рукой земли.

Следующим вышел Афоня. Повернувшись к воеводе, поклонился и мягко попросил:

– Левонтий Захарыч, дозволь сказать своим людишкам, чтоб привели мого коня. Уж на своём сподручнее будя…

Посадник, посмотрев в сторону тиунов[43], мотнул головой. Один из них бросился к конюшням. А тем временем Афоня выбрал лук, попробовал на упругость тетиву. Ловко надев колчан со стрелами, он вышел на поляну для стрельбы. Крепко взял левой рукой рукоять лука, а правой бережно вытащил одну стрелу из колчана. Вложив кончик оперения стрелы в тетиву, осторожно и напористо натянул её, прицелившись в ржавый дырявый шлем чучела. Парень знал, что вместе со всеми на него смотрит и она. Он резко отпустил натянутую до предела тетиву, и стрела засвистела, рассекая воздух.

Тут же произошёл звонкий лязг наконечника о стенки шлема. Народ одобрительно зашумел: стрела точно пробила лобовое место шлема. Парень посмотрел в сторону красавицы Евпраксии, но она не смотрела на всё это развлечение. Её внимание завлекал лишь малыш, который резвился со своим отцом за спинами у народа и великого князя с княгинею. Забыв о своём положении, они боролись на траве, катались и громко хохотали.

– Удатной ты, как погляжу! – ухмыльнулся в бороду воевода.

Но Афоня повернулся к нему и спросил:

– Дозволь, господин посадник, ещё малость?!

– Сказывай, молодь!

– Пусть один из отроков положит яблоко иль другой древесный овощ на свой калган, ежели не слаб… – с хитринкой в голосе проговорил Афоня.

Народ шумно зашевелился. Прошло немного времени. Но никто так и не вышел: столь силён был риск – никто не мог ручаться, что молодой парнишка сможет попасть в цель.

Тогда, недолго думая, княжеский посадник снял шапку и положил яблоко на макушку своей головы. Его смелый взгляд встретился со столь же смелым и самоуверенным взглядом Афони: «Посмотрим, сколь крепки жилы у посадника… – Потом, вздохнув, добавил: – Може, она обратит свой божественный взгляд на мя…» И с этими мыслями он взял в руки стрелу и, вложив её в тетиву, с силой натянул до отказа так, что разукрашенные в разные цвета плечи лука, угрожающе прогибаясь, заскрипели. Сузив веки и нахмурив брови, он прицелился… Просвистела стрела, разрушая яблоко на мелкие кусочки.

– Ураааа!

– Молодец!

– Ладно попал!

Люди с восторгом ликовали. Такого они давно не видали.

Левонтий Захарыч смахнул остатки яблока, усмехаясь в бороду. Потом, поклонившись, обратился к князю:

– Великий князь, дозволь отписать этого молодца в стрелки?

– Добре, Левонтий. Я с тобой согласен, – ответил ему Юрий Ингваревич.

Но Афоня не обратил на это внимания, хотя речь велась о его дальнейшей судьбе: его взор был обращён только на Евпраксию, только она захватила все его думы и желания. Её убранные в густую русую косу с алой лентой волосы, белая нежная шея, пышная грудь, улыбающиеся пухлые губки, оставлявшие ямочки на кругленьких розовых щёчках – всё это завораживало, невозможно было смотреть и не любоваться ею. И если есть на свете настоящая любовь, то Афоня ею, несомненно, заболел. Но княгиня смотрела своими прекрасными большими глазами и улыбалась, наблюдая за мужем и сыном, которые резвились в стороне от происходящего. Её совершенно не волновал молодой паренёк, который приложил для этого все свои усилия.

– Дозволь, великий князь, побрататься с одним твоим гриднем на коне, – звонким голосом перебил князя Афоня, сделав это настолько, насколько было возможно обратить свой взор Евпраксии, – ежели найдётся такой!

– Добре, друже! – согласился князь и что-то шепнул стоявшему возле него в доспехах гридню. Тот, поклонившись в ответ, вышел на середину и махнул одной рукой. Надел рукавицы, поправил шлем, пряжки кожаных ремней, стягивавших его дощатчатую кольчугу. Тут же к нему подвели красивого чёрного «борзого».

Гриден легко сел в седло, похлопал по шее коня. Его суровый взгляд внушал уверенность, ловкость и опытность.

Рыжий, увидев хозяина, радостно заржал и бросился навстречу.

– Ах ты, мой огнянный! – обрадовался Афоня, бросая в сторону лук и колчан со стрелами.

Они стали нежиться при всех, забыв, что на них смотрят десятки чужих глаз. Рыжая грива коня слегка колыхалась на ветру. Афоня уткнулся в неё и глубоко вдохнул родной до боли запах верного друга.

– Ну ладно, Рыжий, охолодись… поможе мне одолеть того воина, что так нахально глазеет на нас. Добре! – тихо говорил в ухо коню Афоня. – Послужи теперича, братец! – Он вскочил в седло, ему подали копьё с деревянным наконечником и круг-лый щит.

Гридня тоже вооружили тем же. Протрубили трубы, и два всадника помчались друг на друга. Они неслись с такой угрожающей быстротой, что многие стоявшие поодаль люди решили отойти ещё подальше, дабы не попасть под стучащие о землю копыта.

Фёдор Юрьевич с сыном перестали бороться и стали наблюдать за происходящим. Евпраксия тоже была вынуждена обратить свой взор на поединок.

Афоня крепко держал в руке копьё, древко которого пыталось волнообразными движениями высвободиться на свободу. Сильнее прижав щит к подбородку и плечу, парень прижал шею и сосредоточился на нанесении удара по противнику. Но даже сквозь все эти колебания и движения он почувствовал её взгляд, пусть холодный и небрежный, пусть пустой и безразличный, главное – её глаза и разум были там, где мчался он на своём Рыжем. «Она взирает, Рыжай, на мя взирает! – закричал что есть мочи Афоня. – За княгиню Евпраксию!»

Но никто не слышал этих криков: топот копыт, фырканье лошадей и бряцание доспехов заглушали шум борьбы всадников.

Два всадника сшиблись с такой силой, что щиты и копья разломались в щепки, а сами оба вылетели из сёдел, с силой ударившись о землю.

Отроки бросились к обоим. Стали подымать, вытирать от грязи и пыли, давали попить воды, вытирали убрусом лицо и шею. Афоня почувствовал резкую боль в плече и боку, но попытался подняться самостоятельно. Вдруг резкая боль в ноге заставила его упасть на руки отроков. Запылённая кольчуга, слегка помятые наручи, без шлема, курчавая русая шевелюра слегка трогалась ветерком, смелые голубые глаза и едва пробивающаяся бородка— таким запомнит его княгиня Евпраксия.

– Смел, весьма удатлив, молодец! – восхищался великий князь Афоней. – Не испужался биться с мои лучшим тиуном!

– Пригоже!

– Во молодь пошла!

– Дозволь записать сего парубка в твою самоличну охрану, великий князь! – обратился воевода к Юрию Ингваревичу.

– Сего молодь и я не прочь забрать, отец, – вставил своё слово Фёдор Юрьевич.

– Нет, сын мой, сей молодец и мне надобен, а ты и в своей вотчине наберёшь немало людишек, ежели пожелаешь, – ответил великий князь сыну. – Прости уж старика. Не серчай.

И черноризец заскрипел по бересте, старательно выводя имя нового гридня рязанского.

А состязания продолжались. Немало молоди показало своей удали и ловкости, но смелости, с которой Афоня показывал меткость стрельбы и схватку с гриднем, никто не мог повторить.

– Михайло с Улыбыша! – выкрикнул глашатай.

Михайло скромно вышел на середину поля и, поклонившись князьям и княгиням, произнёс:

– Прикажи выдать мне, великий князь, палочку в два аршина, да поухватистей. Да пусть встанет всадник опротив меня во всём вооружении.

Народ ахнул.

– Да ты, как я погляжу, смелый, коль не трусишь опротив всадника? – удивился Юрий Ингваревич. Потом он повернулся к Левонтию Захарычу и сделал ему знак.

Воевода вызвал на середину поля дружинника с княжьей охраны. Гриден изрядно нервничал, постоянно играя копьём и поправляя шлем. Конь это чувствовал сквозь окованную медью уздечку, громко фыркал и бил копытом землю, подымая комки грязи.

А Михайло спокойно покрутил данной ему бойцовской палкой, попробовал её на крепость, размахивая ею в разные стороны, и с силой стал ударять ею о землю. Палка свистела и пела, гнулась и изгибалась, но выдержала все пробы.

Воевода махнул рукой, и всадник, нацелив копьё, помчался на противника.

Михайло сильно сжал палку обеими руками, так что сквозь рукава рубахи чётко стали выделяться бугры мышц. Всадник мчался всё сильнее и сильнее, прямо на него. Народ замер в ужасе.

– Дуря, отскочи, пока не сшиб насмерть…

– Ой, боженьки, что деется!

Вот топот становился всё ближе и ближе, храп мчавшегося коня, лязганье металла, скрип седла от тяжести седока. Ещё мгновенье – и конь затопчет парня. Но как только всадник поравнялся с парнем, тот резко отскочил в сторону и ударил наотмашь свободным концом палки в грудь гридню. Удар оказался такой силы, что гриден, отшвырнув копьё в сторону, слетел с седла и с грохотом опрокинулся на землю. По инерции скопытился и конь, выпучив глаза и громко заржав. Конь задрыгал копытами, пытаясь подняться, но это ему не удалось.

Несколько гридней подбежали к всаднику, неподвижно лежавшему недалеко от коня. Сняв помятый шлем с окровавленной головы, они стали подымать его на плечи. Он застонал от резкой боли, но ступил на ноги. Подхватив под руки, гридни уволокли его в сторону.

– Ну подымайся, чудной! – успокаивающе произнёс Михайло, беря коня за узды. Конь, громко захрапев, сделал ещё немного усилий и поднялся. – Испужался малость… ничего… всё прошло, друже, – гладя рукой по гриве и спине, говорил парень.

Люди свистели и кричали, восхваляя победителя.

Девушку, что давеча столь пристально смотрела на Михайло, звали Ульяной. Она всё время не отрываясь смотрела за поединком и теперь восхищалась этим рыжим курчавым богатырём. Её маленькое круглое личико, укутанное в малиновый убрус, так и светилось счастьем. Маленькие пухленькие губки иногда вздрагивали или же прикусывались белыми ровненькими зубками, а карие глаза сверкали слезинками.

Михайло, как и Афоню, записали в личную охрану князя.

После того как всех проверили и записали в дружину (кого в лучники, кого в копейщики, кого в ертау́льные[44]), вышел епископ рязанский в золочёном фелоне[45] и красном камилавке, стал благословлять на ратный подвиг всех молодцев, принятых на службу к великому князю Рязанскому.

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе… – звонким голосом пел архиепископ, – Пресвятая Богородице, спаси нас… Святителю отче Николае, моли Бога о нас, и о всём ратном воинстве земли русской… Аминь.

Неурожай

Пришёл октябрь, а с ним и непостоянство погоды. Подули холодные колючие ветра с дождём и снегом. Началась грязь и слякоть. Дороги развезло так, что невозможно было по ним ездить и ходить. Опала жёлтая и тёмно-коричневая листва, превращая богато наряженные деревья в голых и мрачных оборванцев, стоявших толпами вдоль дорог и поселений – они словно просили милостыни и защиты перед безжалостным ходом времени и наступавшим господством матушки-зимы. Многочисленные стаи ворон, громко каркая, парили над пустынными жёлтыми лугами и одинокими стогами, облапливали крыши теремов и церквей, обгаживая своим помётом росписи и золочёные кресты. Они кружили целыми тучами над помойками и дорогами в надежде найти брошенные крошки и остатки пищи от людей. Их разгоняли стаи ободранных собак, тоже шаривших по помойкам и околачивавшихся возле богатых дворов.

Неурожаи привели к голоду во многих поселениях и городах всей Северо-Восточной Руси. Не обошла эта беда и землю Рязанскую. Потому князь увеличил пошлины и полюдье. Смерды, вольный люд да купцы стали роптать и частенько бунтовать. Неспокойно становилось и на торгах в самой Рязани. Афоня стал гриднем и в составе вооружённого наряда во главе с мытником великого князя, своевольным и грубым боярином Жидяком, проезжал княжеские селения. По приказу боярина-огнищанина собирали тягло[46] и корма. Часто доходило до возмущений и угроз со стороны населения.

Гриден научился подавлять в себе жалость перед службой и долгом, но где-то в глубине души он не мог с этим смириться.

– Почто обираешь люд христовый?! – ругались старики и мужики.

– Нешто не хватат прокорму князюшке нашему?!

– Забижат князь народ рязанский! Ох, забижат!

– Что смуту наводите? – грозно отвечал им боярин Жидяк. – Указ великого князя карается кабалой! Нешто не ведаете?!

– А ты нас не пугай, засранец! – встрял один ветхого вида старик. – Молоко, чай, на губах не обсохло, чтобы мои седины поносить!

– Я тя за таки речи рубану с плеча, тоды будя знать, как с княжеским мытником ругаться, старик!

– Ох, боярин, на старика руку вздумал поднять! Чтоб тоби молнией стукнуло по башке пустой! – махая палкой, грозился старик.

Эту угрозу Жидяк не смог стерпеть. Он выхватил витень и наотмашь ударил по лицу старика. Тот, прикрывшись руками, упал под копыта коня. Тонкой струйкой поползла яркая алая кровь, заливая белую седину волос старика. А боярин, покрасневший от ярости, схватил под узды с силой коня, так, что тот поднялся на дыбы, громко заржав.

– Пошёл прочь, старик! – крикнул мытник и помчался прочь. За ним галопом пронеслись и остальные гридни, лязгая оружием и кольчугой.

Проскакал мимо и Афоня, лишь украдкой взглянув на стоявших в рубищах селян. Ему было жутко тяжело, но воля мытника княжеского – всё одно что воля самого князя, должна неукоснительно выполняться, потому не след было старику становиться поперёк дороги. Так поступал его отец, так поступал и его дед.

Рядом стоявшие мужики подняли старика и стали вытирать от крови лицо своими рукавами.

– Боже милосердный! – взмолился старик. – Что творят слуги княжеские?! Почто не усмиришь сих безбожников, кои и стариков ужо не почитают?! Горе нам да земле нашей, коль стали рождаться такие злодеи!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Улыбиш – от названия деревни Улыбышево в Древней Руси.

Вернуться

2

Жито – так называли в центральной России и на Украине рожь либо вообще любой хлебный злак из яровых: овёс, ячмень, пшеницу, гречиху…

Вернуться

3

Лученье, лучить – охотиться на кого-н. ночью при специальном ярком освещении. Л. рыбу (бить острогой с освещённой лодки).

Вернуться

4

Морда – рыболовная снасть-ловушка, имею-щая вид двух вставленных один в другой конусов, сплетённых из прутьев. Известна с глубокой древности.

Вернуться

5

Пешня – это рыболовное приспособлениедля пробивания отверстий в ледовом покрове водоёмов во время зимней рыбалки.

Вернуться

6

Бортничество (бортевое пчеловодство, от слова «борть» – дупло дерева) – старейшая форма пчеловодства, при которой пчёлы живут в дуплах деревьев.

Вернуться

7

Погост – административно-территориальная единица на Руси.

Вернуться

8

Повалушка – общая холодная летняя спальня.

Вернуться

9

Дидусь, дид, дед – это прародитель, предок (архаичн.).

Вернуться

10

Шишак – шлем (вид шлема или наголовья) с сфероконической или полусферической тульей, металлическими ушками или наушками, сегментированным «рачьим» назатылком (иногда со слуховыми отверстиями), железным подвижным наносником (полумаской), который удерживался и регулировался винтом, и высоким навершьем.

Вернуться

11

Вентерь – рыболовная снасть-ловушка. Представляет собой цилиндрическую сетку, расправленную на деревянных или железных обручах. Устанавливается в реках, озёрах, старицах. Рыба, наткнувшись на крыло или сетку, направляется вдоль неё и попадает во входное отверстие.

Вернуться

12

Сороковица – кадка ёмкостью в 40 вёдер (Иркутский обл. словарь).

Вернуться

13

Неможно – невозможно, нельзя (устар.).

Вернуться

14

Неможилось – нездоровилось (устар.).

Вернуться

15

Делюи – (от сл. «делить») по версии исследователей, княжеские слуги.

Вернуться

16

Навершне – вершина, верх (диалект вятского народа к. XIX в.).

Вернуться

17

Калган – голова (прост.).

Вернуться

18

Тул – чехол для стрел.

Вернуться

19

В обло – это вид углового соединения брёвен, применяемый при изготовлении сруба, также подобное соединение называется «в чашу», «русский угол».

Вернуться

20

Витень – внутренняя часть плети, состоящая из полосок кожи, стянутых прочной суровой ниткой.

Вернуться

21

Дубовых стен, рубленных торсами – это тип деревянных крепостных стен, использовавшихся в древнерусском зодчестве.

Вернуться

22

Кумашница – кумачовый сарафан.

Вернуться

23

Повойники – русский старинный головной убор замужних женщин в виде мягкой шапочки, под которую убирают волосы.

Вернуться

24

Епанча – широкий тяжёлый безрукавный круглый плащ с капюшоном у мужчин, а у женщин – короткая, безрукавная шубейка.

Вернуться

25

Меандр – тип орнамента, в котором прямые линии и прямые углы складываются в непрерывную ленту.

Вернуться

26

Стихарь – одежда для богослужения.

Вернуться

27

Онучи – часть обуви, обвёртка на ногу, замена чулок, под сапоги и лапти.

Вернуться

28

Убрус – старинный русский головной убор в виде узкого платка.

Вернуться

29

Копейщик – воин, вооружённый копьём.

Вернуться

30

Гриден – рядовой воин княжеской дружины, телохранитель князя.

Вернуться

31

Охабня – у русских бояр верхняя широкая одежда в виде кафтана.

Вернуться

32

Доводчик – должность, представитель великокняжеской власти.

Вернуться

33

Огнищане – должность в Древней Руси, управляющие княжеским хозяйством, представители высших слоёв феодального общества. Слово происходит от огни́ще – совокупность домочадцев, буквально – очаг.

Вернуться

34

Братина – старинный большой шаровидный сосуд, в котором подавались напитки для разливания по чашам или питья вкруговую.

Вернуться

35

Ендова́ – старинный русский сосуд для вина, пива, мёда, браги и т. п. в виде широкой чаши с носиком или рыльцем.

Вернуться

36

Сечь – укрепление, внутри которого стояли церкви, хозяйственные постройки и жилые помещения (курени).

Вернуться

37

Мытник – на Руси сборщик торговых пошлин.

Вернуться

38

Колода – короткое толстое бревно; толстый ствол упавшего дерева.

Вернуться

39

Борть – дуплястое дерево, дуплявый пень, дупляк, в котором водятся пчёлы; колода для пчёл, пень долблёный, дуплянка, улей-однодеревка.

Вернуться

40

Парубок – юноша, парень (укр.).

Вернуться

41

Ко́рзно – мантия князей и знати Киевской Руси, которая накидывалась на кафтан и застёгивалась на правом плече запонкой с петлицами (фибула), плащ с меховой опушкой.

Вернуться

42

Ушат – кадка с двумя ушами на верхнем срезе, в отверстия которых продевается палка для подъёма, ношения.

Вернуться

43

Тиун – от древнеисламского «слуга».

Вернуться

44

Ертау́л, или яртаул – название временного формирования (лёгкого войска, полка) для похода и боя (в военное время), в войске (Вооружённых силах) Руси.

Вернуться

45

Фелон – верхнее богослужебное облачение православного священника.

Вернуться

46

Тягло – система денежных и натуральных государственных повинностей крестьян и посадских людей в Русском государстве XV – начале XVIII века.

Вернуться