# Прощай, девственность!

Данила Чебоксаров

Сатира абсурда, абсурд сатиры – и ничего кроме! Лишится ли невинности двадцатисемилетний интеллектуал, эрудит и философ (дипломированный)?.. Вронская и Райская будут стараться! Делаем ставки!

Пятая книга серии «Сардоническая эротика», в приложении – большие отрывки предыдущих опусов цикла.

ОБИЛИЕ МАТА! 18+, конечно же.

> Сарказм – это естественная

> защитная реакция психики

> против тупизны окружающих.

> Чарльз Буковски

## Предуведомление

Употребление персонажами спиртного и их неуёмные любострастные действия имеют чётко выраженную сатирическую направленность, изображены в юмористическом ключе, комического эффекта и абсурдности ради; автор гневно осуждает подобного рода пристрастия в реальной действительности. При создании книги писатель не принимал крепкий алкоголь и не участвовал в оргиях – роман написан исключительно на наитии.

Бухайте умеренно и трахайтесь по любви!


ВНИМАНИЕ!!!

В КНИГЕ БУХАЮТ, КУРЯТ, ЕБУТСЯ И МАТЕРЯТСЯ.

ПОТОМ НЕ ГОВОРИТЕ, ЧТО ВАС НЕ ПРЕДУПРЕЖДАЛИ!

## Коротенькое вступленьице

ВЫ ЛЮБИТЕ СКАБРЁЗНЫЕ, аморальные, непристойные истории, мой циничный читатель? Часто используете в речи великий и могучий русский мат? Зачитываетесь Уэльбеком, Чуком Палаником (ваще не, нахуй Паланюка!), Ильфом-Петровым, У. Берроузом, а может, прости господи, даже Кафкой? Не прочь полистать на досуге Беккета и Ионеско? Иногда можете на закате выпить бутылку водки, слушая на максимальной громкости русские романсы и при этом бесстыдно дроча? Вам глубоко поебать на все ценности, условности и запреты? Тогда, любезный, расправляйте крылья и полетели – я открою вам новые горизонты!..

## Глава 1. Игра в рюмочку

– ИДИ В ПИЗДУ, ВРОНИХА! – смело и даже дерзко отправляет Райская.

У Аннабелы Райской 185 см рост, высокие упругие сиськи четвёртого размера, крутые бёдра, волнистые каштановые волосы до крепкой жопки, зелёные глаза + она может раздавить влагалищем грецкий орех.

– Сама иди в пизду, Раиха! – отважно парирует Вронская.

У Аделаиды Вронской 181 см рост, тугие стоячие сиськи третьего размера, узкие бёдра, прямые белокурые волосы до лопаток, голубой (левый) и жёлтый (правый) глаза + она может беспрепятственно заглотить мужской половой хуй размером до 25 см включительно.

У А.Д. Райской и А.В. Вронской много общего. Они почти ровесницы, закончили ВУЗы с красным дипломом, обе бляди и гиперсексуалки, любят бухать и сквернословить, пишут похабную прозу + обе неебательски привлекательны.

– Раиха, Врониха, не ссоримся! – примиряет их Мещряков. – И обе следуем в жопу!

У Тибальта Мещрякова 175 см рост, плоские сиськи нулевого размера, волосатые бёдра, прямые тёмно-русые волосы до плеч, усы и узкая мушкетёрская бородка, мутно-карие глаза + три верхних образования.

Собственно говоря, ссора между подругами вспыхнула из-за сущей хуйни: в какую разновидность «рюмочки» играть. Как известно, существует три вариации этой популярной русской игры: ленинградская, сочинская и Сталинград. В сочинской, самой щадящей версии, дозволено всё: закусывать, запивать, блевать – проигрывает тот, кто больше не может пить. В Ленинградке разрешается только запивать. И, наконец, Сталинград, жестокий, как жизнь в российской провинции: сермяжное бухалово без запивки и закуся – проблевавшийся считается проигравшим.

Райская настаивала на сочинке, сославшись на то, что с утра выпила только кофе, Вронская из принципа упёрлась в «Ленинград». Мещрякову же было глубже чем похуй, поелику он не любил закусывать и не сомневался в своей победе при любом раскладе. Тем паче, в таком состязании, как «рюмочка», избитая, казалось бы, фраза «главное не победа, а участие» наполняется исконным + посконным смыслом.

Тибальту Рудольфовичу Мерщрякову чуть меньше тридцати лет, и за эти годы он прочитал более двух тысяч книг. Окончил три ВУЗа – он переводчик, искусствовед и философ (дипломированный). Живёт с мамой, обладает слабой и нервной потенцией, + он девственник.

Действо развернулось в ближнем Подмосковье, в дачном посёлке Купавна (с недавнего времени переименованного в СНТ «Минвуз»). Обычный приусадебный участок на шести сотках. Дощатый дачный домишко послевоенной постройки, сарай, летняя душевая, деревянный нужник – не новомодный биотуалет, а классический деревенский сральник. Захиревший, запущенный сад. Грядок, парников и тому подобной хуйни не имелось – владелица поместья Вронская предпочитала проводить время более гедонистическим манером, предаваясь безрассудной ёбле, безоглядному бухалову + вдохновенному писательству (по наитию).

Прямоугольный раскладывающийся (но сейчас сложенный) советский стол, за которым расположились персонажи, был установлен под сенью высокой раскидистой яблони, древней и выродившейся, как богатыри на Руси. Впрочем, особой надобности в сени или тени не было – на дворе стояла середина сентября, сухого и прохладного, как дешманское крымское винишко из погреба.

Райская поддела ложечкой трубочного приборника («тройника», давилки) крышку жестяной банки табака «W.O.Larsen» и сняла её. Длинными наманикюренными пальчиками достала из банки щепотку крупно порезанного табаку и начала тщательно, неспешно, вдумчиво измельчать его подушечками пальцев. Вронская и Мещряков заворожённо, словно загипнотизированные, наблюдали за сим процессом.

– Белк, так как будем вопрос решать? – очнулась наконец Вронская. – Может, монетку кинем?

С непроницаемым лицом нефритового будды Райская продолжала измельчать табак – такая уж у неё была манера, мельчить табак. Закончив мельчить, она взяла лежавшую рядом на столе курительную трубку. Трубка была ручной работы и подарена ей любимым папочкой, батяном на полуюбилей. Чаша из превосходного бриара с почти идеально ровным вертикальным рисунком, в чубук инкрустирована интарсия из чистого золота с надписью: «Pour la fille bien-aimée et la meilleure maîtresse»[1]; сильно изогнутый акриловый мундштук, стилизованный под светлый янтарь. Райская отправила в жерло трубки первую порцию табаку, потом сразу добавила ещё, слегка примяла давилкой и засыпала третий слой, который придавила довольно сильно.

Вронская, потеряв терпение, схватила винтажный серебряный портсигар, резко извлекла из него сигарету без фильтра «Житан» и нервно прикурила от антикварного газового «Ронсона».

– Раиха, блять, скажи что-нибудь, сделай милость, ёб тебя в рот!

Райская невозмутимо сжала мундштук безупречными перламутровыми зубками, зажгла спичку и раскурила трубку, медленно, по кругу водя пламенем спички по всей поверхности табака.

– Я уже имела честь играть с Тибальтом Рудольфовичем в рюмочку, – наконец изрекла она спокойно, как поверхность Тихого океана в штиль. – И поверьте мне на слово, Аделаида Викторовна, у нас с Вами нет ни единого шанса на победу.

Это было сказано с таким убийственным спокойствием, с такой леденящей уверенностью, что Вронской стало страшно.

– Что ж, в сочинку, так в сочинку, хуй с тобой, – отозвалась она тихо, робко и даже пристыженно.

– Вот и хорошо, – подытожила Райская с хладнокровием айсберга, потопившего «Титаник», и Вронская содрогнулась.

Мещряков, ещё не признанный, но уже абсолютный победитель состязания, отнюдь не возгордился, хотя и в самом деле не имел конкурентов в бухалове – алкоголь не брал его почти совершенно. Но не было в Тибальте Рудольфовиче обычной и закономерной для такой ситуации надменности + заносчивости – несмотря на количество прочитанных книг, оконченных ВУЗов и вообще, недюжинный интеллект – Мещряков был человек простой и не амбициозный. Однажды в одиночестве он провёл эксперимент, купив ящик (дюжина бутылок по 0.5л) водки «Парламент». Тёплым летним вечерком выкушав сей ящик без остатка и закуски, Тибальт не ощутил особых изменений в сознании – это говорит о многом, не правда ли?

В общем, единогласно сошлись на лайтовой «Сочинке». Хозяйка Вронская осталась на участке в летней кухне варганить лёгкий салат из крабовых палочек и прочие диетические закуски, Мещряков и Райская же направили свои стопы в продуктовый дискаунтер «ПизДА!» за дополнительным провиантом (бухлишком Аделаида Викторовна затарилась с избытком – таковы были её жизненные правила). Продуктовый дискаунтер «ПизДА!» располагался рядом с железнодорожной станцией Купавна и в десяти минутах неспешной ходьбы от дачной усадьбы Вронской. В продуктовом дискаунтере «ПизДА!» Аннабелой Даниловной и Тибальтом Рудольфовичем были приобретены:

1. Консервы рыбные стерилизованные «Шпроты в масле из балтийской кильки (обезглавленной), 1 сорт, изготовитель «Ряжская рыбоперерабатывающая компания» (Рязанская обл.), 160 г. 106 р 90 к.

2. Зелёный горошек «Буховатый Фермер» 200 г, 99 р 50 к.

3. Кабачковая икра «Шальная Фермерша» 450 г, 157 р 00 к.

4. Икра из баклажанов «Три сестры» 499 г, 199 р 90 к.

5. Мандарины (Эмираты/Турция/Египет) 1593 г, 99 р. 0 к. за кг (30% скидка).

6. Пицетта с колбасками, (выпечка «ПизДА!»), 100 г, 2 шт. по 59 р. 90 к.

7. Багет классический «Парижский», (выпечка «ПизДА!»), 200 г, 45 р. 80 к.

Последние два пункта необычайно удивили Тибальта Рудольфовича:

– Я был-с уверен-с, Аннабела Даниловна, что Вы блюдёте жёсткую или даже жестокую диету-с! – озвучил он своё изумление. – По крайней мере, так мне мнилось при созерцании Ваших безупречных физических форм-с!

– Ни хуя-с, Тибальт Рудольфович, отродясь жёстко, и, тем паче, жестоко не диетилась! Так что вы-с заблудились, – ответствовала Аннабела Даниловна. – В целом мучное-с не употребляю-с, но иногда по наитию могу и оскоромиться-с.

Диалог состоялся не совсем в такой стилистике, но суть абсолютно верна-с. При выходе за кассовую зону продуктового дискаунтера «ПизДА!», они импульсивно навестили суши-лавку, находившуюся непосредственно напротив кассовой зоны продуктового дискаунтера «ПизДА!» В оной лавке служил маленький таджик, до неправдоподобия похожий на некогда популярного японского киноактёра Такеши Китано: он по-шустрику сварганил нашим героям набор роллов «Филадельфия» (242 г, 579 руб.), роллов «Закат Японии» (251 г, 621 руб.) и три сушины «Японский Рот» (120 г, 320 руб.). В качестве благодарности за умелость, скорость и качество обслуживания Аннабела Даниловна по-быстрому отсосала Такеши под стойкой. В качестве благодарности за божественный минет Такеши Китано вернул деньги, доплатил 500 руб. и дал на бонус сет «Ебёна матата». В качестве благодарности за благодарность таджика, Аннабела Даниловна отсосала таджику ещё раз, в результате чего Такеши Китано потерял сознание от преизбытка дофамина.

– Ну чу, как шоппинг? – осведомилась Вронская, внося последние штрихи к закускам на столе.

– Зер гут! – ответила Райская. – Получили бесплатно гору роллов, да ещё сверху пятихат заработали!

– Тре бьян! – одобрила Вронская. – А у меня почти накрыт ринг для начала состязания!

– Мольто бене! – обрадовался Мещряков, не большой любитель закусывать, но великий профессионал подбухнуть. – Предлагаю начать ристалище незамедлительно! Промедление, как говорили в Древней Персии, смерти подобно!

– Ход вашей мысли мне интересен и даже симпатичен, сеньор Тибальдо! – поддержала Вронская.

– К чему слова, когда рюмки на столе! – подытожила Райская.

Триада хрустальных рюмок и вправду уже разместилась на столе и с подрагивающим нетерпением ждала, когда будет заполнена их пустота. И долгого ожидания не случилось – их вакуум был аннигилирован премиум-водкой «ВолхвЪ». Хоть правила всех трёх вариаций игры и не предусматривали произнесения тостов, наша неортодоксальная троица преступила запреты: как сказал один мудрец, правила для того и созданы, чтобы их нарушать.

– Телесной жаждою томим, в подвале тёмном я томился, и бородатый господин ко мне негаданно вломился… – вдохновенно начала Райская в духе темнокожего классика, но продолжения не выдюжила и заключила: – Ergo bibamus![2]

Засим ёбнули. Дивчины закусили роллами «Филадельфия» (по 1 шт.), хлопец лишь блаженно улыбнулся – ему надо было совсем немного для счастья.

– От первой до второй – перерыв небольшой! – не стал Мещряков откладывать в дальний ящик, охватывая творческими пальцами длинное горло литровой бутылки премиум-водки «ВолхвЪ».

– Мужик! – уважительно прокомментировала Вронская.

– Не мужик, но мальчик! – уточнила Райская. – Но, тем не менее, ёбнем!

– Порвите мою целочность, о прекрасные, несравненные, богоподобные и божественные фемиды, сиречь фемины! – горячо возжелал Мещряков. – Разорвите её в клочья!

Тем не менее ёбнули. Бабцы закусили роллами «Закат Японии» (по 1 шт.), мальчик лишь незначительно улыбнулся.

– От второй до третьей – едем на мопеде! – погнал на лихом коне Тибальт Рудольфович Мещряков, наполняя стопки.

– Однако! – восторглась Аделаида Викторовна Вронская.

– А я тебя предупреждала! – торжествующе напомнила Аннабела Даниловна Райская.

– Предупредим предупреждения! – предупредил Тибальт Рудольфович.

Следовательно, ёбнули. Девчонки закусили суши «Японский Рот» (по полштуки), мальчонка, как ни странно, последовал их примеру, и даже съел сушину целиком.

– От третьей до четвёртой…

Но развернуться во всю длину философствующему целомудреннику не позволила Вронская:

– Объявляю перекур! – строго постановила она.

Соответственно, организовали перекур, и некурящий девственник откровенно заскучал. Перекур «Житаном» Вронской закончился ещё до того, как Райская закончила набивать трубку, и Вронская тоже затосковала.

– Что там после третьей, напомни?.. – спросила она как бы невзначай.

– От третьей до четвёртой – за чертой осёдлой! – радостно пояснил Мещряков, жовиально наливая в рюмки премиум-водку «ВолхвЪ».

Райская легко вздохнула и отложила набитую, но так и не зажжённую трубку. Уже успевший нагреться (впрочем, некритично) «ВолхвЪ» был налит умелой рукой дипломированного философа, талантливого толмача, заурядного искусствоведа и отчаявшегося девственника.

– Чтоб хуй стоял и бабки были? – предположила Вронская.

– Главное первое! – паллиативно поддержал Мещряков. – Бабки и дедки – дело наживное!

– Так ёбнем же за безупречно эрегированный хуй, торчащий железно и неустанно, подобно мускулистому высокорослому красивому древнему демону, стоящему на страже вечности!

Тост Райской получился выспренний, витиеватый и малопонятный – но всё равно ёбнули, иссесьсна. Дамы закусили салатом, кавалер схрямал пару шпротинок:

– От четвёртой до пятой – пункт пятый!

– Такой темп принятия крепкоалкогольных напитков чреват скоропостижным накидаловом! – дезавуировала Райская. – Это раз. Фраза содержит смутный расистский и даже ксенофобский подтекст, это два. Повторение лексемы «пятый» недостойно аттестованного искусствоведа и философа. Это три. И последнее: иди на хуй, девственник ебаный, дай мне спокойно вышабить трубку!

Такая речь немного расстроила Тибальта Рудольфовича и он одиноко выпил, пояснив:

– Считайте, что даю вам фору, пригожие девы!

Не понаслышке знавшая о питейных потенциалах и возможностях целомудренного любомудра, Аннабела Даниловна Райская легкомысленно, но тщательно раскурила трубку и с наслаждением затянулась, выпустив объёмистый и курчавый клуб дыма.

– Ставлю на голосование предложение похерить игру и продолжить обычным бухаловом без принуждений, принципов и обязательств, – поставила на голосование Аделаида Викторовна Вронская. – В меру сил и возможностей!

– Давно бы так, ёбдип-тудап! Плюс один! – Тибальт Рудольфович Мещряков ухватил «Волхва», можно сказать, за яйца. – От пятой до шестой – долго не стой!

– Мне тоже налей, – вклеила Вронская. – Трудно воздержаться!

Девственник налил и ей.

– За то, чтобы уметь пить, как Тибальт Рудольфович! – тостовала она, воздев рюмку.

– Бойтесь желаний, Ада Викторовна, они сбываются! – предостерёг Тибальт Рудольфович. – Вы сами не понимаете, за что пьёте!

Хоть и не понимая, чокнулись и выпили; не сговариваясь, оба закусили кабачковой икрой «Шальная Фермерша». Райская невозмутимо наслаждалась трубокурением, похуистично насрав на предостережения Минздрава в целом и товарища Онанищенко в особенности.

– От шестой до седьмой – выбор непростой! – пальцы Мещрякова привычно сдавили горло «Волхва».

– Бля, это пиздец и ничего лишнего! – искренне изумилась, пожалуй что даже восхитилась Вронская. – Плесни и мне половинку, человек-уникум!

Человек-уникум плеснул и ей половинку.

– За уникальность! – предуведомил он.

Соответственно, ёбнули.

– Коли соревнование пущено по пизде, может, тебе стакан принести, сеньор Тибальдо? – осенило Вронскую вдруг.

– Счастливая мысль, донна Ада! – осенился Мещряков. – И как это мы раньше не допетрили, тить нашу мать!

– Матери у нас разные, уж не знаю, к счастью или наоборот, – заметила проницательная Вронская.

– Нам бы матерями ща считаться, ёбдип-тудап! – воскликнул Тибальт Рудольфович. – Тащи стакан, Адка, не крути яйца и не дёргай хрен!

Ходить было недалече, и с веранды был притащен советский гранёный стакан, молниеносно наполненный мегабухарем до краёв. Помимо этого Ада Викторовна притаранила и две бутылки холодного тёмного «Крушовице» – для себя и для подруги.

– От седьмой до восьмой – на электричке скоростной! – Тибальт Рудольфович торжественно выдохнул (в первый раз за всё время побухушек) и в три глотка элиминировал стакан «Волхва». Закусил деревянной ложкой икры из баклажанов «Три сестры». Райская и Вронская синхронно сделали по глотку пива из горлышка.

– У меня есть на этот случай песня, – сказала Вронская, будто очнувшись ото сна.

Аделаида Викторовна встала во все свои 181 сантиметр и исполнила куплет песни из репертуара Лариски Кобельман:

Важней всего бухлишко в доме,
Всё остальное – хуета!
Бутылка есть, чего же боле,
А всё другое
Легко исправить с помощью болта!
Бутылка есть, чего же боле,
А всё другое
Легко исправить с помощью болта!

Вронская замолчала: полной версии переделки у неё не имелось, только припев.

– И это всё? – спросила Райская с неудовольствием.

– Агась, – виновато ответила Вронская. – Полной версии переделки у меня не имеется, только припев.

– А что ж ты не подготовилась? – сказала Райская строго.

– Виновата-с… – потупила гетерохромные очи столу певунья.

– А что значит «исправить с помощью болта»? – быстро осведомился Мещряков, чтобы сгладить ситуацию. – Что имеется в виду?

– Это как раз просто, – оживилась Вронская. – Имеется в виду «забить хуй»!

– Ну так и забей! – сказал Мещряков просто, и все трое тихо рассмеялись.

– Что-то ты, братец, затянул с девятой, – подмигнула Вронская девственнику правым (жёлто-зелёным) глазом.

– От восьмой до девятой… – начал он, подумал с полминуты, но ничего не придумал и закончил так: – Я стаканом насытился пока, посему – перерыв подольше!

– Вы опасный человек, статский советник! – произнесла Вронская голосом Михалкова и подмигнула левым (бледно-голубым) глазом.

Однако ж, у нас в тексте мало экшена – терпеливый читатель пролистал уже много страниц (скорее всего, электронных, которых ещё больше), а никто даже не совершил любострастных действий (минет в суши-лавке не считается). Как там у нашего подозрительно смуглого поэтического мэтра: «читатель ждёт уж рифмы роза» – так на, бери её скорей! – добавлю от себя. И сразу из раскидистой кроны яблони выпрыгивает невесть откуда взявшийся ниндзя, делает в воздухе красивый кульбит и жёстко приземляется на стол, опрокинув обе банки икры, салат из крабовых палочек, шпроты, разметав суши и роллы, уронив бутылку премиум-водки «ВолхвЪ». Почти одновременно с этим с одной стороны на участок через забор ломанулась рота ОМОНа, с другой – отряд Росгвардии и группа боевых колдунов Росмагии. Крики, автоматные очереди, фаерболы, молнии, стоны, взрывы гранат, площадная брань – как во Вьетнаме, мать его!.. Что, оживил я атмосферу? Ну то-то же!

В действительности же…

## Глава 2. Явление анархиста

В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ МИМО участка графини Вронской волею случая проходил некий бородатый и патлатый гражданин несколько маргинального вида, напоминающий бурлака с ненаписанной картины Репина, или разночинца с того же полотна, или попа-расстригу с другой несозданной картины этого неоднозначного живописца. Это был не кто иной, как Архаил Ипатьевич Пореев, местный анархист, похуист и по возможности нудист тридцати трёх лет отроду. Он живёт в Москве в трёхкомнатной квартире с жестоко, на всю голову ебанутой мамкой Далилой, а сюда, на дачу приезжает в подходящие климатические условия отдохнуть душой и телом. Отдых выражается большей частью в поглощении «диксивского» «Жигулёвского» и водки «Гжелка»; также Архаил Ипатьевич частенько практикует псевдомастурбацию (объяснять значение термина принципиально не буду, так что гугланите, если очень интересно). На даче он в основном квазидрочит на постсоветский плакат с изображением молоденькой Памелки Андерсон, где у кинодивы и дивомодели махонькие, ещё до операции, сисюльки. Иногда, после нарочито завышенных доз алкоголя, Памелка оживает, сходит с плаката и помогает Порееву в его нелёгком труде (кулачком, ротиком, а иногда и полноценно). Хуй у него вполне себе стандартный, около 15 см в длину и 4 см в диаметре. По случаю и наитию Архаил Ипатьевич может и выебать кого-нибудь. То мамку-ебанашку, то очкастую карлицу с соседнего участка, а один раз и саму Вронскую оприходовал, да не один раз.

Что ещё можно добавить? Наш анархопохуист любит штудировать творчество различных, большей частью анархистски ориентированных авторов – изучает как художественную литературу, так и нон-фикшн. По обильному убуху и сам творит: пишет начисто упоротые, безупречно шизофренические стихотворения, нисколько не заботясь о размере, содержании, а подчас и о рифме.

Ещё что? Архаил Ипатьевич некоторым образом спортсмен, боец ММА. Правда, не очень успешный – он уделяет куда больше времени синьке, дрочке + чтению, нежели тренировкам. На его счету 13 боёв на профессиональных подмостках, из них 11 поражений и 2 ничьих. Можно упомянуть ещё пару его занятий и предпочтений, но это не пройдёт цензуру, а посему на этом закончим.

Гражданин Пореев, несмотря на прохладную погоду, был облачён лишь в кумачовые бриджи с изображением герба СССР спереди, (на голое тело), и был бос, как босс Толстой. Если бы читатель волею судьбы или случая оказался в этот момент в Купавне, выскочил бы из кустов с АК-47 и навёл дуло на Пореева, то тот, если бы не был в жопу пьян (сейчас он как раз лишь чутка подбухнут, так что прокатило бы), то поднял бы вверх руки, а читатель имел бы все основания удивиться тому, что такой брутальный на первый взгляд мужик бреет подмышки. Более того, если бы второй читатель, случайно оказавшийся в соседних кустах, воспользовавшись тем, что первый читатель держит героя на мушке, осторожно подошёл бы к Порееву и спустил ему кроваво-красные бриджи до колен, то оба читателя убедились бы в том, что сей сермяжный анархист бреет и лобок. И это при том, что у него борода, длинные волосы, шерстистая грудь, ноги, плечи и даже немного спина. Потом бы, наверное, все трое добродушно рассмеялись и пошли бы к Порееву пить водку «Гжелка», три бутылки которой он нёс в непрозрачном целлофановом пакете с логотипом «Дикси», и на исходе второго пузыря начали бы обсуждать, достойно ли перманентному революционеру и посконному нонконформисту брить подмышки и яйца; впрочем, такое развитие событий совсем уж из области социальной фантастики. В реальности же, вместо двух читателей в кустах, Архаил Ипатьевич, проходя с эконом-водкой «Гжелка» мимо участка Вронской, хуем почувствовал необходимость зайти на участок Вронской (сидящих на участке Вронской за столом под пышной выродившейся яблоней Вронской, Райской и Мещрякова с улицы не было видно за домом, построенным на участке Вронской). Открыв калитку и пройдя по заросшей тропинке, он услышал приглушённые голоса и понял, что интуиция в лице хуя (или хуй в лице интуиции), его не обманули.

– Ебите меня семеро! – радушно воскликнул Пореев, увидев троицу под ветвистой кряжистой яблоней. – Кого я вижу!

– Какие люди! – искренне обрадовалась Вронская. – Ты видишь Вронскую, Райскую и примкнувшего к ним Мещрякова, Тибальта Рудольфовича, тебе не знакомого!

– Здоров, хуила анархо-синдикалистская! – ласково промолвила Райская.

– И вам не болеть, пробляди вы ненасытные! – ей в тон отозвался анархо-синдикалистский хуила. – И тебе, ёбарь мушкетёрского толка, мне не знакомый!

– С ёбарем вы глубоко заблудились, любезнейший и благороднейший мсье! – поправил Мещряков, огладив мушкетёрскую, или в стиле Виктора Эммануила, бородку. – Я невинен, как Вассерман, Новодворская и Жанна Д’Арк вместе взятые! И плюс Христиан Андерсен!

– Ну, это ты уж через край хватил, Тибальт Рудольфыч, – усомнилась Аннабела Даниловна. – Я тебе собственноручно отдрачивала и собственноротно отсасывала – пусть и безрезультатно! Очень сомневаюсь, что Андерсону или тем паче Новодворской кто-то подобное изображал!

– Э, Райская, полегче на поворотах! Отсос – это моя прерогатива! – возмутилась Аделаида Викторовна. – Не надо лезть в чужую жопу и тем паче епархию!

– Я его полтора года знаю, а ты впервые видишь, – неопровержимо опровергла Аннабела Даниловна. – Со своей пиздой в чужой гарем не ходят, так что не пизди, Врониха!

– Про пизду и гарем поясни, пожалуйста, Раиха, – не совсем, а точнее, совсем не поняла Вронская. – Я не совсем, а точнее, совсем не поняла.

– Я и сама себя не поняла, – пояснила Райская. – Так что исправь с помощью болта, сиречь забей хуй, Врониха!

– Какой пиздатый у вас диалог, пригожие бляди! – заметил Архаил Ипатьевич. – Меж тем, как я погляжу, вы весело колдырите, а меня и не позвали!

– Как же не звали! – воспрянула Вронская. – Я тебе два письма на мэйл отправила и раз десять на твою кнопочную хуетень звонила!

– Да? Ну тогда ладно, извинения приняты!

– Да ты охуел, дон Похуисто! – восхитилась Вронская.

– Я по жизни такой, тебе ли этого не знать, донна Каренина! Давайте бухать, чо.

– У нас всё началось как невинная игра в рюмочку, – как бы оправдываясь, призналась Вронская. – Но в силу обстоятельств непреодолимой силы действо переросло в тривиальное бухалово.

– Так, я бы попросила! – попросила Райская. – У нас очень даже незаурядное бухалово! С нами вообще не бывает банальных пьянок!

– Пустим по пизде нюансы – пусть они плывут себе дальше, – заинтересовался Пореев. – Но что за обстоятельства непреодолимой силы?

– Один игрок оказался невъебенной имбой, – подмигнула Вронская Порееву зелёным глазом.

– Фу, Аделаида Викторовна, что за вульгарный зуммерский сленг! – фраппировалась Аннабела Даниловна.

– Отчаянные ситуации требуют соответствующего подхода, – подмигнула Вронская Райской голубым глазом.

– Таки не стоит пгогибаться под изменчивый миг, – голосом семидесятидвухлетней житомирской жидовки пгоговогила Гайская, поггозив гетегоглазой кгасотке пальцем, и все таки немножко хихикнули. – Пусть лучше он пгогнётся под нас!

– Но что же я стою, как одинокий хуй в ночи! – спохватился Пореев. – Тащи рюмку и стул, Каренина!

– Сию минуту-с! – почтительно отозвалась Анна Аркадьевна и шустряком притащила из дома табуретку, рюмку + тарелку и вилку. Когда посуда была наполнена алкогольным содержимым, Пореев молниеносно выхватил из-под носа Мещрякова стакан и невозмутимо осушил его.

– Штрафная, – объяснил анархист свой неблаговидный поступок, переведя дух.

Стакан наполнили заново и бухач продолжился в штатном режиме. После пары кругов выпивона Пореев со скромной гордостью сообщил:

– А я, знаете ли, вчера пару убойных стихохов заебошил. Не желаете ли послушать?

– Лепи, что уж там, – великодушно разрешила Вронская.

– Может, кто-то против?.. Не хочу навязываться.

– Анархисте, харэ выёбываться, – заметила Райская. – Тебе не идёт!

– ДА не, если вам не хочется…

– Братан, не крути яйца, – не выдержал и интеллигентный искусствовед, философ + толмач. – Читай уже свои вирши!

– Ну, если и мушкетёрец не против… тогда внемлите!

Анархонудодрочилопохуист встал и продекламировал в духе Андрюхи Унесенского, умеренно жестикулируя:

Пизды твоей притворное молчанье,
Меня на понт дешёвый не взяло,
И вскорости привычные лобзанья
Овеяли уставшее чело.
И вскорости пизда твоя молила,
Кричала криком, ором орорала,
И как ветхозаветная Далила
Давила хуй мой…

Пиит сделал паузу, застыв с вытянутой, как Ленин, рукой; пауза затянулась.

– Это всё? – с недоумением осведомилась Вронская.

– Нет, – отказался не больше и не меньше, чем поэт. – Дальше ещё пара строф, но я их забыл.

– Оролала – что сие? – спросил Мещряков. – Неологизм?

– Он обычно синий в сиську пишет, – ответила за творца Вронская. – Поэтому лепит такого горбатого, что самый горбатый из самых горбатых позавидует такой завидной горбатости. Так что не ищи в его стихахах смысла или чего-нибудь ещё.

– Не обычно, а исключительно. Трезвым меня вдохновение не посещает, – возразил Пореев. – Но вообще странно, я помню все свои стихихи наизусть, хоть они и записаны рукой на бумаге для потомков. Но ладно, вот ещё одно…

Нудопохуистодрочилоанархист прочитал в стиле Женьки Евтуха:

Ты как Шаронка в первом «Основном инстинкте»
Пиздой слегка небритой мне светила
И как библейская Далила…

Мейстерзингер нашего времени застыл с запрокинутой головой, как солевой нарк.

– Опять забыл? – догадалась Вронская.

– Ага, – подтвердил Пореев. – Первый раз со мной такая хуйня!

– Опять забыл и опять про Далилу с пиздой! – возмутилась Райская. – Пизда какая-то!

– Это у меня Ночь Пизды была. Я свирепо квасил и размышлял над метафизической природой Пизды.

– Это интересно, – заинтересовался Мещряков. – Мне, как дипломированному философу, было бы крайне любопытно углубиться в этот дискурс. А почему такое внимание к филистимлянской потаскушке?

– Это я библию наугад открыл и попал на кусок с Самсоном. Ну и бессознательно использовал.

– Охуеть! – охуела Вронская. – Идейный анархист читает пятикнижие, кто бы подумал!

– Ну, «читает» это слишком громко сказано, – застеснялся Пореев. – Так, просмотрел.

Вронская напела:

Самсон и Далила, сюжет этой песни твоя подсказала гитара.
Самсон и Далила – они, если честно, не пара, не пара, не пара.
Самсон и Далила – они, если честно, не пара, не пара, не пара!

Последовали умеренные аплодисменты.

– А как насчёт фрейдистских аллюзий? – вклеила Вронская и пояснила для незнающих: – Его припизднутую мамку зовут Далилой.

– Не, мамку давно не ёб. Ей 53 уже, и вообще. Так что Фрейд дрочит в гробу не про меня, – открестился Пореев. – Ладно, последняя попытка.

Твоя пизда, глубокая как парус,
Достойная и знатная того,
Чтобы тебе лизали анус,
А не совали под ребро перо…

И снова пауза, на сей раз уже ожидаемая. Когда стало понятно, что продолжения не последует, Райская сказала:

– Кому там Добролюбов сказал: «Знаете ли вы, что вы поэт, и поэт истинный?» Так знай, Пореев, кому бы он это ни сказал, но точно не тебе!

– Это сказал Белинский про молодого Некрасова, – сказал искусствовед с мушкетёрской бородкой. – Но насчёт прослушанных кусков соглашусь: беспросветно-бездарная хуетень! Пиздотень даже.

– Э, шевалье, полегче на виражах! – обиделся непризнанный гений. – Я, между прочим, не только поэт, но и профессиональный боец, могу и въебать невзначай!

– А меня Райская в обиду не даст! – возомнил Мещряков. – Так что не пизди, нигилист!

– Не дам! – засвидетельствовала Райская, встала со стула и нанесла сидящему анархисту удар ногой в голову с разворота.

– Ты совсем ебанулась?! – не понял Пореев, чудом среагировав и пригнув волосатую башку, тем самым избежав изрядной пиздюлины – может быть сотрясения мозга или сломанной челюсти, а возможно и того + другого.

– Это реванш за мой фингал на День оргазма! – Райская занесла ногу для нового удара.

– Какого ху… – Пореев вскочил с табуретки, не успев закончить. – Реванш уже был! – напомнил он, заблокировав предплечьем маваши-гэри от Райской. – Ты мне тогда же глаз локтем подбила!

– Этого мало! – мстительно воскликнула Райская, пританцовывая перед неожиданным соперником Мухаммедом Али.

– Только-только-только-только этого мало!.. – напела Вронская голосом Софки и захлопала в зелёные ладоши: – Ура! Пизделка!

Пореев попытался нанести уширо-маваши-гэри, но неловко упал, впрочем, тут же вскочив. Завязалась драка, продолжавшаяся не больше раунда и завершившаяся без гематом, ушибов, ссадин и прочих телесных повреждений – ни один удар не достиг цели. Бойцы по-восточному поклонились друг другу, по-европейски пожали руки и вернулись за стол.

– Вот видите, товарищ Анархист, со мной лучше не связываться! – Тибальт Рудольфович обрёл прежний интеллигентный образ, а Архаил Ипатьевич кинул на него короткий, но тяжёлый и недружелюбный взгляд.

Как водится, ёбнули.

– Ты им лучше про Диогена прочитай. Или оду женской дрочке, – предложила Аделаида Викторовна. – Ну или где «нервно билась и вертелась на хую».

– «Нервно билОсь и вертелОсь на хую», – поправил автор. – Что ж, это можно.

Диоген, доставая рукою мозолистой
То, что не принято всем показывать,
Знал, что является истиной,
Что не нужно никому доказывать.
И кончал он, ругаясь забористо,
И даже немного воинственно —
Ведь знал, что действительно истинно.

– Ну, это с пивком потянет, – сказала Аннабела Даниловна и глотнула тёмного «Крушовице».

– Согласен. Что-то в духе акмеистов, – сказал Тибальт Рудольфович и хватанул полстакана нагревшегося «Волхва».

– Не пизди, акмеистами тут и не пахнет! Вполне оригинальное произведение, – сказала Аделаида Викторовна и схрямала ролл «Закат Японии», предварительно макнув его в соевый соус. – Давай про мамашку-ебанашку теперь.

– Стихохотворение основано на реальных событиях и посвящено моей серьёзно ебанутой сексуально-фрустрированной матери-колдырихе, с которой у меня по беспечной неосторожности случились любострастные действия ебательного характера, – сообщил Архаил Ипатьевич.

О душ!..
Соперник мой бездушный,
Бесстрастный ёбарь неустанный
Своей струёю безыскусно
Ласкающий клитор её странный…
И ты ей муж…
Её герой, её сожитель терпеливый,
Владетель дум её заветных,
Её любовник нежный, кропотливый,
Король желаний, взгляду неприметных.
Она дрожащими руками, лишь слегка краснея,
Снимает распылитель твой…
Так вот она, для женщин панацея:
Забыться страстно-трепетной струёй!..
А ты? О клитор, о amor veneris,
Ты, маленький пройдоха средь пройдох!
Мои ни пальцы, ни язык, ни пенис
Из уст её не могут вырвать «Ох»…
И оживить тебя бессильны
Все действия, все речи, все мольбы,
Лишь под струёю светлопенной, сильной
Ты восстаёшь, как будто для стрельбы…
О да! Не для таких баталий
Мужской устроен организм.
Вот тайна женских гениталий:
Живи и славься, женский онанизм!

– Неплохо, – сказала Аннабела Даниловна.

– Поддерживаю, – сказал Тибальт Рудольфович.

– Лучшее психохотворение автора, на мой взгляд, – сказала Аделаида Викторовна. – Ну, а теперь «нервно билась и вертелась на хую».

– «Нервно билОсь и вертелОсь на хую», – сказал Архаил Ипатьевич.

– Отъебись, – сказала Аделаида Викторовна.

– Отъёбся, – сказал Архаил Ипатьевич.

– Правильно – отъебался, – сказала Аделаида Викторовна.

– Отъебись, – сказал Архаил Ипатьевич.

– Отъеблась, – сказала Аделаида Викторовна.

– Правильно – отъебалась, – сказала Аннабела Даниловна.

– Отъебись, – сказала Аделаида Викторовна.

– Вы заебали, – сказал Тибальт Рудольфович. – Дайте автору слово!

Автору дали слово:

Потрясая хуем на рассвете
В сторону восточной стороны,
Чувствовал себя единственным на свете,
Анархистом и любовником страны.
И готов он был неоднократно,
Хуем потрясая и крича
О мечте, ушла что безвозвратно,
И которую проёб он сгоряча.
Но ещё лелея и надеясь
Не сдавался в неге страсти он.
О любви и Родине радея,
Издавая жуткий, страшный стон.
Вынул из себя он беспардонно
И вложил в холодную струю
То, что в душе его измученно-бездонной
Нервно билось и вертелось на хую!

– Редкостная пропиздохуёвина, но что-то в этом есть, какая-то одухотворённость, – сказала Аннабела Даниловна.

– Соглашусь, – сказал Тибальт Рудольфович. – Но в сторону восточной стороны – это ни в какую жопу не лезет!

– Как дипломированный филолог – поддерживаю дипломированного искусствоведа. Это не залезет даже ни в какую пизду, – сказала Аделаида Викторовна. – Но он художник, он так видит и править наотрез отказывается.

Она встала и истерично продекламировала Белкой Ахмуддулиной:

– Нервно билась и вертелась на хую!..

Меж тем значительно похолодало.

– Меж тем значительно похолодало, – озвучила эту данность Аннабела Райская. – Не перебазироваться ли нам в дом, господа?

– Счастливая мысль! – поёжился Архаил Пореев, пребывая лишь в единых бриджах на голые бритые яйца.

– В доме немногим теплее, – дезавуировала Аделаида Вронская. – А печку топить – это два часа минимум кочегариться будет. К тому же у меня дров с гулькин хуй.

– Поехали ко мне, хули! – поставила на голосование Аннабела Райская. – У меня в Райском регулируемое газовое отопление!

Проголосовали единогласно «за».

Пока Пореев ходил к себе за манатками, было вызвано Хуяндекс-такси, прибывшее как раз к возвращению анархиста. Из машины телефонировали своим постоянным сооргийцам-собутыльникам Л.Д. Братиславову + Э.П. Шандурину – оба обещались быть, но без конкретики.

Поместье было унаследовано Аннабелой Даниловной от бабушки по материнской линии. При жизни бабки Александры имение состояло из пахотных земель, фруктовых и овощных садов, двухэтажного каменного дома + небольшой козлиной фермы, где юная Белочка каждое лето имела удовольствие любоваться длинными тонкими молочно-розовыми киеподобными хуйцами авантажных племенных козлов. Когда бабулька почила в бозе, и внучка вступила в наследство, козлиная ферма и часть земель оказались проданы, а на вырученные средства произвелась перестройка и переоснастка дома, который теперь стал похож на классическую дворянскую усадьбу с колоннами и портиком с надписью Ergo bibamus!

# Примечания

1

Любимой дочери и лучшей любовнице (фр.)

2

Засим ёбнем! (лат.)