Ольга Обухова
Югославия в огне

© Обухова О. И., 2024

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2024

* * *

Обращение к читателям от автора

Каждый раз, когда по пути в Сербию я оказываюсь на вершине Дуклинского перевала, я останавливаюсь, чтобы постоять у памятника Карпатско-Дуклинской операции – запечатленного в камне символа небывалого героизма солдат Красной армии, которые в суровых условиях штурмовали этот хребет, чтобы прийти на помощь Словацкому народному восстанию против вермахта и правительства Тисо.

Храбро действовали партизаны во Франции, в Италии, в Греции и в Норвегии – без них была бы невозможна успешная Петсамо-Киркенесская операция, благодаря которой еще за год до окончания войны север Норвегии был освобожден от фашистских оккупантов.

Но все же самой грандиозной стала народно-освободительная война Югославии, которая началась 6 мая 1941 года, с момента нападения на страну немецких захватчиков, и завершилась полной победой югославских партизан и освобождением страны от оккупации. А самым известным героем Сопротивления в Европе и в мире стал руководитель югославских партизан маршал Тито. «Товарищ маршал», как его подчеркнуто уважительно называли в Москве, ставшей для него на долгие годы родной. В Москве он жил со своей первой женой, уроженкой деревни Михайловка Пелагеей Белоусовой перед возвращением в Югославию, в Москву он вернулся после освобождения из югославской тюрьмы, чтобы пройти спецподготовку на командных партизанских курсах Коминтерна. Именно полученная в Москве подготовка позволила Тито успешно и грамотно организовать партизанское движение в самом начале войны и в итоге выиграть многолетнюю битву с фашистами. В Москве же хорватский коммунист Иосип Броз получил и партийный псевдоним Тито, ставший его второй – и главной – фамилией.

Когда родившийся в Югославии сын Тито и Пелагеи Белоусовой, Жарко Броз, боец 6-й Московской стрелковой дивизии народного ополчения, воевал под Ельней, стремясь не допустить окружения Москвы немцами, мой отец Иван Константинович Замчевский, выпускник МАИ и инженер ЦИАМ, выполнял важное правительственное задание: организовывал эвакуацию целых авиационных заводов в Сибирь. Вскоре на этих заводах стали выпускать самолеты, которые обеспечили превосходство советской авиации в воздухе. В конце войны эти самолеты, которые выпускались при участии И. Замчевского, ставшего вторым секретарем Новосибирского обкома по оборонной промышленности, пополнили состав югославских партизанских ВВС, и немецким люфтваффе в небе над Югославией пришлось очень несладко. На одном из таких самолетов, спасая жизнь Тито, эвакуировали его самого во время драматичной охоты, устроенной на него немецкими парашютистами в окрестностях хорватского города Дрвар. Потом этот же самолет перевез Тито на остров Вис в Адриатике, откуда он долгие месяцы руководил борьбой югославских партизан.

Вот почему отца направили в 1956 году новым советским послом в Югославию, когда пришло время восстанавливать советско-югославские отношения, омраченные многолетним кризисом, который спровоцировали печально известные резолюции Коминформа 1948–1949 гг. Прибыв в Белград, отец по поручению советского руководства провел конфиденциальные переговоры с Тито о нормализации советско-югославских отношений, после чего стал частым гостем маршала в его белградском Старом дворце и на острове Бриюни в Адриатике.

Когда я впервые прилетела к отцу в Белград, я увидела в его кабинете большую фотографию Тито в военной форме времен войны. На ней Тито был запечатлен молодым, худым и поджарым, с энергичным орлиным взором, так, что от него нельзя было глаз оторвать. Это была знаменитая фотография Георгия Скрыгина, кстати, тоже нашего соотечественника – сына офицера, участника Русско-японской и Первой мировой войны капитана Владимира Скрыгина. Она являлась каноническим изображением Тито в годы войны. А вскоре мне представился случай увидеть Тито своими глазами, когда в большой зал Старого дворца, бережно восстановленного после бомбардировок и обстрелов времен войны, пригласили иностранных послов по случаю главного праздника страны – Дня антифашистской борьбы 27 июля.

Отец взял меня на прием. Когда И. Б. Тито приблизился к послу СССР, папа гордо представил меня:

– Моя дочь Ольга, только что поступила в Институт международных отношений.

Маршал Тито бросил на меня чуть ироничный взгляд и с непередаваемой интонацией протянул:

– А, элита…

А я до этого в течение целого года усердно готовилась к труднейшим экзаменам – сначала выпускным в школе, а потом в институт. Когда же меня приняли в МГИМО, то, не дав прийти в себя, тут же направили на стройку. Мы строили Дворец пионеров на Ленинских (ныне Воробьевых) горах. Работа была очень тяжелая – приходилось на ручных деревянных носилках таскать и подавать бетонный раствор, песок и кирпичи, копать траншеи. И так почти два месяца подряд. И только после этого студентов отпустили, и я смогла приехать в Белград. Поэтому я не выдержала и, нарушая субординацию, смело сказала:

– Товарищ маршал, как вы можете так говорить? Да, я поступила в институт. Но потом я два месяца работала на стройке, строила Дворец пионеров. – И, протянув к нему руки, сказала: – Посмотрите на мои руки! Это руки человека, который действительно тяжело и честно потрудился.

Он внимательно посмотрел на мои пальцы с обломанными ногтями, и уже более спокойно взглянул мне в глаза.

А я продолжала:

– Но всего этого могло вообще не произойти, ведь я же родилась в бомбоубежище, когда фашисты рвались к Москве и были уже в нескольких километрах от того места, где я появилась на свет. Я чудом осталась в живых!

Глаза маршала подобрели, и он с уважением произнес, словно вспоминая свои собственные военные годы:

– Родилась в бомбоубежище… Учись хорошо, студентка!

Я ответила:

– Обещаю, товарищ маршал!

И я училась в институте не просто хорошо, а с наслаждением, буквально впитывая в себя знания, и закончила МГИМО с красным дипломом и в результате 30 лет проработала в АПН, созданном на базе легендарного Совинформбюро времен войны.

А пока мой отец работал послом в Югославии, мы с ним объездили всю страну. Побывали в Ужице – центре первой «партизанской республики» на территории страны, уже в 1941 году ставшей полностью свободной от немцев, где на заводе «Први партизан» стало впервые производиться оружие для движения Сопротивления и впервые прозвучала знаменитая песня «Са Овчара и Каблара», ставшая гимном югославских партизан. Побывали и в другой «партизанской столице» – городе Яйце в Сербии, который сменил захваченный фашистами в ходе кровопролитных боев Ужице, где в годы войны действовал даже партизанский театр и балет. Мы встречались с героями недавно отгремевших боев за свободу Югославии. Так я познакомилась с легендарным Кочей Поповичем, известным среди партизан под прозвищем Граф, который начал свой боевой путь еще во время гражданской войны в Испании, а когда я встретила его, служил министром иностранных дел Югославии. Я познакомилась с Иваном Рибаром, который стал ближайшим соратником Тито и потерял в битвах за свободу страны всю семью – обоих сыновей и жену Тоницу. В посольстве не раз бывал Влада Зечевич, который во время операции германских войск по захвату штаб-квартиры партизан в Дрваре спас жизнь Тито, и один из основателей партизанского подполья в Словении Андрей Цетинский. Во время поездки в Хорватию я познакомилась с генералом Драгомиром Бенчичем, который начал свой ратный труд, расклеивая антифашистские листовки на улицах Загреба. А год спустя за голову этого отважного партизана сулили уже несколько тысяч марок, но безуспешно. В Македонии я познакомилась с народными героями Югославии Михайло Апостолским и Марой Нацевой. Во время войны ее несколько раз ссылали в концлагеря, избивая при этом так, что она не могла ходить – но она всякий раз сбегала из них, а в конце концов взяла в руки винтовку и освободила свое родное село Куманово, заставив бежать оттуда военнослужащих немецкой горнострелковой дивизии.

Все эти люди, уже не совсем молодые, когда я их узнала, часто – сильно израненные и тяжело болевшие, были настоящими героями. Во всей бывшей Югославии свято чтят подвиги этих людей, которые принесли стране долгожданное освобождение, и во многих городах можно увидеть улицу Партизанскую и улицу Народных героев. Этим героическим мужчинам и женщинам я и посвящаю свою книгу.

Глава 1
Берег Крыма скрылся вдали

Десятилетняя Диана Бестужева стояла на палубе тральщика «Альбатрос», вцепившись обеими руками в поручни так, что побелели костяшки ее маленьких пальцев, и до боли в глазах вглядывалась в очертания Севастополя, которые медленно, но неуклонно уменьшались, постепенно превращаясь в мираж. По ее щекам текли слезы, все ее тело вздрагивало, но она ничего не могла с собой поделать.

Рядом стоял отец, полковник Владимир Бестужев. Его тщательно вычищенная шинель была застегнута на все пуговицы, фуражка сидела на голове строго по уставу, но вся его фигура казалась какой-то жалкой, а потертая кобура с револьвером наган, который так верно служил ему всю войну – нелепой. Все, что еще вчера составляло смысл его жизни – война до победного конца, борьба не на жизнь, а насмерть, верность флагу – стало вдруг нелепым, более не нужным никому. И хотя он не плакал, как его маленькая дочь, он почувствовал бы себя гораздо легче, если бы мог вот так, не таясь, разрыдаться и попытаться хотя бы слезами смыть весь груз отчаяния и безнадежности, который копился в его душе.

Но он был старшим офицером, он был мужчиной, и ему нельзя было плакать. Поэтому полковник Бестужев просто стоял рядом с дочерью и всматривался в исчезающий на глазах русский берег, ощущая лишь безграничную пустоту и отчаяние.

– Мама… мамочка… мамуля… – всхлипывала Диана. – Почему я… никогда… не увижу тебя…

Полковник сделал над собой усилие и обнял дочь натруженными и до сих пор пахнущими порохом руками. Еще вчера он сражался на последних баррикадах, возведенных на подступах к Севастополю. А сегодня их уже, наверное, разобрали и сожгли.

– Мама умерла, Диана. – Голос Бестужева дрожал. – Господь прибрал ее. Больше мы ее никогда не увидим – ни ты, ни я…

Его слова заставили Диану разрыдаться еще горше. Бестужев нахмурился. Да, вот такой конец карьеры, конец жизненного пути. Не думал он, что все так сложится… Однако все произошло именно так. И теперь ему оставалось либо принять эту новую ужасающую реальность, либо сойти с ума.

Через час Крым совершенно исчез из виду, корабли изменили курс, сменился и ветер, и теперь копоть от сотен труб огромной флотилии во главе с дредноутом «Генерал Алексеев», бывшим «Императором Александром III», неумолимо оседала на мокром от слез лице Дианы Бестужевой. Отец посмотрел на измазанное черной сажей лицо дочери, решительно привлек к себе и вытер ее слезы платком, который мгновенно почернел.

– Не плачь, – тихо сказал он. – Маму не вернуть. Остается только молиться…

Он огляделся. Бесконечная цепь кораблей терялась за горизонтом. Они шли в кильватере друг у друга, а где-то в самом конце должен был находиться французский крейсер «Вальдек-Руссо», уходивший последним вместе со штабом генерала Петра Николаевича Врангеля и обеспечивавший безопасность всей эвакуации. Французы полагали, что, завидев развевающийся на мачте французский триколор, на них никто не осмелится напасть.

Это была огромная, невероятная сила – 126 судов, на которые были погружены около 150 тысяч человек. Достаточно, чтобы переломить исход почти любой из битв Первой мировой войны.

Насколько же могущественной должна была быть та сила, которая победила эту невероятную силу и выгнала ее из России…

Полковник закрыл глаза. «Теперь осталось ответить лишь на один вопрос – когда все это началось? То, что и привело в итоге к этому. Ведь никто же не хотел такого. Боюсь, однако, что сейчас уже никто не ответит на этот вопрос. Не сможет. Или – хуже того – побоится», – пронеслось у него в голове.

Диана почти год прожила в Константинополе, но этот колоритный восточный город, форпост османов на пороге Европы, бывшая столица Византийской империи, почти не оставил следа в ее душе. Диана занималась в русской школе, которую с грехом пополам, в основном на пожертвования самих родителей, организовали русские эмигранты, и много читала – те редкие русские книги, которые ей попадались. Это были и рассказы Чехова, и одна повесть Тургенева, и рассказы Дорошевича, и стихи Пушкина и Лермонтова. Ходить на базар она не любила, шумная толпа продавцов и покупателей ее пугала, и покупками занимался отец или его знакомые, с которыми они приобретали продукты в складчину.

Некоторое время отец носился с идеей переезда в Бизерту, куда ушли корабли русской эскадры под командованием вице-адмирала Михаила Кедрова, до этого благополучно выведенные из Крыма, но потом охладел к ней. Было очевидно, что внятных перспектив у Белого движения, а значит, и у военной службы практически нет. Или нужно быть очень буйным фантазером и оптимистом, чтобы разглядеть их. И он стал все чаще задумываться о переезде в Европу, об окончательном уходе с военной службы и подыскивал себе уже сугубо мирную профессию.

Но таких, как он, бывших военных, которые уже распростились с мечтой о былой службе, были уже десятки тысяч. И количество их стремительно нарастало с каждым днем. А вакансий было – раз, два и обчелся. И доставались они в первую очередь не самым достойным, а самым ушлым и нахрапистым. А отец Дианы Бестужевой не относился к их числу.

Девочка стала все чаще замечать, что отец становится невероятно мрачным и подолгу молчит, уставившись в одну точку – чего за ним раньше никогда не водилось. Это ее беспокоило, но что она могла сделать в свои одиннадцать лет со взрослым человеком? Она пыталась молиться, как ее учили в детстве, но ей казалось, что ее молитвы не доходят до Бога, потому что ничего не менялось. Школа, затрепанные книги, угрюмое молчание отца, и все меньше и меньше продуктов на обеденном столе.

А потом вдруг отец пришел домой радостно-оживленный и спросил ее:

– Ты что-нибудь слышала о Югославии?

Диана как раз прочитала книгу «Песни западных славян» Пушкина. «Песни» ей не понравились – в них говорилось о каких-то страшных вурдалаках, об оживших мертвецах и об отрубленных головах. Но одновременно там говорилось и о красивой и загадочной стране – Сербии. Которая теперь и была частью Королевства сербов, хорватов и словенцев – или, как ее называли в просторечии, Югославии.

– Я только что прочитала «Песни западных славян» Пушкина, – сказала Диана.

Отец вздохнул:

– Вижу по твоему лицу, что эти «Песни» тебе не очень-то по душе. Но ты имей в виду, что все это не сам Пушкин сочинил – он просто перевел, местами вольно, стихи француза Проспера Мериме, а тот любил нагромождать различные ужасы и страсти для пущего литературного эффекта. Сама же Сербия и Югославия гораздо лучше, чем то, что про них пишут. А главное, у этой страны – замечательный король, очень добрый и умный человек. Король Александр Карагеоргиевич. Между прочим, он учился в России в Пажеском корпусе и знает русский язык и культуру, в том числе и Пушкина, лучше многих русских!

– Наверное, мне просто попалась не самая лучшая книга о Югославии, – тихо ответила Диана.

– Вот это как раз легче всего исправить! – возбужденно воскликнул полковник. – Потому что король Александр приглашает всех русских в свою страну и даже выделяет деньги на проезд туда и на размещение на первое время! Югославия сильно пострадала во время войны, лишилась немалого числа своих людей, которые погибли на фронте либо от голода и лишений в тылу, и он хочет, чтобы русские приехали туда и способствовали возрождению его страны! Король специально сделал так, что приезд русских не будет ограничен какими-либо визами, квотами и прочими формальностями, как, например, во Франции. И уж тем более в США, куда попасть просто невозможно!

Полковник покачал головой.

– Ты даже не представляешь, как это прекрасно! Там замечательная природа и редко бывает холодно зимой, так что люди мало тратят денег на отопление. Но главное не это. Самое важное – это то, что там говорят почти на русском языке.

– Как это? – удивилась девочка. – Что значит «почти на русском»?

Бестужев улыбнулся.

– Понимаешь ли, все наши славянские языки – русский, украинский, а также польский и чешский, болгарский, сербский и хорватский вышли из одного корня. Поэтому многие слова звучат или одинаково, или очень похоже. Но если западные славянские языки – чешский и особенно польский – по ходу истории сильно отдалились от древнего славянского первоисточника, а болгарский из-за особенностей произношения хорошо воспринимается в письменной форме, но на слух понять его сложно, то с сербским все обстоит как раз очень хорошо. Он и на слух похож на русский, и когда ты читаешь и слушаешь его – тоже все понятно. – Он погладил дочь по голове. – Может быть, когда ты вырастешь, ты поступишь в университет и станешь филологом. И будешь судить обо всем этом профессионально. А пока тебе надо знать одно: по-сербски «видеть» – «видети», «слушать» – «слушати», «читать» – «читати». «Вода» – «вода», правда с ударением на первом слоге, «мясо» – «месо». И так далее.

Диана фыркнула:

– А по-французски «мясо» – «viande», «вода» – «eau», «читать» – «lire», тоже все понятно.

Полковник Бестужев посмотрел на нее долгим взглядом.

– Когда-нибудь тебе станет понятно, о чем я говорю. А пока будем собираться в Югославию.

В Хорватии в двадцати километрах от Риеки, в глубине живописной Бакарской бухты, находится древний город-порт Бакар. Именно сюда после Гражданской войны пришли из Крыма корабли «Владимир» и «Херсон», с которых на берег сошли 6500 человек, в том числе православные священники, воспитанники кадетских училищ и ученицы Донского Мариинского института благородных девиц.

Пароход «Владимир» на мгновение застыл у входа в живописную бухту, а потом решительно пошел вперед, прямо по направлению к белоснежному причалу. Диана Бестужева смотрела, не мигая, на очаровательный городок, который вырастал у нее на глазах. Разноцветные домики с черепичными крышами, такими красивыми в ярких лучах солнца, высокая колокольня в типично венецианском стиле, обвисшие паруса рыбацких баркасов, отдыхающих после утреннего лова. А дальше, за городом Бакар, вырастали горы – сначала невысокие, но потом становящиеся все выше и выше. Они были похожи на ступеньки, ведущие прямо к небу.

Она повернулась к отцу.

– Здесь мы и будем жить?

Владимир Бестужев покачал головой.

– Нет. Это лишь первая остановка. Сегодня же вечером мы будем в столице Хорватии – Загребе. Это и есть наша цель.

Полковнику Бестужеву пришлось долго стучать в маленькую калитку, прежде чем распахнулась темная дверь небольшого домика на окраине Загреба, Маркушевеце, и в дверном проеме показалась изящная фигура хозяина – барона Ахиллеса фон Ромберга. Бестужеву показалось, что фон Ромберг не слишком-то доволен его приходом. Но они ведь договаривались о встрече накануне.

– Не думал, что вы придете так рано, – сказал барон и зевнул, прикрывая рот маленькой розовой ладошкой. – Только хорваты встают ни свет ни заря. А такие творческие люди, как я, работают заполночь, ложатся поздно и встают… тоже поздно. Но проходите, прошу вас!

Он поманил полковника вовнутрь. Бестужев вошел в домик, проследовал за хозяином через узкий коридор и… вышел с противоположной стороны. За домиком был крохотный садик, посередине стоял белый столик и четыре белых стула. Фон Ромберг привычным жестом указал на них:

– Посидите здесь минуту, пока я сварю кофе.

Через три минуты он появился, неся на небольшом металлическом подносе две чашечки кофе и блюдечко с кусочками сахара. Аромат свежесваренного кофе, похоже, взбодрил его самого, и он смотрел на Бестужева более осмысленно.

– Итак, что же вы хотели?

Полковник откашлялся.

– Прежде всего, я хотел увидеть кумира моей юности. Вы не представляете, как я зачитывался вашими стихами! Благодаря им, собственно, я и познакомился со своей женой. Стоило мне прочитать ей ваши стихи – и она… вы понимаете…

Фон Ромберг досадливо махнул рукой.

– К сожалению, все это в прошлом. Любовных стихов я больше не пишу. Не могу. После всего, что произошло – я имею в виду войну, убийства миллионов людей – писать их бессмысленно, вы не находите? Да и не нужны они здесь никому. Хорваты – очень приземленные люди. Это самые обычные крестьяне, только переодетые – в политиков, предпринимателей, в докторов теологии, даже художников. Но в душе и в своей основе – все те же крестьяне. Грубые, прагматичные, прижимистые и в принципе малограмотные. Какие стихи? – Он пожал плечами. – Смешно.

Полковник вздохнул.

– А я все помню. Вот, например:

Ты мне раскрылась понемногу,
Как полный нежности бутон.
И я молился страстно Богу
И был как громом поражен.

Ахиллес фон Ромберг смотрел на него со сдержанным любопытством. Видимо, не так часто к бывшему российскому поэту, который после окончания войны переехал в Загреб, захаживали почитатели его таланта.

– Да вы пейте кофе. Взрослый человек и читаете стихи… забавно. Вы ведь военный? Чего вы все-таки хотите? Книжки стихов я вам дать не могу – в последнее время меня не издают, а старые стихи я уже всем раздал.

– Хотел спросить у вас совета. Правильно ли я поступил, что приехал в Загреб, а не, скажем, в Белград? Или в Дубровник?

Фон Ромберг поджал тонкие губы.

– И да, и нет. – В ответ на непонимающий взгляд Бестужева он взмахнул рукой. – Спору нет, раньше Белград был хорош. Он и сейчас хорош. Но русских там стало слишком много. С одной стороны, это тоже хорошо – открылись русские школы, приходы русских церквей, курсы в военных училищах, куда набирают одних русских и где преподают тоже русские. Русские рестораны, русские картинные галереи, русские издательства, русские хоры и ансамбли… Но, с другой стороны, в этом море русскости можно потеряться. Все вакантные места давно заняты, на каждого нового приехавшего косятся… если не с открытой неприязнью, то уж во всяком случае без какой-либо симпатии. В Загребе же посвободней – ведь русских здесь гораздо меньше, к ним еще не привыкли, так что шансов устроиться тут больше. Но и Загреб – не Белград. Он все-таки гораздо меньше. Да и ценят здесь, между нами говоря, не русских, а немцев и австрийцев – по старой памяти. Все-таки Хорватия так долго входила в империю Габсбургов, ориентировалась на Вену, а сам Загреб и в Австрии, и в Германии до сих пор по старой памяти кличут Аграмом. Так что здесь ценятся скорее люди с германской подготовкой и образованием, нежели российскими.

– Я хотел спросить вас, господин фон Ромберг… У вас ведь наверняка такие обширные связи и знакомства… столько поклонников вашего творчества – таких, как я… Словом, вы многих знаете, а эти люди знают вас. И доверяют вам. Не могли бы вы мне помочь с поиском работы? Дать какие-то рекомендации, с кем-то познакомить? Поймите, ведь я не один – у меня на руках маленькая дочь. Ее мать, моя жена, умерла от тифа, и мне надо заботиться о ней.

Лицо барона замкнулось.

– К сожалению, как я вам уже сказал, помочь я вам ничем не могу. Я пишу стихи – но их никто не печатает. И не слушает. Пишу, можно сказать, для себя. Мало с кем общаюсь. Так что извините…

Высокий и худой генерал Александр Адлерберг укоризненно покачал головой, разглаживая свои широкие усы:

– Удивляюсь я вам, Владимир Михайлович. Офицер, сын офицера, столько боев прошли, на стольких фронтах побывали. Чего это вас потянуло к поэту? Или сами изволите стишками баловаться?

Бестужев чуть поежился.

– А кто из нас ими не баловался в молодости? Просто решил, что у фон Ромберга должны быть хорошие знакомства, связи. Я помнил, как был на его поэтическом вечере в Санкт-Петербурге, на Литейном проспекте, на который невозможно было достать лишнего билета. Люди стояли даже в проходах: и совсем молодые, как я, и пожилые, и среднего возраста и всяких званий. Вот я и думал, что и здесь у фон Ромберга что-то осталось от былой славы и связей.

Бывший командир 148-го пехотного Каспийского полка поморщился:

– Все это осталось в прошлом. В той самой прошлой России, которую мы профукали. В том числе из-за этих самых стишков. Не понимаете? Да чего тут непонятного. Болтали, говорили, сыпали словами – красивыми, воздушными, стихи декламировали. Соревновались, кто лучше всех скажет – Бальмонт, Брюсов, Мережковский, Гиппиус, Тэффи, Блок, Ивановы с разными именами. Андрей Белый, который и вовсе не белым оказался, а каким-то Бугаевым. А надо было не болтать, а страну поднимать: строить дороги, порты, заводы. Все, что делают в нормальных странах, где обходятся без этой поэтической болтовни. А сейчас что – превратились в какие-то обломки, выброшенные из жизни на чужие берега, в невесть кого. Об этом, кстати, этот Бугаев-Белый лучше всех сказал:

Думой века измерил,
А жизнь прожить не сумел.

Генерал внимательно посмотрел на Бестужева:

– А этот фон Ромберг – вообще пустой человек. Заявляет, что ничего не пишет – а сам строчит стихи как проклятый. И пытается просунуть во все журналы и газеты. Только никто не берет. От безысходности вроде стал даже на немецком пробовать писать, да только куда ему переплюнуть Гете с Шиллером. Сами немцы это прекрасно понимают и фон Ромберга тоже не привечают. Вот он и дурит голову таким наивным людям, как вы.

Бестужев сжал край стола так, что пальцы побелели.

– Так что же мне делать, Александр Александрович?

Генерал разгладил пышные усы.

– Прежде всего, успокоиться. Потому что наконец вы сделали правильный шаг – пришли сюда, где вам помогут. Мы специально создали организацию из бывших офицеров, которая будет помогать всем, чем может, таким же бывшим офицерам. Поддерживаем тесную связь с камер-юнкером Сергеем Палеологом – бывшим посланником Юга России в Белграде, который ныне входит в Государственную комиссию по русским беженцам при Министерстве иностранных дел Югославии. А по сути, руководит делами этой комиссии. Через него тоже получаем кое-какую помощь, которую затем распределяем по нуждающимся. Но главный совет, который могу вам дать, очень простой: надо полагаться прежде всего на себя. – Генерал поднялся из-за широкого письменного стола, надел фуражку, взял в руки тяжелую трость. – Пошли – сейчас постараюсь определить вас на работу.

Теплоэлектростанция «Электрана-Топлана Загреб» располагалась на окраине города, в районе Трешневка.

Полковник Бестужев улыбнулся:

– У меня как раз последний ординарец был из села Трещевка. Но только Воронежской губернии.

Генерал Адлерберг ничего не ответил и толкнул тяжелую дверь здания дирекции, обитую металлическим листом. Поднявшись на второй этаж, он кивнул помощнику директора:

– Я к господину Готовацу.

Людевит Готовац, широкоплечий грузный мужчина с гладко выбритым лицом и коротко стрижеными черными как смоль волосами разговаривал по телефону. Он кивком головы указал генералу и Бестужеву на стулья вдоль стены и продолжил разговор. Усевшись на скрипучий деревянный стул, Бестужев внимательно вслушивался. Похоже, он несколько переоценил близость хорвато-сербского языка к русскому – он улавливал лишь отдельные слова, да и то не так часто, как хотелось бы, а общий смысл разговора совершенно ускользал от него.

Закончив разговор, директор Готовац повернулся к Адлербергу:

– Добар дан, господине. У вас дома горят все электрические лампочки? Если не горят, мы можем прибавить выработку! – И сам рассмеялся своей шутке.

– Я привел к вам человека, который и сможет увеличить выработку энергии. Бывший полковник Владимир Бестужев, прошу любить и жаловать.

Людевит Готовац покачал головой.

– У нас нет ни одной свободной позиции, генерал. Или вы думаете, что у меня бездонный список вакансий? Вы же только на прошлой неделе привели очередного своего знакомого. Он сейчас работает в транспортном цеху.

Генерал Адлерберг вздохнул:

– Люди все прибывают, господин Готовац. Вы даже не представляете, сколько человек бежало из России. И я стараюсь помочь каждому. Господин Бестужев отлично технически подкован и может сослужить вам хорошую службу.

Готовац достал какие-то тетради с записями и стал быстро просматривать их.

– Исключительно из уважения к вам, господин генерал. Есть лишь вакансия помощника слесаря. Но, боюсь, занять ее будет для бывшего полковника как-то неприлично.

– Я согласен стать помощником слесаря, – торопливо произнес Бестужев.

Придя домой, в крошечную квартирку в той же Трешневке, на Чаковецкой улице, Бестужев долго мыл руки с мылом. Но металл и машинное масло так глубоко въелись в кожу, что почти не отмывались. Вздохнув, он прошел в маленькую гостиную. Диана отложила в сторону книгу и подняла глаза на него.

– Ты принес что-нибудь поесть, папа?

– Да, купил по дороге отличный свежий хлеб. – Полковник осторожно выложил на стол бумажный пакет, боясь, не впитался ли в свежий хлеб противный запах машинного масла. Сегодня он целый день разбирал один агрегат, который заменили месяц назад и теперь определили на запчасти.

Диана улыбнулась:

– От тебя пахнет разными шестеренками. Или чего ты там приводишь в движение.

– Шестеренки приводят в движение мощные турбины, – возразил отец. – А мы лишь следим за их исправностью. – Он покачал головой. – Нет, пока мне не доверяют никакой сложной работы. Похоже, присматриваются и заставляют заниматься разными мелочами. Сегодня и грузчиком пришлось поработать на разгрузке трансформаторов, и видишь – даже ботинок порвал. А где его чинить – не знаю.

– По-моему, хорваты вообще стараются не чинить старую обувь, а сразу выбрасывают.

Полковник присвистнул:

– Если мне придется потратиться на новые ботинки, у нас вообще денег не останется. Ладно, попробую взять шило и шпагат и починить сам.

Диана подошла к нему:

– Можно я задам тебе один вопрос, папа?

– Да, конечно. – Он настороженно посмотрел на нее.

– Сегодня в русской школе мальчишки дразнились: Диана, Дианка, маленькая… – Она покраснела. – Засранка.

Полковник Бестужев вспыхнул:

– Почему ты слушаешь каких-то глупых мальчишек? Эх, был бы я рядом, я бы так им взгрел! Прямо этими руками, пропахшими маслом, чтобы потом им было долго не отмыть противного запаха.

– Они смеялись потому, что у меня необычное имя. Ни у кого такого нет. У нас в классе учатся три Марии, две Натальи, даже две Варвары и две Софьи. А Дианы, кроме меня, больше нет. – Лицо дочери съежилось так, что Бестужеву показалось – она вот-вот расплачется. – И еще мальчишки кричали, что такого имени, как у меня, вообще нет в православных святцах. Значит, я не православная.

Полковник прижал дочь к себе.

– Проклятые мальчишки, болтают, чего ни попадя. Оторвать бы им языки… Имя у тебя действительно не совсем обычное – для России. А для Европы оно нормальное. В Англии, может быть, каждая десятая девчонка – Диана.

– Но мальчишки правильно сказали, что такого имени нет в святцах? Или они соврали?

Полковник Бестужев помолчал.

– В святцах его действительно нет. Потому что эти святцы были составлены бог знает когда. И были напичканы именами святых, про которых все уже давно забыли. Но только их именами и можно было называть детей! Наша церковь насмерть стояла, чтобы не позволить родителям назвать своих детей так, как им хочется. Многие специально прошения писали в духовную консисторию, чтобы получить разрешение вне заведенного порядка, но лишь единицам удавалось чего-то добиться.

– Но как же тогда… мне дали это имя? – Глаза Дианы расширились.

– Так назвать тебя хотела твоя мать. Она в молодости, еще когда училась в институте благородных девиц, сыграла роль Дианы в пьесе «Собака на сене» Лопе де Вега. Ей аплодировали, говорили, что у нее артистический дар… И она решила, что если родит девочку, то назовет ее Дианой. А если мальчика – Владимиром, в честь меня. – Он провел рукой по лицу, словно отгоняя черные воспоминания. – Но когда ты родилась и я попробовал дать тебе нареченное имя Диана, церковь тут же воспротивилась. Да так, что я прибежал домой и сказал жене, что надо срочно менять твое имя на какое-нибудь стандартное из православных святцев. На тот день, когда ты родилась, было три варианта имени…

Он вскочил на ноги, быстро заходил по крошечной комнате.

– Но твоя мать… она никогда не любила уступать. Особенно человеческой глупости. И тогда мы поехали в Грузию. В грузинских православных святцах есть специальное упоминание про сто тысяч мучеников, погибших за Грузию и претерпевших муки за грузинскую православную веру. И ты имеешь право назвать ребенка именем одного из этих ста тысяч мучеников. А поскольку ста тысяч имен, как ты понимаешь, никто не способен перечислить ни в какой книге – ни бумаги, ни полок для их хранения не хватит… На практике это означает, что в Грузии тебя могут назвать любым именем, сказав, что это – имя одного из ста тысяч мучеников, и его признает священник. В грузинском храме нам выдали метрику на имя Диана Бестужева, а поскольку Грузинская православная церковь официально является частью Русской православной церкви, в Петербурге не осталось ничего другого, как признать наречение имени Диана правильным.

Девочка сжала руки.

– Значит, я могу гордиться этим именем? Раз на нем настояла мама? А мальчишки – и вправду дураки?

– Мальчишки, конечно, дураки. А твоя мать… – На глаза Бестужева навернулись слезы. – Как же жалко, что ее нет с нами…

Годы пролетели незаметно. К 18 годам Диана Бестужева заметно вытянулась и почти сравнялась в росте с хорватскими девушками, которые в среднем были выше русских. У нее исчезла угловатость подростка, и она быстро превратилась в миловидную молодую девушку с гибкой талией. Лицо – в форме сердечка, а глаза – серо-стальные, будто хранящие цвет Северного моря, обрамлены густыми черными ресницами. Прелестный рот с блестящими белоснежными зубками и чуть розоватые щеки. От матери ей достались высокие скулы, а от отца – великолепная осанка и прямая спина, на которую тяжелыми волнами спадали ее густые каштановые волосы. Она была чрезвычайно сдержанна, очень далека от всякой экспансивности и по своей манере держаться напоминала скорее уроженку Норвегии или Швеции. За семь лет, проведенных в Загребе, она научилась бегло говорить на сербско-хорватском языке и выучила слова национального гимна Королевства Югославии. Этот гимн был очень сложным и состоял из трех частей – три его первых куплета были соответственно первыми куплетами гимнов трёх частей королевства, Сербии, Хорватии и Словении, а венчал все четвертый куплет на сербском, в котором Бога призывали хранить короля Петра и весь его род. Диана выучила также молитву «Отче наш» на сербско-хорватском и другие главные молитвы. Она сохранила привычку к чтению, усвоенную в детстве. Только теперь наряду с русскими она брала в библиотеке и книги на сербско-хорватском. И удивлялась, что книги ей всякий раз выдавали новые, практически не зачитанные. Судя по всему, жившие бок о бок с ней хорваты читали крайне мало. Ее любимыми произведениями были «Коралловая нить» и «Песни четырех архангелов» Владимира Назора и «Водоворот» и «Через тернии» Ульдерико Дональдини.

Когда она закончила школу, отец сказал:

– Ну все, Диана, теперь ты взрослая и тебе надо думать о будущем. Кем ты хочешь стать?

Диана Бестужева задумчиво посмотрела на отца. Он по-прежнему работал слесарем на электростанции «Электрана-Топлана Загреб» – после трех лет работы помощником слесаря, когда он делал почти все то же самое, что и сам слесарь, только получал половинную зарплату.

– Я хотела бы пойти по медицинской части.

– Отличная идея! Медицинская профессия всегда будет востребована.

Диана покраснела:

– Хирургом, думаю, мне не стать – для этого надо учиться всю жизнь, и работают там почти одни мужчины. Но есть такая область – стоматология. Можно закончить курсы медсестер стоматологического кабинета и потом работать у какого-нибудь зубного врача.

– Я вижу, ты все уже решила…

Диана тряхнула головой:

– Да, я уже почти записалась на эти курсы. Но за них нужно заплатить…

Владимир Бестужев закряхтел:

– Денег почти нет, но я тебе дам. Займу у своих коллег, в конце концов. Приступай к занятиям!

Курсы медсестер растянулись почти на год. Потом Диану направили на практику в стоматологический кабинет доктора Фридриха Кранкенбаума в Граце. Там она проработала два месяца, постигая премудрости этой профессии на практике. И только когда она вернулась в Загреб с положительным отзывом от доктора Кранкенбаума, ей разрешили подать заявку на сдачу экзаменов. Сами экзамены превратились в мучительный марафон – за несколько дней предстояло заново освежить в памяти весь курс, который она проходила в течение года, и все сдать на отлично. Ошибки не допускались, за этим очень строго следили экзаменаторы. И наконец в августе 1930 года она получила заветный диплом!

Отец предложил отпраздновать это событие в ресторане в центре Загреба. Он надел свой лучший костюм, который смотрелся довольно старомодно – был куплен еще шесть лет назад, а с тех пор мужская мода изменилась. Диана надела свое лучшее синее платье и водрузила на голову кокетливую черную шляпку – приятный пустячок, который она вывезла из Граца.

Они заказали жареную рыбу с картошкой, салат и вино с полуострова Пелешац – не самое дорогое, но отличное по вкусу.

– Поздравляю тебя, доченька, – сказал отец и отпил вина. Диана заметила, что его рука, сжимавшая бокал, чуть заметно дрожит – он слишком много трудился, да и годы уже сказывались…

– И что теперь? Пойдешь работать?

– Пока нет, папа, – вздохнула она. – Сейчас август – все либо уехали на летние каникулы, либо вот-вот начнут разъезжаться. И не вернутся уже до середины сентября. Тогда и надо начинать поиски места. – Она робко улыбнулась. – У меня есть некоторые наметки, но сложно сказать, что из этого получится. И получится ли. Мест на самом деле не так уж много. А желающих… Это все те девочки, которые учились на моем курсе и тоже успешно сдали экзамены. Можешь себе представить. – Она сжала руку отца. – Но я все равно очень благодарна тебе за то, что ты оплатил учебу. Теперь у меня есть диплом, есть навыки медсестры, и это уже кое-что.

Владимир Бестужев проглотил комок в горле.

– Знаешь что? Я закажу молебен в Преображенском соборе, чтобы ты обязательно нашла работу.

В начале октября 1930 года Диана Бестужева пришла на собеседование к стоматологу Мирославу Маруличу. Его кабинет располагался на улице Кордунска – не самой престижной, но все равно одной из центральных. Он был не хуже кабинета доктора Кранкенбаума в Граце, разве что специального оборудования было чуть поменьше.

Доктор Марулич, высокий костлявый мужчина с орлиным профилем, неприязненно взглянул на Диану:

– У вас нет опыта работы. Два месяца в клинике Кранкенбаума не считаются – вы просто совершили туристическую поездку в Грац, обозрели местные достопримечательности и вернулись в Загреб, чтобы сдать формальные экзамены. – Он постучал длинными тонкими пальцами по столу. – Знаю я, как все это делается! Практика и только практика – вот что отличает настоящую медсестру. Мне здесь не нужны ни ученики, ни подмастерья – нет ни времени, ни сил, чтобы возиться с ними и натаскивать. Если бы вы были профессионалом с хорошим послужным списком, я, быть может… А так… – Он выразительно пожал плечами.

Диана опустила глаза. Доктор Марулич был уже четвертым стоматологом, которого она посетила. Три других уже успели отказаться от ее услуг. И у нее крепло предчувствие, что, быть может, ей придется все-таки снова обращаться к доктору Кранкенбауму в Граце, падать ему в ноги и умолять, чтобы он взял ее на работу. Или пристроил где-то в Австрии.

Но она все-таки сделала последнюю попытку:

– Я не могу вас ни в чем убедить, господин Марулич – я действительно имею крайне мало практики. Но я могла бы предложить вам такой вариант: я бесплатно поработаю в вашей клинике месяц, как стажер, ради того, чтобы набраться хоть какого-то опыта. По крайней мере, так мне будет легче обращаться потом к другим стоматологам. Но, если вы против, я…

Мирослав Марулич нахмурился.

– Одна моя медсестра очень некстати заболела. Причем вместе с ребенком. Так что потребность в свободных руках есть. Как раз на месяц. Но учтите: вам придется еще и исполнять обязанности уборщицы – мыть полы, выносить мусор, следить за чистотой в автоклавной.

Диана обворожительно улыбнулась:

– Как раз этому меня и учили на курсах медсестер.

Месяц пролетел так быстро, что Диана даже не заметила. Она сильно похудела – Марулич не платил ей ни динара, и приходилось отчаянно экономить на еде. Ведь брать лишние деньги у отца она не хотела – было смешно, чтобы он оплачивал ее расходы после того, как уже оплатил ее длительную учебу и она нашла работу.

В конце пятницы Марулич остановился возле нее. Его орлиный профиль навис над Дианой, и она испытала неприятное чувство.

– Прошел месяц, госпожа Бестужева. Признаться, поначалу я был очень недоволен вами: вы все путали и одновременно путались под ногами. А то, как вы мыли коридор, – ниже всяких похвал.

– Извините. Я старалась, как могла. Если и были ошибки, я всегда стремилась их исправлять.

– Это я заметил, – вздохнул Мирослав Марулич. – И примерно неделю назад поймал себя на мысли, что у вас хоть что-то стало получаться. Не все, нет – но хотя бы хоть что-то. – Он посмотрел ей в глаза. – Если я сейчас скажу вам, что вы свободны, вам придется снова бегать по всем стоматологам Загреба, а может быть, и соседней Австрии, и опять искать работу. Я мог бы предложить вам другой вариант. Я согласен продлить ваш испытательный срок еще на четыре месяца и при этом платить вам треть от обычной зарплаты. Если вы хорошо зарекомендуете себя, можно будет подумать и о дальнейшем повышении.

Диана закрыла глаза. Старый мерзавец с орлиным профилем просто эксплуатировал ее! Она работала отлично, она делала все, что от нее требовалось, и даже больше, а он просто нашел возможность платить ей какие-то жалкие проценты от того, что она должна была по справедливости получать.

– Я почла бы за честь, доктор Марулич, если бы смогла проработать у вас еще четыре месяца, – услышала она свой голос.

В мае 1931 года Марулич согласился платить ей 60 процентов от обычного оклада медсестры. Обязанности уборщицы при этом с нее никто не снимал – наоборот, их стало даже больше. Две другие медсестры, Ана Буковац и Кристина Шулетич, проходили мимо нее, задрав нос – они работали у доктора Марулич почти пять лет, были коренными загребчанками и получали полную зарплату. К тому же муж Аны Буковац служил в полиции и тоже неплохо зарабатывал.

Но Диане было наплевать. Главное, что она получила наконец постоянное место и постоянный заработок, пусть и не такой большой, на который надеялась, и могла не бояться за завтрашний день.

Теперь она боялась за здоровье отца. Он стал как-то очень странно и очень быстро уставать. У него пропал аппетит, и он сильно исхудал. Когда он возвращался вечером с работы, то часто просто засыпал в кресле, и ей приходилось будить его, чтобы он перебрался на кровать. И еще его стало часто знобить, хотя погода стояла вполне теплая.

Но когда она просила, чтобы он показался врачам, отставной полковник неизменно отказывался:

– На Юго-Западном фронте я попадал в такие передряги, которые тебе и не снились, и ничего – потом все проходило или зарастало, как на собаке. Возраст, чего ты хочешь – поэтому я и засыпаю днем. Но разве я могу позволить себе уйти на пенсию? Это в прежней России я получал бы огромную полковничью пенсию и жил в собственном имении и ни в чем бы себе не отказывал. Прав был генерал Адлерберг – профукали мы Россию своей пустопорожней болтовней и рассуждениями о всякой всячине, а сейчас уже ничего не исправить. Погляди на тех же хорватов и сербов – мало говорят, книг почти не читают, стихов не любят, только песни петь любят – зато дело делают. А дела у них идут как нельзя лучше.

В конце концов Диана не выдержала и бросилась к доктору Сергею Салтыкову. Уроженец Вышнего Волочка, занимавшийся хирургической практикой в Петербурге, продолжил свою деятельность в Загребе и стал академиком Хорватской академии наук и искусств.

Выслушав ее сбивчивый рассказ, Салтыков помрачнел. Диана сразу заметила это и ее сердце упало.

– Ваш отец мужественный человек. Он не раз смотрел смерти в лицо на фронте. Но сейчас ему грозит смертельная опасность – еще большая, чем во время боев Первой мировой войны и Гражданской.

Диана замерла, боясь пошевелиться.

– То, о чем вы мне рассказали, указывает на самую страшную для человека болезнь – на рак. Спасение может быть только одно: надо оперировать, и немедленно!

Впервые за много лет отец закричал на Диану. Правда, кричал он очень слабым голосом:

– Ты хоть представляешь, во сколько это обойдется? Да я никогда в жизни не заработаю таких денег! Это просто безумие.

– Безумием будет умереть, не получив медицинской помощи, – сказала Диана дрожащим голосом. – Поедем в больницу, папа. Доктор Салтыков ждет нас.

Она почти вытолкала отца из крошечной квартиры.

Сергей Салтыков внимательно осмотрел Бестужева, взял несколько анализов и отправил их в лабораторию. Потом посмотрел на Владимира Михайловича и сказал:

– Лаборатория покажет точнее, но, в общем, все и так понятно. У вас рак желудка. Возможно, есть уже и метастазы – рак развивается быстро, а вы его запустили, батенька. – Он закряхтел. – На вашем бы месте я, не откладывая это ни на час, готовился к операции.

Полковник молчал.

– Владимир Михайлович…

Бестужев посмотрел на доктора.

– Во сколько все это обойдется? Операция… и все остальное?

Салтыков развел руками.

– Не буду скрывать – лечить рак недешево. А потом, когда зашьем швы, вам еще и лекарства потребуются. Они тоже недешевые, потому что привозят их из Германии и Америки. В Хорватии своих, к сожалению, пока не научились производить.

Бестужев сглотнул комок в горле.

– У меня таких денег нет.

– Я прекрасно вас понимаю. Но вы же бывший офицер. Причем не рядовой – полковник. А среди бывших офицеров императорской и Добровольческой армии действует система взаимопомощи. В Загребе ее по-прежнему возглавляет генерал Александр Александрович Адлерберг, которого, не сомневаюсь, вы хорошо знаете. Ему помогает участник Русско-японской войны генерал Даниил Павлович Драценко. Есть еще и адмирал Федор Вяткин, который возглавляет Союз русских офицеров в Хорватии – я знаю, он тоже многое делает для бывших военных. Давайте договоримся так: мы отложим операцию на один день, а вы пока обойдите всех этих людей и соберите необходимые деньги. Ваша дочь вам поможет в этом.

Поездки по Загребу были утомительными и отняли много сил – отец стал совсем слабым и с трудом передвигался. А может, ему было слишком унизительно просить денег на спасение собственной жизни. Но генералы Адлерберг и Драценко и адмирал Вяткин без лишних разговоров выдали ему столько, сколько требовалось. Они понимали: сейчас время играет против Бестужева и важна каждая минута.

– Все. – Глаза Дианы светились. – Деньги собраны. Я тоже возьму все свои сбережения, добавлю к тому, что нам вручили генералы и мы завтра утром поедем в клинику к доктору Салтыкову. Я звонила ему – он уже ждет нас и готовится к операции.

– Так и сделаем, – кивнул отец. Его лицо приобрело нездоровый сероватый оттенок, но Диана надеялась, что после операции он будет выглядеть лучше.

А главное, будет жить!

Поездка в больницу, где отцу окончательно выставили страшный диагноз, и весь этот суматошный день с беготней по генералам настолько утомили ее, что она уснула, едва коснувшись головой подушки. Завтра надо было встать как можно раньше, чтобы успеть подготовиться к поездке в больницу.

Но когда Диана проснулась утром и побежала в спальню отца, чтобы разбудить его, там никого не было.

Отец исчез.

Когда он вернулся вечером, от его одежды пахло машинным маслом. Он прошел в гостиную и упал в кресло. В его лице не было ни кровинки.

– Ты был на работе?! Господи! – Голос Дианы задрожал. – Я везде тебя искала, но не думала, что ты пойдешь на работу.

– Я сам не думал, что пойду. Но все-таки дошел. И поработал. – Он расстегнул воротник рубашки. – Боже, как же я устал.

– Тебя же ждал доктор Салтыков! Для операции!

Полковник Бестужев покачал головой:

– Я не буду ее делать.

– Но ты же вчера сказал, что будешь!

– Сказал – а потом передумал. Зачем мне операция? Она все равно ничего не даст. Я это чувствую. Рак все равно не победить.

– Но мы же собрали на нее деньги! Доктор Салтыков ждет тебя! Ты… ты… – Диана разрыдалась.

– Нет, нет и нет! Пусть все идет, как идет, – прошептал Бестужев.

– Ты с ума сошел, отец!

– Это моя жизнь, Диана. И я ею распоряжаюсь так, как хочу. Ни командование, ни Ставка, никто другой мне не указ – это решаю только я сам. Имею право.

– Ты просто убиваешь себя! – зарыдала Диана.

Но полковник Бестужев уже спал в кресле и ничего не слышал.

Месяц спустя он пришел домой, с трудом опустился в кресло и посмотрел на Диану.

– Сегодня был мой последний день на работе. Я взял расчет и сказал, что больше не выйду.

От этих слов Диану пронизало холодом.

– Я больше не могу. – Отец помолчал. – Гаечный ключ выскальзывает из рук. Они его больше не держат. Буду теперь сидеть дома. – Он посмотрел на дочь. – Ничего, уже немного осталось.

Минуту спустя он снова спал в кресле.

В ночь под Новый год Диана проснулась среди ночи, как будто ее пронзило током. Ей слышался какой-то слабый голос.

– Диана… Диана… Подойди ко мне.

Нет, это были не галлюцинации, а голос отца. Он звал ее.

Она подошла к кровати, на которой лежал отец. Он совсем высох, тело стало слабым и безжизненным.

– Не смотри на меня так, – усмехнулся он. – Сам вижу, что умираю.

– Не говори так, папа! Ты разрываешь мне сердце.

– Дай мне сказать. А то сил не останется договорить. Обезболивающие, которые мне вкалывают, помогают преодолевать боль, но лишают сил. Поэтому ты должна мне помочь. Приподними край матраса, пожалуйста.

Диана приподняла край старого матраса и обнаружила там толстый конверт.

– Открой его.

В конверте лежали деньги. Динары и доллары. А под ними – совсем тяжелые – золотые монеты. Царские десятирублевки с профилем Николая II.

– Здесь все, что собрали для меня генералы и адмирал Вяткин. И то, что я сумел вывезти еще из России. И не растратил. – Отец с трудом дышал. – У тебя будет неплохое приданое. Не такое, какое было положено дочери полковника в старой России, но все же. Извини…

Конверт выскользнул у Дианы из рук. Отец специально отказался от лечения, пожертвовал собой, чтобы все, что он сумел добыть и скопить за годы лишений и тяжелого труда, досталось ей.

– Я не смог спасти твою мать. Когда она умирала от тифа, я был на фронте. Не мог перестать воевать, бросить своих товарищей, своих солдат… А когда вернулся, ее уже не было. И я решил тогда… сделать хоть что-то для тебя. Прости, что так мало.

Слезы бежали по лицу Дианы. Этот ставший вдруг таким маленьким и изможденным несчастный человек, бывший бравый полковник Бестужев лежал перед ней и умирал, и она понимала, что ничего, совсем ничего не может для него сделать.

– Не плачь, доченька. Я сделал все, что мог. В другие времена я сделал бы больше. А теперь иди. Мне надо поспать.

Три дня спустя отец не проснулся. Его похоронили на загребском кладбище Мирогой, в той его части, где уже стояли густой стеной надгробия русских людей, скончавшихся в Загребе.

Попрощаться с полковником пришли генералы Адлерберг и Драценко, адмирал Вяткин, доктор Сергей Салтыков, юноши и девушки, которые учились с Дианой в русской школе. Службу вел священник Загребской епархии Сербской православной церкви Павел Докич. Глаза Дианы были сухими и воспаленными – она уже выплакала все слезы накануне.

Теперь она осталась совсем одна.

В марте 1932 года в клинике доктора Марулича появился высокий мощный пациент с заметным брюшком. На вид ему было лет за сорок. Увидев Диану, он осклабился, и она удивленно посмотрела на него – его зубы были в полном порядке.

– Вы хотите записаться на прием к доктору Маруличу? – спросила она.

– Может, и хочу. – Он сверлил ее взглядом. – Давно работаете здесь?

– Скоро будет два года. Я сейчас спрошу доктора Марулича, может ли он принять вас.

– Стойте! Не надо никуда ходить!

Диана Бестужева замерла.

– Но почему?

– Потому что я не пациент, а тоже доктор-стоматолог.

Она ничего не понимала.

– Зачем же вы тогда пришли сюда?

Он смерил ее тяжелым взглядом.

– Потому что я выяснил то, что мне надо.

Он развернулся и вышел из клиники.

«Странный какой-то», – подумала Диана.

Когда через два дня она вышла из клиники по окончании рабочего дня, высокий доктор с наметившимся брюшком ждал ее на улице.

– Извините, я так и не представился. Меня зовут доктор Томислав Благоевич. У меня клиника на Млинарской улице, недалеко от университета. – Он обнажил в улыбке свои превосходные зубы. – Очень удобно – ко мне ходят лечиться и студенты, и преподаватели.

– Я не думала, что у студентов такие плохие зубы, чтобы они представляли собой серьезную клиентуру, – улыбнулась девушка.

– Вы правы – у большинства зубы превосходные, они ведь еще очень молоды. Но встречаются и те, у кого зубы по разным причинам нуждаются в уходе. Вы идете домой?

– Да. А что?

– Я хотел пригласить вас на бокал вина. Или пива. Чего вы больше любите?

Он действовал довольно бесцеремонно. Пожалуй, даже слишком бесцеремонно для хорвата – они все-таки были людьми очень вежливыми, особенно с женщинами. Что ему от нее нужно?

– Хорошо. От бокала вина я не откажусь.

Они зашли в небольшой ресторан, и доктор Благоевич заказал два бокала красного вина. Вино было из Кумровца – местечка к северу от Загреба, на границе со Словенией, известного своим превосходным вином.

– Вам нравится работать в вашей клинике? – вежливо спросил доктор.

– Да. Я долго готовилась к ней – сначала училась на курсах медсестер, потом проходила практику у австрийского стоматолога Кранкенбаума в Граце, потом сдавала трудные экзамены. И сейчас вот уже почти два года как работаю у доктора Марулича.

Томислав Благоевич ухмыльнулся.

– Я слышал, что он мало платит. Марулич всячески экономит на своем персонале. Весь Загреб это знает.

Диана отодвинула бокал с вином.

– Вы пригласили меня в ресторан, чтобы сказать мне это? Этот разговор мне кажется неуместным.

– Успокойтесь. Неужели нельзя и слова сказать про вашего доктора Марулича – тем более, что я озвучил то, что и так всем давно известно.

– Но вы это сказали мне. А я работаю у него. Вы не находите, что ведете себя, мягко говоря, вызывающе? – Диана резко поставила недопитый бокал на стол. Она быстро встала и вышла на улицу.

Томислав Благоевич не отставал от нее.

– Я спешу. Не провожайте меня! – грозно проговорила Диана.

– Мы еще встретимся, – прокричал ей вслед доктор Благоевич.

На следующий день Диана хотела спросить у Марулича, кто такой доктор Благоевич и с какой стати он может интересоваться его делами. Но потом посмотрела на замкнутое лицо Марулича с его противным орлиным профилем и решила этого не делать.

Однако, когда она вышла на улицу и сделала несколько шагов по направлению к дому, на тротуаре неожиданно возникла мощная фигура Томислава Благоевича.

Как ни в чем не бывало, он лучезарно улыбнулся ей.

– Я хотел извиниться за вчерашний день. Пригласил вас в ресторан, но забыл накормить ужином. Я могу загладить свою вину?

Диана покачала головой:

– Ужинать с вами я не буду, извините. У меня – дела.

Она пошла вперед, но Благоевич не отставал, шел рядом с ней.

– Вы зря так сердитесь. А впрочем, женщины по своей природе непредсказуемы. Я желаю вам лишь добра.

Диана резко остановилась.

– Послушайте! Я совсем не заинтересована продолжать наше общение. Тем более если это связано с какими-то походами в рестораны. Вам ясно?

– Услышать-то это я услышал, но… Вы всегда так агрессивно настроены по отношению к мужчинам? Или есть некоторые, к которым вы более благосклонны? Я хотел бы войти в их число.

Диана чуть не поперхнулась. Этот человек-гора набивается на роль ее мужчины?!

– Послушайте, доктор Благоевич. – Она говорила твердо и размеренно. – Вы мне не интересны ни как доктор, ни как мужчина. Это – понятно? И давайте на этом закончим наше общение. Всего хорошего!

На следующий день… нет, это было невозможно! Но доктор Благоевич снова стоял на ее пути.

Диана вспыхнула.

– Мне кажется, я вам вчера все очень ясно объяснила. Разве нет?

– Вы мне все объяснили. Но не дали вставить и слова. А разве вы не хотите услышать меня? У меня есть для вас очень интересное предложение.

– Все ваши «интересные предложения» мне вообще не интересны! – отрезала Диана.

– Только потому, что вы их и не знаете. А между тем я хотел бы предложить вам вот что. – Он посмотрел ей в глаза. – Станьте моей женой, и мы будем работать вместе. Я – как стоматолог, а вы – как моя медсестра. Я собрал о вас превосходные отзывы. Я видел, как вы работаете. И я видел вас – вы мне подходите.

Диана почувствовала, как кружится ее голова. Этот наглец был явно не в себе.

– Все, – выдохнула она, – я больше не хочу вас видеть! Никогда!

Томислав Благоевич не появлялся целый месяц. А потом как ни в чем ни бывало снова возник рядом с клиникой, поджидая Диану, когда та спешила домой.

– Ну как, обдумали мое предложение?

Серые глаза Дианы опасно сверкнули:

– Я уже и забыла, что вы мне предлагали.

Благоевич даже немного обиделся.

– Предлагал стать моей женой и работать вместе в моей клинике. А сейчас я хотел бы предложить вам поесть и выпить вина. Вы же работали целый день и наверняка проголодались.

Диана хотела было сказать «нет», но внезапно почувствовала, что и впрямь сильно проголодалась. Одна порция баранины и один бокал вина в ресторане ее ни к чему не обяжут. Почему бы просто не поесть после напряженного рабочего дня перед тем, как отправиться домой?

– Я согласна, – сказала она.

Доктор Благоевич привел ее в тот же самый ресторан. Он явно не стремился к разнообразию дебютных ходов. Он заказал и себе, и ей одно и то же. А когда официант принес горячее, жадно накинулся на него. От отсутствия аппетита он тоже совсем не страдал…

Когда тарелки опустели, он наклонился к Диане и заговорщическим тоном поинтересовался:

– Ну как, решили? Станете моей женой?

Диана критически осмотрела его и вздохнула:

– Вы слишком стары для меня. Сколько вам лет?

– Сорок один. И что? Разве это много? Мой дед умер в возрасте 95 лет, и до последнего момента работал на своем винограднике! Мы, хорваты, живем очень долго.

– А мне – всего 22 года. – Она быстро произвела в уме несложные математические вычисления и затем озвучила их. – 22 и 41 – это слишком большая разница в возрасте. Брак исключен.

Когда рабочая смена Дианы уже подходила к концу, в клинике доктора Марулича раздался звонок. Ана Буковац сняла трубку и затем с недовольным выражением лица передала ее Диане:

– Это не по поводу лечения. Тебя спрашивает какая-то женщина. – Ана хмыкнула. – Видимо, тоже русская.

Бестужева поднесла трубку к уху и услышала возбужденный женский голос:

– Дианка, сто лет тебя не видела! А тут одна старая приятельница поведала мне, что ты трудишься в зубной клинике, помогаешь лечить зубы. Не узнала? Да это же я, Наталья Панина. Ну как, хочешь встретиться? Давай посидим в уютном ресторанчике, выпьем за старую дружбу! Черт побери, не так-то нас и много – выпускниц русской школы в Загребе.

Диана наконец вспомнила ее. Наталья Панина, племянница знаменитой Софьи Паниной – владелицы роскошного дворца в Гаспре в Крыму, где Толстой писал «Хаджи-Мурата», после Февральской революции ставшей чуть ли не министром государственного призрения, а затем просвещения Временного правительства – действительно училась вместе с ней, но только в другом классе, поскольку была на два года старше. Нельзя сказать, что они слишком уж дружили в школе. У каждой были свои дела, свои увлечения, причем если Диана увлекалась чтением и книгами, то Наталья Панина – по большей части мальчиками. Может быть, как раз поэтому между ними и не было особой близости… К тому же семья Натальи была значительно богаче – несмотря на то, что дворец графини Паниной был национализирован и превращен в санаторий матери и ребенка «Ясная Поляна», а московское имение «Марфино» и все построенные Паниной народные дома тоже отошли государству, у них все равно остались крохи от того грандиозного богатства, которым владела их семья. И каждая из этих «крох» была во много раз больше всего того, что удавалось за всю жизнь скопить любым другим семьям…

– Диана, что же ты молчишь? У тебя есть хотя бы часок свободного времени?

«Не так уж и много у меня знакомых в этом городе – да и во все мире, – подумала Бестужева. – Была ни была… пойду!»

– Я заканчиваю работу через полчаса, – сказала она.

– Отлично! – закричала Панина. – Ресторан находится рядом с площадью бана Елачича. Называется «Под зидом» – «У стены».

Диана сразу узнала Панину – несмотря на то, что ее лицо наполовину закрывала дорогая шляпа кремового цвета с широкими полями, явно не хорватского производства, а скорее всего купленная где-нибудь в Вене или Берлине. Роскошное зеленое платье, облегавшее ее фигуру, тоже, скорее всего, было приобретено в каком-то модном доме, а не в обычном магазине. Ей показалось, что со времени окончания школы Наталья сильно изменилась – черты лица потеряли девичью зыбкость и стали законченными и отчетливыми, кожу покрывал ровный загар, получить который можно было лишь на хорошем курорте, а массивные браслеты на руках делали ее похожей на хозяйку преуспевающего поместья.

Панина поднялась навстречу Диане, и они расцеловались.

– Сколько лет, сколько зим! – Лицо Паниной сияло. – Ну, рассказывай! Как тебя угораздило пойти в стоматологию? Никогда не думала, что тебя привлекает медицина.

Диана пожала плечами.

– В общем-то, выбирать было особенно не из чего. Просто хотелось приобрести такую специальность, чтобы она кормила меня.

– Могу сказать, что я тебе даже завидую. Потому что меня содержит муж. Удобно, конечно, но иногда чувствуешь себя, как птица в клетке.

«Только в очень дорогой клетке, – подумала Бестужева, еще раз вбирая взглядом золотые украшения Паниной, ее массивные кольца, дорогое платье и кожаную сумочку ему под стать. – Как говорится, грех жаловаться».

Наталья тряхнула головой:

– Если честно, я даже не думала выходить замуж. Я же еще совсем молодая… Все произошло спонтанно – мы отдыхали с родителями в Опатии, на пляже я и познакомилась с юношей по имени Давор. Вечером он пригласил меня в клуб потанцевать, потом мы поужинали в ресторане… и вот, – она взмахнула в воздухе рукой с обручальным кольцом на пальце, – я замужем!

Им уже принесли закуску – популярный твердый сыр с острова Паг, и Диана рассеянно отщипывала кусочки.

– Поначалу все выглядело так здорово. Ведь мой Давор – племянник самого Юрая Крневича, депутата и бывшего министра, генерального секретаря Хорватской крестьянской партии. – Девушка покачала головой. – Ты бы видела дом Крневича неподалеку от кладбища Мирогой – закачаешься! А какая там мебель… некоторым и в Вене такая не снилась. Но после того, как прямо в парламенте сербский депутат от Черногории застрелил лидера Крестьянской партии Степана Радича и король Александр Карагеоргиевич распустил парламент, все покатилось под откос. – Наталья стиснула ладонями голову. – Крестьянскую партию по сути дела объявили вне закона, и ее руководители решили послать Крневича в Женеву, чтобы он отстаивал там ее дело и пропагандировал то, к чему стремился Степан Радич.

– А к чему он стремился? Я, честно говоря, не совсем в курсе.

– Ну ты даешь, подруга! – удивилась Наталья. – Вся Хорватия сейчас разделилась на два лагеря. Точнее, на три. Первый – это сторонники убитого Степана Радича и его Хорватской крестьянской партии. Они выступают за то, чтобы в Югославии уважали национальную самобытность и культурные особенности Хорватии и чтобы она была более самостоятельной в решении своих проблем. Чтобы нам не диктовали все из Белграда, а чтобы Белград и Загреб сотрудничали в решении насущных вопросов. Но поскольку Радича убили, а его партию фактически разогнали, возникли те, кто считает, что надо действовать гораздо жестче. И добиваться не большей самостоятельности Хорватии от Белграда, а вообще выйти из состава Югославии и жить отдельно. Причем сделать это вооруженным путем. – Она понизила голос. – Это – «революционные усташи» во главе с Анте Павеличем. «Усташи» происходят от слова «устати», то есть «восстать». Так называли участников восстания в Боснии в 1875 году, когда все, кто там жили, восстали против турецкого ига. Когда Павелич заявил о необходимости свержения белградского режима, его обвинили в государственной измене и приговорили к смертной казни. А он взял и сбежал в Италию и живет там под покровительством Муссолини. Вот эти два лагеря и спорят между собой у нас в Хорватии. А третий лагерь – самый многочисленный – расположился посередине. Это те, кто ни за Радича, ни за Павелича – те, кто хочет жить обычной жизнью. – Она глубоко вздохнула. – Самые мудрые, между прочим, люди. Только не выходит что-то пройти посередине, между струйками, и отсидеться в стороне. Иногда мне вообще кажется, что мы как щепки, которые несет куда-то бурным потоком.

Официант принес «Загребачки одрезак» из телятины, фаршированный сыром и ветчиной. От него исходил божественный аромат, и Диана не устояла. Она и впрямь проголодалась.

– И сейчас Юрай Крневич проповедует идеи большей самостоятельности Хорватии в Женеве, встречается с представителями разных стран в Лиге Наций, издает даже свою газету «Хорватия», постоянно мотается во Францию и встречается там с министром иностранных дел Поль-Бонкуром и порой с самим премьер-министром Рейно, ездит также и в Лондон, и в Стокгольм, а у меня сердце разрывается. – Наталья Панина отложила в сторону вилку и точно показала в область сердца. – Вдруг эта его деятельность вызовет недовольство короля Александра, и он прикажет арестовать его. Или вообще… поступит с ним, как с Павеличем! Тогда все, пиши пропало…

– Не надо пугать себя раньше времени, – рассудительно заметила Диана. – Наш король – очень умный и образованный человек. Он умеет слушать – и слышать. Может, он прислушается к Крневичу, и они снова подружатся? В конце концов, все они хотят одного – благополучия своей родной стране.

– Только в борьбе за это люди могут перебить друг друга, – вздохнула Наталья. – Да и благополучия особого я здесь тоже не вижу… Не зря же люди уезжают отсюда – одна семья за другой. Знаешь, сколько сербов и хорватов перебралось уже в США? А в Австралию? А в Канаду? И еще в Аргентину. Там целые города образовались из бывших югославов. Там и платят больше, и возможностей больше. И у людей почему-то лучше получается там, чем здесь. – Она вздохнула. – Наши, русские, тоже уезжают отсюда. Особенно девушки. Ты даже не представляешь, сколько уже девчонок из нашей школы уехали.

– Ну и как, хорошо они устраиваются в новых местах?

Красивое лицо Натальи перекосила гримаса.

– Я бы не сказала. Надька Новосильцева работает в варьете в Дублине. Но, по-моему, за звучным названием «варьете» скрывается обыкновенный бордель, пусть и дорогой. Ирина Голицына вроде бы хорошо устроилась в ресторане в Париже, заведовала там музыкальной частью, оркестром, но потом что-то пошло не так, от ее услуг отказались, и она сейчас бедствует. А уже ребенка родила от француза, который играл в этом оркестре на трубе, и оба не знают, что делать. Настя Бутурлина уехала в Осло, думала найти себе какого-то богатого норвежца, все-таки столько языков знает, играет на скрипке, и манеры… самая, может, была великосветская девочка из нашего класса – но в результате смогла найти себе лишь какого-то рыбака и живет с ним в рыбацкой деревне, чинит сети и перебирает рыбу, можешь себе представить? Хорошо устраиваются только еврейки. Вот Аня Меерович – укатила в Америку, нашла работу в Бостоне, переделала имя на американский лад – стала Энн Гудвилл, и тут же нашла себе однолетка, из Одессы, и вместе они уже состряпали двоих детей и живут неплохо. Не высший класс, конечно, но, в общем, ни в чем себе не отказывают: холодильная установка, меха, автомобили, все у них там есть. Влезли в американскую жизнь, их теперь уже и не отличить от коренных жителей Бостона. А остальные… – она сделала выразительный жест, – как-то так…

Наталья Панина не поскупилась и на шоколадный торт, и на мороженое, которым они завершили свою трапезу. А в завершение сказала: «Нам надо чаще встречаться! Обещаешь?» Диана кивнула и пошла домой. Завтра надо было рано выходить на работу.

Когда Диана вышла из клиники доктора Марулича, на улице ее ждал Томислав Благоевич с большим букетом алых роз.

– Эти цветы – вам. – Он неловко переминался с ноги на ногу, был тих, а его обычная бесцеремонность куда-то улетучилась.

От удивления Диана несколько растерялась, взяла букет и поднесла к лицу, вдыхая изумительный аромат цветов.

– Вы согласны стать моей женой? – Голос Благоевича дрогнул.

Диана сделала шаг назад:

– Нет!

– Пожалуйста, соглашайтесь, я вас не обижу, – пролепетал Благоевич. Он умоляюще смотрел на нее.

«У меня никого нет, я совсем одна. И я уже устала от этой жизни, от этого мерзкого Марулича. Сколько можно терпеть?! А вдруг с Благоевичем мне повезет, и он будет мне хорошим мужем? А я, я постараюсь стать ему верной женой, хотя и не люблю его!» – пронеслось у нее в голове.

– Да. Я согласна, – наконец ответила Диана.

Глава 2
Защитить Балканы

Король Югославии Александр I Карагеоргиевич сидел в своем кабинете в Старом дворце и слушал доклад министра иностранных дел Боголюба Евтича. Правая щека короля нервно подергивалась, и он ничего не мог с этим сделать. Александр точно знал, когда его щека впервые стала дергаться, – это случилось в тот день, когда его камергер Светан Павлич прибежал из парламента с криком: «Застрелили Степана Радича и двоих хорватских депутатов! А еще нескольких ранили!»

– Министр иностранных дел Франции Луи Барту направил вам официальное приглашение посетить Францию с государственным визитом в удобное для вас время, – говорил Евтич. – Гарантирует самый радушный прием. И надеется, что это позволит значительно продвинуться по пути улучшения французско-югославских отношений для блага всей Европы.

Министр Евтич со значением помолчал и продолжил:

– Как вы знаете, весь последний год Луи Барту занят выстраиванием системы гарантий безопасности в Европе, которую уже успели неофициально окрестить Восточным пактом. Он мечтает связать растущие военные амбиции Германии и Италии коллективным давлением на них целого блока европейских государств – Польши, Чехословакии, балтийских стран, возможно, Румынии и, конечно же, Советского Союза. Блока, который возглавит и поведет за собой Франция. По всей видимости, он уже почти сплел свою сеть и как нельзя близок к цели. А участие в этой системе гарантий Югославии должно стать краеугольным камнем системы безопасности у нас на Балканах.

Король Александр I вскочил со своего стула и быстро зашагал по просторному кабинету.

– С тех пор, как в Германии пришел к власти Адольф Гитлер и она вышла в прошлом году из Лиги Наций, я места себе не нахожу. Ведь Лига была создана по окончании Первой мировой войны по итогам разгрома Германии и Австро-Венгрии – создана для того, чтобы больше никогда не допустить новой мировой войны! Вся система Версальских соглашений, составной частью которых является и устав Лиги, направлена на это. А теперь Германия лихорадочно перевооружается и специально вышла из Лиги Наций, чтобы развязать себе руки и идет прямым курсом к новой войне. И не видно ничего, что могло бы ее остановить!

– Я так не думаю, – покачал головой министр иностранных дел. – Германия вышла из Лиги Наций, но сама Лига-то осталась! Более того: сейчас Барту как раз занят тем, чтобы включить в нее Советский Союз – крупнейшее государство Европы. Так что Германии будет противостоять весь цивилизованный мир, объединенный в Лигу Наций и прекрасно знающий, что можно от нее ожидать. К тому же если в 1914 году Германия вступила в войну в союзе с Австро-Венгрией, то теперь, после того как австрийские нацисты по наущению Берлина расправились с австрийским канцлером Дольфусом, австрийцы не то что не поддерживают их – они их ненавидят. Вы ведь знаете, что новый канцлер Шушниг обрушил на нацистов всю мощь полицейского аппарата. Те, кто не успел бежать в Германию, получили чуть ли не пожизненные сроки. И теперь Австрия не то что не пойдет вместе с Германией – она при первом же удобном случае подставит ей ножку!

Александр остановился перед портретом своего отца, короля Петра I Карагеоргиевича и посмотрел ему в глаза. Они были как живые – короля даже пробрала невольная дрожь.

Уже за три недели до начала войны и за месяц до нападения Австро-Венгрии на Сербию отец назначил его принцем-регентом Сербского королевства и верховным главнокомандующим сербской армии, так что всю тяжесть войны тогда еще совсем молодому Александру I пришлось вынести на себе. И это было ужасно. Сербы все проиграли, крупнейшие города – Белград и Ниш – были захвачены вместе со всей территорией страны, а основная масса сербского войска, эвакуированная на греческий остров Корфу, погибла там от болезней и голода, даже не вступив в бой. Лишь какое-то чудо – а скорее всего, Бог, который всегда хранил Сербию – позволили стране и народу воспрять в самом конце войны и победить. И не только возвратить себе свое государство, но и значительно увеличить его пределы, превратив в нынешнюю огромную Югославию, включавшую в себя и Сербию, и Боснию с Герцеговиной, и Хорватию, и Словению, и Македонию, и Черногорию, и населенное албанцами Косово. И даже Воеводину – несмотря на все сопротивление венгров.

Но это было действительно чудом, которое могло и не повториться.

– Вы все правильно рассказываете про Первую мировую войну, мой дорогой министр, сравнивая тогдашнее положение с нынешним. Австрия действительно не играет на стороне немцев, как прежде. Однако Гитлер получил такого союзника, о каком в годы Первой мировой войны ни германские, ни австрийские политики не могли и мечтать. Вы прекрасно помните, что в той войне Италия была на стороне Антанты и яростно сражалась с германцами при Асиаго, на реке Изонцо и на Пьяве. А как они дрались с ними на море! Потопили новейший австрийский линкор «Сент-Иштван» – на котором плавал, кстати, адмирал Хорти, и второй линкор «Вирибус Унитис». И в результате оторвали от Австрии весь южный Тироль, Триест и часть Каринтии. Но сейчас именно Италия стала главной союзницей и опорой Германии! Словно и не было тысячелетий распрей и раздора между ними, когда каждый германский император считал своим долгом покорить Италию, сжигая и грабя при этом ее древние города… – Король глубоко вздохнул. – Союз Германии и Италии – это самое опасное, что могло случиться. Особенно учитывая то, сколько наших земель успела захватить Италия под занавес войны, в награду за участие в битвах на стороне Антанты.

Боголюб Евтич проницательно улыбнулся:

– Но разве это не делает сейчас все территориальные приобретения Италии в Югославии уязвимыми с точки зрения европейского права? Теперь, когда Италия переметнулась к злейшему врагу Антанты, она сама поставила себя в двусмысленное положение. Париж и Лондон вряд ли будут теперь склонны считать легитимным присоединение к Италии Задара, Фиуме, да и всей Истрии. – Он погладил свои густые усы. – Вам не кажется, Ваше Величество, что, связавшись с германским волком, итальянская лиса в каком-то смысле перехитрила саму себя?

– Только последующая история покажет это. Главное, чтобы наша страна не стала жертвой клыков этой кровожадной парочки! – Король с силой сжал виски.

– Именно ради этого Барту и приглашает вас во Францию. Чтобы защитить Югославию и сохранить спокойствие и мир на Балканах – а значит, и в Европе в целом. Ведь именно это является высшей целью французской дипломатии.

Король снял пенсне и устало потер переносицу.

– Вопрос состоит в том – можно ли нам полагаться на Францию?

– Это вам и предстоит выяснить во время вашего визита в эту страну, Ваше Величество.

Король Александр и королева Югославии Мария – дочь короля Румынии Фердинанда и герцогини Эдинбургской Марии – вместе с детьми обедали в большой столовой на первом этаже королевского дворца на холме Дединье, которая неуловимо напоминала своими очертаниями, высокими полукруглыми окнами и роскошной лепниной на потолке парадную столовую Ливадийского дворца в Крыму. Меньше всех удивлялся этому сходству король Александр, который специально пригласил проектировать свой дворец Николая Краснова – бывшего главного архитектора Ялты, автора Ливадийского дворца и дворца Дюльбер, где до своего отъезда из России жила мать последнего российского императора Мария Федоровна.

Король улыбнулся старшему сыну Петру и двум младшим сыновьям Томиславу и Андрею. Появившаяся в 1918 году на карте Европы страна, которой он правил, называлась Королевством сербов, хорватов и словенцев, и он был обязан во всем соблюдать хрупкий баланс интересов населявших ее народов. Даже в выборе имен собственных детей, которым он дал сербское имя Петр, хорватское Томислав и словенское Андрей.

Александр Карагеоргиевич поднял бокал красного вина винодельни «Александрович» из Тополы, которое ни в чем не уступало лучшим французским винам, и задумчиво посмотрел на жену:

– Ты не помнишь, когда в последний раз была в Париже?

– Три года назад, когда я возвращалась домой после двухнедельного пребывания у своих английских родственников. Но что это была за поездка! – Королева с ужасом вздохнула. – Все мое купе и еще пара соседних были битком забиты вещами, которые я везла домой. Но в Париже мне пришлось опять пройтись по магазинам, выполняя срочные просьбы моей мамы и дражайшей сестрицы Илеаны. И жены нашего премьер-министра Живковича, которая готовила свадьбу дочери и в последний момент изменила всю концепцию наряда новобрачной.

– Я помню, – вздохнул король. – Сам бравый генерал Живкович, прошедший немало сражений, жаловался мне, что не может справиться с собственной женой и дочерью, которые помыкают им, как новобранцем.

– Так что мой последний визит в Париж – не в счет. Он не идет ни в какое сравнение с моей первой поездкой в Париж, когда я с мамой и отцом приехала туда сразу после окончания войны и провела почти год во Франции, участвуя в работе Парижской мирной конференции. – Глаза Марии заволокла мечтательная дымка. – Незабываемое время… Страшная война закончилась победой, и перед отъездом в Париж мы успели побывать в королевском дворце в Бухаресте, из которого спешно вычищали следы пребывания там немецких и австрийских офицеров. А Париж встретил нас невероятной погодой – вместо зимы там в декабре наступила настоящая весна, все лужайки и парки стояли зеленые, в ночных клубах танцевали фокстрот и танго, а парижанки принарядились и выглядели так, словно сошли со страниц журналов «La Vie Parisienne» или «Vogue», которые мы с матерью и сестрами украдкой проглядывали, когда возвращались домой после изнурительных дежурств в госпиталях для раненых румынских солдат… На бульварах можно было услышать знаменитые парижские аккордеоны, и уличные музыканты пели о великой победе Франции над Германией – и о том, как счастливо заживет мирная Европа. – Мария с укоризненным видом повернулась к сыну Петру. – Ты совсем ничего не ешь!

– Я слушаю тебя, мама! – улыбнулся Петр Карагеоргиевич. – Твой рассказ гораздо интереснее баранины!

Королева Мария покачала головой:

– Ты в любом случае должен с уважением относиться к труду крестьян. Знаешь, сколько труда надо вложить, чтобы вырастить хотя бы одного барана или овцу? Летом, во время школьных каникул, мы поедем с тобой в горы. Одна из этих гор так и называется – Овчара, и ты увидишь, как работают сербские крестьяне. Те, благодаря кому живет вся остальная страна… – Она откинулась на спинку стула. – В том послевоенном Париже голода, конечно, не было, но определенный недостаток еды все же ощущался. Из ресторанов, например, почти исчезли морепродукты – отведать рыбу, креветки или устрицы было почти невозможно, либо требовалось заказывать их за неделю. А в стройных рядах каштанов на парижских бульварах зияли огромные прорехи – во время войны исчезли дрова и уголь, и часть деревьев пустили на растопку. – Королева покачала головой. – Но, как я говорила, зимы в тот год не было вообще, и о дровах уже никто не думал. Везде зеленела трава, люди улыбались друг другу и думали о своем счастливом будущем. С раннего утра моя мать и отец работали на конференции – встречались с главами иностранных правительств, делегатами и экспертами и убеждали их, демонстрируя старые географические карты и исторические трактаты, что Румынии должны по праву отойти Трансильвания, занятая венграми, и Буковина, до этого принадлежавшая Австрии. А также Бессарабия и Банат, который в итоге мы поделили с вами, сербами. А вечером нас ждали балы или блестящие приемы, которые собирали весь цвет тогдашнего общества, всех ведущих политиков и артистов. На одном из таких балов моя мать танцевала с Жоржем Клемансо, которого из-за тяжелого характера и жесткого поведения на конференции прозвали «тигром». А там он непринужденно и не без изящества кружился в вальсе. На приеме у американцев в отеле «Крийон» я сама танцевала с помощником президента Вильсона Эдвардом Хаузом, который рассказывал мне, как безопасно и счастливо заживет человечество, когда начнет работать их любимое детище – Лига Наций. А в это время в углу огромного зала Пикассо рисовал абстрактную картину прямо на обнаженной спине английской актрисы Лиллиан Холл-Дэвис. Когда она поднялась со стула и прошлась по залу, все замерли – на спине у нее красовалась скрипка, нарисованная в кубистической манере. Она была как живая, и, казалось, мы все слышали музыку, которую играла эта нарисованная скрипка.

Королева порывисто поднесла к губам бокал красного вина, так что несколько капель пролились на стол, но она этого, кажется, даже не заметила.

– На грандиозный прием в английском посольстве премьер Ллойд Джордж пришел окруженный солдатами из всех частей Британской империи, которые приплыли в Европу, чтобы драться с немцами и австрийцами. Мы увидели там загорелых австралийцев и южноафриканцев, бравых новозеландцев и канадцев, индийских сикхов и непальских гуркхов, мальтийцев и ньюфаундлендцев. И только тогда мы поняли, ценой каких невероятных усилий удалось достичь победы. Но, – королева улыбнулась, – в тот вечер шампанское лилось рекой, гениальный Эрик Сати играл на фортепьяно, Жан Кокто громовым голосом читал свои стихи, в то время как десятки других не могли оторвать глаз от Коко Шанель, которая пришла на прием, чтобы продемонстрировать шляпки из своей последней коллекции. Даже моя сдержанная мать не удержалась и заказала у Коко шляпку, за которой на следующий день приехала в ее магазин напротив отеля «Ритц». От избытка шампанского Сати, всегда испытывавший непреодолимую слабость к алкоголю, в какой-то момент просто свалился на пол, и охранявшие посольство британские пехотинцы унесли его на свежий воздух. Его место за фортепьяно тут же занял Морис Равель, который вдруг заиграл такой веселый канкан, что в пляс пустились и Коко Шанель, и ее ближайшая подруга – хозяйка самого известного интеллектуального салона в Париже Мися Серт, и молодой композитор Франсис Пуленк. Но самым заводным танцором оказался – кто бы мог подумать! – наш известный драматург Бранислав Нушич. – Королева снова улыбнулась. – Однако Коко задирала ногу еще выше, и в какой-то момент черная туфелька с ее ноги сорвалась и, описав немыслимый пируэт, рухнула прямо на руку Ллойд Джорджа, заставив его уронить бокал коньяка. Но надо отдать должное тому почтенному джентльмену, победившему Вильгельма II – он просто попросил снова налить ему коньяк и продолжал смаковать его. А вся разогретая шампанским и слегка сконфуженная происшедшим компания быстро выкатилась на улицу… Потом мы оказались на пароходе, плывшем по ночной Сене, и Поль Элюар играл на гитаре и пел песни собственного сочинения, а я, хотя и не знала тогда в совершенстве французский, была поражена магией его слов и звуков. А на верхней палубе исполняла балетные па близкая подруга Пикассо – русская балерина Ольга Хохлова, вскоре ставшая его женой, и каждый раз, когда она оказывалась слишком близко к бортику, все ахали, что она сорвется и упадет в воду. Но нет – она словно застывала в воздухе, и потом с обворожительной улыбкой продолжала танцевать.

А на следующее утро был новый рабочий день на Парижской конференции, где у моей мамы чуть ли не до драки дошло с венгерским делегатом, требовавшим вернуть мадьярам Трансильванию, встреча с президентом Вильсоном на Елисейских Полях, где его машину окружила восторженная толпа, собравшаяся качать великого американца, спектакль в Опере Гарнье, на котором блистали – уже на настоящей сцене – все та же Ольга Хохлова и Камилла Бос, и ужин в кафе «Ротонда» на Монпарнасе, где мои родители испытали настоящий шок, впервые увидев вблизи Амедео Модильяни, и Жоржа Брака, и Андре Дерена…

– И их жен? – невинно поинтересовался король Александр.

Нахмурившись, королева обвела тяжелым взглядом своих юных сыновей. Все они – особенно наследник Петр – слушали ее, открыв рот.

– Ты прекрасно знаешь, что никаких жен деятелей парижской богемы в ресторане на Монпарнасе не было и быть не могло, – отчеканила дочь герцогини Эдинбургской. – Они же приходили в ресторан для того, чтобы наслаждаться там жизнью и отдыхать – в том числе и от жен. Окружали же их… скажем так, обычные источники вдохновения французских художников и поэтов той эпохи. Те, кого они постоянно рисовали на своих картинах и воспевали в своих стихах. В общем, это были вылитые… авиньонские девицы. И мои родители были в шоке от того, что сидят совсем рядом с такими девицами, и от того, что те – такие же чуть некрасивые и при этом бесконечно прелестные, до безобразия развязные и невероятно чувственные, как и на знаменитой картине Пабло Пикассо. – Мария тонко улыбнулась. – Этот вечер на Монпарнасе навсегда остался в памяти моих родителей. Вернувшись в Румынию, они очень часто и охотно говорили о своем почти годичном пребывании в Париже и о том, как смогли увеличить территорию Румынии почти в два раза по сравнению с предвоенной – но никогда об этом вечере с художниками и поэтами и… их женщинами.

Александр Карагеоргиевич вздохнул:

– Но ты тоже никогда мне об этом не рассказывала – ни во время нашей первой встречи в вашем фамильном замке Пелеш, когда нас официально представили друг другу, ни потом.

Мария похлопала его по руке:

– Мне не было нужды рассказывать тебе об этом, ведь ты сам был на Парижской мирной конференции и представляешь себе послевоенный Париж не хуже меня. – Она откинулась на спинку стула. – Какой же это был замечательный город! И какое незабываемое время. Сейчас это вообще похоже на сон.

– У нас есть шанс сделать сон явью, – улыбнулся Александр. – И снова увидеть Париж. Министр иностранных дел Франции Барту приглашает меня на важные переговоры, которые должны увенчаться подписанием всеобъемлющих договоров с целью обеспечить безопасность Югославии и соседних стран на десятилетия вперед. Франция готова гарантировать нам мир и нерушимость наших границ всеми имеющимися у нее силами. Мои министры говорят, что это – исторический шанс для Югославии. А для нас это возможность вновь посетить Париж и вспомнить то очаровательное время, когда мы были молоды и полны самых лучших надежд.

Мария решительно встала на ноги.

– Я готова ехать хоть сейчас. И дети тоже. – Она ласково посмотрела на сыновей.

– Вы не сможете вместе с королевой поехать в Париж, – развел руками министр иностранных дел Евтич.

– К сожалению, – вздохнул недавний премьер, а ныне министр армии и флота генерал Живкович.

Александр Карагеоргиевич побагровел.

– Что это значит? – отрывисто проговорил он. – Югославскую делегацию во Франции ждет министр иностранных дел Барту и премьер Думерг!

– А в Венгрии – и далее на всем пути следования поезда из Белграда в Париж – вас ждут вооруженные хорватские усташи, – веско заявил генерал Живкович. – Но не только они одни! После того как лидер усташей Павелич подписал в 1929 году в Софии декларацию о совместной борьбе против Югославии с руководителем Внутренней македонской революционной организации Михайловым, усташи действуют рука об руку с боевиками ВМРО.

Король так сильно сжал руки, что побелели костяшки пальцев.

– Это… достоверная информация?

Министры армии и флота и иностранных дел обменялись выразительными взглядами.

– Эта информация поступила из тренировочного лагеря усташей и македонских боевиков в венгерском местечке Янка-Пушта, расположенного в одном километре от реки Мура, по которой проходит наша граница с Венгрией, – произнес Живкович.

– Я знаю про этот лагерь! – нетерпеливо воскликнул король. – Отвратительное змеиное гнездо прямо у нашего порога. Сколько раз мы требовали его закрыть! Только Миклош Хорти делает вид, что не слышит… – Он повысил голос. – Но я хочу знать, насколько достоверна эта информация?

Министр Евтич неожиданно встал со стула и очень тихо, но быстро подошел к дверям рабочего кабинета короля и резко распахнул их. Если бы кто-то подслушивал за дверями, то он сразу бы себя выдал. Но в коридоре было совершенно пусто. Евтич затворил двери и вернулся к столу.

– Эту информацию мы получили от нашего тайного агента, внедренного в среду усташей. Это – женщина, которая находится непосредственно в лагере Янка-Пушта, – сказал Евтич.

– И что еще важнее, – мрачно добавил генерал Живкович, – она – любовница руководителя лагеря и правой руки Павелича Густава Перчеца. Еще в 1929 году приговоренного к смертной казни за государственную измену. И причастного к взрывам югославских дипломатических вагонов в экспрессах «Белград – Вена» и «Белград – София» в прошлом году. А сейчас, по данным агента, в лагере Янка-Пушта ежедневно тренируются сразу три группы боевиков, готовые выполнить любой приказ Перчеца.

– Кто входит в состав этих групп? – отрывистым голосом осведомился король. – Хорватские националисты, поклонники Павелича?

– Это было бы полбеды… – вздохнул Живкович. – Хорваты очень громко говорят – так же громко, как они поют во время своих любимых католических праздников Рождества и Дня Трех королей – однако, пока еще мало делают. Но сейчас по просьбе Павелича шефство над ними взяли опытные боевики из Македонии – те, что совершали набеги на нашу территорию из Болгарии, каждый раз убивая и раня по десятку полицейских и солдат. – Генерал глубоко вздохнул, точно опять переживая кровавые эпизоды этих жутких набегов. – А инструктором по боевой подготовке в Янка-Пушта стал самый страшный из них – некий Владо-Шофер. Никто не знает его настоящего имени, знают только, что он работал в Софии шофером и часовщиком, из-за чего и получил свое прозвище. Он не меньше двух десятков раз совершал набеги на югославскую территорию – и всякий раз на его личном счету оказывалась половина убитых при этом полицейских и жандармов. По нему стреляли, но он был словно заговоренный – пули не брали его. А если его и ранили, то все раны зарастали быстро, как на диком звере. В самой революционной македонской организации он работает личным ликвидатором Михайлова – убирает неугодных или ставших непослушными ему людей. Счет их идет уже на десятки. Он бежал из таких тюрем, из которых столетиями на удавалось бежать ни одному человеку. И сейчас именно он обучает хорватов и других македонцев в Янка-Пушта. В том числе искусству стрельбы по-македонски – сразу из двух пистолетов с двух рук по двум мишеням, в движении, которым сам овладел в совершенстве. – Голос генерала дрогнул. – И именно с ним вы можете столкнуться, если вздумаете ехать из Белграда в Париж на поезде.

– А Миклош Хорти и не подумает защищать вас от Владо-Шофера и ему подобных, – мрачно заметил министр Евтич. – Наоборот, этот бывший адъютант императора Франца Иосифа и последний в истории командующий австро-венгерским флотом будет только рад, если… – Он на мгновение запнулся и отвел взгляд от короля. – Если Югославии будет нанесен максимальный ущерб.

Александр Карагеоргиевич вскочил на ноги и нервно зашагал по кабинету. Бросил взгляд на иконы небесных покровителей Сербии – Святого Савы и Святого Николая и на портрет своего отца, покойного короля Петра. Петр был изображен в военной форме и суконной шапке-шайкаче на голове, которые постоянно носили сербские крестьяне и которые с началом боевых действий немедленно превращались в элемент военной униформы. Александру даже показалось, будто невидимый оркестр заиграл «Маршировала гвардия короля Петра» – «Марширала, марширала краля Петра гарда».

– Тогда я доберусь до Франции морем. И чтобы Хорти, из-за глупости которого погиб лучший корабль австро-венгерского флота «Сент-Иштван», в бессильной злобе сбросил бутылки с токайским на пол своей будапештской резиденции, я поплыву туда на нашем лучшем эсминце «Дубровник»!

Из телефонной трубки доносился отчаянный шум и треск, словно электрическому сигналу приходилось пробиваться через толщу Альп и гор Велебита по пути из Ке-Д'Орсе в королевский дворец в Белграде, но лицо Луи Барту светилось энтузиазмом:

– Я чрезвычайно рад, что вы решили прибыть во Францию на корабле! И лучше всего вам приплыть не в Тулон, хоть он и ближе, а в Марсель. Это будет иметь колоссальное символическое значение – ведь именно в Марселе грузились на суда французские солдаты, отправлявшиеся на помощь Сербии в последней войне и сражавшиеся бок о бок с вами на Салоникском фронте. Чтобы подчеркнуть особую связь Марселя и Франции с вашей страной, мы могли бы прямо из порта отправиться к памятнику французским солдатам и офицерам, погибшим на Салоникском фронте и на Балканах, и возложить цветы к его подножию. Тем самым мы более чем наглядно покажем, что французские солдаты точно так же придут на помощь Югославии и сейчас, если ей что-либо будет угрожать! Не это ли является целью наших переговоров?

– Черт, как же много кофе ты сыпешь в турку! – воскликнул Томислав Благоевич. – Так мы разоримся! Разве ты не знаешь, как он вздорожал в последнее время?

Диана хмуро взглянула на мужа.

– Если я не выпью утром нормального кофе, я не проснусь и не смогу работать. Это ты придумал открывать клинику раньше всех в Загребе, чтобы перехватывать пациентов, кто промучается всю ночь от зубной боли, чтобы они стремглав бежали к тебе!

– И этот расчет более чем оправдался, – парировал доктор Благоевич. – Мы работаем всего лишь на час больше, а имеем на целых 12 процентов больше пациентов за месяц. Ничего, завтра ты можешь вообще не приходить на работу!

Диана удивленно посмотрела на него.

– Я не ослышалась?

– И всю последующую неделю – тоже.

Она со стуком поставила чашку с кофе на дубовый стол, едва не расплескав столь драгоценные для ее скуповатого мужа капли.

– Что все это означает? – спросила она недовольным тоном.

– Вообще-то это секрет, – протянул стоматолог.

Лицо Дианы порозовело.

– У мужа не должно быть секретов от жены!

– А если это – государственный секрет?

Диана нахмурилась. О том, что Югославия, в общем-то – диктатура, она знала не понаслышке. Вся власть была сконцентрирована в руках короля, а полиция особенно не церемонилась с недовольными. Количество же политических заключенных, которые томились в тюрьмах – в их число входили как хорватские и македонские и албанские националисты, так и коммунисты и недовольная властью интеллигенция – исчислялось тысячами.

– В таком случае я не смею ни о чем тебя больше спрашивать, – выдохнула женщина.

Томислав Благоевич отломил кусочек пажского сыра и с удовольствием проглотил его. Потом повернулся всем телом и внимательно осмотрел стены – точно на них или за ними могли быть чьи-то уши. Затем поманил к себе жену.

– Меня пригласили сопровождать югославскую делегацию во время зарубежной поездки короля. Поездка продлится десять дней, все это время клиника будет закрыта. Но мне компенсируют все расходы.

«Еще бы, – подумала Диана, – без этого мой Томислав никогда бы не согласился на такое».

– А… куда вы поедете?

– Не поедем, а поплывем на корабле. Но куда, я и сам не знаю, – покачал головой Томислав. – Мне придется взять с собой в поездку стоматологическое оборудование по списку, чтобы я мог лечить людей. Это могут быть и члены команды корабля, и сопровождающие короля лица – всего несколько сотен человек.

Диана откинулась на спинку стула.

– Странно… Король – серб, его дворец расположен в сотнях километров от Загреба, а в эту поездку он берет тебя.

Доктор Благоевич нахмурился.

– Берет меня, разумеется, не король, а его министр двора, генерал Дмитриевич. Которому меня порекомендовал мой бывший одноклассник Марин Перишич. Он служит в ведомстве Дмитриевича и сразу вспомнил обо мне, когда генерал сказал ему, что ищет хорватского стоматолога. А почему хорватского – видимо, для соблюдения национального баланса. Ты же знаешь, что король даже троим своим сыновьям дал по сербскому, хорватскому и словенскому имени.

Диана допила кофе.

– Да, наш король – мудрый человек. Дай бог ему здоровья и сил. А у меня, получается, будет целых десять дней незапланированных каникул.

– Но сначала надо отработать весь сегодняшний день! – воскликнул Томислав. – Пошли, пациенты, должно быть, уже ждут нас!

Глава 3
Заговор убийц

Несмотря на конец сентября, в Риме стояла сильная жара, и усталые люди без церемоний выливали на себя пригоршни воды из фонтана Треви и прятались от солнца под холщовыми балдахинами уличных кафе, где им подавали бесконечные бокалы охлажденного лимончелло и фраголино или стаканы вишневого сока с добавлением лимона, листьев мяты и имбиря, среди которых непременно плавали кубики льда.

Если же люди шли по улице, они старались держаться ближе к той стороне, куда падала тень от домов, либо инстинктивно стремились спрятаться под сенью деревьев, которые словно изваяния застыли в раскаленном мареве.

Из-за невыносимой жары опустели и все римские церкви. А если кто-то и заходил в них, то тоже лишь для того, чтобы укрыться под сенью тяжелого каменного купола от невыносимого зноя.

Поэтому Джованни Факкетти, священник церкви ди Санта Пассера, расположенной на берегу Тибра и почти полностью скрытой за густыми зарослями олеандров, нисколько не удивился, когда тяжелые дубовые двери церкви медленно растворились и внутрь вошел рослый брюнет с кустистыми черными бровями и орлиным носом и вытер платком высокий лоб, мокрый от пота.

Факкетти вернулся к книге про святого Бенедикта Нурсийского, основателя ордена бенедиктинцев, которую читал. И уже не видел, как Анте Павелич, поглавник хорватских усташей, тяжело опустился на отполированную множеством тел дубовую скамью и застыл, наслаждаясь покоем.

Пять минут спустя Павелич посмотрел на часы, вновь вытер пот со лба и вновь замер. Внутри церкви царила восхитительная прохлада, что было ценнее всего в этот невыносимо жаркий день, и он наслаждался ею.

Заложив книгу на 52-й странице, на которой разъяснялся пункт «В зле всегда обвинять самого себя» из Устава Святого Бенедикта, Факкетти пошел обедать. Его ждало ризотто по-милански с луком и шафраном и бутылка «Барбареско», открытая еще накануне, и он уже не видел, как в церковь, запыхавшись, вошел другой посетитель – худощавый статный мужчина с пышной гривой растрепанных волос, которая, правда, уже начала заметно редеть на его высоком лбу. Он опустился на скамью рядом с Павеличем и достал из кармана пиджака библию в темно-красном кожаном переплете. Но, заметив точно такую же библию, лежащую на передней скамье, сунул ее обратно в карман и досадливо проронил:

– Зря тащил ее через весь город.

– Зато вы показали себя как превосходный мастер конспирации, господин Гаврилов… или Михайлов?

Не глядя на Павелича, Ванчо Михайлов рассмеялся:

– Моего отца звали Михаил Гаврилов, соответственно я – Михайлов. Но сейчас у меня чехословацкий паспорт на имя Карела Дворжака.

– У меня тоже чехословацкий паспорт. Пока этот канал получения законных паспортов на чужие имена, слава богу, работает. Что и позволит нам… встретить Александра Карагеоргиевича в Марселе. Этот жалкий трус на югославском троне все-таки отказался от поездки во Францию на поезде. Потому что знал, что мы могли встретить его буквально на каждой станции.

Глава Внутренней македонской революционной организации покачал головой:

– На самом деле он значительно облегчил нашу задачу. Точнее, предоставил нам единственно верный шанс. Ведь ваш первоначальный план расправиться с ним на пути следования поезда из Белграда в Париж абсолютно нереалистичен. Судите сами: на венгерском отрезке пути нам не позволил бы ничего сделать Хорти. Предоставить лагерь для тренировок в Янка-Пушта, снабжать в очень скромных пределах оружием, помогать переправляться через границы Югославии – это да, это он делает. Но он никогда бы не позволил убить короля соседней страны на своей территории. И будьте уверены, что венгерская полиция проследила бы за этим так, что никто бы и замахнуться на короля не успел. Такая рука была бы сразу отрублена и улетела в Дунай – а следом за ней и тело. Дальше королевский поезд проследовал бы в Австрию – а вы знаете, что с австрийской полицией шутки плохи, они просто не проходят. Не зря того же Франца Фердинанда удалось подкараулить и убить в Боснии, но никак не в Австрии и не в Чехии, где он жил с семьей в замке Конопиште.

Поглавник усташей не слишком охотно кивнул.

– Из Австрии поезд поехал бы через Швейцарию и проскочил бы ее быстрее, чем кто-либо смог бы среагировать. Возможно, вообще без остановок. А затем – Франция и прямая дорога на Париж. И на каждой станции – жандармы и военные. Уверяю вас – на самом деле Александр предоставил нам единственный шанс и подписал себе смертный приговор! И на его надгробной плите уже сейчас можно смело выбивать: место смерти – Марсель.

– Евген Кватерник предлагает нанести удар, как только король сойдет на берег в Марселе. Пока не успеют развернуть все периметры безопасности.

– Что в этом понимает Кватерник? – презрительно хмыкнул Михайлов. – Как раз в момент схода короля на берег к нему вообще невозможно будет подступиться – короля будет окружать собственная свита, а на берегу его будет встречать рота почетного караула. И везде – шеренги военных, которые не пропустят на пирс ни одну живую душу. – Он сцепил длинные пальцы. – А вот потом к нему даже не потребуется искать подходов. Он сам проследует на машине туда, где будет стоять наш человек. Надо просто стоять на маршруте его следования, и все.

– И все? – воскликнул потрясенный Анте Павелич.

– Именно, – уверенно кивнул лидер македонской революционной организации. – Как в Сараево, когда Гаврила Принцип ухлопал Франца Фердинанда. Машина эрцгерцога сама подъехала к тому месту, где стоял Принцип. Тому осталось лишь поднять пистолет и нажать на курок.

– Вы так уверенно говорите об этом… – кусая губы, бросил хорват.

– Потому что всю работу сделает тот человек, который никогда не промахивается, никогда не ошибается и никогда не подводит меня! Мой человек! – Глаза Ванчо Михайлова потемнели. – Более двенадцати лет он верой и правдой служил мне. И теперь пришло время отдать его вам.

Павелич вспотел, хотя внутри церкви было прохладно и он сидел в тени.

– Я исходил из того, что эту операцию мы проводим вместе!

Михайлов вздохнул:

– Владо-Шофер научил ваших ребят, которые никогда до этого не держали в руках ни винтовки, ни пистолета, хотя бы обращаться с оружием. Он даже сумел сделать так, что некоторые из них стали показывать неплохие результаты в стрельбе по мишеням. Но палить по бумажной мишени и убивать живого человека – это совершенно разные вещи. А убивать главу государства – это вообще совсем другое дело. Такое может совершить лишь тот, кто не раз метко стрелял и убивал, и видел, как в крови и муках корчится и испускает дух его жертва. Тот, у кого нервы – прочнее стальных канатов. Тот, кто доведет дело до конца даже в безнадежной ситуации.

В церкви воцарилось молчание.

– Боюсь, это будет последняя операция для Владо-Шофера. – Голос Михайлова дрогнул. – Вряд ли он сумеет выбраться из этой передряги живым. Но это единственный шанс для Македонии стать свободной. И единственный шанс отомстить за тысячи наших братьев и сестер, которых погубил и уничтожил Александр Карагеоргиевич. Единственный шанс для меня отомстить за моего отца и брата, убитых сербами. – Михайлов искоса посмотрел на Павелича. – Интересно, вы хоть сможете оценить это? То, что крошечная Македония протягивает руку большой и могучей Хорватии и помогает ей обрести свободу?

– Мы этого никогда не забудем, – твердо ответил Павелич. – Ведь мы – соратники в общей борьбе.

– Соратники, да… – Михайлов взъерошил густые волосы. – Только одни сделают все дело, а другие будут в лучшем случае на подхвате. Ладно, дело у нас действительно общее – король должен быть убран с дороги, чтобы позволить нашим народам пройти свой путь к свободе! – Он закатал рукав рубашки и показал Павеличу зловещую татуировку ВМРО, где над аббревиатурой организации и черепом со скрещенными костями чернела надпись: «Свобода или смърт».

Хорват Мийо Краль, который должен был прикрывать Владо Черноземского по кличке Шофер во время акции и по ее завершении кинуть в толпу две гранаты, чтобы вызвать панику, что позволило бы им обоим скрыться в общей суматохе, беспомощно озирался по сторонам. Жиденькая цепочка зевак, ожидавшая проезда короля Югославии и министра иностранных дел Франции Барту на улице Каннебьер, за последние пять минут неожиданно превратилась в густую и практически неуправляемую толпу, напиравшую на выстроившихся вдоль мостовой полицейских и ожидавшую Карагеоргиевича и Барту с таким фанатичным экстазом, словно это был сам Наполеон Бонапарт с императрицей Марией-Луизой. Если он бросит в эту толпу гранату, то будут десятки жертв… возможно, даже сотни – при такой плотности стоявших на тротуаре людей. А если две гранаты, то Марсель вообще превратится в арену кровавого побоища.

Мийо Краль на мгновение закрыл глаза. Еще вчера днем, приехав в Марсель на автобусе из близлежащего Экс-ан-Прованса, они пешком прошли весь путь от Старого порта, куда должен был причалить эсминец «Дубровник» с королем на борту, и до площади Биржи, куда автомобиль короля должен был повернуть, чтобы отвезти его и Барту к памятнику французским солдатам, погибшим на Балканах, для возложения венков. После этого король с министром должны были вернуться на площадь Биржи и проследовать в роскошное здание Биржи – «Пале де ла Бурс», чтобы провести там первые переговоры о заключении союза Франции с Югославией. По окончании переговоров король и Барту собирались сразу же отбыть на поезде в Париж.

Остановившись на повороте с улицы Каннебьер на площадь Биржи, руководитель операции Евген Кватерник, правая рука Павелича, негромко сказал: «Вот здесь». Сопровождавший его бывший чикагский гангстер Анте Година, по просьбе Павелича вернувшийся в Европу, чтобы наладить работу лагерей хорватских борцов за свободу, согласно кивнул – лучшего места невозможно было найти. Чтобы повернуть на площадь Биржи, шоферу автомобиля волей-неволей пришлось бы замедлить ход, и тогда другой шофер – Владо-Шофер мог, не сходя со своего места, просто поднять руку и в упор расстрелять короля. Все выглядело таким простым и очевидным! И когда сегодня утром они с Владо зашли в гостиницу «Черный берег» в Экс-ан-Провансе и получили от жены Анте Година по два пистолета маузер и вальтер, боеприпасы и гранаты, он совсем не волновался, а лишь внимательно слушал последние инструкции по выполнению задуманного.

Все казалось очевидным и тогда, когда они доехали на автобусе до Марселя, пришли на улицу Каннебьер и в 14 часов смешались перед биржей с толпой, ожидающей прибытия югославского правителя. Только два пистолета – один на наплечной кобуре и второй в потайной кобуре на поясе с внутренней стороны брюк, да еще пара гранат в карманах заставляли чуть ныть мышцы от напряжения.

Но сейчас, глядя на густую толпу, запрудившую весь тротуар, Краль был охвачен растущим страхом. В таких условиях Владо не сможет приблизиться к королю, чтобы прицельно выстрелить в него. Сначала ему придется прокладывать себе выстрелами дорогу сквозь толпу людей, чтобы просто подойти к машине. А значит, его пули ранят и убьют не одного невиновного человека, прежде чем он сумеет поразить короля. А затем Кралю придется бросать в толпу гранаты, осколки которых разлетятся на десятки метров, и мостовая будет усеяна трупами. Трупами французов, не имеющих никакого отношения ни к тирану Александру Карагеоргиевичу, ни к борьбе хорватов и македонцев за свободу. Их все проклянут после этого… в них будут видеть жестоких фанатичных убийц, нагромоздивших горы трупов, а не людей, движимых высокими идеалами освобождения своих народов от тирании.

Со стороны порта донесся приглушенный грохот выстрелов. Люди на мостовой встрепенулись. Это были звуки артиллерийского салюта, которым встречали короля Югославии. Значит, он уже прибыл в Марсель.

– Владо… – прошептал Краль. – Владо!

Македонец повернулся к нему. Поразительно, но он выглядел абсолютно спокойным, даже чуточку флегматичным – словно вышел к газетному киоску купить свежую прессу. Не человек, а просто какая-то машина…

– Я боюсь, что все это невозможно сделать. Посмотри, сколько вокруг людей. Как ты вообще подойдешь к машине?! Тебе же придется выстрелами расчищать себе проход. И если мы только начнем… Здесь будет просто кровавая каша… И нам этого никогда не простят, никто и никогда. – Мийо Краль тяжело дышал. – Лучше отказаться, пока не поздно!

Владо-Шофер, не меняя равнодушного выражения лица, взял хорвата за правую руку и сжал так, что Краль охнул – пальцы македонца были словно выкованы из железа.

– Ты сделаешь все, что требуется от тебя. Иначе я убью тебя. Понял?

Он не шутил. Это ясно читалось в его темных, невероятно безжалостных глазах, в которых словно отражались тени десятков людей, которых Владо Черноземский убил до этого по приказу главы ВМРО Михайлова. В том числе бывшего до Михайлова главой ВМРО Тодора Александрова, у которого Михайлов был личным секретарём. Господи, с кем они вообще связались по приказу Павелича?! Эти люди привыкли пулями прокладывать себе путь везде, ни перед чем не останавливаясь. Если бы Михайлову потребовалось, он приказал бы убить и самого поглавника – без разницы. Убийцей была и его жена Мельпомена, прямо в венском театре застрелившая известного деятеля ВМРО Тодора Паницу, который за несколько лет до этого сам «отличился» убийством сразу двух лидеров ВМРО – Бориса Сарафова и Ивана Гарванова. Эти македонцы были настоящими головорезами, и работать с ними было все равно что пригреть на груди целый клубок ядовитых змей.

Но сейчас попытаться изменить что-либо было уже поздно, и Краль выдавил:

– Понял.

В темных глазах Владо-Шофера мелькнула едва заметная усмешка, и он наконец отпустил его руку.

Кралю показалось, что время остановилось. Он очнулся тогда, когда со стороны порта до него донесся рокот множества автомобильных моторов и резкое цоканье конских копыт о мостовую. Година и Кватерник предупреждали их, что кортеж короля и министра будет сопровождать взвод кавалеристов и конные жандармы. Значит, церемония встречи короля в порту была окончена, все торжественные речи произнесены, и он вместе с Барту направлялся к памятнику французским солдатам.

Краль бросил взгляд на Владо-Шофера. Тот буравил взглядом улицу, крепко сжимая в правой руке огромный букет роз, который по плану операции должен был «вручить» королю. Внутри букета был спрятан пистолет. Еще не поздно было остановить его. В конце концов, Краль тоже был вооружен – тем же самым оружием, что и македонец: двумя пистолетами и гранатами. Один выстрел в руку или спину Владо – и король с министром будут спасены, и десятки других жертв тоже можно будет избежать.

На лбу хорвата выступили крупные бисерины пота. Если он выстрелит в македонца, то спасет множество жизней – но одновременно и погубит свою собственную. Его схватят, станут допытываться, почему он стрелял в македонца при приближении королевского кортежа, потом обыщут Владо и вытряхнут из него оружие и гранаты, быстро выяснят, как и когда они оба прибыли в Марсель – и все станет ясно. И в итоге его все равно надолго упрячут в тюрьму за попытку покушения на короля – пусть и несостоявшуюся. Пусть и предотвращенную им самим.

Краль представил себя во французском суде под охраной натренированных как овчарки полицейских, представил судью, казенным голосом зачитывающего обвинительный приговор, и зарешеченный поезд, увозящий его в тюрьму, где ему придется провести остаток жизни – ведь меньше за попытку покушения на монарха ему не дадут, и содрогнулся. Нет, только не это. Пусть уж человечество спасается само, без его помощи…

Гул автомобильных моторов и цоканье копыт становились все громче. Краль разглядел кавалерийский взвод, который несся по мостовой перед автомобилем, на капоте которого был укреплен югославский флаг. А за ним следовало не меньше десятка других машин. Заметив, что взгляд Черноземского остановился на приближающемся кортеже с королем, Мийо Краль решился. В следующее мгновение он резко шагнул назад и исчез среди людского моря. Дальше, как можно дальше от страшного македонца! Энергично работая локтями, Краль уже почти выбрался из сгрудившейся перед площадью Биржи толпы, когда услышал первый выстрел.

Владо-Шофер, не сводивший глаз с королевского автомобиля, бросился к нему, размахивая букетом цветов и крича по-французски «Да здравствует король!». Но на его пути оказался полицейский – один из тех, что были расставлены вдоль всего маршрута следования автомобиля короля. Грузный мужчина в форме закрывал ему весь обзор, и Черноземский, не колеблясь, нажал на курок маузера, спрятанного в букете цветов. Полицейский с искаженным от боли лицом стал оседать на асфальт, а македонец, отбросив в сторону ненужный букет, увидел перед собой автомобиль с ненавистным югославским флагом на капоте и бледное лицо короля. Македонец не мог поверить в свою удачу – короля везли по Марселю в автомобиле типа ландо, с откидным задним верхом, и он видел его прямо перед собой, в этой дурацкой адмиральской двууголке с золотым шитьем, и между ними не было ничего, не было даже стекла, и промахнуться было невозможно. Владо на бегу всадил в короля две пули и запрыгнул на широкую подножку автомобиля, чтобы выстрелить еще раз – уже наверняка. Но шофер, изогнувшись, как червяк, вцепился в него и попытался оттащить в сторону от короля, и македонцу пришлось потратить долю секунды и лишнюю пулю на шофера. Он снова прицелился в короля, но в этот момент неистово заржала лошадь, вставшая на дыбы в полуметре от него, а французский военный с генеральскими погонами, сидевший рядом с шофером, набросился на него и попытался выбить пистолет у него из правой руки. Владо выстрелил в него, но пуля отскочила от какого-то здоровенного ордена, висевшего на груди генерала… черт, это был югославский орден Святого Савы! Владо-Шофер видел точно такой же на груди одного высокопоставленного югославского полицейского, которого он убил по приказу Михайлова. Скрежеща зубами, он выстрелил снова и еще, и еще, пока французский генерал не скрючился на полу автомобиля. После этого македонец смог наконец повернуться к королю и всадил пулю в грудь Александра. Глаза короля подернулись пеленой, и в груди македонца шевельнулось радостное чувство: «Убил! Убил!!!»

– Бросай оружие! Ты арестован! – прорычал полицейский Бернар Гали, подбежавший к машине. Он держал Черноземского на прицеле своего пистолета, но Владо-Шофер повернулся к нему быстрее, чем тот успел нажать на курок, и сразил Гали наповал мгновенным выстрелом. «Но где же чертов Краль? – пронеслось у нее в голове. – Почему не бросает свои гранаты, не помогает мне? Ведь я же выполнил задание!»

– Я выполнил задание! Я сделал это! Ја сам урадио то! – выкрикнул он по-сербски – так, чтобы Краль понял его.

В этот момент полковник Пиоле, верхом сопровождавший экипаж короля от Старого порта, сумел наконец справиться со своей лошадью, которая встала на дыбы, когда он в самом начале пытался преградить путь террористу. Выхватив саблю из ножен, он со всей силы опустил ее на голову преступника, и тут же ударил его снова. Обливаясь кровью, террорист рухнул на мостовую, но даже оттуда он продолжал стрелять. Его пули ранили еще двух полицейских, и тогда сгрудившиеся вокруг автомобиля умирающего короля полицейские открыли ураганный огонь. Несколько секунд были слышны одни лишь оглушительные хлопки выстрелов. Некоторые пули рикошетом от мостовой отлетели в толпу, убив шестерых прохожих и ранив еще больше. Одна полицейская пуля, которой хотели остановить Владо-Шофера, попала и в руку министра Луи Барту, который вскоре скончался в больнице.

Жуткий прогноз Краля оправдался – хотя сам он формально и не имел к этому отношения. Сумев выскользнуть из Марселя, он отсиживался в гостинице «Модерн» в Экс-ан-Провансе, готовясь сбежать в Швейцарию, а оттуда скрыться в Италии, где согласно тайному распоряжению Муссолини всем усташам оказывалось покровительство и где жили Павелич с Кватерником и где работали тренировочные лагеря усташей.

Глава 4
Без вины виноватый

Было уже поздно, и Диана давно спала, но мгновенно проснулась от негромкого стука в дверь. Кто это мог быть?! С тех пор, как муж уехал с королем Александром в Марсель и пропал, она не находила себе места. Куда она только ни обращалась, кому только ни звонила, чтобы узнать хоть что-то о муже, но все было напрасно. Неужели… случилось самое страшное?! И ей пришли сообщить об этом?

Она подбежала к двери и одним рывком распахнула ее. Уличные фонари рядом с их домом давно не работали, а тучи, застилавшие небо, не давали пробиться свету звезд, но она сразу узнала темный силуэт мужа.

– Ты… – выдохнула женщина и, обхватив Томислава руками, прижалась к нему.

Через некоторое время она услышала его надтреснутый голос:

– Ты позволишь мне войти в дом?

Очнувшись, Диана отпустила мужа.

– Конечно…

Благоевич вошел и она поспешно закрыла за ним дверь. Но когда она включила свет и рассмотрела лицо мужа, то чуть не закричала. Он был такой бледный и изможденный… От уверенного в себе, представительного и порой даже слегка нагловатого доктора Благоевича не осталось и следа. Кожа на его скулах натянулась, как на барабане, черты лица обострились, вокруг глаз залегли темные круги, а лоб прорезали глубокие морщины, которых раньше не было.

– Боже… Ты так ужасно выглядишь. Что произошло?! Где ты вообще пропадал? Я нигде не могла тебя найти, а на все мои запросы никто не хотел отвечать! – Она приблизилась к нему. – Ты был в Марселе? Ты видел… убийство?

Благоевич мрачно покачал головой:

– Нет, конечно – меня же не было в числе тех, кто сопровождал короля во время его поездки с Барту. Я только видел, как он сошел на берег, – вместе с остальными я стоял на борту эсминца и махал югославским флажком, когда его встречали приветственным салютом и музыкой военного оркестра. Потом он вместе с Барту сел в машину и уехал, а я поспешил в свой кабинет – мне надо было поставить пломбу одному матросу, у которого заболел зуб, еще когда мы стояли на рейде в Херцег-Нови, дожидаясь отплытия «Дубровника» в Марсель. Но он так боялся разгневать начальство, что не признавался в этом и терпел боль до самого прибытия в Марсель. Я поставил ему две пломбы и снял отек, и он ушел от меня совершенно счастливый. А потом начался ад…

Диана взяла его за руку:

– Успокойся, прошу тебя. Ты уже дома. Но почему все это коснулось тебя? Какое отношение ты, обыкновенный зубной врач, имеешь ко всему этому ужасу?

Правая щека Благоевича начала подергиваться:

– Все дело в моей национальности! Ведь я же хорват! И как только они выяснили, что убийца короля – никакой не гражданин Чехословакии Петр Келемен, а боевик Внутренней македонской революционной организации Величко Димитров Керин, правая рука ее лидера Ванчо Михайлова, все и завертелось!

Диана затрясла головой:

– Ничего не понимаю… Ты же сам сказал, что убийца – македонец! И об этом писали все газеты! Но какое отношение ты, хорват, имеешь к Македонии?! Ты же, наверное, никогда там даже не был. И уж тем более не встречался с этим Владо Черноземским.

Лицо Томислава потемнело.

– Если бы я хотя бы раз встречался с ним, мы бы с тобой уже не разговаривали… – Его щека дернулась. – Все дело в том, что по просьбе Павелича Ванчо Михайлов послал Черноземского в лагерь усташей в Венгрии работать там инструктором по стрельбе. А затем он вместе с тремя своими лучшими учениками-хорватами отправился во Францию убивать нашего короля.

– О, Господи! – вырвалось у Дианы.

– Один из этой троицы хорватов должен был ассистировать Владо в Марселе. А двое других – подстерегать короля в Париже, если в Марселе его не удастся убить. Оружие для убийства – пистолеты и гранаты – и в Марсель, и в Париж доставили также хорваты. – Томислав судорожно сглотнул. – Тот хорват, который должен был помогать Владо в Марселе, в итоге испугался и сбежал. И несколько дней отсиживался в отеле в соседнем с Марселем Экс-ан-Провансе. Но так и не смог найти возможности незаметно избавиться от оружия, которым его снабдили. И когда уезжал из Экс-ан-Прованса в Фонтенбло, рассчитывая добраться оттуда до Швейцарии, чтобы потом скрыться в Италии, не нашел ничего лучшего, как оставить пистолет – точно такой же скорострельный маузер, из которого Владо застрелил короля, и две ручные гранаты – под подушкой в своем номере. А добравшись до Фонтенбло, решил в вокзальном ресторане утолить жажду кружкой пива и оставил такие щедрые чаевые официанту, что вызвал подозрение полицейских. Те попросили его документы, он предъявил им фальшивый чехословацкий паспорт и бросился бежать. Выронив на бегу запасную обойму от второго пистолета, вальтера. Точно такой же второй вальтер нашла полиция и в кармане Владо в Марселе – он не успел им воспользоваться. После этого стало ясно, что попавшийся в Фонтенбло хорват – сообщник Черноземского. Как и двое других хорватов из лагеря в Венгрии, которые попытались сбежать из Франции, но были арестованы в номере отеля на границе со Швейцарией, где они безмятежно ночевали перед тем, как сесть на пароход, который должен был отвезти их на другой берег Женевского озера. – Благоевич вздрогнул. – Когда все это стало известно, полиция стала подозревать каждого хорвата, который в эти роковые минуты оказался рядом с королем, в причастности к организации заговорщиков.

– Но… тебе все-таки удалось оправдаться? – Диана прижалась к мужу и стала, всхлипывая, гладить его по спине.

– За две недели, что я просидел в белградской тюрьме Главняча, меня почти каждый день допрашивал сам Драгомир Йованович – начальник полиции Белграда, назначенный на этот высокий пост за то, что в прошлом году предотвратил попытку покушения на Александра Карагеоргиевича в Загребе, когда король приехал к нам, чтобы отпраздновать свой день рождения. Тогда Петар Ореб, который проходил подготовку в лагере усташей в Италии, должен был бросить в короля бомбу. Бомбу он, впрочем, так и не бросил, потому что слишком поздно прибыл туда, где должен был выйти из машины король, и испугался. А повесили его за то, что при задержании месяц спустя он убил одного и ранил другого полицейского. Но для возвышения Йовановича этого оказалось достаточно. Однако даже он не смог накопать ничего на меня. И вчера вечером меня просто вывели из камеры, швырнули мне мой костюм и личные вещи, отобранные при помещении в тюрьму, и сказали, чтобы я убирался из Белграда.

Голос Дианы дрожал:

– Ни в чем не виновного человека продержали почти полмесяца в тюрьме и даже не извинились? Но тебе хотя бы заплатят за поездку вместе с королем?

– О чем ты, Диана? – Благоевич схватился за голову. – Когда я заикнулся о том, что мне обещали компенсировать расходы за закрытие клиники на время поездки, на меня зарычали так, что я пожалел, что спросил об этом. – Он махнул рукой. – Впрочем, что говорить о клинике – ее все равно теперь придется сжечь.

Диана опешила.

– С тобой все в порядке? Ты собрался… сжечь свою клинику? – Она была не в силах поверить своим ушам.

Муж придвинулся к ней и еле слышно прошептал:

– Помнишь, как однажды весной я пораньше отпустил тебя домой – сказав, что сам управлюсь и произведу стерилизацию инструментов?

Диана неуверенно кивнула.

– В тот вечер мне пришлось лечить зубы одному хорвату, который предъявил чехословацкий паспорт и сказал, что во время войны служил в Чехословацком легионе, а потом остался в Чехословакии и получил там гражданство. Но я обратил внимание на то, что его фотография на паспорте вклеена вместо другой, и линия печати смещена. Когда ты каждый день выискиваешь мельчайшие кариесные дырочки в зубах, такие вещи легко заметить… Он также сказал, что собирается возвращаться в Чехословакию через Венгрию. А когда в тюрьме Главняча полковник Йованович предъявлял мне фотографии хорватов, участвовавших в покушении на короля во Франции, я сразу узнал своего весеннего гостя. Это был Мийо Краль – тот, что должен был помогать Владо Черноземскому в Марселе и бросать в толпу гранаты, но испугался и сбежал. – Доктор судорожно сглотнул. – И теперь я молюсь лишь о том, чтобы этот мешок дерьма не сообщил полиции о том, что лечил у меня зубы.

В комнате на несколько мгновений повисла давящая тишина.

– Я зарегистрировал его в журнале пациентов под тем именем, которое фигурировало в его фальшивом чехословацком паспорте. Очевидно, что это имя теперь известно и полиции. Если я вырву страницу с этой записью из журнала, сразу возникнут вопросы. И если я «потеряю» весь журнал, они тоже никуда не денутся. Поэтому единственный способ избавиться от доказательств посещения Кралем клиники – это поджечь ее. Так, чтобы сгорели все записи… все до единой. Иначе…

Диана встала.

– Ты прав. Другого выхода нет. Но сначала надо вынести из клиники наиболее ценное – твои инструменты и лекарства. А потом… – Она решительно взмахнула рукой. – Гори оно все синим пламенем!

Томислав Благоевич стоял перед чередой высоких лип перед церковью Святого Георгия, в просвете между которыми белело здание его клиники, и дрожал всем телом.

– Я не могу… – тихо произнес он. – Вдруг кто-то из соседей увидит меня и вызовет полицию? И вообще… сжигать собственную клинику… – Он чуть ли не рыдал.

Диана достала из сумки жестяную банку с бензином и почти насильно вложила в руку мужа.

– Иди и сделай это. А если соседи вызовут полицию и пожарных, это будет только правильно – надо же кому-то потушить огонь.

Доктор Благоевич на негнущихся ногах двинулся к клинике. Темнота вокруг была почти кромешной, и он часто спотыкался, натыкаясь на выбоины и выступы в мостовой. «Какой же я идиот, – с горечью думал он. – Согласился на предложение отправиться с королем во Францию, думая получить за это денег и повысить свою репутацию врача, – а теперь иду сжигать собственную клинику! И дрожу, как заяц, при мысли о том, что Мийо Краль вспомнит о том, что лечил у меня зубы».

– Удивительное совпадение, не правда ли? – Полковник Драгомир Йованович саркастически смотрел на съежившегося перед ним Томислава Благоевича. – Вас освобождают из тюрьмы, потому что не удалось доказать вашу причастность к убийству нашего обожаемого монарха Александра Карагеоргиевича, вы спешно возвращаетесь в Загреб, и в следующий вечер сгорает ваша клиника. Словно кто-то спешит избавиться от каких-то улик, которые там находились. – Он подался вперед, буравя взглядом хорвата. – Может, вы поясните мне, каких именно? Или имеет смысл отправить господина стоматолога обратно в тюрьму Главняча? Говорят, что стены этой тюрьмы – лучший витамин для человеческой памяти: попав туда, любой гражданин вдруг чувствует, что к нему вернулась и память, и способность говорить.

– Этот поджог – ваших рук дело, – внятно произнес Благоевич.

– Что?! – заревел Йованович. – Вы что себе позволяете?

– Когда вы посадили меня в тюрьму, вы поставили на мне клеймо. И после этого кто-то решил мне отомстить, уничтожить окончательно. – Углы рта Томислава горько скривились. – До поездки в Марсель я был хорошим доктором, уважаемым человеком. А теперь я никто. Я превращен в изгоя. Хотя я ни в чем, абсолютно ни в чем не виноват!

Йованович откинулся на спинку кресла.

– Вы виноваты уже тем, что вы – хорват. А значит, ненавидите нашу страну – королевство Югославия, и ждете любой возможности развалить ее изнутри, чтобы провозгласить свою независимость! И все вы, хорваты, одинаковы – яблочко от яблони недалеко падает. – Он вдруг ударил со всего размаха кулаком по столу, так, что подпрыгнула чернильница и некоторые бумаги слетели на пол. – Мы будем следить за вами, доктор Благоевич, до конца вашей жизни! И сумеем в одно мгновение укоротить ее, если вам придет в голову мысль нанести ущерб Югославии!

Он нажал кнопку звонка, и в кабинете вырос рослый конвоир.

– Уведите этого хорватского подонка, – прорычал полковник Йованович. – Но запомните хорошенько его лицо – вероятно, скоро вам придется арестовать его!

Томислав и Диана прошли мимо башни Лотршчак – единственной, которая сохранилась от массивных средневековых городских укреплений, и не спеша двинулись вдоль променады Штроссмайера. Этот широкий бульвар, обсаженный каштанами и платанами, был устроен под бывшей южной крепостной стеной и с него открывался восхитительный вид на лежащий внизу Загреб – площадь бана Елачича, кафедральный собор, Банские дворы и старейшую в городе церковь Святого Марка, построенную венгерско-хорватским королем Белой IV после того, как страна оправилась от опустошительного монгольского нашествия. Теплый ласковый ветерок шевелил листья каштанов, и они о чем-то как будто негромко шептали. Томислав подошел к чугунной ограде променада, обхватил ее своими широкими ладонями и долго смотрел на Загреб.

– Мой дальний родственник – двоюродный брат моего отца – живет в Америке. Работает на мясоперерабатывающем заводе в Чикаго, в его семье – два новых автомобиля «форд», они каждый год ездят отдыхать на Кубу или во Флориду, – произнес он. – А другой родственник уехал в Аргентину, там у него огромная ферма, стада коров и быков, собственная лесопилка, на которой он пилит доски и делает мебель. – Благоевич скрипнул зубами. – Мой школьный друг живет в Австралии, построил небольшую гостиницу, с выходом на океанский пляж, принимает туристов со всего света. Может, нам тоже уехать?! Сколько можно подвергаться унижениям в этом проклятом государстве, где любой полицейский имеет над тобой абсолютную власть, а ты не можешь даже ответить ему, если он называет тебя дерьмом?

Где-то вдалеке мелодично зазвонили колокола на одной церкви. Другие церкви подхватили этот звон, и он разлился в теплом вечернем воздухе.

Диана взяла Томислава за руку и крепко сжала:

– Мы не можем уехать сейчас.

– Но почему?

– Я жду ребенка.

Доктор Благоевич уставился на нее.

– Ты не шутишь? – произнес он после затянувшейся паузы.

Диана улыбнулась:

– Он только что шевельнулся. В третий раз, так что ошибки быть не может. – Она приложила ладонь Благоевича к своему животу. – Ты ничего не чувствуешь?

– Пока нет. Впрочем, я же не гинеколог. – Томислав широко улыбнулся. – Но это же прекрасно! – Он притянул к себе Диану и поцеловал.

– Поэтому мы не можем сейчас позволить себе уехать. Ребенку же надо дать вырасти, встать на ноги. В Хорватии это получится. А что будет с нами и с ним в новом незнакомом месте? А уже потом, может быть…

– Да, ты права. – Лицо Благоевича светилось, он как-то по-новому смотрел на жену – с любовью и нежностью. – Надо будет как можно скорее восстановить работу клиники. Я договорюсь о том, чтобы там сделали срочный ремонт и уже на следующей неделе возобновлю прием пациентов. Мне и так уже несколько раз звонили старые клиенты, но я думал, что никогда их не увижу. А теперь, надеюсь, скоро вновь увижу. – Он решительно повел жену вперед по променаду Штроссмайера, названного так в честь знаменитого епископа и просветителя XIX века, основателя Загребского университета и Юго-Славянской академии наук и искусств, которого хорваты почитали как «отца родины» – Otac Domovine. – Пошли, тебе теперь надо много гулять!

Степан Благоевич появился на свет в июне, в день, когда вся Хорватия отмечала одно из самых важных празднеств – Тела и Крови Христовых. Когда Диана прижала сына к груди, она услышала колокольный звон – это звонили колокола церкви Святого Петра на Влашской улице, по которой шла торжественная процессия во главе со священниками, несущими дароносицу со Святыми Дарами. Маленькие девочки и мальчики, одетые в белое, несли соломенные корзины с лепестками роз и осыпали ими людей, которые крестились, пели и громко молились вслух о счастливом будущем – для себя, для своих детей и для всей страны.

Когда три дня спустя ее выписали из роддома и они с мужем вышли на улицу, лепестки роз все еще лежали под ногами, источая тонкий аромат – по старой традиции, существующей еще со времен Австро-Венгрии, дворники специально не убирали их.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.