Секвойя Нагамацу
Как высоко мы поднимемся в темноте

Памяти Крейга Нагамацу (1958–2021)

Sequoia Nagamatsu

HOW HIGH WE GO IN THE DARK

© 2022 by Sequoia Nagamatsu

© Кульницкая В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

Азбука®

Тридцать тысяч лет под надгробной речью

Подтаявший ледяной покров в Сибири на самом деле представлял собой готовую в любую секунду провалиться крышу, пропитанную талой водой и пронизанную доисторическими обломками. Чем выше поднималась температура, тем шире становился кратер Батагайка – словно сам Бог расстегивал на заснеженных болотах молнию, открывая глазу шерстистых носорогов и других вымерших животных. Максим, один из штатных биологов и пилот вертолета, указал на медную рану в земле, куда упала моя дочь вскоре после того, как обнаружила останки умершей тридцать тысяч лет назад девочки. Прежде чем приземлиться на поляне, мы облетели исследовательскую станцию – сеть выстроившихся на опушке леса красных геодезических куполов. Максим помог мне выбраться из вертолета, затем снял со спины сумки и мешок с почтой.

– Клару все любили, – сообщил он мне. – Но если люди не захотят о ней разговаривать, не удивляйтесь. Мы обычно такое держим в себе.

– Я приехал помочь, – ответил я.

– Да, конечно, – сказал Максим. – Разумеется, есть и другая причина…

Слушая его, я оглядывался по сторонам, вдыхал воздух, казалось, оставшийся здесь с доисторической эпохи, как и окаменелости у нас под ногами. Максим объяснил мне, что, пока мы сюда летели, объявили карантин. Никто не ожидал, что я захочу приехать и закончить Кларину работу, тем более так скоро.

Центральный купол станции изнутри смахивал на комнату в общаге: телевизор с большим экраном, потертые кресла и груда упаковок из-под макарон с сыром. На стенах – топографические карты вперемешку с киноафишами от «Звездных войн» и «Красотки» до «Беги, Лола, беги!». В стороны расходились коридоры, и видно было, как народ выходит из лабораторий и своих капсул. Прибежала женщина в фиолетовой ветровке и спортивных леггинсах.

– Я Юлия. Добро пожаловать на край мира, – поздоровалась она и устремилась в один из восьми коридоров, где, похожие на соты в улье, размещались индивидуальные капсулы.

Со своих рабочих мест постепенно подтягивались члены команды, вскоре вокруг меня собралось около десятка ученых, от которых исходил несвежий душок.

– Познакомьтесь, это наш почетный гость – доктор Клифф Мияширо из Калифорнийского университета, специалист в области археологии и эволюционной генетики, – представил меня Максим. – Он будет помогать нам работать над находкой Клары. Знаю, все мы тут лабораторные крысы и с тех пор, как нам запретили выходить, совсем одичали, но постарайтесь вести себя вежливо.

Максим заверил, что карантин – это просто перестраховка, так как команде удалось извлечь из вечной мерзлоты и возродить к жизни кое-какие вирусы и бактерии. Члены правительства фильмов насмотрелись, бросил он. Ничего особенного, стандартная процедура.

Затем мне в подробностях, знать которые я вовсе не хотел, рассказали, как Клара тут жила: где она пила кофе и любовалась северным сиянием; по какому маршруту они вместе с Юлией, ботаником, бегали трусцой; как по утрам под плеск настольного фонтанчика для ароматерапии в форме лотоса занималась йогой вместе с эпидемиологом Дейвом; в какой подсобке хранила зимнее снаряжение, которое теперь должно было достаться мне, ведь размер у нас с ней был одинаковый; и даже что в день рождения она вместе с коллегами ездила в ближайший город Якутск петь в караоке, чтобы забыться ненадолго и перестать замечать, как постепенно тонут в первобытной грязи окружающие здания.

– Кто-нибудь может проводить меня к девочке? – спросил я.

Все надолго замолчали. Один из ученых убрал пластиковые стаканчики и бутылку виски, которую наверняка принес, чтобы отметить мой приезд. Похоже, облаченные во флис и фланель работники станции решили повторить состоявшуюся около месяца назад поминальную церемонию по Кларе. В тот день в церкви собрались ее друзья и коллеги, с большей частью которых мы с женой не были знакомы. Я по очереди пожимал им руки, они же выражали мне и Мики, моей жене, свои соболезнования. Мужчина с торчащими дыбом синими волосами рассказал, что однажды сделал Кларе на спине татуировку под названием «Полный улет»; на ней была изображена звездная система – фиолетовая планета, вокруг которой кружили три красных карлика. Бывшие соседи вспоминали, как Клара нянчила их девочек-близняшек и натаскивала их по математике. Лысый джентльмен, куратор Клариного проекта в Международном фонде выживания планеты, дал мне свою визитку и предложил продолжить дело моей дочери в Сибири. Когда все разошлись, мы с Мики уселись, обнявшись, стали пересматривать подготовленное мною слайд-шоу и остановились на фотографии, где трехлетняя Клара была снята со своей временной приемной семьей. В руке она сжимала тот самый кулон с фиолетовым кристаллом, который носила на шее, когда мы ее удочерили. Мы оба были готовы поклясться, что, когда она смотрела на него, в глазах у нее вспыхивали крошечные звезды.

На улице было жарко, но Юми играла перед похоронным бюро со своей кузиной. С востока, от горящего мыса Марин, тянуло дымом.

– Дочь никогда особенно в нас не нуждалась, – едва слышно прошептала Мики. – А Юми мы нужны.

Я сжал в кармане визитку.

Максим отвел меня в сторону от ученых, что собрались под куполом и неловко таращились на мумифицированные останки, найденные Кларой незадолго до гибели.

– Энни в чистой лаборатории.

– Энни? – удивился я.

– Юлия любит «Юритмикс», ее родители в восьмидесятых застряли. Вот и мертвую девочку она назвала в честь Энни Леннокс.

От костной лаборатории чистую отделял приклеенный изолентой занавес из плотного пластика от пола до потолка. Максим вручил мне маску с респиратором и коробку медицинских перчаток.

– Финансирования не хватает, однако мы помним, что можем вынести на себе патогены. Впрочем, в девяноста девяти случаях волноваться все равно не о чем, – добавил он.

– Верно, – отозвался я, немного озадаченный такой ковбойской бравадой.

– Примерно в тысяче километров к востоку находится Парк Плейстоцен, нашим тамошним коллегам удалось успешно восстановить местную флору и заселить землю бизонами. Чем больше зелени растет на земле, чем больше бродит по степям крупных животных, тем плотнее становится верхний слой почвы, таким образом лед не может подобраться к поверхности и прошлое остается в прошлом.

Я натянул перчатки, надел маску и через прореху в занавесе шагнул в чистую лабораторию.

Энни, свернувшись в позе эмбриона, лежала на металлическом столе.

ПРОТОКОЛ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ВНЕШНЕГО ОСМОТРА: H.s. sapiens предподросткового возраста, выступающие надбровные дуги могут свидетельствовать о предках-неандертальцах. Возраст – предположительно семь или восемь лет. Рост 121 см, вес 6 кг (при жизни, вероятно, около 22 кг). На висках виднеются остатки рыжевато-каштановых волос. На левом предплечье татуировка – три черные точки внутри круга, на окружности которого стоит еще одна точка. Одежда, вероятно, сшита из лоскутков шкур животных. Отделка из не характерных для этого региона морских раковин – необходимо дальнейшее исследование.

В уголках глаз девочки залегли тоненькие морщинки, будто она часто смотрела на солнце. Вокруг рта кожа начала обвисать, и создавалось впечатление, что он распахнут в болезненном крике. Мне невольно представилось, как Клара (или Юми, она как раз сейчас была в том же возрасте) выслеживает на бесплодной равнине крупную дичь, а за ней крадутся степные львы или волки. Я провел руками по стиснутым кулачкам девочки.

– Загадочная фигня, – сказал Максим, остановившись позади меня. – Бо́льшую часть исследований мы проводим совместно с Международным фондом выживания планеты. Изучаем почву, фрагменты ледяной коры, временами находим кости древних животных, но я бы солгал, если бы стал утверждать, что Энни и другие найденные в пещере тела не отвлекли нас от основной задачи. Не говоря уж о том неопознанном вирусе, который Дейв вроде как обнаружил в останках.

– А еще какие-то анализы вы проводили, образцы тестировали? Раковины, например…

– Это раковины маленьких морских улиток, обитавших на Средиземноморье. Trivia monacha. Что очень удивительно: известно, что около шестидесяти тысяч лет назад в районе Алтайских гор обитали неандертальцы и древние люди, но здесь, на самом севере, их следов до сих пор не находили. А как необычно ракушки вплетены в ткань! Эта древняя рукодельница мою бабушку могла бы заткнуть за пояс.

– А еще удивительно, что так одета одна только Энни. На остальных остались лишь обрывки обычных меховых плащей. В отчете, который вы, ребята, мне прислали, вопросов больше, чем ответов, – заметил я.

– Мы все ждали, когда появится человек, который захочет взять это дело на себя и раскопать историю Энни. Клара твердила, что приехала сюда заниматься животными. Хотела разгадать биом ледникового периода, чтобы после мы могли его воссоздать. Однако нам всегда казалось, что на самом деле она ищет что-то другое. Она ведь и на раскопках торчала больше всех. И слишком подолгу смотрела в небо для человека, чья работа – искать то, что спрятано под землей. Спорить готов, она бы взялась за Энни. Клара всегда говорила, что наше спасение лежит в неизвестном прошлом. Надо же, ученый, а выражалась, как поэт или философ.

– Это в мать, она художница, – сказал я.

В детстве Клара целыми днями просиживала в своем домике на дереве; учителя говорили, что она гениальный ребенок, мы же по мере сил старались давать ей возможность развивать свои способности. Как-то раз она фломастерами написала работу о туманностях. Мы постоянно натыкались на списки замеченных ею созвездий, о некоторых Клара даже придумывала собственные мифы, например о кузинах Плеяд и о Ковше – не большом, не маленьком, а в самый раз.

– Теперь я начинаю понимать, – отозвался Максим. – Обычно люди тут легко сходятся, но Клара всегда держалась особняком. Нам пришлось порыться в ее вещах, чтобы найти ваши контакты.

– Она полностью отдавалась работе, – заметил я.

Мы оба взглянули на Энни; в тихой лаборатории, казалось, звенел ее безмолвный крик.

Максим кивнул, я же сказал, что мне нужно отдохнуть с дороги. Еще он сообщил, что вещи Клары ждут меня в коробке в ее капсуле.

Когда я отправлялся в Сибирь, моя десятилетняя внучка Юми рыдала в аэропорту, хоть и пыталась заверять, что с ней все в порядке. Мики в который раз спросила, уверен ли я в своем решении. Может, хоть пару месяцев подождешь, убеждала она, не в самый мороз поедешь. Но я знал, что если не уеду сейчас, то отъезд отложится на неопределенный срок и призрак моей дочери перестанет витать в той далекой стране.

Я никогда не мог представить себе место, где пропадала Клара в последние несколько лет своей жизни. Когда Юми спрашивала нас с Мики, где ее мать, мы показывали ей карту и найденные в Гугле фото кратера Батагайки и Северной Сибири. Жена вместе с Юми делала диорамы этого региона из папье-маше, вместе они населяли их игрушечными бизонами, динозаврами и сделанными на 3D-принтере фигурками членов нашей семьи в экспедиции, проходящей в некую неопределимую эпоху.

– Твоя мама любит тебя, – убеждал я Юми. – Просто у нее очень важная работа.

Отчасти я и сам в это верил, и все же, когда мы с Кларой в последний раз виделись, я в ультимативной форме заявил ей, что она должна вернуться домой, что несправедливо так поступать с Юми.

Мы к тому моменту не общались больше года, если не считать открыток и звонков по видеосвязи, на которые я отвечал вместе с Юми.

Тогда я не знал про созданную в рамках международного проекта исследовательскую станцию, представлял, что работает Клара в юрте и спит там, завернувшись в шкуры животных, убаюканная светом Млечного Пути. Теперь же я увидел, что ее спальная капсула представляла собой кокон три на десять метров, размещенный в стене одного из куполов. Изнутри капсула была обита термофлисом, освещалась светодиодами, были здесь также книжные полки, складной рабочий стол и сетка для хранения. В ней я нашел Кларину сумку с личными вещами и стал их перебирать – одежда, туалетные принадлежности, журнал катастроф, личный дневник, старый айпод и несколько памятных сувениров из путешествий. Но ожерелья с кристаллом, которое больше всего желал найти, не было. Я залез на Кларину койку, снял походные ботинки, заглянул под матрас и в вентиляционную решетку, сообразив, что дочь могла спрятать кулон там. Путешествие вышло долгим, ноги мои просто изжарились, и исходивший от них сырный душок смешался с запахами дыма и пота, которыми, казалось, была пропитана вся станция. Впервые после отъезда из Америки я улегся, стал листать Кларин айпод и остановился на сюите «Планеты» Густава Холста. Триумфальные фанфары «Юпитера» перенесли меня в те счастливые времена, когда любознательность Клары распространялась еще только на звезды, в те годы, когда третьеклассница Клара ругалась с учителем из-за несправедливой оценки по проекту Солнечной системы и попала в неприятности в научном лагере, сочинив историю о звезде – потерянной сестричке Плеяд, которую в древности можно было заметить в небе над Африкой. О чем думала Клара здесь, глядя, как танцует космос над серой тундрой? Ужасно хотелось снова услышать ее голос, и я стал листать Кларин дневник.

День третий. Удивительно, но внутри кратера уже появились пятна зелени. Из земли торчат бивни мамонта, а рядом пускают корни новые растения. Из-за частых оползней и ручьев, временами образующихся из талой воды, вся здешняя местность превратилась в гигантскую стиральную машину, где смешивается новое и древнее. Все здесь понимают, что поставлено на карту. Трудно не обращать внимания на то, как, пока ты спишь, Земля изменяется, открывая тайны, которые ты никогда даже не пытался узнать. В первую ночь здесь я вышла на улицу и прислушалась. Возможно, мне почудилось, но я готова поклясться, что слышала, как взбивалась почва, как танцевали в ней миллионы мертвых насекомых, древних людей и волков.

День двадцать седьмой. В дикой природе большинство родителей будут насмерть сражаться, чтобы защитить детенышей. Знаю, мои родители тоже отчасти такие. Я не отвечаю на их сообщения, потому что мне уже просто больше нечего сказать. Я верю, что Юми во сне слышит песнь Земли. Верю, что она понимает, почему я не могу быть с ней рядом, когда она играет, носится по футбольному полю и занимается всеми остальными детскими делами. С ней все будет в порядке. У моих здешних коллег тоже есть дети. Они говорят, те не понимают, говорят, они не настолько близки, как хотелось бы. Но мы здесь для того, чтобы наши дети, а за ними их дети и внуки могли дышать и мечтать – чтобы им не приходилось произносить надгробные речи по стольким природным видам. С днем рождения, Юми! Если когда-нибудь прочтешь это, знай: я никогда не переставала о тебе думать.

Я отложил ноутбук, убрал айпод в сумку и вдруг заметил в углу еще кое-что – старую фотографию и резную статуэтку, завернутые в пару флисовых носков. Снимок был сделан три года назад, когда мы встретились с Кларой на юге Аляски. Юми тогда только исполнилось семь, а я откапывал древнее поселение юпиков, которое постепенно смывало в море.

Я узнал приземистый коричневый трейлер с раскопок на заднем плане снимка. По утрам я любил сидеть там, пить кофе, разбираться с бумажками и посматривать, чем занимаются мои аспиранты. В день, когда была сделана эта фотография, мы с Мики наблюдали, как Клара пытается натянуть на Юми слишком большие для нее походные сапоги. Юми встречалась с матерью раз в три-четыре месяца не дольше чем на пару недель, и в такие моменты ругать Клару запрещалось.

– У нас всего неделя, – сказала мне утром Мики, догадавшись, что я собираюсь отчитать дочь. – Не надо ее портить.

Я вышел из конторы раскопок, добрался до места, которое мои коллеги называли мусорной ямой; дочь и внучка, сидя на берегу, просеивали ил. Попутно Клара рассказывала Юми об охоте на тюленей.

– Хочу нарисовать Клару и Юми вот так, вместе, по колено в грязи, – сказала, остановившись у меня за спиной, жена. – Для следующей выставки. Может, это напомнит Кларе, что они нужны друг другу.

– Просто идеально, даже слишком, – ответил я.

– Дедушка, смотри, я огромная какашка! – закричала Юми.

После Мики забрала Юми в мотель мыться, а я попросил Клару задержаться и поговорить со мной.

– Мать сказала, когда мы тут закончим, ты ненадолго приедешь домой.

– Максимум на неделю. Я же рассказывала тебе, что в Сибири кое-что намечается.

– Ты же видишь, как Юми по тебе скучает.

Клара стояла возле одного из складных столов, выстроившихся по краю мусорной ямы. На них лежали найденные артефакты. Она, не отрываясь, смотрела на деревянную куклу размером не больше банки газировки.

– Я делаю это для нее, – сказала она.

– Конечно, я понимаю, – ответил я.

Я всегда гордился тем, что мою дочь волновали судьбы мира. После уроков она всегда смотрела новости, искала в Интернете информацию о катастрофах, войнах, ненависти и несправедливости и все записывала в разноцветные тетрадки. Однажды я спросил, зачем она это делает, она же ответила, что хочет все задокументировать, ведь этим никто не занимается, и мы совершаем одни и те же ошибки по кругу: ненависть к соседям и жажда творить несправедливость струятся по нашим венам, пока не рухнет очередной шельфовый ледник или не вымрет еще одно животное. «Все связано», – сказала она. А я ответил: «Но ты одна, и жизнь у тебя тоже одна».

– Ты бы очень хотел, чтобы я вернулась домой, верно? Преподавала на твоем факультете? Каждый день забирала Юми из школы и притворялась, будто все будет хорошо? – она помахала в воздухе деревянной куклой, не отводя глаз от ее грубо вырезанной улыбки. – Знаешь, жизнь у ребенка, который с ней играл, была нелегкая. И скорее всего, очень короткая.

– Я просто хочу, чтобы Юми провела детство рядом с матерью, – сказал я.

– Не вам с мамой меня учить, как заботиться о ребенке.

– Это несправедливо.

Каждый раз, когда Клара принималась вот так меня обвинять, мне хотелось свернуться в шарик, как жук-таблетка. Как только у нее появились собственные деньги, она стала удирать в самые отдаленные уголки планеты, и мы только по открыткам и фотографиям узнавали, что она до сих пор жива. Клара развернулась, взяла сумку и, все еще сжимая в руке куклу, направилась к океану. Когда я догнал ее, она уже вытащила один из журналов катастроф.

– Ты видел новые прогнозы по повышению уровня моря? – спросила она, просматривая списки городов, которые могло затопить уже при жизни Юми: бо́льшую часть южной Флориды, почти все крупнейшие города Японии и Нью-Йорк, которому, вероятно, предстояло превратиться в Венецию. – Видел в новостях пожары в Аппалачах? А сюжет о популяции поедающих мозг амеб, которые активно плодятся в озерах летних лагерей?

– Каждому поколению несладко приходится, – я заглянул в ее журнал, на каждой странице которого красовалось описание какой-нибудь катастрофы. – И все же нужно жить свою жизнь.

– Если бы не изменение климата, ты бы тут исследование не проводил, – возразила она.

– Знаю.

– Скажи Юми, завтра мы с ней сходим куда-нибудь позавтракать. Если хочешь, позже поговорим.

Клара развернулась, направилась к исследовательской палатке и попросила одного из моих работников подбросить ее в город. А затем, ожидая, когда он позовет ее, вернулась к раскопкам – я в этот момент был уже в мусорной яме по пояс в земле.

– Не думай, кстати, что я не хочу жить с дочкой, – сказала она. – Ты чертовски ошибаешься, если так считаешь.

На следующий день, когда мы с Мики встретились с дочерью и внучкой за завтраком, Юми плакала. У Клары изменились планы, она сказала, что путь до сибирских раскопок слишком сложный, все пошло не по плану. Обняла Юми, всхлипывающую над банановым сплитом, а потом мать, которая попросила ее быть осторожной. Я же ничего не сказал. Допил кофе и заказал шоколадные оладьи.

– Клифф, – начала Мики.

Выглянув в занавешенное жалюзи окно закусочной, я увидел, как Клара забирается в арендованную машину. Однако мотор она не завела. И сидела в кабине, пока я не встал из-за стола, не вышел и не постучал ей в окно.

– Я люблю тебя, – сказал я, открыв дверь. – Будь осторожна.

– Мне очень жаль, что все так складывается, – отозвалась она.

Я убрал фотографию в кошелек и взял найденную в носке фигурку дюйма в два высотой. Это был приземистый каменный гуманоид с мощным торсом и круглыми выпуклыми глазами на полголовы. Я купил эту фигурку в музее истории Древней Японии, чтобы подарить Кларе на выпускной. Объяснил, что, вероятнее всего, в период Дзёмон статуэтка считалась волшебной, люди верили, что она впитывает негативную энергию, зло и болезни. Я наказал Кларе не расставаться с ней, пообещав, что она сбережет ее от несчастий. Сейчас я провел пальцами по контурам и изгибам фигурки, пытаясь ощутить последние эмоции дочери – трудности на работе, разлука с Юми, последний вздох.

По алюминиевому коридору простучали шаги – кто-то бежал сюда с другого края купола. Я сунул статуэтку в карман брюк, и тут в капсулу, поглядывая на фитнес-браслет, вошла Юлия.

– Фух. Жди меня, московский марафон. Вы как, хотите перекусить или просто отдохнуть? – отдуваясь, выговорила она. Юлия успела переодеться из рабочей одежды в неофициальную униформу станции: потертые джинсы и худи. – Мы как раз приготовили рыбные такос и собираемся смотреть «Принцессу-невесту».

– Значит, это вы дали имя Энни? Фанатка «Юритмикс»?

– Максим вообще хотел назвать ее в честь песни «Битлз», – отозвалась Юлия. – Как Люси, которую нашли в Эфиопии, – ее же назвали в честь «Lucy in the sky with Diamonds». В итоге нашу девочку звали бы либо Джуд, либо Пенни. Но я обыграла его в шашки и получила право дать ей имя.

Я прошел за Юлией в основной отсек, удобно устроился в кресле, кое-где заклеенном изолентой. Пахло жареной форелью, и я вдруг понял, что толком не ел вот уже десять часов – с первой остановки во Владивостоке. Четверо ученых уселись на диване. Еще один опустился на ящик с припасами. Все они вежливо представились мне, а Дейв, тот, что сидел на ящике, предложил выпить водки, объяснив, что это их обязательная инициация. Разговаривая, он растягивал окончания слов и был одет в футболку Западного колледжа; я спросил, не из Калифорнии ли он приехал.

– Санта-Круз, – ответил он.

Бутыль, которую он занес над моим стаканом, смахивала на бивень мамонта. Один из исследователей поведал, что эта водка – настоящая, сибирская, ее делают на одном из старейших заводов из местной воды, пшеницы и кедровых орешков.

– Скоро ты себе собственную бутыль заведешь, – продолжил Дейв. – Помогает согреться и сохранить интерес к жизни. А еще забыть, что на станции все на соплях держится.

От первой пары глотков кровь прилила к щекам.

Я по-гаргульи уселся на кожаном насесте и, сжимая в пальцах стакан, стал оглядываться по сторонам, словно застенчивый школьник, гадающий, как ему влиться в компанию. Ученые топтались и пританцовывали в коридорах, сидели на потрепанных стульях и креслах и смотрели фильм или осыпали меня вопросами – например, интересовались, что я думаю о ролевых играх. Я разрешил Максиму создать для меня персонажа в «Подземельях и драконах» – эльфа-плута по имени Каласк (ну и имечко, как название дивана из «Икеа»). Дейв выхватил у него листок с описанием персонажа.

– Из-за этого чудика мы играть начнем через год.

– Я разрабатываю идеальную кампанию, – возразил Максим.

– Да херня это все. Вот я знаю отличную игру для инициации, – вклинился механик по имени Алексей, много лет проработавший на станции Беллинсгаузена в Антарктике. – Новые сотрудники не должны замыкаться в себе, это очень важно.

– Его отец был в Беллинсгаузене в 2018-м во время первого покушения на убийство в Антарктике, – объяснила Юлия. – Вот почему он опасается, что у нас тут взаперти крыша поедет. Алексей наш неофициальный наставник. Увидит, что кто-то ведет себя странно – замыкается в себе, слишком много работает, – мигом пропишет лекарство.

– Лекарство?

– Медвежий коготь! – выкрикнул Алексей.

– Ты не обязан играть, – сказала Юлия, садясь рядом.

Потом объяснила правила игры в «Медвежий коготь»: стакан пива передают из рук в руки, каждый должен отпить из него, а на освободившееся место тут же вливают водку.

Вся комната теперь скандировала мое имя:

– Клифф, Клифф, Клифф, Клифф!

Каким-то чудом эти дети догадались, что мне хоть на минуту нужно забыть о еще ощущавшемся в воздухе присутствии Клары. Стакан ходил по кругу, и комната все сильнее кружилась перед глазами. Смех и болтовня теперь доносились будто бы не от телека, а откуда-то издалека. Юлия тронула меня за плечо, проверяя, все ли со мной в порядке, и я понял, что по экрану уже бегут титры, а Алексей спит, уронив голову возле полупустого стакана водки. В воцарившейся тишине было слышно, как по стенам станции стучит дождь и колотит град. Максим бросился наружу прикрыть солнечные панели. Другие разошлись по своим капсулам и лабораториям. Юлия задержалась. На вид она была примерно ровесницей Клары – слегка за тридцать, может, чуть меньше. Окончила МГУ, прошла стажировку в Кембридже и там продолжила работать с местной флорой, уделяя особое внимание низким кустарникам – важнейшим поглотителям углерода.

– Клара всегда носила ее с собой, – сказала она. – Она лежала в кармане пальто, когда мы ее нашли.

Опустив глаза, я обнаружил, что все это время так и вертел в руках статуэтку.

– Она была для нее счастливым талисманом, – добавила она.

– Я обещал, что она ее защитит, – признался я. – Не знал, что она до сих пор носит ее с собой. Есть поверье, что после того, как фигурка поглотит несчастье или зло, ее нужно разбить. Она еще всегда носила кулон на шее – кристалл размером с ноготь большого пальца, похожий на необработанный алмаз. Бледно-фиолетового цвета. На плетеной серебряной цепочке. В коробке я его не нашел.

– Когда мы обнаружили тело, никакого кристалла на ней не было, – сказала Юлия. – Наверно, потерялся или украл кто-то, когда ее везли в больницу. Я его помню, она очень им дорожила.

Слушая ее, я крепче сжимал в руке фигурку и смотрел на висевшую на дальней стене карту кратера. Юлия встала и помогла мне подняться на ноги. Пошатнувшись, я указал на булавку с оранжевой головкой – вскрытую пещеру, некогда хранившую древний воздух.

– Клара провалилась в пещеру неподалеку от этого места, – покачав головой, объяснила Юлия. – Я поначалу не понимала, о чем она говорит – она твердила лишь об Энни и остальных телах. Может, у нее от потери крови мысли путались. Или она головой ударилась. Но волновала ее только эта находка. «Как их много, – все повторяла она. – Я вижу ее лицо». Еще что-то про записку с напоминанием для самой себя, про то, что это она во всем виновата. Вы не в курсе, что она могла иметь в виду?

– Нет, – ответил я. Должно быть, Клара винила себя за то, что так и не спасла мир. – Я бы хотел увидеть место, где ее нашли.

– Если позволит погода, несколько наших сотрудников отправятся туда завтра днем. Хотим выполнить как можно больше полевых работ, прежде чем верхний слой почвы снова замерзнет. Всем хочется раздобыть себе образец, а зимой заняться обработкой данных. Хотя Максим считает, что случится еще одно большое сибирское потепление – нам-то это только на руку, а вот планете не очень.

* * *

Следующим утром, довольно долго просидев в туалете после вчерашней приветственной вечеринки, я надел Кларины сапоги и вышел в «прекрасный сибирский октябрьский день, температура была воздуха комфортная – плюс пять градусов по Цельсию». От станции до края кратера идти было полчаса, дорога вела через хвойный лес, состоявший в основном из лиственниц, чьи воздетые ветви будто бы дрожали. Я держался Юлии и Дейва – мы замыкали длинный строй ученых, шагавших следом за машинами.

– Знаете, корни лиственниц помогают сохранить лед в почве, – рассказал Дейв, на ходу похлопав рукой по стволу одной из них. – Эти деревья – потомки последнего ледникового периода.

– Правда? – отозвался я.

– Ему бы в викторинах участвовать, – заметила Юлия.

– Эй, не делай вид, будто бегаешь чисто для здоровья. Ты боготворишь это место не меньше любого из нас, – поддел Дейв.

– Это верно, – сказала Юлия. – Но я предпочитаю не болтать об этом.

– Кстати, о викторинах: вы знали, что Батагайку называют вратами в ад? Наверно, это пошло с тех пор, как местные вырубили большую часть деревьев. А именно растительность, друг мой, не дает здешней земле оттаять. Этот кусок подземного мира ширится с каждым годом.

Добравшись до края кратера, я представил, как земля осыпается под моими ногами. На самом же деле она медленно оседала, размываемая наводнениями и ручьями, образовавшимися от таяния вечной мерзлоты. Подойдя к краю, я увидел мрачный Большой Каньон, раскинувшийся под неизменно серым сибирским небом. Исследователи соорудили тут вход: зигзагообразный грунтовый пандус, открывавший красочную палитру времен – жженую сиену и необработанную умбру из коробки с карандашами. Дейв и его команда отделились от остальных и направились к той части кратера, которую они именовали «овраг», – в ней собирали извлеченные из ручья образцы. Внутри кратера находилась еще одна пещера, древняя, оттаявшая в прошлом году. Юлия отвела меня туда и указала на яму размером с Мини Купер.

– Мы и не знали, что она здесь, пока Клара в нее не провалилась. Должно быть, ее прикрывал тонкий слой почвы и льда. После мы расширили отверстие, чтобы легче было пробираться внутрь, установили леса и опоры, чтобы потолок не обрушился. Но, конечно, почва все равно постепенно оттаивает.

Юлия стала медленно спускаться по прислоненной к земляной стене пещеры металлической лестнице, свет от ее налобного фонаря покачивался в темноте. Я пошел за ней, с каждой ступенькой опускаясь все ниже во тьму, на лоб мне капал таявший снег. Чтобы не чувствовать вони тухлых яиц – оттаявшая земля высвободила газы, микробов и древний навоз, – я уткнулся носом в рукав пальто.

– Возьмите, – как только я ступил на каменный пол, Юлия протянула мне бандану – замотать нос и рот. – Пока мы не расширили отверстие, тут воняло еще хуже. Но вонь – это наука. Часть этих газов производят бактерии, приспособившиеся к вечной мерзлоте. Некоторые даже выделяют свой собственный антифриз.

Юлия включила гирлянду фонарей, подвешенную по периметру пещеры – убежища, дома, могилы. Если не считать сталактитов и сталагмитов, торчавших из пола и потолка подобно схеме звуковой волны, очертания провала были довольно гладкими. Когда-то над этими стенами простиралось небо. Я представил себе, как Энни сидит у входа в пещеру вместе с родней и жарит на костре свежую добычу. Интересно, они ели молча или рассказывали друг другу истории? Может быть, Энни пела? И другие тоже? А может, от стен пещеры эхом отражались звуки поминальной службы?

– Вот здесь мы нашли Клару, – Юлия указала на камень, выпачканный чем-то темным, похоже, кровью. – Когда мы до нее добрались, было уже поздно.

Опустившись на колени, я провел пальцами по темным капиллярам камня.

Хотелось спросить, говорила ли Клара что-нибудь о своей семье, но я знал, что, скорее всего, истекая кровью и понимая, что сознание ее постепенно меркнет, она изучала место своей гибели и вдыхала воздух эпохи плейстоцена. Бо́льшую часть пещеры занимали остатки каменного круга, в центре которого размещался мегалит размером с дверь. На камне красовался тот же узор, что был вытатуирован на теле Энни. Земля вокруг колонны, ставшая местом упокоения множества древних людей, была усеяна точками и завитками, больше всего напоминавшими код или надпись на некоем языке, которого не должно было существовать в природе.

– Как будто лазером выжгли, – заметил я, обводя пальцем четкие края рисунков. – Никаких признаков, что тут орудовали долотом. Часть линий очень точно сделана.

– Похоже на клинопись, но не совсем. Мы отправили фотографии профессору лингвистической палеонтологии из Оксфорда. Он говорит, надписи никак не могут относиться к тому периоду. Некоторые значки здесь напоминают формулы высшей математики.

– Знаешь, Клара обожала фильмы о том, что в древние времена на Землю прилетали инопланетяне. Что это они построили пирамиды, что Атлантида имела внеземное происхождение. Я же твердил, что все эти феномены можно объяснить по-другому.

Я распекал Клару за увлечение конспирологическими теориями людей, которым докторские прислали по почте. Однако, когда пытался расспросить дочь о ее убеждениях, она лишь теребила в пальцах кулон, будто тот хранил одной ей известные тайны. Порой я задумывался: что, если ее фантазия, научные журналы, увлечение НЛО или посещение конференций вроде той в Сакраменто, посвященной Бигфуту, куда она затащила и меня, сделали из нее более вдумчивого ученого, чем я сам? Может быть, именно поэтому она видела в грязи такое, чего не видел больше никто.

Когда мы вновь поднялись в кратер, я, увязая сапогами в грязи, направился к Дейву и его ребятам. Дейв сидел на корточках у ручья и собирал в пластиковые пакеты воду и осадок. Парни его были по уши в грязи, словно весь день плескались в болоте.

– Будто моментальный снимок, – сказал Дейв, подняв глаза. – Вот это все. Прямо удивительно, сколько всего тут выжило.

– А что именно вы ищете? – спросил я.

– Лучшая защита – это нападение, – объяснил Дейв. – Рано или поздно все, что тут живет, попадет в города, в океан, в нашу пищу. Мы обнаружили здесь отлично сохранившийся пласт бактериальной жизни. В организме Энни и других трупов встречаются вирусы, которые мы никогда раньше не встречали. Оживить самые древние нам пока не удалось. Самый старый из оживленных – штамм оспы столетней давности; вот почему мы на карантине.

– То есть вы пытаетесь вернуть к жизни древние вирусы?

– Нужно же понимать, что несут нам тающие ледники. Пока что все, что мы нашли, представляет угрозу разве что для амеб, но я здесь, чтобы предотвратить опасность, даже если несет ее один процент живущих там микроорганизмов. Чем лучше мы изучим эти патогены, тем успешнее сможем от них защититься в случае чего. Игнорировать историю нельзя. Какое-то время продержишься, а потом она все равно догонит и укусит тебя за зад. Чем лучше мы поймем, какие нам угрожают болезни, тем лучше сможем подготовиться.

– А если вы оживите тот самый один процент?

Я вообразил, сколько доисторических микробов может кишеть на команде Дейва – как они снуют у них в волосах, роятся в каждом отверстии, и вдруг ощутил, что в сапогах у меня хлюпает. Даже если риск составляет всего один процент, пожалуй, стоило бы выделить исследователям финансирование на более надежные защитные костюмы.

– Попытаемся помешать ему распространиться или подготовим людей, – ответил Дейв. – Разбудим мир, заставим всех понять, что весь этот тающий лед и тонны дерьма, которые в нем накопились за миллионы лет, не рассосутся. – Дейв взялся за пряжку на поясе, потянул на себя металлический квадрат, достал маленькую флягу и приложился к горлышку. – Но вероятность того, что мы найдем какой-то абсолютно неизвестный беглый патоген, крайне мала.

Через несколько часов я вернулся на станцию и продолжил осматривать Энни: аккуратно перевернул ее, сделал надрезы на коже, чтобы подготовить образцы тканей и костного мозга. Дейв и его коллеги не из нашего лагеря собирались провести анализ ДНК и содержащихся в теле вирусов.

Я вдруг осознал, что приговариваю:

– Все в порядке.

Будто Энни могла меня слышать или чувствовать, как мои пальцы вскрывают ее грудную клетку, являя миру затвердевшие органы, черные, как стены прятавшей ее пещеры. Я как раз собирался вынуть ее желудок, когда пришло сообщение от Мики:

Не повторяй ее ошибок. Детство у Юми только одно. Мать она уже потеряла.

Не повторял и не собираюсь. Я здесь, чтобы понять Клару. Однажды Юми мне спасибо скажет, – ответил я.

Мики прислала несколько фотографий: Юми в зоопарке, Юми дремлет, Юми с двоюродными сестрами в огромных шляпах от солнца и респираторах катаются на велосипедах в парке «Голден Гейт» во время недавней Недели чистого воздуха в Сан-Франциско. Я рад был узнать, что у них все хорошо, но ответить мне было нечего. Отложив телефон, я вернулся к работе. Мы сейчас находились на краю мира, а все остальное казалось далеким сном. Маленькая девочка, пожалуй, не выдержала бы такого далекого путешествия. Изучая тело Энни, я все больше понимал, как много загадок оно таит.

ПРОТОКОЛ ВНУТРЕННЕГО ОБСЛЕДОВАНИЯ. Желудок практически пуст, присутствуют остатки мяса сурка и некоторых растений, в частности Silene stenophylla (узколистная), из-за скудного количества невозможно определить, использовались ли они в пищу или употреблялись в качестве лекарства от болезни. Зубы и десны в почти идеальном состоянии, между коренными зубами обнаружены частички древесины, что, возможно, свидетельствует о гигиене полости рта. По образцам зубного налета можно заключить, что рацион девочки состоял в основном из животной и растительной пищи, а также насекомых. Под деснами обнаружены различные штаммы Streptococcus, а также неидентифицированные бактерии. Признаки церебрального отека мозга, свидетельствующие о черепно-мозговой травме. Результаты и анализ генома предоставлены Дальневосточным федеральным университетом.

Пальцы Энни скрючились из-за трупного окоченения. Мне представилось, что она просила о помощи – умей ее семья лечиться растениями, мы могли бы узнать много нового о древних людях. Интересно, какие колыбельные пели неандертальцы?

Забота о Юми легла на наши с Мики плечи в ее пятое Рождество, они с отцом тогда приехали к нам погостить, пока мать была в экспедиции. Чтобы дать Таю отдохнуть, я занимался внучкой, включал ей мультики и наблюдал, как она делает дыхательные упражнения: ее астма обострилась от дыма лесных пожаров. Бывало, засыпал с ней на руках, а просыпался от того, что Тай приносил завтрак на подносе. Мне нравилось наблюдать, как Юми с отцом строили планы на выходные, договаривались прокатиться на велосипедах, сходить на выставку динозавров или в балетную студию. Я постоянно напоминал им делать побольше фото, чтобы Клара ничего не пропустила.

А потом – сейчас кажется, это было в другой жизни – коронер вытащил труп моего зятя из металлического ящика. Меня вызвали на опознание – посетители ресторана на набережной Балтимора заметили в воде его тело. Поначалу они приняли Тая за тюленя. К тому времени зять с внучкой уже больше года жили в квартире, которую мы оборудовали над гаражом. Юми только что пошла в детский сад, Тай пытался найти постоянную работу, временно подрабатывал графическим дизайном – друзья подкидывали ему заказы от местных ресторанов и небогатых интернет-компаний.

– Папаша, взгляните-ка, – часто окликал меня он. – Нравится вам логотип, который я нарисовал для нового тайского ресторана на нашей улице?

Так интересовался моим мнением, будто я сам был художником.

Я обычно отвечал:

– Зашел бы туда пообедать.

Или:

– Надеюсь, они возьмут тебя на полную ставку.

Временами Тай просил взять его в штат, но ему всегда отказывали. Они с Кларой окончили колледж в Бостоне, а затем перебрались на западное побережье поближе к родне, чтобы было кому присмотреть за Юми, но Тай все никак не мог встать на ноги.

– Не переживай. В следующий раз получится, – заверяли его мы с Мики. – Еще одно собеседование, еще один разовый контракт – и тебя возьмут в штат.

Он никогда не жаловался, не просил слишком многого. Вот почему, когда Тай захотел уехать на выходные к другу на свадьбу, мы купили ему билеты и пожелали приятно провести время. Два ножевых ранения. Все произошло возле отеля, но ни одного свидетеля происшествия не нашлось. Его друг позвонил, когда я укладывал Юми спать. Когда я сообщил новость Кларе, в трубке надолго повисло молчание. Она не плакала, лишь спросила, как Юми, видно, думала, дочь уже в курсе. Я ответил, что не знаю, как ей сказать.

– Когда тебя ждать? – спросил я.

Уверен был, что она уже пакует чемоданы и заказывает билет.

– Я приеду, как только смогу, – пообещала она.

Но так на похороны и не приехала, хотя семья Тая откладывала их чуть ли не две недели. Дольше они ждать просто не могли. Когда Клара все же прилетела, я встретил ее в аэропорту, отвез на кладбище к нише, где стояла урна с прахом ее мужа, и почти час ждал в машине. После она бродила по дому, как призрак, и все что-то печатала на своем ноутбуке. Готовила еду, садилась за стол вместе с нами, но почти не разговаривала, постоянно уходила из дома проветриться и долго не возвращалась. Я находил в мусорке билеты в кино и скомканные письма к нам и Юми, в которых ей не удавалось продвинуться дальше: «Возможно, пришло время…», «Понимаю, я…» и «Хочу, чтобы вы знали…»

В следующие несколько недель Клара неспешно упаковывала и раздавала личные вещи Тая. Себе оставила самую малость, например фото, где они празднуют трехлетие Юми в Диснейленде. Мне хотелось, чтобы Клара оплакивала потерю. Нам с Мики все время казалось, что мы как-то не так ее воспитали. Только здесь, в Сибири, читая ее дневники, я понял, что она переживала горе по-своему. У нее был план, она мечтала, что однажды, когда Юми подрастет, она вернется домой и расскажет, что внесла свою лепту в то, чтобы сделать мир лучше.

День шестьдесят восьмой. Дорогая Юми, сегодня мы с командой отправились в ближайшую деревню и увидели там девочку, которая напомнила мне тебя. Укутанная по самые глаза, она шла по льду, держа за руки мать с отцом. Однажды мы с твоим папой водили тебя кататься на коньках. Наверное, ты не помнишь, как, изо всех сил вцепившись в ходунки, скользила по льду. Но потом отец снял с тебя коньки, взял на руки и помчался вместе с тобой вдоль ограды. Я скучаю по нему. Наверное, стоило остаться дома подольше, попытаться лучше все объяснить. Но я сейчас могу находиться только здесь, далеко-далеко от места, где мне на самом деле хотелось бы быть. Может быть, однажды все это окупится. А может, нет, и окажется, что мы просто потеряли время (а твой дед был прав). Но знай, что я здесь только потому, что пытаюсь создать для тебя светлое будущее.

Закончив осматривать Энни, я вышел покурить с Максимом и Дейвом. Смеркалось, на улице быстро холодало. Я пытался дышать неглубоко, чтобы холод не пробирался в легкие. В юности я вот так же выходил покурить из бара или ресторана, чтобы познакомиться с такими же, как я сам, никотиновыми изгнанниками. Максим учил Дейва русскому, я же смотрел на раскинувшееся над бесконечным снежным полотном налившееся оранжевым небо. Где-то в этот самый момент следы в порошке фиксировали жизненный цикл маленьких животных или миграцию бизонов. А тридцать тысяч лет назад кто-то, любивший Энни, уходил отсюда, оставляя следы на снегу.

– Красиво, правда? – спросил Максим.

– Правда, – ответил я.

– И чертовски уныло, – вклинился Дейв.

– Это же Сибирь, – отозвался Максим.

– А мы и не знали, что у Клары была дочь, – заметил Дейв.

– Может, она не хотела это обсуждать, – предположил Максим.

Я глубоко вдохнул дым и зашелся кашлем. Максим протянул мне фляжку, и я с благодарностью хлебнул, чтобы смягчить горло.

– Все нормально. Ей почти десять.

Я достал телефон и показал им фото Юми, Клары и Тая.

– Здесь тяжело сохранять семейные связи, – признался Дейв. – Мой брак давно уже на ладан дышит.

– Так и неизвестно, сколько продлится карантин? – спросил я.

– Мы зафиксировали определенную реакцию амеб на вирус, которые нашли в организме Энни, – стал объяснять Дейв. – Их цитоплазма от контакта начинает либо просачиваться сквозь мембрану, либо кристаллизироваться. Наверх об этом пока не сообщали. Сначала нужно понять, с чем мы имеем дело и что это может значить для человечества. Если оно вообще что-то значит. Не хотим заранее обнадеживать правительство.

Максим снова передал мне фляжку, пообещав, что они превратят меня в настоящего сибиряка. Закрыв глаза, можно было себе представить, как Клара стоит на краю кратера и вглядывается в темный лес в надежде рассмотреть мерцающий огонек станции.

Через неделю после завершения анализа генома Энни ведущие информационные агентства окрестили ее «Еще одним недостающим звеном» и «Чудо-девочкой из древней Сибири». Отчасти неандерталец, отчасти нечто, только поверхностно напоминающее человека, она обладала генетикой, сходной с морской звездой и осьминогом. Пока неясно было, как все это работало при ее жизни, однако уже стало понятно, что девочка, которую я считал хрупкой, была отлично приспособлена для всех испытаний ледникового периода. Настоящий борец, обладавший множеством возможностей. Сотрудники лаборатории давали видеоинтервью, ждали новых грантов и нового оборудования и бурно отмечали свое открытие. Однако о вирусе, который обнаружили в теле Энни, не писал никто, нам запретили об этом упоминать. Дейв и Максим продолжали заверять, что все под контролем, но все чаще пропадали в лаборатории. А я гадал, рассказала бы нам о вирусе Клара, будь она жива.

По видеосвязи я позвонил жене и Юми. Обе они были в сделанных из бумаги коронах. Я пообещал, что через пару месяцев вернусь, от души надеясь, что говорю правду. Юми взяли на роль солнца в школьной постановке, а еще она начала учиться играть на скрипке. У Мики постоянно открывались новые выставки в Нью-Йорке, ее сестра с мужем временно переехали к нам, чтобы помочь с Юми, по выходным заезжали и другие родственники, так что в доме постоянно проходили семейные обеды.

– Я продала две картины с Кларой и Юми, – поделилась жена. – Пара из Бруклина сказала – прямо чувствуется, как эти двое любят друг друга, а еще от полотна веет тоской. Видимо, я невольно отобразила в глазах Клары грусть.

– Думаю, здесь она была счастлива, – заметил я.

Когда в разговор включилась Юми, я рассказал ей о необычной девочке с легкими и сердцем олимпийского чемпиона. Небольшие раны на ее теле затягивались всего за несколько часов, как у морской звезды или осьминога.

– Или супергероя? – спросила Юми.

– Вроде того.

– Но ты говорил, она заболела.

– Все иногда болеют, – ответил я. – Вот почему мне придется ненадолго здесь задержаться. Хочу убедиться, что никто не заразится без необходимости.

– Но сам ты здоров?

– Здоров.

Вскоре Юми отошла, а я заверил жену, что сказал ей правду. Потом посоветовал приготовить для следующего семейного обеда терияки – порезать мясо тонко-тонко, как любит Юми, затем замариновать в соусе и оставить в холодильнике на ночь. И пообещал, что сообщу, если что-нибудь изменится.

Ночами, вместо того чтобы в сотый раз пересматривать «Балбесов» или «Сияние», я делал записи в дневнике Клары. Карантин затягивался, из-за зимних бурь мы больше не могли выходить из купола, и большинство ученых отсиживались в своих капсулах. Алкоголя и сигарет едва хватало до следующей поставки. Некоторые придумали себе новые хобби – учились играть в шахматы, вязать крючком, рисовать, показывать карточные фокусы. Юлия рисовала групповой портрет всей команды. Как-то ночью я открыл тетрадь Клары, крупно написал на форзаце «ТЫ БЫЛА ПРАВА», обвел надпись кружком и подчеркнул.

Дорогая Клара!

Как странно осознавать, что я теперь строю свою жизнь в том же месте, куда ты убегала из дома. Но ты видела нечто иное, и, кажется, теперь я начинаю понимать, почему ты не знала покоя. Ты видела в будущем мертвую землю и пересохшие океаны и понимала, что нам придется отчаянно бороться за жизнь. Отлично знала, что ждет впереди следующие поколения, и действовала так, будто планета приставила нам пистолет к виску. Может, так оно и есть. Я всегда тобой гордился, но только Сибирь, карантин и загадочная девочка тридцати тысяч лет от роду заставили меня это осознать. Может быть, сегодня ночью я взгляну на звезды и придумаю новое созвездие – женщину на краю огромной пропасти. Я буду здесь с тобой.

С любовью,

твой отец.

Поздно вечером, доигрывая партию в шахматы в общей комнате, мы с Юлией иногда слышали, как Максим с Дейвом переговариваются по-русски. И пускай говорили они тихо, слова эхом отражались от стен. Юлия переводила мне то немногое, что понимала из их научного жаргона – видеоконференции с медиками и представителями правительства, штамм, сходный с вирусом, обнаруженным в Батагайке, нашли в сотнях километров отсюда в почве и ледяном покрове. Однако там никто не заболел, вероятно, и с нами все будет в порядке. Возможно, мы потомки тех, кто сотни тысяч лет назад успешно переболел, и обладаем иммунитетом. Дейв постоянно повторял: мы же не вкалываем себе образцы вируса и не нюхаем зараженных амеб, значит, бояться нечего.

– Но нас отсюда не выпускают, – возражал Алексей, механик. – Зачем бы им нас тут держать, если с нами все в порядке?

– Вообще-то понятно, зачем, – отвечал Дейв. – Мы сейчас для них лабораторные мышки, благодаря которым они всё узнают о вирусе.

Каждый день мы рассматривали амеб под микроскопом. Максим с Дейвом объясняли все происходившие с ними изменения, показывали, как начинает распадаться цитоплазматическая структура. Зараженная вирусом крыса на наших глазах по неизвестным причинам впала в кому.

– Похоже, вирус, проникая в клетки, превращает их в хамелеонов, заставляет мимикрировать под клетки других органов: клетки мозга превращаются в клетки печени, легких – в сердце, – рассказывал Дейв. – Однако причин думать, что мы заразились или можем заболеть в принципе, по-прежнему, нет.

– Как и причин думать, что мы здоровы, – возразила Юлия. – Ты сам говорил, что ничего подобного прежде не видел.

– Не надо было нам туда лезть, – заявил Дейву один из ассистентов Максима. – Все, что случится, будет на твоей совести. У меня вообще-то семья есть. У всех тут семьи.

Вечером Максим разделил всех сотрудников на группы и велел отныне ужинать партиями.

– У меня нет выбора, вы не умеете корректно себя вести друг с другом, – заявил он. – Споров я не потерплю. Нам и так тут нелегко приходится.

В последнее время меня преследуют мысли о том, сколько раз все мы с ног до головы вымазались грязью и водой из кратера. О самодельной «чистой» лаборатории, о том, что в респираторах, наверное, сто лет не меняли фильтры. Не понимаю, зачем Дейв решил заразить вирусом крысу – ведь всем известно, что они разносчики инфекций. Нас просили сообщать обо всем необычном. Сообщили, что карантин нужно продлить, и обещали, что поставки будут каждые две недели. А при необходимости к нам пришлют медиков в защитных костюмах. Каждый вечер перед сном я по видеосвязи рассказываю сказки Юми. И жили они долго и счастливо. А просыпаясь утром, ищу у себя симптомы: лихорадку, сыпь, неспособность наклонить голову. Изучаю каждый дюйм своего тела перед зеркалом. Мы все ждем, что случится все или ничего. Я мечтаю вернуться домой, обнять родных и рассказать Юми, как ее мама нас спасла. Вспоминаю наше с Кларой последнее путешествие – как, пролетая над Арктическим национальным заповедником, мы наблюдали миграцию последних северных оленей. Когда Дейв сообщает мне, что у него раскалывается голова, я рекомендую ему последовать собственному совету и не делать поспешных выводов. Однако говорю это, стоя в другом конце комнаты. Когда Юлия жалуется, что у нее болит живот, я советую ей выпить чаю. Все будет в порядке, говорю я, но в глазах ее плещется страх. Анализ слюны и крови Дейва показывает, что он заразился новым вирусом. Я не знаю, могу ли чем-нибудь помочь Юлии. В реальном мире люди, чтобы успокоиться, все отрицают, уходят в политику или ударяются в религию, но здесь, под куполом, важны только сухие факты. Юлия больше не выходит на пробежки, и групповой портрет нашей команды она так и не дописала. Мы продолжаем твердить, что закончим работу и поедем домой, иногда я в это даже верю. Надев зимнее снаряжение дочери, я прихватываю фигурку и шагаю через тундру, представляя, как Клара шагает рядом со мной под северным сиянием. Квадроцикл я не беру. Иду пешком до кратера целую милю. Воображаю, как вирус и все остальное, что прячет от нас лед, втягивается в статуэтку, как ее каменное брюхо впитывает все, что может причинить нам вред. Говорю дочери, что люблю ее, и бросаю фигурку в кратер в надежде, что все, извлеченное из земли, канет в нее обратно. Потом поворачиваю обратно к станции. Дыхание сбивается.

Город смеха

Я как раз пытался устроить в Лос-Анджелесе оплачиваемый стенд-ап концерт, когда в Америку пришла арктическая чума, в первую очередь поразив детей и взрослых с ослабленным иммунитетом. Почти два года я зарабатывал на жизнь, трудясь в санитарной службе, убирал заброшенные офисы и закрытые школы, а вечерами пытался рассмешить посетителей баров за выпивку. Мда, ребят, скажу вам, я буквально рвал толпу зрителей в клочья. Обычно мне из вежливости аплодировали хозяева заведений, чтобы создать иллюзию, будто в зале полно народу. Я уже почти потерял надежду устроить нормальный концерт, когда мне впервые за несколько месяцев позвонил менеджер.

– Ты слышал про парк эвтаназии? – спросил он.

Было раннее утро. Я как раз натягивал рабочий комбинезон.

И застыл на полдороге. Конечно, я про него слышал. Когда губернатор впервые выдвинул идею создать парк развлечений, в котором можно будет безболезненно положить конец детским страданиям, – например, построить аттракцион, который приводит пассажиров в бессознательное состояние, а потом останавливает им сердце, – все скептически фыркали. Многие говорили, что это какое-то извращение, и винили правительство в том, что оно просто махнуло рукой на молодое поколение.

– Да, – ответил я, наконец. – В смысле, слышал, как это обсуждалось в новостях.

– И прогнозы по распространению чумы ты наверняка видел, – продолжил менеджер. – Родители в отчаянии. У меня племянница и племянник заразились. В больницах нет мест. В похоронном бюро огромные очереди. У тебя кого-нибудь из близких зацепило?

– Кажется, двоюродная сестра в больнице, – отозвался я. – Но точно не знаю.

– В общем, один миллионер-айтишник, у которого чума унесла сына, построил между нашим районом и заливом, на месте бывшей тюрьмы, парк эвтаназии. Он уже полгода работает.

– Ну хорошо. А я-то тут при чем?

– Бизнес идет в гору. И если недавние сообщения о том, что вирус мутировал и теперь поражает взрослых, правда, вскоре их ждет настоящий бум. Понадобится куча персонала.

– Но я комик.

– Они платят и к тому же дают жилье, – сообщил менеджер. – И работа относится к сфере развлечений.

– Мэнни, ты знаешь мой материал, – начал я. – Я высмеиваю стереотипы о восточных азиатах. Что якобы все они курят травку перед экзаменами, а домашку делают левой пяткой и дают потом списать школьным громилам. А там что, костюм придется носить?

– Зря я тебе позвонил, – буркнул менеджер. – Просто глянь электронную почту.

Повесив трубку, я подошел к зеркалу и окинул взглядом себя, облаченного в костюм химзащиты. На работу я в тот день так и не явился, вместо этого позвонил по видеосвязи родителям и для разнообразия не поведал очередную ложь о том, что у меня вот-вот случится грандиозный прорыв, а рассказал, что скоро перееду.

– Возможно, этой работой я смогу гордиться, – убеждал я отца. – Конечно, я себе представлял нечто иное, но зато я буду смешить людей.

За спиной у него мама с пылесосом в руках шла в комнату моего покойного младшего брата. Он погиб в аварии примерно за год до начала пандемии, но мама все еще видела во мне его черты.

– Твоя двоюродная сестра Шелби умерла, – сообщил мне папа. – И, возможно, успела заразить братьев. Точно пока неизвестно. Одни говорят, чума передается воздушно-капельным, другие – как-то иначе. Непонятно, кому верить.

– Как там вы с мамой, держитесь?

– Выживаем потихоньку. Тебе бы заехать к тете Кийо. Помочь организовать похороны Шелби. Да-да, конечно, работа. Так повтори еще раз, что там за должность?

– В общем, есть фирма, которая организует уход за больными детьми, – стал объяснять я. – А я у них буду отвечать за развлекательную программу.

Пришлось немного приукрасить, чтобы родители одобрили мое решение. Когда брат был жив, моя жизнь не так сильно их интересовала.

– Вроде хороший вариант, – покивал отец.

Но по тому, как он это сказал, по тому, как прищурился, словно от боли, я понял: либо он мне не верит, либо у него просто ресурса нет слушать, что я там говорю.

Пару дней спустя, сдав ключи от квартиры, я уже ехал мимо редких открытых магазинов по безлюдным улицам, окутанным рыжей дымкой от пылающих в предгорьях Лос-Анджелеса лесных пожаров. Многие за последние месяцы лишились жилья и теперь спали в своих машинах. На парковках выстроились длинные очереди к раздачам бесплатного супа. За городом мое внимание привлекли билборды с рекламой похоронных пакетов и амбары, приспособленные для хранения тел или сортировки больных. Вдоль шоссе теперь не было ни остановок для отдыха, ни открытых закусочных. Иногда мелькали чудом сохранившиеся круглосуточные заправки, где бензин наливали за бешеные деньги.

Я несколько часов гнал по темной дороге под бубнеж радио – проповедники обещали, что вот-вот случится второе пришествие. Наконец, впереди показались ангельские огни парка.

Выйдя из машины, я понял, что угодил в тюрьму, маскирующуюся под нечто иное. Колючую проволоку с заборов не срезали, на бетонных стенах из-под свежей краски кое-где проглядывали надписи: «Государственная тюрьма». На главном корпусе под вывеской: «Добро пожаловать в Город смеха!» красовались фрески с детьми, катающимися на машинках, каруселях и водяных горках. Я бродил по коридорам с раскрашенным в радужные полосы линолеумом мимо постов охраны, переделанных в сувенирные лавочки и стойки ресепшен. Отдел кадров, судя по диванам и стопке настольных игр в углу, организовали в бывшей комнате отдыха. Из мебели тут были лишь стол, несколько архивных шкафов, торшер и разобранные комнатные перегородки. Я сошел с радужной тропы, заглянул в кабинет, и менеджер, лысеющий мужчина в серебристом костюме космонавта, увидев меня, откинулся на спинку кресла и забросил ноги на стол.

– Ваш агент заверял, что вы еще несколько часов назад приедете, – заметив, что я смотрю на стоящую на столе табличку с надписью «Надзиратель Стивен О’Мэлли», он постучал по ней рукой. – На самом деле меня зовут Джейми Уильямсон. Я тут кучу всякого хлама сохранил.

– Скип, – я протянул ему руку. – Простите. Пришлось сделать крюк, чтобы заправиться.

– Скип, – повторил Джейми, выделив голосом «п». С минуту рассматривал меня, а потом с издевательской улыбкой покопался в ящике и достал бланк. – Это уменьшительное от Скиппи?

– Просто Скип, – ответил я.

Сунув мне распечатки, Джейми стал объяснять, что я должен буду ходить по парку в костюме мышонка, фотографироваться с семьями, раздавать воздушные шарики и помогать детям на аттракционах.

– И чтобы веселился изо всех сил, – добавил он. – Не сачковать, Скип! Родители сразу увидят. Да и дети тоже.

– Не сачковать, – повторил я, все еще осмысляя, что мне придется носить костюм.

Хотел было сказать «Нет, спасибо» и выйти из кабинета, но другой работы, жилья и перспективы найти то и другое у меня не было.

– И еще, иногда родители меняют решение. Одни хотят забрать детей совсем, другие – оплатить дополнительное время, чтобы побыть с ними подольше.

– В каком смысле? – спросил я.

– У нас соглашение с правительством и Центром по контролю и профилактике заболеваний, – объяснил Джейми. – Если мы не хотим, чтобы нас закрыли, от нас требуется ни одного зараженного отсюда не выпускать.

– Как же мне им помешать? Я вешу сто тридцать фунтов. Я комик вообще-то, – возразил я.

– Решительно и с улыбкой, как и положено в Городе смеха, – ответил Джейми. – Ну и если вежливое «нет» не поймут, связаться по рации с охраной.

Молли, девушка-подросток в комбинезоне в розовую полоску, проводила меня до общежития персонала. За бывшими бараками высился парк, представлявший собой не слишком качественную копию «Шести флагов»[1] – тротуары в выбоинах, киоски с фирменными конфетами, драконы из папье-маше и заколдованный лес, который, казалось, то ли вот-вот расплавится под солнцем, то ли раскиснет в первый же дождь. Главный тюремный корпус превратили в оформленные в пиратском стиле торговую зону и фуд-корт, очень тактично обозвав их «Бухта мертвеца». В камерах разместились лоточники, торговые автоматы, тележки с едой и интерактивные дисплеи. Со сторожевых вышек светили радужные прожекторы. Но сквозь их сияние проглядывали контуры нацеленных вниз винтовок.

– Без этого правда не обойтись? – спросил я Молли.

– Если люди будут знать, что в случае чего их застрелят, вряд ли они попытаются удрать вместе с детьми, – объяснила она. – Конечно, это скорее показуха, но мало ли. Некоторые наши охранники – бывшие коммандос.

Молли шагала быстро, мы миновали «Автодром», «Сплав на байдарках» и «Смехатерий», где, как сказал мне менеджер, сотрудники старались устраивать семейные импровизации.

– Давно ты здесь? – спросил я.

Молли обернулась на ходу, словно проводила мне экскурсию по кампусу, и махнула человеку в розовом костюме креветки.

– Пару месяцев. Мои родители работают поварами в одном из ресторанов.

– И как? Нравится?

Вопрос был глупый, но мне хотелось понимать, на что я подписался, в самом ли деле у меня здесь получится помогать людям.

Молли, пожав плечами, пробормотала что-то типа «Господи боже», мы прошли мимо оцепленной веревками дорожки с табличкой: «Проход запрещен. Ремонт техники и аттракционов». Миновали старую карусель с подвешенными на ржавых шестах русалками и морскими коньками. Асфальт сменила пыльная тропинка, и вскоре мы вышли к стоявшим кружком автофургонам и домикам на колесах. В центре темнело кострище, вокруг которого стояли раскладные стулья и валялись пивные банки. Чуть дальше, на искусственном газоне, белели невысокие коттеджи. Огни парка отсюда казались оазисом в пустыне. Молли указала на ржавый Виннебаго и вручила мне пакет с брошюрами для новых сотрудников.

– Прочти пока. А завтра кто-нибудь тебе объяснит поподробнее, – сказала она. – В целом тут ничего сложного, просто не доводи детишек до слез.

– А эти для кого? – указал на коттеджи я.

– Для родственников и людей с ограниченными возможностями. Еще мы здесь будем тестировать экспериментальные лекарства, помогать фармацевтическим компаниям проводить исследования.

Я покачал головой. Непонятно было, утомил ли я Молли, или она просто вела себя как типичный подросток.

– Что ж, спокойной ночи.

– В фургоне, скорее всего, полно клопов, – бросила она, уже повернувшись ко мне спиной. – Нам их жертвуют, и с уборкой никто особо не заморачивается.

Включив в фургончике свет, я увидел холостяцкую квартирку – выгоревшие обои мятно-зеленого цвета, в бардачке полно старых «Плейбоев», столешница в пятнах и царапинах. Должно быть, этой машинке много пришлось поездить. Порывшись в ящиках, я нашел консервы, срок годности которых истек всего пару месяцев назад. Съел холодные равиоли, любуясь огнями парка через окно, и отрубился.

* * *

Первым моим подопечным стал Денни (Группа 5А: Не заразные/ IV стадия заболевания). У него были огненно-рыжие волосы и пижама с динозаврами. Я возил его от одного аттракциона к другому на каталке в виде гоночной машины, а его родители ходили за нами по пятам. Несколько часов чистого притворства, все делают вид, что отлично развлекаются. Правда, я невольно замечал, как родители обнимали друг друга, глядя на сына, машущего им со страуса на карусели. Некоторые дети абсолютно ничего не понимали – то ли были слишком малы, то ли слепо верили развеселому маркетингу. Но маленький Денни хорошо соображал. Я периодически спрашивал его, как дела, заметив, что он схватился за ингалятор или не может встать с каталки.

– Отлично! – отвечал он, стараясь делать вид, будто его вовсе не вымотал последний приступ кашля. – Куда дальше?

Последним шел аттракцион «Колесница Осириса», он возвышался над землей почти на две тысячи футов, а поезд на нем разгонялся до двухсот миль в час. Родители Денни, остановившись перед ним, крепко обняли друг друга. Джейми предупреждал, что это самое сложное – ждать, когда родители попрощаются с ребенком, и при этом продолжать излучать счастье и веселье, как положено всем работникам парка. Когда мать Денни выходила из «Лабиринта щекотки», по ее щекам текли слезы.

– Спасибо, что дали нам возможность попрощаться. Мы не хотели, чтобы он умер в какой-нибудь под завязку забитой больнице, – прошептал в мое гигантское мышиное ухо отец Денни. – Знаю, вы просто делаете свою работу, но вы подарили нам еще один день с нашим мальчиком.

Он сжал мои плюшевые мышиные плечи и присел на корточки перед сыном.

– Мы любим тебя, Денни. Мой маленький человечище!

– Мы отсюда посмотрим, как ты прокатишься, – добавила мать. – Наш славный мальчик!

Я не мог представить себя на их месте. Вспоминал, как в первые дни арктической чумы вдоль улиц лежали трупы в маленьких пакетах, как ночами во всех районах города раздавался плач родителей, а потом появлялись белые автобусы и увозили тела на хранение, изучение или в крематорий. Поначалу никто не понимал, что происходит. Эпидемия прокатилась по России и Азии. Мы-то думали, если заразимся, нам придется всего лишь дойти до аптеки или поликлиники, но когда в Америке появились первые случаи заболевания, стало ясно, что ситуация гораздо серьезнее. Новости, специальный выпуск «Гибель детей на гавайском пляже». Съемка с воздуха: на пляже лежат погибшие дети, а вокруг носятся родители, спасатели и просто досужие зеваки.

– Ты видел? – спрашивал мой отец.

Родители сами выросли на пляжах Оаху и потому невольно проецировали происходящее на себя. Мы смотрели новости вместе, там рассказывали, что с каждым днем заражается все больше и больше детей.

– Я как-то странно себя чувствую, – сказала репортеру маленькая девочка с косичками в неоново-розовом купальнике, и ее тут же унесли.

Умерла Лейлани Тульпино через месяц от отказа внутренних органов: клетки ее легких трансформировались в клетки печени. А сердце превратилось в крошечный мозг.

– Просто не представляю, как такое возможно, – отвечал журналистам врач.

Поначалу доктора и медсестры из гавайских больниц говорили, что у пациентов наблюдается «синдром оборотня». Потом в одном из медицинских журналов появилась статья о случае в Сибири. К 4 июля 2031 года – всего через пару месяцев после первой вспышки – дети начали заболевать и на материке: в Сан-Франциско кто-то, видимо, заразился, поев устриц, в начальной школе Портленда эпидемия началась после того, как одна из семей вернулась из отпуска на Мауи.

Перед путешествием к Осирису мать Денни в последний раз обняла сына, дала ему хлебнуть сока из бутылочки и достала шприц.

– Немного эликсира смелости, – она ввела ребенку продававшееся в парке успокоительное.

Делать это было необязательно, но мы убеждали родителей, что будет лучше, если их ребенок отойдет спокойный и умиротворенный.

– Боишься? – спросил я Денни, понимая, что стоило бы сейчас искрометно пошутить или сделать зверька из воздушного шарика.

– Да, – едва слышно шепнул он.

Я покатил каталку к аттракциону. Денни начал всхлипывать и тянуть носом, на губах заблестели сопли.

– Думаю, ты отлично повеселишься, – заметил я. – Классный аттракцион для храбрых мальчишек и девчонок.

– Точно, – чуть бодрее отозвался он.

Лекарство сделало свое дело, мальчишка в последний раз ощутил прилив сил. Улыбнулся сквозь слезы. А когда мы подошли к воротам аттракциона, вывернул шею, пытаясь рассмотреть, какой он высокий.

Я опустился на колени, вытер Денни лицо и вместе с другими ряжеными сотрудниками стал готовить своего подопечного к поездке. Пристегнув детей, мы шагнули назад, образовав стену между вагончиками и толпой родителей, стоявших в нескольких футов от нас под присмотром службы безопасности. Звякнули цепи, зашипела гидравлика, и поезд понесся в небо. Все сотрудники стали ритмично хлопать в ладоши. Когда поезд взобрался на самый верх, а грохот и вопли детей сделались совсем невыносимы, я закрыл глаза; паровоз, сделав первую петлю, рухнул вниз, увлекая за собой десять вагончиков, – и все разом стихло. На второй петле должен был отключиться мозг, на третьей – перестать биться маленькое сердце.

Когда я снова открыл глаза, головки детей болтались, словно они крепко уснули.

* * *

Я работал в парке уже два месяца. По местному летосчислению это означало, что я попробовал все блюда из меню «Смехатерия», кроме креветок в чесночном соусе (их подавали, только когда нам завозили слишком много туалетной бумаги), и дважды посетил тренинг для поднятия морального духа персонала. Там мы учились доверять друг другу (падали на руки товарищу) и, сидя кружком, говорили о своих чувствах: «Привет, я Скип, в целом, я в порядке. Стал меньше мучиться чувством вины. Но временами мне все еще бывает тяжело». Остальные кивали и вскидывали в воздух пальцы в знак солидарности. Затем шла часовая медитация – на стенах под «Утро» Грига проецировались изображения природы и смеющихся детей, а женский голос из колонок говорил нам, что мы просыпаемся, чтобы исполнить свой долг.

– Помните, – повторял он, – смех – это возможность забыть о боли и избавиться от воспоминаний. Смеясь мы становимся сильнее. Смеясь мы лечим этот мир.

Однако по собственной воле сотрудники почти не общались. Как-то раз Виктория, девушка, которая в костюме эльфа продавала чуррос в киоске, явилась ночью в мой трейлер, швырнула мне в лицо презерватив и велела ничего такого не думать. Мы провели вместе ночь, но утром, когда я попытался ее обнять, она тут же вскочила, оделась и напомнила, что тут мне не реальный мир.

Иногда, чтобы внести в жизнь разнообразие, я ездил в соседний город в «Олив гарден». Как ни странно, он все еще был открыт для публики. Тамошний бармен как-то сказал мне, что обслуживать работников «Города смеха» – все равно, что общаться с призраками: заваливаются в бар по одному, тихо напиваются и уезжают.

– Нет, я понимаю, – добавил он. – Такая уж у вас работа. Никто не хочет привязываться. А то потом будет больно.

– Не знаю, – отозвался я, потягивая свою целебную манговую «маргариту».

А сам все гадал, когда стану таким же, как другие – завязну одной ногой в параллельной вселенной, где не имеет значения ничего, кроме смеха, возможности забыться и печального секса с любым, кто поселится в соседнем трейлере. За два месяца в парке я отвез к «Осирису» примерно полтораста детей.

Пациенты, участвующие в испытании новых лекарств, приехали в парк в обычный субботний день и поселились в коттеджах рядом с нашими трейлерами. Мы все как раз отдыхали на шезлонгах, когда начали прибывать семьи: одни дети были в инвалидных колясках, другие еле волочили ноги, цепляясь за руки родителей. Если они нам махали, мы махали в ответ. Если же нет, просто смотрели. Одного из детей – пацана лет шести-семи – внесли на носилках, накрытых пластиковым колпаком, как блюдо для шведского стола. Прижав ладони к прозрачному пластику, мальчишка смотрел, как койот угощается рассыпанной картошкой-фри. Несли носилки охранники. А за ними, с трудом волоча два чемодана, едва поспевала женщина, очевидно, мать. Ее безразмерное шелковое пончо то и дело застревало в колесике. Оглядев коллег, которые безмятежно глазели по сторонам, пили и сворачивали самокрутки, я все же решился предложить помощь.

– Я Дорри, – представилась женщина, когда я подошел и взял у нее багаж. – А капризный клиент под колпаком – Фитч, мой сын.

Я дошел с ними до стоявшего за детской площадкой коттеджа – одноэтажного двухкомнатного домика с мансардными окнами. Фармацевтическая компания обставила его современной шведской мебелью, имевшей четкие геометрические формы, один лишь голубой журнальный столик очертаниями напоминал штат Калифорния. На нем стояла плетеная корзинка с приветственными подарками. Я занес чемоданы в гостиную, а охранники тем временем доставили Фитча в его комнату. Все, что только могло понадобиться мальчику – кровать, унитаз, раковина, полки с детскими книжками, телевизор с игровой приставкой, стойка капельницы и самое разное медицинское оборудование, – от остального жилья отделяла стеклянная стена с раздвижной дверью. Охранники включили с вмонтированной в стену панели какой-то прибор, вероятно, систему очистки воздуха, и комната ожила. Фитч быстро слез с носилок и закрыл за собой стеклянную дверь. Когда все разошлись, Дорри пригласила меня с ними поужинать. Холодильник оказался забит полуфабрикатами и готовой замороженной едой.

– Вот что я ему дам, – решила она, изучив запасы продуктов. – Мой бывший муж позаботился, чтобы мы не умерли с голоду.

– Мне неловко было спрашивать, – отозвался я. – Не знаю, как правильно себя вести с участниками исследования.

– Мы с бывшим не сходимся в представлениях о том, как правильно заботиться о Фитче, – пояснила она. – Он врач-исследователь. И верит, что со дня на день придумает, как спасти сына. Я устала ждать, а испытания новых лекарств начинались уже сейчас. И некоторым детям вроде стало лучше.

Было слышно, как Фитч обустраивается в комнате и запускает игру на приставке. Отклонившись назад, я разглядел, что он лежит на кровати с джойстиком в руках. Мальчишка уже снял клейкие бумажки с наконечников электродов, прикрепил их к груди, повесил на стойку капельницы пакет и теперь ждал, чтобы мать доделала все остальное. Она пошла помочь сыну, а я пока разложил стол по другую сторону стеклянной перегородки.

– Там в корзинке бутылка вина, – крикнула Дорри из комнаты Фитча. – Можешь пока достать из морозилки коктейль? В последнее время в нем только они и удерживаются.

Когда Фитч выпил протеиновый коктейль с ягодами, мы уселись есть и играть с ним в «Угадай картинку» – игру, где требовалось понять, что представляют собой сумасшедшие закорючки.

– Ээ, мельница? – предположил я.

– Неа, – ответил Фитч.

– Вертолет? – попытала счастья Дорри.

– И снова нет. Но близко!

– Погоди, я знаю. Судно на воздушной подушке! – вскричала она.

– И у нас есть победитель! – обрадовался Фитч.

Мы успели сыграть еще три раунда, а потом его вывернуло коктейлем. Дорри сказала, в первые пару дней такое может быть из-за таблеток, которые доктор дал ему по приезде. Продезинфицировав руки, она прошла в чистую комнату. Фитча поместили в нее, чтобы ни одна бактерия не подорвала его и без того ослабленный иммунитет. Дорри включила аудиоспектакль «Излом времени», сняла с сына футболку и стала качать его на руках. Мальчик засыпал, его испещренная шрамами и рубцами грудь медленно вздымалась и опадала.

– Ты не обязан оставаться, – прошептала мне Дорри, все еще держа на руках сына.

Я отнес посуду в кухню. Она же вышла из чистой комнаты и поблагодарила меня за теплый прием.

– У Фитча совсем не осталось друзей. Мне кажется, ему важно, что у него появился тут еще один знакомый.

Я плеснул нам в бокалы остатки вина из бутылки. Долго смаковал его во рту, не зная, как ответить.

– Можно спросить, почему ты пошел работать в парк? – спросила Дорри.

– В старших классах я был школьным клоуном, – объяснил я. – Но, видишь ли, у меня очень стереотипная азиатская семья из Кремниевой долины, так что я обречен был стать врачом, адвокатом, банкиром или айтишником-предпринимателем. А мне хотелось смешить людей. Хотелось помочь им продраться сквозь вранье и увидеть настоящий мир.

– То есть ты не хотел попусту растрачивать свой дар, – подытожила она. – Это понятно.

– Не уверен, что прикалываться над бедностью родителей или рассказывать, как пытался кадрить девушек на комик-коне, это дар. Но, кстати, это единственные американские тусовки, где азиатом быть классно: девчонкам вечно кажется, что ты похож на какого-нибудь героя аниме.

– Ты шутишь?

– Не представляешь, сколько раз я ходил на свидания с Сейлор-Мун.

Пытаясь сдержать смех, Дорри чуть не поперхнулась вином.

– Здесь мне хотя бы кажется, что я помогаю людям, хоть и не совсем так, как себе представлял.

На следующий день я снова зашел к Дорри, потом еще раз – все время изобретал новые предлоги. Однажды принес Фитчу сохранившиеся у меня с детства комиксы, а Дорри – краски из сувенирного магазина (она как-то обмолвилась, что до рождения ребенка училась в школе искусств). Дорри тут же решила нарисовать на стене комнаты Фитча Солнечную систему и космические корабли. А в гостиной изобразила мерцающие светящиеся шары, внутри которых разыгрывались сцены из древней истории, – Фитч рассказывал, ему иногда такое снится. Через неделю я перестал придумывать предлоги, Дорри уже знала, что вечером я постучусь в дверь коттеджа или буду ждать, когда у нее закончится смена. Она работала на полставки в конторе, куда люди приходили забирать прах своих детей. Мы ни разу не обсудили, что между нами происходит, я твердил себе, что не несу ответственности за Фитча, что ничего такого никогда не планировал. И подспудно боялся, не использую ли Дорри, чтобы почувствовать себя благородным человеком.

Каждый раз, разговаривая со своими родителями, я хотел рассказать им о Дорри, но боялся сглазить. Только через несколько месяцев обмолвился, что кое с кем познакомился.

– Она прекрасна, рисует невероятные фантастические пейзажи. И у нее жутко классный сын.

– Сын? – хором переспросили они.

– Он, что?.. – начала мама.

– Да, он болен, – ответил я.

Мама как будто решила просверлить меня взглядом из другого штата. Отец лишь покачал головой.

– Надеюсь, сынок, ты понимаешь, во что ввязался.

– Боже, Скип! – мама прижала руку ко рту, словно пытаясь не выпустить наружу свое разочарование.

– Вообще-то это хорошо, – возразил я. – Для меня. И для них.

Выглянув в окно, я увидел коттеджи и представил, как Фитч читает мои комиксы.

– Будем надеяться, – сказала мама.

Закончив разговор, я пошел к коттеджу и обнаружил, что Дорри сидит во дворе и разглядывает небо в маленький телескоп, а потом смешивает краски, пытаясь изобразить за луной воображаемую воронку – вихрь фиолетового и желтого. В центре смерча, возможно, в миллионах световых лет от него, кружила вокруг алой звезды голубая планета, чем-то похожая на Землю.

– О чем ты думаешь? – спросил я и вдруг заметил, что от слез тушь на ее ресницах размокла и склеила их в крошечные язычки пламени.

Я подумал, она переживает за Фитча, ведь других детей, в отличие от меня, она не встречала. На работе ей приходилось всего лишь выдавать деревянные коробочки с пеплом, а в компьютере по каждой не значилось ничего, кроме имени, фото, роста и возраста.

– Я все думаю, станет ли ему когда-нибудь лучше настолько, чтобы он смог лазить по той конструкции во дворе. Станет ли всем им настолько лучше.

Я смотрел на качели, на радужную карусель и пытался представить, как тут играют дети. Я никогда не хотел детей, но факт, что я уже не помнил, когда видел ребенка на улице, или на переполненной баскетбольной площадке, или в автобусе по дороге в школу, меня нервировал.

– Управляющий парка как-то сказал мне, что детские площадки тут для поддержания морального духа, – ответил я. – Чтобы дать надежду пациентам, участвующим в испытаниях. Думаю, многие и правда надеются однажды увидеть на горке своих детей.

Мы пошли к площадке. Шагая следом за Дорри, я скинул ботинки, чтобы ощутить под подошвами холодный песок, а потом сел на качели. От тумана на сиденье осталась влага. Она впитывалась мне в джинсы, на заднице, наверно, уже образовалось темное пятно. Светящиеся окна трейлеров и коттеджей казались маленькими телеэкранами, транслирующими кино о том, как люди моют посуду, ужинают, ссорятся. Один из охранников колотил тяжелую грушу. Молли с родителями играла в какую-то настольную игру. Виктория занималась йогой.

– Хотелось бы мне, чтобы народ временами выходил, – заметил я. – Не только для того, чтобы как зомби таращиться в костер или напиваться.

– Мы уже привыкли замыкаться в себе, выживать. Как их винить? – отозвалась Дорри. – Знаешь, Фитч говорит о парке, будто это какая-то земля обетованная. Когда мы приехали, он аттракционы лишь мельком успел увидеть, но только о них и мечтает. Спрашивает, пойдем ли мы кататься, почему я не веду его туда в те дни, когда он лучше себя чувствует.

– И что ты отвечаешь?

Дорри притянула цепи, на которых крепились наши качели, друг к другу, и мы стали раскачиваться рядом, прочерчивая ногами в песке параллельные дуги.

– Я не знаю, что ответить. Обычно просто меняю тему.

– Поразительно, в городе всего этого не видно, – помолчав, сказал я и указал на небо.

Я и сам не знал, что ей ответить. Просто взял за руку и стал смотреть на огромное кладбище давно умерших звезд.

Потом мы вернулись в коттедж, и Дорри несколько минут наблюдала, как сын ворочается во сне. Она рассказывала, что первым признаком его болезни стало нарушение режима сна. Сколько бы он ни проспал, глаза у него все равно то и дело слипались. И голова постоянно была словно в тумане. От здоровой жизни у него осталось всего несколько счастливых воспоминаний. Например, уроки плавания. Как-то они поехали в отпуск, и Дорри держала сына на руках на мелководье залива Ханаума, он бил ногами, а вокруг сновали рифовые рыбки. Именно тогда он и подхватил вирус – вдохнул вместе с водой. Почти все заразившиеся тогда на Гавайях дети в течение первых шести месяцев либо умерли, либо впали в кому. Это было еще до того, как врачи научились замедлять мутацию клеток с помощью генной терапии и лечебных коктейлей. Фитч целых два года цеплялся за остатки прежней жизни, пережил три трансплантации органов, преодолел все трудности.

– Слушай, ты не против немного развеяться? Может, кино посмотрим? – ожидая, что Дорри даст мне зеленый свет, я стал искать какой-нибудь веселый фильм.

– Только не грустное, – сказала она.

– Мы же в Городе смеха.

Я все кликал пультом, а она молчала.

– Придумала что-нибудь?

– До сих пор ему везло, – невпопад сказала Дорри. – Благодаря бывшему мужу у Фитча было куда больше возможностей, чем у других детей: пересадка печени, почки, легкого. Но для мозга плана Б нет. Лечение помогает замедлить процесс, но это только вопрос времени.

– Ладно, если ты не в настроении, не будем смотреть, – я выключил телевизор.

– Нет, включи что-нибудь дурацкое.

Она прижалась ко мне, а я стал вспоминать, сколько подобных вечеров пережил за последние девять месяцев – отчаянные попытки забыть прошлое, не думать о будущем и обрести некое подобие равновесия, которое, как мы оба понимали, не может продлиться долго.

* * *

На следующий день я проснулся от далекого рева «Осириса», работавшего в тестовом режиме. Дорри спала, подобрав под себя ноги и прижавшись ко мне. Обычно, когда она просыпалась, я уже был в парке и натягивал свой костюм. Выглянув в окно, я понял, что другие сотрудники заняты тем же, чем и я – пытаются улучить момент и выскочить из домика, ни с кем не столкнувшись. Никто не хотел по-соседски поболтать, у каждого в голове и сердце бесконечно проигрывались похороны, а перед глазами маячила башня «Осириса», где каждое утро ровно в восемь из динамиков начинало звучать «Утро» Грига и приятный женский голос, временами зачем-то имитировавший британский акцент, призывал сотрудников улыбаться, смеяться и не забывать, как мы помогаем детям и всей стране.

В соседней комнате Фитч смотрел старую серию «Барни и его друзей». Я выбрался из кровати и подошел к отделявшей его от всего мира стеклянной перегородке. Он взглянул на меня, помахал и продолжил рисовать карандашами лабиринт. Сегодня он вроде неплохо выглядел, а значит, впереди были видеоигры, комиксы и медсестра из парка, регулярно приходившая проверить его жизненные показатели. К сожалению, такие приливы энергии обычно длились недолго и пока нельзя было сказать, что лечение дает положительный эффект. Лицо у парнишки немного порозовело, но глубоко запавшие, окруженные синяками глаза по-прежнему выдавали в нем человека, не знавшего отдыха.

– Спорим, ты бы из него не выбрался, – Фитч скрестил руки на груди. А потом приложил к стеклу листок с нарисованным лабиринтом. – Нужно помочь принцу освободить принцессу. Он пришел ее спасти, но сам заблудился.

– А что означают стрелки? – спросил я. – И вон те прямоугольники посреди дорожки?

– Шипы и люки, – объяснил Фитч. – Еще тут есть существо – наполовину Пегас, наполовину акула. Если принц и принцесса не убегут, оно их съест. Раз, два, три – и нету…

Я спас принца и принцессу, а потом вручил Фитчу новый журнал комиксов. У нас уже образовалась такая традиция. Мы с братом оба увлекались комиксами, собрали около трех тысяч выпусков. Они давали возможность переместиться в более яркий мир, отрешиться от реальности и мечтать. Мне хотелось и с Фитчем этим поделиться. Он уж точно заслуживал другого мира.

Листая один из любимых выпусков брата о Фантастической Четверке, пацан все спрашивал:

– Это кто? А это?

Он уже начал интересоваться второстепенными героями.

Я стал объяснять, что персонажи летели на космическом корабле, угодили в бурю и так получили суперсилу.

– Жаль, что я не угодил в космический шторм, – вздохнул Фитч.

– А кем бы ты хотел стать? Человеком-невидимкой, человеком-факелом, научиться растягиваться или сделаться твердым, как камень?

– Я бы хотел уметь превращаться в каждого из них или вообще в любого, в кого захочется.

Тут я понял, что мальчика сильнее, чем обычно, утомил наш короткий разговор. Глаза у него начали слипаться, он уронил комикс на колени и повалился на кровать. Я приложил к стеклу руку на прощание и пообещал, что попозже зайду его проведать.

В гостиной я нашел Дорри – она уже проснулась и просматривала письмо от одного из врачей, проводивших исследование. Все это время она часами выискивала программы по испытанию новых лекарств, которые сейчас проводили в Америке и за границей, и в каждую отсылала историю Фитча. Я сел рядом с ней на диван, она же взяла со столика чашку утреннего кофе.

– Врачи говорят, первый курс таблеток почти не замедлил распространение вируса, – объяснила она. – А если Фитч будет принимать их слишком долго, они могут вызвать серьезные побочные эффекты. Сейчас ему дают маленькую дозу, попробую поискать другие программы.

– Тогда вам снова придется переехать?

Я думал о себе, о том, чего стоит все это движение вперед, о том, сколько у Фитча впереди хороших дней и сколько таких, когда на него даже смотреть невыносимо. Дорри, кажется, по-прежнему верила – или хотела верить – что все будет хорошо. А я играл свою роль – верного друга, посредственного любовника, коллеги, некого подобия отцовской фигуры для Фитча.

– Мы отправимся куда угодно, лишь бы ему там дали шанс, – сказала она.

* * *

На работу я явился на час позже, менеджер взглянул на часы.

– Знаю, – кивнул я. – Извини. Личные проблемы.

Он, однако, не стал меня отчитывать, а предупредил, что сегодня утром одну семью пометили красным флажком, означавшим «возможно, попытаются сбежать». Шестилетней Кайле МакНамара присвоили пятый уровень биологической опасности, тело ее покрывали открытые пустулы, и она никогда не снимала одобренный Министерством здравоохранения розовый защитный костюм с нарисованным плюшевым мишкой. Хотя взрослые заражались очень редко, сотрудники парка рисковать не хотели – никому не улыбалось принести вирус своей семье. Мать девочки была невероятно набожной, свято верила в силу молитв и не давала дочери лечебных коктейлей, которые пили другие дети. Кроме того, когда аниматор велел всем маленьким посетителям пройти в Страну Учебы, она не захотела расставаться с Кайлой. Мне приказали не вмешиваться, но и глаз с них не спускать.

– Если что-то начнется, сразу звони, – наказал менеджер. – Нам тут драмы не нужны. Дети должны верить в иллюзию. Ее отец приедет после обеда.

Жонглируя мешочками с фасолью, я незаметно следовал за подозрительной семьей. Внутри костюма был закреплен маленький вентилятор, обычно спасавший меня от перегрева, но сегодня в нем сели батарейки. Капавший со лба пот щипал глаза, футболка и трусы прилипли к телу. Я чуть приподнял мышиную голову, чтобы глотнуть воздуха. Кайла указывала то на киоск с воздушными шариками, то на лоток с мороженым, то на автодром. Мать не обращала на это внимания. С виду казалось, девочка вот-вот потеряет сознание. Руки и ноги у меня отяжелели от жары, голова кружилась. Я твердо решил не дать матери Кайлы испортить дочери последний день. Девочка послушно следовала за родителями, и я подумал, что Фитч тоже всегда старался быть храбрым ради Дорри, даже если в легких у него жгло, а живот болел так, что он мог только пить. Из динамиков играл «Танец маленьких лебедей». Миссис МакНамара встала вместе с Кайлой в очередь к «Дипси Дудл» и украдкой оглядывала толпу из-под огромных солнечных очков. Когда она поворачивалась ко мне, я немедленно входил в роль и принимался весело отплясывать.

– Просто посади бедняжку на чертов аттракцион, – шептал я в мышиную голову. А сам все думал: интересно, о чем мечтает Кайла? Может, как и Фитч, полететь в космос? – Хоть это ты можешь для нее сделать?

Однако стоило им приблизиться к лодке, как мать улизнула из очереди и стала пробираться сквозь толпу, таща Кайлу за собой.

– У нас беглец, – оповестил я по рации менеджера и охрану. – Повторяю, у нас беглец. Немедленно пришлите подкрепление.

Я бежал за Кайлой и ее матерью, опасаясь, что охрана сразу не сориентируется и стрелки на вышках сработают быстрее. Люди в черном осматривали парк сквозь прицелы винтовок.

– Скажите снайперам повременить, – пробормотал я в рацию. – Я вижу семью.

– Охрана «Роллердрома» спешит на помощь, – отозвался менеджер.

Мать с дочерью замедлили бег. Я крался за ними, прячась за указателями и кустами, чтобы меня не заметили. Они двигались к забору, а тот, несмотря на таблички «Осторожно, высокое напряжение», не был подключен к электричеству.

– Простите, мэм, – окликнул я женщину, медленно приближаясь к ней, – здесь нельзя находиться. Кайла, у тебя все хорошо? Хочешь прокатиться на аттракционе?

Девочка посмотрела на мать, потом на меня. Ее маленькая грудная клетка вздымалась и опадала.

– Вы не понимаете, – заплакала миссис МакНамара. – Они хотят забрать ее. Я думала, что справлюсь. Но я не могу ее отпустить.

Девочка, не в силах стоять, прислонилась к матери.

– Все хорошо.

Я раскинул руки в стороны, как спаситель. Конечно, парк – это лучше, чем переполненная больница или переоборудованный в чумной барак склад, но какому родителю захочется прощаться с ребенком?

– Я пришел помочь вам. Кайла, возьми меня за руку.

Я подобрался ближе еще на пару шагов. И был уже на расстоянии вытянутой руки, когда что-то вышибло из меня воздух и я внезапно понял, что лежу на земле и у меня раскалывается голова. Оказалось, меня ударил в живот какой-то мужчина. Он сорвал с меня мышиную голову и крикнул держаться подальше от его семьи. Наверное, можно было бы схватить его за ногу и повалить, как теленка, но нас учили, что гостей трогать нельзя под страхом увольнения. Мужчина плюнул мне в лицо, я закрыл глаза и сказал, что мне очень жаль. Когда он влепил мне хук справа, я вздрогнул, а после просто смотрел, как синие звездочки кружат вокруг уводящих семью охранников на роликах.

* * *

– Не понимаю, почему ты хотя бы не попытался увернуться, – сказала Дорри, осматривая мои синяки и царапины.

Она рассказала, что мать девочки упала в обморок, когда она вручила ей урну с прахом дочери, а отец извинился за то, что ударил мышь.

– Я никогда не дрался, – ответил я.

В комнате Фитча низко гудел ингалятор, вдувая мальчику в легкие целебный туман.

– Кстати, Фитч сегодня тебя звал. Ему с самого утра нехорошо. Голова болит и трудно дышать. Врачи говорят, появятся и другие проблемы, ведь они пытаются постепенно снять его с лекарств. Через месяц в университете Джона Хопкинса стартует еще одно исследование. Думаю, его отец может задействовать свои связи. Он уже пытался, но пока ничего не вышло.

Я взял со стола рисунок – Дорри, Фитч и какой-то мужчина, вероятно, отец мальчика, сидят на берегу озера. Дорри смотрела на меня так, будто я проник в ту часть ее мира, которую она не собиралась мне показывать.

– У нас почти не было времени. Муж – наверное, пора уже привыкать говорить «бывший муж» – все время твердил, что вот-вот достанет для Фитча новое легкое или новое сердце, шли месяцы. Не знаю… Я так от всего этого устала, Скип.

Дорри подошла к стеклянной перегородке, отделявшей нас от Фитча, и застыла на пороге его комнаты. Я прошел в кухню, налил ей бокал вина и с удивлением оглядел идеальный порядок в холодильнике: контейнеры с едой на неделю, помеченные ярлычками лекарства Фитча. Потом подошел к Дорри сзади и вручил бокал. Она разом осушила половину. А я стоял и гадал, в каком качестве больше всего ей нужен сейчас. Мы смотрели на мигающие огоньками приборы, на игрушечный прожектор, проецировавший на потолок звезды. Мальчик дышал сипло. Мы оба знали, что без лечения он протянет месяц, в лучшем случае два.

В четыре утра нас разбудил плач Фитча. Мальчик жаловался, что у него раскалывается голова и внутри все горит. Пока Дорри мыла руки и надевала маску и перчатки, его уже вырвало на кровать. А голова, по его словам, стала болеть еще сильнее.

– Может, я могу чем-то помочь? – предложил я.

– Нет, – ответила она. – Я сама им займусь. Уже позвонила медикам. Скоро придет дежурный доктор, подожди на улице.

Я сидел на крыльце и смотрел на пылающую огнями стрелу «Осириса» – этакая молния, приговор небес. Врач пришел, потом ушел. Я просидел на пороге несколько часов, пока Дорри не вышла и не сказала, что Фитч наконец успокоился.

– Теперь с ним все хорошо? – спросил я.

Дорри оглянулась на дом, не зная, как ответить. Крыльцо постепенно заливал солнечный свет, предвещая начало нового дня в «Городе смеха». Нас словно придавило тишиной – неким подобием гравитации, которое парк изо всех сил старался отрицать.

– Не думаю, что с ним когда-нибудь будет все хорошо, – наконец ответила она.

На следующий день у меня на попечении оказалась группа детей – маленькая Джейни, насмерть вцепившаяся в голую Барби, Женевьева, у которой не хватало переднего зуба, Фонг – пацан в поношенной кепке «Брюинз» и Мэдисон, который просто хотел поехать домой. Обычный день в «Городе смеха» – а значит, в рабочее время мне предстояло шутить и смеяться, потом помочь сотрудникам крематория очистить вагончики аттракциона и отправиться домой с чувством, что от меня осталась одна оболочка. По дороге домой я заскочил в «Оливковый сад», взял ужин для Дорри и мороженое для Фитча на случай, если он сможет его съесть. Я ждал своего заказа и прихлебывал пиво. Бармен заметила, что выгляжу я дерьмово.

– Дерьмовее, чем обычно, – уточнила она.

– Плохо спал, – буркнул я и не стал продолжать разговор.

Покопался в телефоне, пролистнул заставку с фотографией брата и впервые за несколько недель подумал, не позвонить ли родителям. Но что я мог им сказать? Вы были правы? Я без понятия, что мне теперь делать? По висевшему над стойкой телевизору шел репортаж о том, как люди и дикие животные бегут из района Сан-Франциско, а в Муир Вудс, древнем лесу, бушует пожар из-за беспрецедентной летней жары. Затем пошла реклама похоронного отеля, предлагавшего продолжительные прощальные церемонии. В обеденном зале, поставив на стол урну, ужинала пара. Официанты направились к сидевшему за столиком в углу пожилому мужчине и запели «С днем рождения».

Когда я пришел к Дорри, та, лежа с сыном в кровати, читала ему вслух один из моих комиксов. По ее красным глазам я понял, что крошечный организм Фитча снова засбоил. Дорри нарисовала на стене комнаты марсианский пейзаж – бесплодную красную равнину, вулканы на горизонте и марсоход НАСА на солнечных батареях.

– Можно с тобой поговорить? – спросила она. – Мороженое оставь тут.

Она поцеловала сына в лоб, и мы вместе вышли из дома. Уселись на качели на детской площадке и стали плавно раскачиваться над песчаной площадкой.

– Я дала ему двойную дозу прежнего лекарства. Скоро ему станет чуть получше. Но таблеток осталось совсем немного

– Что случилось? – спросил я.

Глядя на линии, которые наши ноги прочертили в песке, она взяла меня за руку.

– Я вот подумала. Может, отвезти его в парк, пока он еще может получать удовольствие от аттракционов?

Я смотрел на огни «Осириса» и думал о сотнях детей, которых отправил в заезд за этот год – наверное, хватило бы на целую школу. Некоторые просили посадить их вперед, чтобы лучше все видеть, когда поезд помчится вниз. Вскоре я перестал запоминать их имена, но, закрывая глаза, по-прежнему видел их лица. В каком-нибудь параллельном мире мы с Фитчем могли бы катиться в вагончике вместе, держаться за руки, орать на виражах, чувствовать, как ветер бьет в лицо и надувает наши рукава, а окружающий мир сливается в радужное пятно. Потом я посадил бы его себе на плечи, пошел в сувенирную лавку и купил все, что он захочет. И парк был бы другой. Например, «Диснейленд» или «Юниверсал», или «Шесть флагов» (нет, только не этот!) Домой к Дорри мы вернулись бы, еле волоча ноги (вдруг на том рисунке третьим все же был я?), и Фитч рассказал бы ей, на каких аттракционах мы катались и как он ничего не боялся, даже когда поезд делал мертвую петлю.

– Уверена? – спросил я.

– Мне ответили, когда начнутся испытания новых лекарств. Они даже не могут гарантировать, что он попадет в программу. Записали нас в лист ожидания, черт их возьми.

Поднявшись на ноги, я поцеловал ее в макушку, прижался лбом к ее лбу, стараясь ни словом не обмолвиться обо всем, о чем не следовало говорить, обо всем, что она на самом деле просила меня сделать. И ответил:

– Хорошо.

Перед сном я написал маме: «Люблю тебя. Я тоже по нему скучаю. Каждый день. Но я все еще здесь. И ты все еще здесь. И ты всегда поддерживала нас обоих».

Утром приборы показали, что ночь для Фитча прошла хорошо, но мы знали, что, когда он проснется, все может измениться и что хороших дней у него осталось мало. Мальчик еще спал, и мы с Дорри тихонько пробрались в его комнату, развесили над кроватью растяжки и воздушные шарики. Я положил ему на колени футболку «Города смеха» с логотипом в виде многочисленных петель «Колесницы Осириса».

– Ой, что это? – открыв глаза, растерянно пробормотал полусонный Фитч, оглядывая комнату. Затем увидел футболку и выкрикнул: – О боже! Это правда? Вы отведете меня в парк?

Дорри кивнула, Фитч спрыгнул с постели, отцепил от себя все датчики и стал совать в сумку любимые игрушки, последний принесенный мной комикс, пакет сока, куртку. Потом спросил, что еще может ему понадобиться.

– Только твоя симпатичная мордашка, – ответил я. – Отправляемся сразу после ужина.

Я вручил Фитчу карту парка, он разложил ее на полу, и я стал объяснять ему, какой символ что означает. Провел пальцем по дорожке, где были вырезаны имена посетителей, показал разрисованные ворота во дворик, где стоял «Смехатерий» и другие развлечения.

– Иногда посетителям разрешают покормить тюленей рыбой из ведерка, – сказал я, указав на «Аквазону».

– Я знаю, – кивнул Фитч.

– Он знает, – подтвердила Дорри.

Пацан вытащил из игрушечного сундучка карту «Города смеха», которую сам нарисовал фломастерами. На каждом аттракционе катались человечки – он, его мать и я. А еще мы, держась за руки, шли по дорожке мимо каруселей. В углу Фитч выписал названия аттракционов, на которых больше всего хотел прокатиться, и шоу, которые мечтал посмотреть. Потом он указал на «Смехатерий», обернулся ко мне и спросил:

– А ты будешь в костюме? В костюме мыши?

– А ты хочешь, чтобы я был мышью? – спросил я.

Фитч долго думал, но в итоге решил, что хочет, чтобы я принадлежал только ему.

– Неа. Если ты будешь мышью, с кем же мне кататься?

На работе я постоянно получал сообщения от Дорри: она писала, что Фитч весь день изучает карту парка и по новой собирает сумку. В обеденный перерыв я зашел в сувенирную лавку, купил ему костюм космонавта, кепку с надписью «Младший командир космического корабля» и светящиеся в темноте кроссовки. Коробку с подарками я просунул в окно стеклянной перегородки, когда вечером вернулся в коттедж Дорри. Фитч взял ее, встряхнул и стал рассматривать нарисованные на подарочной бумаге крошечные американские горки.

– Это за что? – спросил он.

– Подарок на день рождения, – объяснила Дорри. – Ты так хорошо себя вел, что мы решили вручить его сильно заранее.

Я думал, Фитч просто разорвет упаковку. Он же стал отклеивать скотч, очень методично и аккуратно, чтобы не порвать бумагу. Вытащив из первой коробки скафандр, приложил его к себе. Затем надел кепку, осмотрел себя в зеркале и довольно улыбнулся.

– Как здорово! Спасибо!

– Командир, наша миссия на сегодня – отлично повеселиться, – сказал я. – Справимся?

Фитч вытянулся в струну и отдал мне честь:

– Да, сэр!

– Тогда натягивай снаряжение. Вылет в семнадцать ноль-ноль.

Фитч, держа Дорри за руку, вел ее по дорожке через парк. Я шел позади, старался не смотреть на «Осириса», разглядывал прядь волос Фитча, торчащую из-под кепки, которую он украсил наклейками с планетами и динозаврами, и сиреневое платье Дорри, которое, по ее словам, она так до сих пор ни разу и не надевала. Она не сводила глаз с сына. Я заметил, что сквозь трещины в асфальте проросли цветы, а солнце от загрязненного воздуха казалось почти красным.

– Послушай-ка, скоростной демон Фитч! Я тут кое с кем поговорил, и тебе разрешат погладить животных. А еще мы сможем поиграть в мини-гольф одни на всей площадке.

– Да я от тебя мокрого места не оставлю, – пообещал Фитч.

* * *

– Хочу посмотреть тигров! – закричал он, как только мы вошли в парк. – Нет, сначала прокатимся!

Фитч указал на чашки «Дипси Дудл». Мы проехали три круга, вращаясь вокруг своей оси, и когда слезли с аттракциона, мир долго еще кружился перед глазами. Фитч забрался на дракона, сквозь чешую которого проглядывало проволочное нутро, и пролез через сказочное дерево, которое давно пора было отремонтировать. Однако он видел кругом только волшебство, и, глядя на то, как он носится по парку и улыбается, по-настоящему улыбается впервые за все время нашего знакомства, я на мгновение почти забыл, где мы.

Дорри все больше молчала, оживала только, когда Фитч звал ее сфотографироваться или прокатиться с ним на аттракционе. Когда мы ходили от одной горки к другой, она держалась позади, а в «Смехатерии» почти не ела.

После ужина Фитч бросился к игровым автоматам, а Дорри спросила меня:

– Скип, можешь рассказать, как все будет?

– Ты правда хочешь знать? – уточнил я.

– Ты сам посадишь его в вагончик, верно? Мне нужно понимать, о чем я тебя прошу.

– Ему не будет больно, – начал я. – Обычно сначала наступает период эйфории. А после большинство детей теряют сознание. На третьем вираже его не станет.

– Нет, я хочу понять, как ты это делаешь, – покачала головой она. – Если бы ты не был знаком с Фитчем, он был бы для тебя просто очередным ребенком, которого ты отправил в заезд? Ты всех их помнишь?

Дорри смотрела, как сын режется в игровые автоматы, я же рассказывал, что после каждого заезда заношу в компьютер все детали – пишу, что Эмма пела песенки из диснеевских мультиков, Колтон обклеился временными татуировками, Стейси была в огромной футболке с надписью CLIMATE CHANGE THREATENS BEER! а один мальчик рассказал мне, что хочет стать морским биологом.

Потом мы купили жетонов на двадцать долларов, Фитч взял себе плюшевого тигра, и мы все вместе подошли к Шарокату. Я провел с Фитчем и Дорри много вечеров, но именно сегодня мне захотелось сказать ей:

– Мне он тоже дорог.

– Я знаю, – ответила она.

Время заканчивалось. Фитча записали в группу «4В: дети, спонсируемые хосписом». А это означало, что у нас остался только час. Парковые дрессировщики, мои соседи, специально для Фитча показали суперномер с кошками и разрешили ему покормить морских львов. Затем, не проронив ни слова, я повел Фитча и Дорри к «Колеснице Осириса». Мальчик посмотрел на нее, потом заглянул в карту. А я понял, что так никогда и не узнаю, понимал ли он, к чему все идет.

– Сейчас сюда? – спросил он.

– Твоя мама не любит американские горки. А я сегодня отвечаю за пульт управления.

Я сказал правду. Менеджер позволил мне самому нажать «Пуск».

– Горка для настоящих мужчин. Ты же у нас как раз такой, верно? Командир космического корабля.

– Да, – ответил Фитч. – В смысле, да, сэр. Я настоящий мужчина. Но…

– Мм?

– Можно мне взять с собой тигра?

Дорри опустилась на колени и протянула ему игрушку.

– Я очень тебя люблю. Мамочке так весело было сегодня.

Она попросила разрешения снова его обнять, а затем Фитч побежал к «Осирису». Дорри, всхлипывая и цепляясь пальцами за мою футболку, прижалась ко мне, Фитч пристроился в конец очереди, за другими детьми. Я чувствовал, как его мать виснет на мне – у нее подкашивались ноги.

– Сейчас приду, – крикнул я Фитчу, помогая ей удержать равновесие.

И едва расслышал его ответ:

– Я сяду в этот вагончик. Потом подойди пристегни меня.

Дорожка словно покрылась зыбучими песками. Каждый шаг давался мне огромным трудом, внутри поселилось эгоистичное желание еще побыть втроем, продлить время Фитча с нами. Я закрыл глаза, глубоко вдохнул и приказал себе думать о хорошем – о том, что с помощью командира космического корабля Фитча мы одержим межгалактическую победу. Потом представил, как мальчику постепенно становится все хуже, как его тонкая, как бумага, кожа окрашивается в такие цвета, будто каждая ее клетка пылает огнем. Напомнил себе, что вирус пожирает его мозг, каждую минуту уничтожает крохотную его частичку и уже добрался до синапсов. А потом открыл глаза и увидел его в вагончике – такого живого и радостного.

Фитчу, верно, казалось, что он уже вознесся в небо и под свет Ориона летит к Юпитеру или Венере. От нетерпения он ерзал на сиденье и потирал руки. Я запахнул на нем новую курточку, вытянул ремни и пристегнул его. Он спросил, можно ли ему потом мороженое, а я чуть не ответил – конечно, сколько пожелаешь. Потом всмотрелся в его лицо и подумал: что, если это последнее желание космонавта, знающего, что домой он не вернется? Я дал мальчишке пять и велел держаться покрепче. А еще сказал, что его миссия – спасти мир, что я хочу слышать, как он вопит при виде звезд и вскидывает руки высоко-высоко, чтобы дотянуться до самого неба.

В последний раз я помахал ему из-за пульта. Фонари у входа на аттракцион высветили оранжевым его фигурку среди других возбужденных предстоящей поездкой детишек. Я нажал красную кнопку, и цепи зазвенели, выпрямляя состав. С каждым звуком по моему телу прокатывалась дрожь, требуя немедленно остановить карусель. Дорри с другими родителями стояла у ворот под присмотром охраны. Я опустился на сиденье в темной кабинке и стал ждать. В какую-то секунду мне показалось, что я слышу, как кричит Фитч, и что более счастливого визга я в жизни не слышал, потом грохот «Осириса» заглушил все остальные звуки, а затем наступила тишина.

Сквозь сад воспоминаний

Мы с родителями возвращались домой в Пало Альто из Миннеаполиса, с запоздалых поминок моей кузины Кайлы, которая три месяца назад ушла с помощью эвтаназии. В последний день путешествия я уснул на заднем сиденье; сквозь трещину в оконном стекле тянуло дымом, и запах напоминал мне о доме. Было жарко, голова кружилась, а когда я поднимал глаза к небу, звезды неслись по нему с бешеной скоростью, будто кто-то проводил по вселенной кистью. Но отец не захотел останавливать машину. Сказал, мы как раз успеваем к намеченному времени. Очнулся я через неделю в чумном отсеке больницы; родители смотрели на меня в окошко карантинного бокса.

– У детей, с которыми ты сидел, пока шли поминки, выявили вирус, – прозвучал мамин голос из интеркома рядом с кроватью. – Их родители клялись, что сделали анализы перед церемонией. Мы думали, тебе ничего не угрожает. Прости нас, Джан.

– Гребаные фабрики микробов, – буркнул я, стараясь сфокусировать зрение.

В горле першило, каждое произнесенное слово провоцировало приступ кашля. Я вспомнил, сколько воняющих дерьмом детских ручонок тронуло мое лицо, когда мы играли в «Твистер», вспомнил, что вентиляция у тетушки в подвале работала из рук вон плохо. Моими соседями по палате были в основном взрослые – одни лежали на своих койках и таращились в потолок, другие явно были без сознания, и медицинские приборы вдували им в легкие воздух.

– И как сейчас дети?

– Кента в реанимации, остальные боле-менее нормально, получают генную терапию, – ответила мать.

Я кивнул, и спину прошило острой болью. Хотелось уснуть и не просыпаться целую вечность.

– Детская схема лечения для взрослых, похоже, не годится, – объяснил отец. – А может, появился новый штамм. Врачи теперь считают, что болезнь передается не воздушно-капельным путем, впрочем, точно никто не знает. Какие-то студенты вроде бы заразились на пляже, возможно, инфекция была в сточных водах.

Тело стало чужим, я будто смотрел на него со стороны. Не чувствовал простыню, укрывавшую мои ноги. Кожа на руках сделалась удивительно бледной, почти прозрачной, казалось, я превращаюсь в некое глубоководное существо.

– Что со мной происходит? – спросил я.

Родители, обнявшись, покачали головами – до сих пор я не видел, чтобы они так открыто проявляли нежность друг к другу на людях.

– Мы не знаем, – сказала мама.

Слышно было, как бегут по коридорам врачи и медсестры, торопясь к больным, как бубнит неподвижный пациент, как тихо взрывается что-то в дефибрилляторе. Я хотел сказать родителям, что я люблю их, но губы будто склеились. И удалось только что-то невнятно промычать. Мама заплакала и прижала руки ко рту. Кожа становилась все более прозрачной, по венам поплыли звезды. Мама заговорила по-японски, что делала только в минуты особо сильных огорчений. Отец стал звать на помощь. А я на секунду зажмурился.

В себя я прихожу в темноте. Непонятно даже, открыты ли у меня глаза. Я зову на помощь в надежде, что придет сестра и включит свет или кто-нибудь из соседей отзовется, чтобы я понял, что не один. Больничной пижамы на мне уже нет, кажется, я одет в футболку и джинсы. Трубка из носа больше не торчит, и обезболивающее не поступает в вену из капельницы. Воздух под босыми ногами по ощущениям примерно такой, как дети представляют себе облака – можно разорвать руками и в то же время запрыгнуть сверху и поваляться, бесконечность и мягкий кокон одновременно. Воздух над головой удивительно легкий, словно гравитация исчезла, однако при такой физике должна присутствовать заземляющая сила. Провожу руками под ступнями, но все равно не понимаю, на чем же я стою во тьме.

Бреду вперед, и вскоре до меня доносятся голоса. Где ты? Я тебя не вижу. Телефон не включается. Мой тоже. Не молчите, говорите! Тела, раскинув руки, идут на звук и сталкиваются – ударяются друг о друга грудью, стукаются лбами, как бильярдными шарами. Мы начинаем считать, понимаем, что всего нас десять. В основном люди, как и я, попали сюда из чумного отделения больницы, но есть и те, кто делал что-то обыденное. Адвокат из Вашингтона собирался на работу и ел овсянку с дочерью. Бандит недавно вышел из тюрьмы, где отбывал срок за ограбление брата. Студент и влогер, снимающий ролики про компьютерные игры, рассказал, что ему только вчера поставили диагноз. Он лежал в кровати и играл в игру, надеясь, что еще успеет пройти ее до конца. Пожилая женщина говорила по телефону с дочерью, только что похоронившей своего ребенка.

– В последнее время дочка сильно кашляла, – объясняет она. Очень громко объясняет, почти кричит, хотя разделяет нас по ощущениям всего пара футов. – Я убеждала себя, что это грипп.

– Меня навещали в больнице родители, – произношу я на чистейшем английском, без намека на японский акцент.

И сам кайфую от вылетающих изо рта звуков – идеальный калифорнийский парнишка, смакует на языке окончания слов, будто они из сиропа сделаны.

Все замолкают, и тишина так звенит в ушах, что болят барабанные перепонки. Я щиплю себя, чтобы проснуться. Надеюсь, что увижу глядящих на меня родителей. Закрываю глаза, открываю снова. Топаю ногой по не-полу, пытаясь преодолеть силу, которое меня держит, или прорвать воздушное одеяло, на котором стою.

Говорю:

– А вдруг отсюда можно выбраться?

– Но что, если нам положено оставаться здесь? – спрашивает кто-то.

– Я сидеть и ждать не собираюсь, – заявляет адвокат.

– Может, нас поместили в карантин? – предполагает пожилая женщина.

– Будем держаться вместе, – решаю я.

– С фига ли ты раскомандовался? – влезает бандит.

– Он единственный, кто хоть что-то полезное предложил, – осаживает его адвокат.

Ухватив друг друга за талии, мы паровозиком движемся во тьму, я ощущаю рядом тела своих спутников. Адвокат спрашивает, у кого какие версии, и вскоре мы приходим к выводу, что так или иначе оказались тут из-за чумы. Никто не знает, как давно мы здесь. Мы не устаем, не чувствуем голода. По логике впереди должен быть какой-то край, дверь или лестница, ведущая прочь отсюда. И кто-нибудь должен нас услышать, если мы закричим изо всех сил. Пожилая женщина начинает петь, чтобы нарушить молчание, все подхватывают, а потом по очереди предлагают, что спеть еще – «Битлз», «Карпентерз», «Токинг Хедс».

Я как раз распеваю «Кокомо», когда адвокат вдруг ни с того ни с сего признается, что у него был роман на стороне.

– Ну и зачем нам эта информация? – спрашивает геймер. – Просто так?

– У меня семья есть, – объясняет адвокат. – Боюсь, жена меня бросит.

– Не исключено, – отзывается пожилая женщина. – Но если ты с ней нечестен, у вас уже никогда ничего хорошего не получится.

– Мы типа теперь душу друг другу изливаем? – не унимается геймер. – Ладно, мой старший брат погиб в аварии, водитель, который его сбил, скрылся с места происшествия. А нечего было путешествовать с плохой компанией. Впрочем, я и сам не святой.

– Моя мать умерла от передоза, когда я был маленьким, – делится бандит. – Нет-нет, вы не то подумали. Я плакал ночами напролет, и она принимала стимуляторы, чтобы хоть как-то держаться. Отец всю жизнь винил меня в ее смерти. Отвратно со мной обращался, мудак старый.

Я жду своей очереди, однако мне не в чем признаваться. Я никогда не сбегал из дома ночью, чтобы накуриться. Никогда никому не изменял (у меня и подружки-то не было). Родители переехали в Америку после закрытия Фукусимы, так как отцу больше негде было работать. Мы поселились в Беркли и стали трудиться у дяди в пекарне. Я получил стипендию на учебу в колледже. Помню, как мать часами стояла в очередях в разных инстанциях и плакала. Как в школе я боялся разговаривать, стесняясь акцента. Почти ни с кем не общался и постоянно писал. Почему-то переживал, что родители мое творчество не одобрят, хотя они всегда хвалили мои рассказы и стихи, когда я им их показывал. Летом я приезжал из колледжа домой на каникулы и все время сидел в своей комнате. Отец, надев очки, читал мою писанину с помощью электронного переводчика.

– Хорошо. Очень хорошо, – говорил он и передавал листки матери.

В кармане рубашки он носил блокнотик, куда записывал все незнакомые слова и идиомы. И постоянно пытался использовать их в разговоре. Ужин просто отвал башки. Какой потрясный снимок ты сделал. Терияки – ум отъесть. Выпускной получился – огнище.

– Ты такой талантливый, – умилялась мама. – Но когда тебе начнут за это платить?

– Скоро, – обещал я родителям. – Творческим натурам всегда приходится долго пробиваться наверх. Самое главное, чтобы твои работы увидели правильные люди. А их не так просто найти.

Я вспоминаю о родителях и дяде, которые сейчас ждут меня в пекарне, где я подрабатывал в летние каникулы. Они, наверно, думают, я пишу очередной стих и совсем забыл о времени. А может, они уже дома и звонят в полицию. Отец, разговаривая с детективами, достает из кармана блокнотик и желает им ни пуха ни пера.

Мы движемся вперед и вскоре слышим новые голоса. Кто-то зовет на помощь, кто-то протяжно кричит: «Привет!». Мы говорим им, чтобы шли на звук наших голосов – сюда, сюда! – и вскоре они сталкиваются с нами.

– Я вел двадцать восьмой автобус, только выехал из Филлмора, как все вдруг потемнело. Показалось, будто я падаю, – рассказывает один из новичков.

– Падаешь? – переспрашивают другие.

– Ага, лечу с парашютом.

– Кто-нибудь еще помнит падение? – спрашиваю я.

Тишина.

– Господи, пассажиры, – вздыхает водитель. – Мой автобус…

Я задумываюсь о том, что рассказали новички. А что, если мы упали сюда сверху? Существует ли вообще «сверху» в месте, где ходишь по воздуху? Пока что ясно только, что движемся мы кругами.

– Ну, что скажешь? – спрашивает бандит.

– Возможно, единственный выход отсюда – это вверх? – предполагаю я.

– Или выхода просто нет, – замечает геймер. – И все мы в ловушке.

– Допустим, нужно лезть вверх, – вмешивается адвокат. – Но как? У нас же нет лестницы.

В отдалении раздаются новые голоса. Их слишком много, невозможно понять, откуда они доносятся. Пространство теперь гудит, как набитый людьми кафетерий. Слышны обрывки фраз на английском, испанском, немецком, китайском, еще каких-то незнакомых мне языках. Я предлагаю посчитаться: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать… шестьдесят три, шестьдесят четыре, шестьдесят пять… А что если, что если?..

– Ты сбрендил, что ли? – рявкает бандит. – Мы так-то не в цирке.

– У меня вряд ли получится, – беспокоится пожилая женщина.

Я и сам не уверен, но попробовать стоит.

– Только подумайте, – убеждаю я. – Кем бы мы тут ни были, это явно не настоящие наши тела. Мы не устаем, не хотим есть. Нам не жарко и не холодно. Думаю, у нас получится. Ведь пораниться мы тут вряд ли можем.

Чтобы построить живую пирамиду, мы делимся на группы по комплекции, продолжается это по ощущениям несколько часов или дней. Все называют свой рост и вес. Но я же не врач и не полицейский, мне мало что говорят цифры. Тогда все начинают просто себя описывать – довольно крепкий парень, в спортзал ходил. Я воображаю спортивные шорты и майку.

– Так, те, что покрупнее, опускайтесь вниз, становитесь на четвереньки, – командую я.

Судя по нашим расчетам, которые стремительно теряют смысл, так как люди всё прибывают, мы можем построить пирамиду из пятидесяти этажей. Как ни странно, все начинают помогать друг другу занять свое место. А я гадаю: если бы мы видели друг друга, все шло бы так же гладко или нет?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Шесть флагов» – один из самых крупных в мире парков развлечений.

Вернуться