# Новые приключения Царя Обезьян

Дун Юэ

«Новые приключения Царя Обезьян» – одно из самых интересных и оригинальных произведений своего жанра в Старом Китае. На первый взгляд это сиквел к знаменитой классической эпопее У Чэнъэня, но по сути Дун Юэ, которому выпало жить в очередную эпоху перемен – когда династия Мин пала под натиском маньчжуров, – создал глубоко новаторское произведение: афористичный роман-аллегорию, роман-притчу. Опубликовав в 1641 году свою небольшую книгу, Дун Юэ озаглавил ее скромно: «Дополнение к „Путешествию на Запад“». Подобный прием «дополнения», вернее, переосмысления литературных памятников, позволил автору создать дистанцию иронического отстранения, придав произведению новое качество. Являясь одновременно зеркалом классической традиции и своего переломного времени, роман Дун Юэ отдает должное освященным веками идеалам – и раскрывает их ограниченность, высмеивая и доводя до абсурда. А кто лучше всего справится с такой задачей, как не герой-трикстер, неистощимый на выдумки бунтарь Сунь Укун? И Царь Обезьян отправляется в странное мистическое путешествие – в Мир Будущего, сквозь ад и рай и дебри человеческой души.
В оформлении издания использованы гравюры художников школы Хокусая – Охары Тоя, Утагавы Тоёхиро, Кацусики Тайто II и др.

Перевод с китайского Владимира Малявина, Ильи Смирнова (стихи)


В оформлении использованы гравюры художников школы Хокусая: Охары Тоя, Утагавы Тоёхиро, Кацусики Тайто и др.


© В. В. Малявин, перевод, послесловие, примечания, 2025

© И. С. Смирнов, перевод стихов, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

## Глава первая

> Вся бездна созданий —

> предвечноединого плоть;

> Предвечноединое

> объемлет землю и твердь.

> Для здешнего мира

> отверз проницательный взор;

> Хотел бы постигнуть

> природу рек и хребтов.[1]

Краснеют пионы, зловредно

Страсть-Рыбы дыханье;

Великий Мудрец не спешит

посылать поминанье.


В этой главе рассказывается о том, как Страсть-Рыба учинила смуту и ввела в соблазн Ум-Обезьяну. Вглядитесь: нескончаемый поток мирских страстей – все равно что плывущие облака и обманчивые сновидения.

Сказывают, что с тех пор, как Танский монах и три его ученика миновали Огнедышащую гору, прошло немало времени, дни складывались в месяцы, и снова наступила пора весенней зелени. Танский монах сказал:

– Мы шли без отдыха днем и ночью, не зная даже, сподобимся ли когда-нибудь лицезреть Будду. Эй, Укун, ты уже несколько раз хаживал на Запад, скажи, долго ли нам еще идти? И сколько чудищ нам еще предстоит встретить?

– Не беспокойтесь, учитель, – ответил Сунь Укун. – Если мы, ваши ученики, взялись за дело, нам не страшно даже чудовище величиною с небо!

Едва он это произнес, как перед их взором открылась дорога в горах. Повсюду цветы – и только что опавшие, и уже увядшие, – ярким ковром устилали они землю, стволы бамбука склонились над тропой, а в лучах солнца ярким огнем горел огромный куст пионов.

Цветов опавших дивный ковер
схож с волшебной парчою,
Повсюду увядшие лепестки
спорят прощальной красою.
Зато расцветшие чудо-цветы
солнце встречают улыбкой,
От ветра стойко хранят росу
в бутонах обманчиво-зыбких.
В небесных высях плывут облака,
поспешая куда-то,
И бабочки льнут к неземным цветам,
шалея от их аромата.
Кого из красоток Дворца Весны
с пионом сравнить бы посмели?
Яшмоволикую[2], если она
в облаке легкого хмеля.

– Ах, какие красные эти пионы! – воскликнул Сунь Укун.

– Нет, не красные, – возразил Танский монах.

– Должно быть, ваши глаза, учитель, ослеплены блеском весеннего дня, если вы не видите, что эти пионы красные, – сказал Сунь Укун. – Слезьте с лошади и посидите здесь, а я тем временем пошлю за Бодхисатвой – Царем Лекарств, и он вернет вам зрение. Не стоит обрекать себя на тяготы странствия, коли ваши глаза более не способны служить вам. Если вы пойдете по неверному пути, вам некого будет винить, кроме самого себя.

– Вот нахальная обезьяна! – вскричал монах. – Ты сам ослеп, а говоришь, что не видят мои глаза!

– Но если вы не лишились зрения, то почему говорите, что эти пионы не красные? – не унимался Сунь Укун.

– Я не говорил, что пионы не красные. Я только сказал, что не пионы красные.

– Если не пионы красные, учитель, то лучи солнца, падающие на пионы, делают их красными.

Когда Сунь Укун заговорил про солнце, монах решил, что его спутник лишился последнего ума.

– Тупая обезьяна! – заорал он. – Ты сам красный! Сначала говорил про пионы, теперь – про солнце, мелешь вздор, как последний невежа!

– Вы, верно, изволите шутить, учитель, – обиделся Сунь Укун. – Шерсть на моем теле везде бурая, поддевка из тигровой шкуры полосатая, а монашеская ряса серая. Где же вы увидели на мне красное?

– Да все дело-то в том, что у тебя не тело, а сердце красное, – ответил монах. – Послушай-ка лучше мою гатху[3]. – И, не слезая с лошади, он произнес нараспев:

Нет, совсем и не красен
этот красный пион;
Истинно красным сердцем
мой ученик наделен.
Видишь: с пионов
все лепестки опали,
Словно пионы
вовсе и не расцветали.

После того как Танский монах прочел гатху и его лошадь прошла еще сотню шагов, путешественники увидели вокруг пиона целую толпу девушек в красных весенних одеждах. Девы вместе с ребятишками беспечно резвились, собирая букеты цветов, сплетая коврики из травы и баюкая кукол. Завидев паломников с Востока, они захихикали, смущенно прикрывая лица рукавами.

От неожиданности монах растерялся.

– Давай свернем на другую дорогу, где не так людно, – сказал он Сунь Укуну. – Боюсь я, что на этом зеленом-презеленом весеннем лугу девицы причинят нам немало беспокойства.

– Учитель, – признался Сунь Укун, – я давно уже хотел сказать вам кое-что, да все не решался, опасаясь обидеть. У вас, учитель, всегда было два больших недостатка: склонность к умничанью и любовь к книжному чань[4]. Говоря об умничанье, я имею в виду вашу привычку обо всем беспокоиться раньше времени. Говоря о книжном чань, я имею в виду ваше пристрастие к чтению стихов и рассуждениям о принципах, а еще желание мерить настоящее прошлым и толковать о сутрах да гатхах. От книжного чань ох как далеко до настоящей святости, а любитель умничать только приманивает к себе демонов. Избавьтесь от этих недостатков, и вам не составит труда дойти до Запада.


Речь Сунь Укуна пришлась не по душе монаху.

– Нам нечего опасаться, учитель, – вновь заговорил Сунь Укун. – Они существа мирские, а мы от мира ушли. Хотя мы стоим на одной дороге, сердца-то у нас разные.


Услышав эти слова, Танский монах стегнул свою лошадь и поскакал вперед. Вдруг из толпы девушек выбежали дети и окружили лошадь Танского монаха. С любопытством оглядев необычного всадника, они пустились в пляс, выкрикивая: «Глядите-ка, он уже совсем взрослый, а одет как нищий мальчишка!»

Мог ли монах, человек тихий и благонравный, справиться с этими маленькими разбойниками? Он попытался уговорить их разойтись, но не тут-то было, попробовал пригрозить, но дети, ничуть не испугавшись, продолжали кричать: «Такой большой, а одет как нищий мальчишка!»


Монах не знал, что и делать. Он снял рясу, скатал ее в узел и уселся на траву. А дети не унимались. «Дай нам твое одноцветное платье оборванца-нищего! – кричали они. – А не дашь, мы пойдем домой и попросим наших мам сшить платья из лоскутьев цвета свежей травы и темной листвы, зеленой ветки ивы и изумрудной птицы би-и, а еще вечерней зорьки, серой ласточки, соевой приправы, небесной синевы и розового персика, драгоценной яшмы, лотосового стебля и лотосовых цветов, голубого серебра, белого рыбьего брюха и расплывов туши; бирюзовых валунов, цветущего тростника, всех оттенков зелени, плодов личжи, кораллов со дна моря, зеленого хохолка утки, а еще цвета слов, которые можно читать задом наперед, и цвета мыслей, которыми можно вертеть и так и сяк. Вот тогда мы не будем просить у тебя твою нищенскую одежду!»

Танский монах отрешенно сидел с закрытыми глазами, не произнося ни звука. Чжу Бацзе не мог взять в толк, что происходит с учителем. Сам он был не прочь поиграть с детьми и в шутку стал называть их своими найденышами. Но на Сунь Укуна вдруг напал гнев. Он выхватил из своего уха золоченый посох[5] и стал фехтовать им в воздухе. Перепуганные дети бросились наутек, сбивая друг друга с ног. Но вконец разъяренный Сунь Укун в мгновение ока настиг их и принялся разить своим посохом. И вот милые косички, похожие на рожки улитки, превратились в раздавленных бабочек, а пухлые щечки цвета персика стали алыми, словно зарево степного пожара!

Когда девушки, резвившиеся под пионами, увидали, что Сунь Укун перебил всех детей, они побросали на землю корзинки с цветами и кинулись к ручью. Там они набрали камней и приготовились встретить ими Сунь Укуна. Но Царь Обезьян не дрогнул: один взмах волшебного посоха – и девушки попадали замертво на землю!

Хотя Сунь Укун был храбр и никому не давал спуску, в его груди билось милосердное и отзывчивое на страдания сердце. Не успел он вложить свой волшебный посох обратно в ухо, как из глаз его полились слезы, и он, охваченный раскаянием, подумал: «Великое Небо! С тех пор как я принял закон Будды, я держал в узде мои страсти и не давал волю гневу. Я никогда не убивал невинных, но сегодня в припадке ярости лишил жизни больше пяти десятков детей и девушек, а ведь они не были ни чудищами, ни разбойниками. Я забыл о том, какие страшные кары уготованы нам за такие преступления!» Он сделал пару шагов, и его лицо опять перекосилось от страха. «Я помнил только об аде, который ждет меня в будущем, – корил он себя, – но не подумал про ад, который всегда со мной. Позавчера я убил чудовище, и учитель сразу же прочитал надо мной заклинание[6]. Однажды, когда я сразил нескольких разбойников, учитель даже прогнал меня. А теперь, увидев эту гору трупов, он уж точно меня не пощадит и, глядишь, прочтет заклинание добрую сотню раз. Как бы тогда Великий Мудрец Сунь не превратился в жалкую облезлую обезьяну! Где-то будет тогда мое достоинство?»

Но правду говорят, что Сунь Укун был хитрой и сметливой Ум-Обезьяной. Очень скоро он придумал, как ему поступить. Давно уже Сунь Укун знал, что Танский монах не только сведущ в науках и искусствах, но и с избытком наделен добротой. «Напишу-ка я поминальное слово в честь невинно убиенных и, скорчив плаксивую рожу, прочту его вслух, – решил он. – Учитель увидит, что я плачу, наверняка спросит: “Что стряслось, старина Укун?“ А я отвечу: „На Западной дороге водятся кровожадные чудовища“. Учитель непременно станет меня расспрашивать: „Какие чудовища? Как их зовут?“ – „Это чудища, которые до смерти избивают людей, – отвечу я ему. – Если не верите, взгляните сами и увидите, что толпа юных девушек превратилась в гору окровавленных трупов“. Когда учитель поймет, какие свирепые чудища водятся здесь, мужество покинет его и он затрясется от страха. Чжу Бацзе скажет: „Давайте поскорее уберемся отсюда“. Шасэн вставит: „Сматываемся, да побыстрее!“ Вот тут-то я и успокою их: „Покровительница наша, богиня Гуаньинь[7], позаботилась о нас. В пещере чудищ остались одни черепки!“»

Сунь Укун не мешкая отыскал камень, который можно было бы приспособить под тушечницу, и смастерил кисточку из ветки сливы. Вместо туши он размешал грязь, а за неимением бумаги разложил на земле бамбуковые дощечки и вывел на них заглавие своего сочинения: «Поминальное слово». Подобрав рукава на манер деревенского писаря, он стал писать, покачиваясь из стороны в сторону, притопывая ногой и громко читая вслух сочиненное им поминальное слово.

«Я, Царь Обезьян и первый ученик великого наставника закона Будды, Танского монаха Сюаньцзана, получивший от законного государя Великой Тан Мешочек Сотни Драгоценностей, Посох Настоятеля с Пятью Жемчужинами и титул Брата Императора, я, владыка Пещеры Водной Завесы, Великий Мудрец, равный Небу, Бунтарь, учинивший переполох в Небесном Дворце[8], и почетный гость Подземного Царства, Сунь Укун, почтительно приношу в жертву чистое вино и постную пищу и обращаюсь к вам, одинокие души детей и дев весеннего ветра, с такими словами:

„Увы мне! Ивы у ворот обратились в золото; орхидеи в саду вот-вот преобразятся в яшму. Небо и Земля не ведают милосердия; зелень весенняя не приносит плода. О, почему прелестные подвески уплывают вместе с персиковыми цветами по реке Сян в третий месяц? Почему белые журавли облаков тают в прозрачном тумане Девяти Небес? Могу ли я, о духи, навек распроститься с вами? Я втайне печалюсь о вас!

Там, где драконы и змеи обвивали бронзовые колонны, в зале, заполненном шелковичными червями, не расставаясь с яшмовой лютней, под ветром и дождем, в окружении тигров, рычащих на высокой башне, жила Неукрашенная Дева. Отчего же, когда сшиты весенние платья, и зеленеет весенняя поросль, и дни по весне становятся все длиннее, обрывается весенняя жизнь? Могу ли я, о духи, навек распроститься с вами? Я втайне печалюсь о вас!

Увы мне! Дитя великих превращений, на бамбуковой палке-скакалке едущий верхом версту за верстой, держа в руке лампу с горстью светлячков, не таит зла в душе. Не поднесены деньги на омовение тела, но волшебные птицы погрузились в Западную Пучину. О столпы жизни, кому сродни красный цвет[9], облачитесь в одежду из перьев гусиных и резвитесь в Пурпурной Долине. Могу ли я, о духи, навек распроститься с вами? Я втайне печалюсь о вас!

Но вот Конфуций семи лет от роду прятался в пологе спальни и подражал стрекотанью цикад. А Цзэн Цэнь еще ребенком приносил жертвы, стоя под лестницей. Отчего ж нынче не поминают сии славные образцы? Раскололась яшма у Южного Поля, поник лотос в Восточном Пруду. Никто не подбирает плывущие по воде ююбы, не жует упавшие на землю листья дерева тун. Могу ли я, о духи, навек распроститься с вами? Я втайне печалюсь о вас!

Увы мне! Пиши я хоть на Юг или Север, хоть на Запад или Восток, я не смогу вернуть сюда ваши души. Как зовут вас: Чжан или Цянь, Сюй или Чжао? Разве расскажут об этом древние плиты могил? Могу ли я, о духи, навек распроститься с вами? Я втайне печалюсь о вас!“»


Кончив читать свое сочинение, Сунь Укун оглянулся и увидел, что стоит прямо перед пионовым кустом. Учитель дремал, уронив голову на грудь, а Шасэн и Чжу Бацзе сладко спали, подложив под голову камни. Сунь Укун с улыбкой сказал про себя: «Обычно старый монах не теряет бодрости, я еще никогда не видел его таким усталым. Сегодня мне повезло – я не буду страдать от его заклинаний». Он вырвал пучок травы, скатал из него шарик и сунул его в ухо Чжу Бацзе, а в другое крикнул: «Унэн! Хватит смотреть сны и видеть все наоборот!»

– Учитель, почему вы зовете Унэна? – пробормотал, не просыпаясь, Чжу Бацзе.

Увидев, что Чжу Бацзе спросонья принял его за Танского монаха, Сунь Укун крикнул голосом учителя:

– Ученик мой, только что здесь проходила Бодхисатва Гуаньинь и попросила меня передать тебе свой поклон.

– А она сказала что-нибудь про меня? – спросил Чжу Бацзе, по-прежнему не открывая глаз.

– Конечно! – ответил Сунь Укун. – Бодхисатва все без утайки поведала и про меня, и про вас троих. Мне она сказала, что я не смогу стать Буддой и потому мне незачем идти в страну Западного Рая. А вот Сунь Укун – тот наверняка станет Буддой и должен идти на Запад один. Шасэну лучше быть монахом и найти приют в каком-нибудь святом храме по дороге на Запад. А потом Бодхисатва взглянула на тебя и сказала: «Унэну нравятся его сны, ему тоже ни за что не добраться до Западного Рая. Пусть лучше подыщет себе любящую и верную жену».

– Я не хочу ни Западного Рая, ни любящей жены! – заорал Чжу Бацзе. – Я хочу только хотя бы полдня поспать всласть. – И он захрапел, как бык.

Поняв, что Чжу Бацзе не проснется, Сунь Укун рассмеялся и со словами: «Ну, ученик, я пошел дальше» – отправился на Запад паломником, кормящимся подаянием.

> Сметя толпу детей и девушек, Сунь Укун одним ударом отсек корни страстей. Увы, одна мысль о сострадании рождает множество ложных мыслей.

## Глава вторая

На дороге династия Новая Тан

появляется наконец;

Обитель славного императора —

Зеленой Яшмы Дворец.


С этих пор Сунь Укун прибегает к тысяче уловок для того, чтобы обмануть других, но оказывается обманутым сам.

Сунь Укун взвился ввысь и стал смотреть то на Запад, то на Восток, подыскивая место, где можно было бы рассчитывать на подаяние. Прошло четыре часа, а вокруг не появилось ни единой души. Приуныл Сунь Укун и уже совсем было собрался сесть на облако и улететь восвояси, как вдруг заметил вдалеке большой город, опоясанный рвом. Сунь Укун стремглав помчался туда и увидел на городской стене огромное полотнище из зеленого шелка, а на нем уставным письмом было начертано золочеными иероглифами: «Государь, восстановивший царствие, Новый Сын Неба Великой Тан, потомок императора Тайцзуна в тридцать восьмом колене».

Увидав слова «Великая Тан», Сунь Укун с испугу покрылся холодным потом. «Мы же все время шли на Запад, – подумал он, – и вдруг снова оказались на Востоке? Тут, верно, какой-то обман! Что за нечисть сбивает нас с толку? Эка напасть!»

Поразмыслив немного, он сказал себе: «Доводилось мне слыхать, что небо круглое и его можно обойти вокруг. Должно быть, мы дошли до самого края райских чертогов Запада и теперь пришли на Восток с обратной стороны. Коли так, то бояться нечего. Стоит пройти еще немного, и мы снова попадем в Рай Запада. Может, так оно и есть?»

Потом он еще немного подумал и забеспокоился не на шутку: «Нет, тут что-то не так. Если бы мы проходили через Райскую Страну Запада, то неужто всесострадающий Будда не окликнул бы меня? Я виделся с ним несколько раз, и он всегда был очень добр и любезен со мной. Нет, здесь что-то не так».

Он еще разок пораскинул мозгами и воскликнул: «Старина Сунь чуть было не запамятовал! Когда я был владыкой Пещеры Водной Завесы, среди нашей братии водился один, по прозвищу Гонец в Лазурной Одежде. Он дал мне книгу, которая называлась „Частные заметки о горе Куньлунь“, а в книге той было сказано: „Есть Срединное Царство, которое на самом деле не Срединное Царство, а только так называется“. Не иначе как это та самая Западная Страна, которая ложно зовется Срединным Царством! Видно, та книжица правду говорила».

Но прошло несколько мгновений, и Сунь Укун не помня себя заорал во весь голос: «Ложь! Ложь! Ложь! Ложь! Ложь! Если жители этой страны выдают себя за людей Срединного Царства, то они и должны писать просто „Срединное Государство“. При чем тут „Великая Тан“? К тому же мой учитель говорил, что государи Тан только-только завладели Поднебесной, как же здесь так быстро про это узнали, что успели и название новое царству дать, и новую надпись вывесить? Наверняка кто-то мне голову морочит!»

Сунь Укун снова погрузился в размышления, но не смог ничего придумать. Тогда он воззрился на полотнище, решив дочитать до конца все, что на нем начертано. Опять взгляд его уперся в слова: «Государь, восстановивший царствие, Новый Сын Неба Великой Тан, потомок императора Тайцзуна в тридцать восьмом колене». Тут он от негодования взвился до небес. «Неправда! Не может этого быть! С тех пор как учитель покинул пределы Великой Тан, не прошло и двадцати лет, отчего же тут минуло уже несколько веков? И хоть учитель и бывал в пещерах бессмертных небожителей и добирался даже до Острова Бессмертных, он, как и все смертные, сотворен из плоти и крови. Откуда же такая разница во времени? Нет, здесь точно обман!»

«А впрочем, – засомневался Сунь Укун чуть погодя, – кто его знает? Если каждый император правил только по месяцу, тогда за четыре года сменятся все тридцать восемь правителей. Может, никакого обмана и нет».

Тут Сунь Укун вконец растерялся и, как ни бился, так своих сомнений и не разрешил. Тогда он уселся на краешек облака и мысленно произнес тайное заклинание, призывая местное божество земли. Теперь-то он узнает истину! Сунь Укун прочитал заклинание с десяток раз, а бог и не думал являться. «Обычно стоит мне только начать читать заклинание, как божества земли бегут ко мне со всех ног, – подумал Сунь Укун. – Что же сегодня случилось? Хоть дело и срочное, не стану на них гневаться. Пойду-ка спрошу у служащих Небесной Управы, что заступили на дежурство. Уж они-то расскажут все как есть!»

«Братья, где вы?» – позвал Сунь Укун небесных чиновников. Кричал, кричал, добрую сотню раз звал – так никто и не откликнулся. Сунь Укун рассердился и в мгновение ока принял облик того, кто учинил переполох в Небесном Дворце, а его волшебный посох стал толщиной с горлышко кувшина. Потом он взмыл в небо, долго кружил там и метался из стороны в сторону, но ни один из богов не пожелал к нему выйти.

Сунь Укун разозлился еще больше. Он помчался прямо во Дворец Божественных Туманов, чтобы встретиться с Яшмовым Императором и добиться ответа от него. Но, подлетев к Небесному Дворцу, увидел, что его ворота заперты, и заорал во все горло: «Отворяй ворота!» – «Вы только послушайте этого нетерпеливца! – ответили ему из-за ворот. – Да у нас теперь и входить-то некуда – кто-то украл Дворец Божественных Туманов!» А другой стражник, рассмеявшись, добавил: «Большой брат, неужели ты не знаешь, что Дворец Божественных Туманов у нас украли? Пять сотен лет тому назад был такой конюший по имени Сунь, который учинил переполох на небесах, а потом, затаивши обиду, сколотил шайку негодяев, которые под видом паломников отправились в путь, будто бы в поисках сутр, а сами обошли всех чудищ на Западной Дороге и свели с ними дружбу. И вот однажды Сунь Укун позвал их и подговорил украсть Дворец Божественных Туманов. У знатоков военного искусства такая хитрость называется умением натравливать чужих на чужих. Дело беспроигрышное! Этой обезьяне хитрости не занимать, ей палец в рот не клади!»


Услыхав речи стражников, Сунь Укун был и польщен, и раздосадован. Но нрав у него был упрямый и нетерпеливый – мог ли он примириться с подобными лживыми обвинениями. Он кричал: «Отворяй!» – барабанил в ворота громче прежнего и даже колотил по ним ногой.

«Если ты вправду хочешь, чтобы тебе отворились небеса, – сказал голос за воротами, – подожди четыре тысячи сорок шесть лет и три месяца, пока не отстроят заново Дворец Божественных Туманов. Вот тогда мы отопрем ворота и примем тебя как почетного гостя, идет?»

Сунь Укуну не терпелось увидеть Яшмового Императора и получить от него божественную грамоту с пурпурными иероглифами, где было бы ясно сказано, наваждение эта новая Великая Тан или нет. И вдруг этакое унижение! Но делать нечего: пришлось ему спуститься на облаке к владениям Великой Тан. «Зайду-ка я туда и посмотрю, что из этого получится», – решил Сунь Укун и, позабыв про свою досаду и огорчения, подошел к городским воротам. Воин, стоявший в дозоре, сказал ему: «Новый император повелел хватать и казнить всех, кто говорит странные речи и носит странную одежду. Хоть у тебя, любезный монах, нет ни дома, ни семьи, все же лучше бы тебе поостеречься, коль жизнь дорога».

Сунь Укун сложил перед собой приветственно руки и ответил: «Ваши слова, уважаемый, как нельзя более своевременны». Тут он превратился в бабочку, влетел в ворота и стал порхать в воздухе, как прелестная танцовщица или чарующие звуки лютни.

Спустя некоторое время Сунь Укун оказался у башни, украшенной цветной черепицей, влетел в ее яшмовые двери и уселся в уголке просторного зала. Перед ним высились яшмовые стойки дверей, обвитые «облачным» узором, в дымке таяли зеленые покои – поистине такое не часто доводится видеть даже небожителям.

Кружатся небеса
в эфире золотом,
И за звездой звезда
равняется с Ковшом.
Родятся облака
из царственных палат,
И в солнечных лучах
сияет стольный град.

Сунь Укун глядел по сторонам и все не мог наглядеться. Над дверями зала он заметил надпись: «Дворец Зеленой Яшмы», а рядом помельче: «Воздвигнуто в счастливый день второй луны первого года царствования Нового Сына Неба Тан Императора, Легкого Мыслями». Зал был без всякого убранства, и только на стене висели две надписи. Они гласили: «После того как династия Тан владела Поднебесной пятьдесят лет, великое государство стало так мало, что на нем не уместилась бы и горсть зерна. В то время горы и реки покинули свои места на земле, звезды и луна беспорядочно блуждали в небесах. Новый император завладел Поднебесной на сто миллионов лет. Народ всюду поет оды времен чжоуского Сюань-гуна[10]. Я, ничтожный слуга Чжан Цюй, почтительно возношу хвалу».

Прочитав надписи, Сунь Укун с усмешкой подумал: «С такими-то „ничтожными слугами“ во дворце как императору не стать легким мыслями?» Вдруг в зал вошла служанка с зеленой бамбуковой метлой и заговорила сама с собой: «Ха-ха! Император спит, и его советники тоже. Нынче Зал Зеленой Яшмы превратился в „Павильон Спящих Небожителей“! Прошлую ночь наш Легкий Мыслями Сын Неба провел со своей любимой дамой Погибель Царству[11]

# Примечания

1

Здесь и далее в романе стихи в переводе И. Смирнова.

2

Имеется в виду Ян Гуйфэй, любимая наложница танского императора Сюаньцзана (712–755).

3

Гатха – жанр буддийской назидательной поэзии.

4

Чань – одна из самых популярных буддийских школ в Китае. Под «книжным чань» здесь подразумевается подмена подлинной просветленности сознания схоластическими рассуждениями.

5

По преданию, золоченый посох принадлежал еще легендарному правителю древности Юю. В главе третьей «Путешествия на Запад» описывается, как Обезьяна добыла посох у Царя-Дракона Восточного моря, с помощью волшебства уменьшила его так, что тот стал помещаться в ухе, но в битве вновь достигал гигантских размеров.

6

В главе четырнадцатой «Путешествия на Запад» есть рассказ о том, как Бодхисатва Гуаньинь надела Сунь Укуну на голову золотой обруч, чтобы Танский монах мог усмирять Обезьяну. Стоило Танскому монаху прочесть заклинание, как обруч сжимался, причиняя Сунь Укуну страшную боль.

7

Гуаньинь – одно из самых популярных буддийских божеств в Китае, олицетворение милосердия.

8

В главе седьмой «Путешествия на Запад» повествуется о том, как Укун бушевал во Дворце Яшмового Императора, покуда Будда не утихомирил его.

9

В Китае красный цвет – традиционный символ счастья.

10

Этот фрагмент не совсем ясен. Возможно, автор сравнивает императора Новой Тан с чжоуским правителем Сюань-гуном (827–780 гг. до н. э.), который осуществил реставрацию династии Чжоу.

11

С древности о красивых женщинах в Китае было принято говорить: «Посмотрит раз – рушатся стены, посмотрит другой – рушатся царства».