Жернова судьбы
Валентина Тутынина (Шарова)

Памяти нашего отца

Шарова Ивана Андреевича

посвящается

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

© Валентина Тутынина (Шарова), 2025

ISBN 978-5-0065-9306-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Напутствие наставника:

«Любите ребят. А опыт придет»

От автора

Я уже была взрослой, когда узнала, что мы – потомки раскулаченных.

Постепенно стала восстанавливать знания об этой категории людей.

Сначала вспомнила материал с уроков истории школьной и институтской программы. Формировали понимание книги и фильмы социалистического реализма. В последнее время об этом периоде и процессе раскулачивания стали говорить, что «это все преувеличено».

Но, рассказанное участниками событий – правдивые факты.

О тех событиях мне поведали жившие в ссылке сестры папы и их дети – наши двоюродные братья и сестры, которые там родились и выросли. Они были школьниками, когда в пятидесятые годы разрешено было выехать из мест ссылки. Хорошо помнили все события и понимали, что происходило.

Мне стало очень интересно собрать материал, найти места их ссылки.

К знаниям постепенно добавлялась информация с экскурсий по музеям мест ссылок – города Чердыни и поселка Ныроба. Спасибо экскурсоводам, они с удовольствием отвечали на все вопросы.

Просмотрела материалы общества «Мемориал» Пермского отделения, составленные нашим земляком И.Е.Плотниковым, доктором исторических наук, профессором Курганского университета.

Особенно благодарна заведующей музея Ныробской школы имени А.В.Флоренко. Руководит музеем Ю.В.Шинкаренко – доброй души и большого сердца человек. Помогает потомкам сосланных в северные районы Пермского края искать материалы о жизни родственников, места их захоронения. В музее собраны воспоминания проживавших в спецпоселках людей, учащихся школ тех лет. Все эти материалы можно прочитать в музее.

Одноклассник по ссылке и друг папы вел дневник, где описана жизнь с самого детства. В нем объективно, правдиво освещена жизнь в ссылке и после нее. Мне был предоставлен дневник для ознакомления и дополнения моих знаний.

Спасибо ученикам Алтынновской школы, в памяти которых живет учитель Иван Андреевич Шаров. Они с удовольствием поделились со мной воспоминаниями о нем.

Эта книга художественная, где отражены события по собранным фактам жизни людей, живших в ссылке без суда и следствия.

Прообразами героев являются наш отец Иван Андреевич Шаров, его семья, братья, сестры, друзья.

Написание книги по жизни нашего отца было моей многолетней мечтой.

Два года назад случайно встретилась в санатории с учителем, работавшим в Алтынновской школе в шестидесятые годы, и услышала от него: «Там работал такой замечательный завуч Шаров Иван Андреевич». Он не знал, что это мой отец. С какой гордостью я ему сообщила это. Спасибо Вам, Геральд Ахметович Гальямов.

Я решила – надо срочно писать.

Он выжил, чтобы была наша семья. Чтобы были тысячи его учеников.

Два раза мы семьей съездили в Ныробский район, поклонились той земле, где выжили эти стойкие люди.

Часть I

Крепкая крестьянская семья

Дом-пятистенок на пять окон стоит на центральной улице деревни Тарасово. Построен лет двадцать назад. Для постройки из хорошо выбранной древесины это небольшой возраст. Окна украшают резные наличники, покрашенные в зеленый цвет, с желтыми объемными набойками. Справа от него ворота под крышей. Ближе к дому двери для людей, через столб от них ворота для лошадей, куда можно проехать с возом. За ними и домом большой двор, обнесен заплотом из полубревен.

В задней части расположены загоны для коров и телят, теплые конюшни для содержания их в зимнее время. Для лошадей стойла слева, летние и утепленные зимние. Ближе к левой половине стояла разная упряжь: телеги, дрожки, бестарки. Зимние сани, дровни, кошева законсервированы на лето, стоят в заднем дворе со связанными оглоблями. Справа сзади пригоны для овец. Над всеми постройками подволока – помещение для сена. Куры имели свое место во дворе: между пригонами овец и коров, наверху сделаны седала для кур, а днем они свободно гуляли по двору и выходили на улицу сзади двора. Гуси и утки жили в одном помещении с курами.

Раннее утро. Первым в доме Кругловых встает хозяин – Алексей Андреевич. Высокий, худощавый, с начинающимися залысинами, выразительными серо-зелеными глазами с коричневыми крапинками. Черты лица правильные, с аккуратным заостренным носом.

Сегодня печь топить не надо, хлеб вчера испекли. Пошел на улицу поить и кормить животных. Лето теплое, вода за ночь не охлаждается. Заполнил водой поилки в каждом пригоне, стойле. Насыпал пшеницы курам, гусям. Лошадям добавил овса и травы, накошенной с вечера.

Вышла жена, Екатерина Сергеевна, с подойницей и полотенцем в руке. Пошла в коровник. Алексей вернулся в дом, принес другую подойницу, забрал с молоком, занес в дом. Телят поили водой, но добавить молока им не жалели, как заправишь животное с раннего детства, так и будет расти. Для животных пекли ржаной хлеб, не прочь полакомиться кусочком и коровы, и лошадки. А овец иногда не заманишь во двор без куска хлеба.

В июле тридцать первого года младшему сынишке Илюшке четыре месяца. Он требовал много внимания к себе, поэтому Екатерина утром выходила чуть позже обычного. Хотелось сохранить ребенка, до Ивана, которому сейчас шесть лет, умерла дочка и после него сын, очень жалели детей.

В семье было семь детей, осталось в живых пятеро. Старшие дочери Мария и Федосья были помощницы по хозяйству. Сестры очень похожи между собой, только Федосья меньше ростом Марии. Длинные русые волосы заплетали в косы, так было заведено, девушки обе курносые. У сыновей, похожих на отца, аккуратные, заостренные носы. Глаза у всех детей серые, по радужке разбросаны коричневые крапинки. Все дети похожи между собой и на родителей.

Екатерина Сергеевна, сохранившая стройность после семи родов, хорошо выглядела. Этому способствовала постоянная физическая активность по уходу за детьми и домом, приготовление пищи. Старшие дочери подросли, давно уже хорошие помощницы во всех делах. Работа в огороде, поле тоже постоянно требовала участия женщины.

Она вернулась от коров, процедила молоко, разлила по кринкам.

– Мария, отнеси молоко в погреб, оставь две кринки на еду. А оттуда принеси горшок со сметаной. Матрена с Анисьей придут полоть мелкое, покормишь их, – попросила Марию мать, – я хоть волосы приберу, пока Илья спит.

– Конечно, мама, мне это все привычно, – ответила Мария.

Екатерина прошла в дальнюю комнату, где спал после утреннего кормления любимец семьи – маленький Ильюшка. Села на стул перед зеркалом, расплела вчера уложенную косу. Расчесала волосы костяным гребнем, заплела вновь аккуратную косу, уложила венцом вокруг головы, закрепила скрепками. Надела платок и пошла на кухню помогать старшей дочери.

«Отец со Степаном собираются объехать покосы, посмотреть травы. Им надо будет котомку собрать еды, вдруг задержатся, начнут косить», – подумала Мария.

Все собрались за столом. Хозяин прочитал молитву.

– Хорошее время, еда с огорода, красота: помидоры, огурцы, лук. Каша в горшке, кладите, кому сколько надо, – хозяйничает по заданию матери Мария.

Сама села, с ними поела. Постучали в дверь Матрена с помощницей.

– Проходите, позавтракайте, мама сказала вас покормить, – позвала их в дом Мария.

– Нет, налей нам квасу кринку с собой, и мы пойдем в огород. Екатерина вчера нам показала гряды, – ответила Матрена.

Они взяли квас и отправились на прополку.

На кухне завтрак уже закончился, Мария принялась мыть посуду. В спальне пищал Илья. С ним занималась мать: время кормления, пеленания. После завтрака Феня ушла в огород, у нее свое задание. От ворот отъехали на коне мужчины. Степан шутя помахал Фене и скорчил рожицу. Она в ответ бросила в него еловой шишкой. Они были близкими по возрасту, дружны.

Все заняты делами. Во дворе пусто. Гуси гуляют на реке, куры за двором, там же с ними гуляет жеребая Зорька. Коровы, телята, овцы – за пастухом. Даже у маленького Ванюшки были свои обязанности – он следил за зерном у куриц. Гусей боялся, они щипаются. Ему велено подметать пешеходную часть двора, отгороженную от хозяйственной, где проходили животные.

Вечерняя работа со скотиной требует столько же времени. Встретили табун, развели всех по своим местам. Гуси с речки пришли, расшумелись, требуют пшеницы. Куры уже сидят на седале. Из загородки вышла Феня с корзиной, наполовину заполненной яйцом. Гуси успокоились, жадно едят зерно. Вечерней дойкой занялась Мария. Феня собирает на стол. За суетой не заметили, как подъехали мужчины, Алексей и Степан. Похвалились, что начали косить. Завтра с мужиками поедут, они ждут, когда Алексей позовет их на работу.

Вечером все собрались за столом. Каждый рассказывал интересные события за день. Во время еды никаких разговоров не было. Это строгое правило, перенесенное Алексеем из дома родителей.

Дед по линии отца был фельдшером, очень строгий. За баловство или лишние разговоры за столом можно было схлопотать ложкой по лбу.

Известный в округе человек, Андрей Фролович Круглов работал фельдшером в соседнем селе Паедуги. В распоряжении у него была лошадка. Принимал больных в амбулатории, выезжал на дом. Лечил всех от мала до велика и с разными заболеваниями.

Он был грамотным человеком не только в медицине, люди собирались у него послушать Евангелие. С удовольствием читал. Многому научил детей, объяснял причины болезней, как сохранить здоровье.

Доходы были скромными. Андрей Фролович не выставлял большие цены за свои услуги. Оплата труда от управы была небольшой, семье прожить невозможно, поэтому держали надел земли, хозяйство: корова, лошадь, овцы, куры, гуси. Без этого семью не прокормить. Работой были заняты все.

Детям, Алексею и Ивану, помогал учиться в школе. Объяснял по всем предметам. Но они не пошли учиться в медицину или на юристов, учителей. Выбрали класс с углубленным изучением ведения сельского хозяйства. Они выбрали крестьянский труд и жизнь в своей деревне – вести хозяйство, как видели у родственников и соседей. Все друзья были из таких деревенских, крепких крестьянских семей.

– Феня, не забудь подготовить красивую одежду всем. Завтра воскресенье, в церковь все поедем. И Ильюшку возьмем с собой, – предупредила всех Екатерина Сергеевна.

– Взнос надо сделать на содержание, пока не закрыли церковь, начинают закрывать, – с тоской в голосе сказал Алесей.

Справились со всеми сезонными работами: убрали овощи на огороде, сметали в стога сено. Закончили уборку зерновых. Работали с утра до позднего вечера, нанимали работников на покос и жатву хлебов.

Пришел обсудить дела брат Иван. Решили поговорить наедине, ушли во двор, сели на солому перед стойлами лошадей. Не хотелось никого пугать своими опасениями.

– Ну, что ты думаешь? – начал тревожно Иван.

– Да, страшно представить, вчера в Паедугах семью Калашниковых увезли. Никого не щадили, скидали на телегу и стариков, и ребятишек. Дали взять еды и одежду для каждого. У них хозяйство, конечно, большое. Столько труда вложено, кто захочет отдать для общего колхоза, – сообщил новость Алексей.

– Давай подумаем, может, уменьшить скот, на еду пустить, часть продать.

– Оставлять больше одной лошади и коровы нельзя – пришьют бирку кулака. Куда вот их увезли, неизвестно.

– Давай продавать по корове и лошади, и телят можно заколоть на мясо, – согласился Иван.

С тревогой ожидали перемен в жизни. В колхоз вступили несколько семей с маленькими хозяйствами. Скот начали собирать во дворе раскулаченных хозяйств.

Раскулачивание

В деревне Тарасово, стоящей на берегу красавицы Сылвы, начато строительство новой жизни – организация колхозов. Партячейка провела разъяснительную работу. В колхоз уже вступили двадцать семей, самых неимущих. Написали заявления и малоимущие, у кого небольшие огороды, мелкий скот и птица.

Шла осень 1931 года. В дом Кругловых, Алексея Андреевича и Екатерины Сергеевны, пришел двоюродный брат Алексея Иван, живущий с семьей здесь же, в Тарасово.

– Заходи в дом, на улице сыро, – пригласил хозяин родственника.

Иван прошел, сел на лавку, вздохнув, начал разговор.

– Слышал, утром увезли сегодня Криулиных, ничего с собой не дали, все в колхоз. А бытовое барахло продают уже сегодня. В их двор перевели общий скот колхозный, – с растерянностью и тревогой сказал брат.

– Сколько лет хозяйство налаживали, не будем отдавать, мы не кулаки. Раскулачили, у кого по две лошади и коровы, дома двухэтажные. Нас с тобой не тронут, какие мы кулаки, никого не эксплуатируем, – без особой уверенности рассуждал Алексей.

– Конечно, живем своим трудом, если нанимали на сезонные работы, всех кормили, одежду давали для работы в лесу и деньги платили. Семен про эксплуататоров не так объяснял. Я про председателя, ты тоже слышал, был на собрании, – продолжил Иван.

– Люди сами к нам просились на работу, другие меньше платили. Понятно, что все хозяйство сами тащим. Люди видят, уверен, что нас не тронут. По соседним деревням таких, как мы, не раскулачивают. Спрашивал у мужиков вчера на базаре, такие живут единоличниками, их не выселяют, – все с большими сомнениями рассуждал Алексей.

К 1930 году большинство населения России жило в селе, имели крепкие крестьянские хозяйства. Новую жизнь в селе коммунисты видели в строительстве колхозов. Коллективизация предусматривала насильственные меры. Они хотели искоренить старые устои на селе. Стали закрывать церкви, рушить их здания, бить иконы, сбрасывать колокола.

Советская власть видела, что не управляет крестьянами. В каждом селе были авторитетные люди, к которым прислушивались крестьяне и шли за ними. Такой был уклад жизни на селе. Новой власти надо было подчинить себе крестьян, чтобы лишить их прошлого, их корней.

С началом индустриализации, для строившихся заводов и фабрик нужно было покупать оборудование. Это можно только за валюту. Выход нашли – продажа хлеба за границу.

А хлеб был в частных хозяйствах. Чтобы взять зерно под контроль, решили сделать сельское хозяйство государственным, и распоряжаться им на свое усмотрение. Поэтому давление на село было сильным.

Идеологией коммунистов была классовая борьба. Буржуазией на селе были кулаки, имеющие большие хозяйства, к ним прислушивались крестьяне. Они не принимали советскую власть, сопротивлялись ей.

Настоящих кулаков было немного. А на практике оказалось по-другому: всех, кто отказывался вступать в колхоз, относили к кулакам.

Крестьян шантажировали: или вступаешь в колхоз, или будешь признан врагом советской власти.

На село или деревню давали план раскулачивания, активистам думать было некогда, так в списки попадали совсем небогатые семьи – середняки. Под раскулачивание попадали семьи, в которых были красноармейцы. Эти семьи не планировали коммунисты раскулачивать. Но план заставлял спешить, и указания нарушались, всех подряд начали выселять, отнимая имущество. Списки на раскулачивание составлялись по доносам и жалобам ленивых, бесхозяйственных крестьян, которые хотели забрать себе часть имущества или заселиться в дома, каких сами не в состоянии были создать. Партийная дисциплина была строгой.

Массовым явлением раскулачивание стало с начала тридцатых годов. Пермский край Урала стал крупным местом ссылки. На севере выросли спецпоселки. Это особенные деревни, где бывшие крестьяне жили под присмотром НКВД. Их использовали на самых трудных работах: рубке леса, работе в шахтах.

Кулаков делились на три категории: первая – активные борцы с советской властью, входившие в контрреволюционные организации. Вторая – наиболее богатые кулаки, помещики и полупомещики. Эти две категории ссылались на север в спецпоселки. Третья – небогатые кулаки, жившие своим трудом и хозяйством, не желающие вступать в колхоз. Их могли оставить в своем доме, забрав хозяйство в колхоз. Могли переселить на другие земли, которые трудно освоить: на болота, в леса.

Мало кто верил, что колхозы – хорошая идея. В колхоз вступали не только работящие люди, но и ленивые, бесхозяйственные. Работящие крестьяне считали, что в деревне плохо живут только лентяи. Отзывались о новой жизни так: «деревня была нормальная, крепкая, но теперь все порушили»

– Мы с тобой правильно рассудили, оставили по одной корове и для работы по одной лошади. Поросят полугодовалых заколол, мясо продал, тоже хорошо. Прислуги нет, все сами делаем по дому. Какие мы кулаки. Не будем торопиться. Подождем. Такие семьи большие, вот и хозяйство большое, прокормить всех надо, – рассуждал Иван, удивляясь, как люди могут это не понимать…

– И одевать, девкам приданое приготовить, парням дома построить, вот сколько забот, – добавил Алексей.

– Ты знаешь, что Криулиных увезли рано утром, чтобы никто не видел. Кто-то написал жалобу, что зерно спрятали, в яме за домом зарыли. Говорят, что нашли. Матвея – в каталажку, жену с ребятами – в обоз с раскулаченными. Как она там без мужика? Ума не приложу… – Иван привстал, начал ходить по комнате.

Иван с Криулиными были соседями, их дома стоят напротив друг друга. Ребятишки одного возраста: три пары одноклассников. Договорились даже поженить старших детей. Ребята вместе по вечерам играли на поляне за деревней, катались на лодках по реке, учили уроки. Девчонки помогали друг другу вышивать, вязать.

Их выселение было ожидаемо. Отдавать хозяйство в колхоз, конечно, не хотелось. Захотел сохранить зерно, надеялся вернуться из ссылки, сухое зерно сохранится хорошо в ларях и сундуках. Не думал, что так все обернется.

Иван переживал за них больше, чем за других.

Каждая семья надеялась, что их новая власть оставит в своем доме, позволит быть единоличниками, но никто не был уверен в этом до конца.

Беда не заставила долго ждать. Знакомый мужик из партячейки предупредил, что партийное собрание утвердило на раскулачивание с выселением из дома семью Алексея в сентябре, а Ивана еще будут рассматривать.

– Спасибо Илье, что предупредил, хоть что-то соберем с собой в дорогу, – проговорил жене Алексей, не смея посмотреть в глаза.

Обещал ей, что дома оставят, уверял, что не кулаки, что не надо в колхоз вступать. Три раза вызывали на собрание партийной ячейки, убеждали вступить в колхоз, что это будет хорошее хозяйство, всем будет еда и деньги на зарплату.

– Не обижали Илью никогда, работал у нас каждое лето, деньги платили, кормили. Да и работал нормально, не ссорились ни разу, вот и предупредил. Что делать будем? – сквозь слезы спросила Екатерина Сергеевна.

– Все будут проверять, все узлы и сумки, предупредил Илья. В тайгу отвозят, лес валить. Можно взять еды, питья, одежды. Тяжести не надо брать, придется где-то нести на себе. Нас много, всем по сумке, еще маленьких ребят нести, – рассуждал глава семьи.

– Сварю картошки, яиц. Молока нальем в бутылки, огурцов положу. Хлеба сколько разрешат на семь человек. Разложим на всех, вдруг где-то разделят нас с ребятами, чтобы у каждого была еда, – распланировала хозяйка, взяв себя в руки.

– Девчонки, собирайте каждый себе узлы, ребятам помогите. Теплое надо все взять, больше на себя надеть, – дал наказ отец детям.

Молва быстро разошлась по деревне. Уважали и жалели семью, многие насмелились, пришли попрощаться. Плакали, даже рыдали, не могла удержаться и хозяйка. Екатерина брала из серванта посуду и раздавала соседкам на память: ложки, небольшие чашки из сервиза. Раздала платки, небольшие шали.

Боялись, что увидят уполномоченные пришедших провожать – сочувствующие кулакам. Их могли наказать и при спорной ситуации отнести к кулакам.

– Лошади в упряжках в деревню несутся, – прибежал с улицы соседский мальчишка.

Женщины побежали на улицу и в сторону своих домов. Парасковья была с ребенком: схватила девочку одной рукой, прижала к себе и побежала не к дому своему, а в другую сторону от уполномоченных, хотя дом был там, откуда ехали революционеры. В доме из чужих остался только Петька, мальчишка-подросток, он помогал укладывать еду в котомки. При этом не сводил глаз с Марии, нравилась ему девушка. Чувствовал, что расстаются навсегда.

По-хозяйски быстро представители власти подъехали ко двору, двое сразу зашли в дом с пистолетами в руках. С лошадью продолжал возиться местный коммунист Яков. Кроме красной ленты на шапке ничего его не отличало от деревенских мужиков. Привязал лошадь, вынес ей сена со двора, принес ведро воды, напоил и тоже пошел в дом.

Он тоже раньше работал у Кругловых на сезонных работах, понимал, что они не кулаки и не эксплуататоры, но ничем он не мог помочь уважаемым землякам – был дан план на количество семей для раскулачивания.

Не выполнить план было нельзя.

Уполномоченные из Красноуфимска, одетые в куртки, с красным бантом на груди и лентой на шапке, вошли, оглядели дом, домочадцев, начали разговаривать с хозяином:

– Через полчаса отправляемся, чтобы были готовы. Вы уже узлы завязали, кто вас предупредил? – со злостью, крутя пистолетом перед лицом Алексея, кричал главный из группы.

– Никто, мы давно приготовились, чего от вас ждать. Три раза вызывали на собрание. Предупреждали, – смело ответил хозяин. – Мы не кулаки, жили семьей и своим трудом. Никого не эксплуатировали, все в деревне знают. Хлеба и мяса сдавали, как положено, государству, честно. Кормили страну, где хлеб будете брать?

Брат Иван с женой стояли у своего дома, смотрели издалека, жена плакала. С вечера договорились, что не стоит приходить провожать, злить уполномоченных и местных активистов.

– Развязывайте все узлы, будем смотреть, – сказал хозяйке второй революционер.

Пересмотрели все узлы с одеждой, едой. Забрали полушубок из приготовленного с собой.

К дому подошла вторая подвода с местными партийцами. Поставив лошадь на привязь, вошли в дом. Поздоровались с соратниками.

– Пожалел бы семью, Алексей, посмотришь, как заживут колхозники. Ну, переселили бы в дом меньше этого – жить можно, – обратился к хозяину Мотя, один из не любивших трудиться земляков. Жил он с матерью в худой развалюхе, как будто мужика в доме нет. Теперь мечтает занять дом выселенных.

– Ты, Мотя, хоть чей дом займешь, все у тебя развалится. Не радуйся, не надолго. Знаю я твою лень. И на работу не брал, ничего делать не умеешь, вот мстишь теперь.

Мотя только посмотрел зло на Алексея Андреевича, его позвали на улицу.

Ребята присмирели, сели на лавку, Мария держала маленького полугодовалого братика. Боялась, что он заревет и разозлит непрошеных гостей. Шестигодовалый Ванюшка жался к Фене, боялся оторваться от нее. Степан помогал матери складывать разворошенные узлы.

На дворе заревела корова, чувствуя неладное, ее повели на колхозный двор, усадьбу Криулиных. Екатерина не выдержала, бросилась проститься с кормилицей. Мотя схватил ее за рукав, но она вырвалась и выбежала на улицу. Подбежала к Апрельке, обняла за шею и плакала. Земляк разрешил несколько секунд постоять плачущей бывшей хозяйке коровы.

– Ну, все, Екатерина, ступай в дом, а то и мне попадет, – с пониманием проговорил Филарет.

И повел корову от дома. Вернулся с колхозницами, выгнали овец, проводили к колхозному теперь двору.

– Куриц утром поймаем в темноте. Никто не посмеет тронуть, – победно произнес руководящий процессом Филарет.

– На дворе много всякого для коней: телеги, дрожки, кошева. С мастерской упряжи всякой по стенам и на полке. Все перепишите, не будем ждать, сами распишемся в описи имущества. А то на паровоз опоздаем, – поторопил уполномоченный.

– Ну, все, кулачье, одевайтесь. Ничего лишнего не прихватывайте, знаем мы ваши уловки. И так, думаю, деньги не все отдали, – полукриком обратился к хозяевам дома уполномоченный, показывая пистолетом к выходу.

Рев заполнил дом, даже дети понимали, что уезжают навсегда. Заревел и ребенок, что раздражало комиссию. И Петька не смог сдержать слез. Он взял ребенка из рук Марии, и они пошли на улицу. Там были запряженный по приказу начальника Серко, единственный оставшийся на дворе конь, да верный пес Снежок. Из разговора представителей власти было понятно, что на лошади обратно из Кунгура привезут груз, значит, везут в Кунгур на станцию.

Приказали срочно усаживаться на телегу, повез их Филарет. Суксунские уполномоченные поехали следом за ними. Долго бежал за повозкой Петька, влюбленный в Марию. Путался под ногами Снежок, потом приспособился и бежал рядом.

«Эх, Серко, Серко, куда же ты нас везешь…» – тяжелые думы не выходили из головы у каждого. До последнего надеялись, что их не отнесут к кулакам. С повозки сквозь слезы все смотрели на бегущего Петьку со Снежком и удаляющуюся родную деревню.

К Кунгуру приехали затемно. На привокзальной площади было столпотворение. Вокруг ходили вооруженные люди в военной форме. Екатерину с ребенком женщины пустили на вокзал. Надо было покормить и перепеленать малыша. Вскоре объявили посадку раскулаченных в вагоны, для чего на первый путь подошел грузовой состав.

Дорога

Степан и Феня протолкались вперед, заняли места на нарах для всех.

– Родители с маленькими тут сядут, а мы можем на верхние полки забраться, Марии внизу надо остаться маме помогать, – заботливо рассудила Феня.

Степан кивнул головой в знак согласия. Народ вереницей заходил в вагон, торопливо занимая места. Все были семьями. Детей больше, чем взрослых. Постоянно, то с одной, то с другой стороны раздавался детский рев. Привезли на подводах людей с разных сторон, все уже устали.

Подошли старшие и младшие Кругловы, сели на нары.

– Ладно, перегородок нет, так ведь в некоторых окнах стекол нет. Как ребятишек уберечь, да и взрослым сквозняк не в радость, – с заботой о здоровье семьи сказала Екатерина.

– Мария, доставай еды и питья, пока маленько от станции есть свет, пожеваться надо. Там на входе бак видела с питьевой водой. Степан, сходи, в бутылку набери, – дала задания мать.

«Самой надо есть и пить, чтобы было молоко. Чем ребенка кормить?»

– Молодцы, что не у дверей заняли места, там больше сквозняк. Вон конвоиры с обеих сторон и у центральных дверей. Лишнего ничего не говорите, власть не ругайте, услышат – расстреляют, – напомнила мать ребятам, вдруг сами не догадаются.

– Мама, а я домой хочу, зачем мы поехали, дома было хорошо и тепло, – захныкал шестилетний Ванюшка.

– Тише, Ваня, больше так не говори, дяденьки с ружьем услышат и рассердятся, – успокоила его мать.

Съели по яйцу с хлебом, выпили одну бутылку молока на всех. Все понимали, что надо беречь еду, неизвестно, сколько времени будут в пути.

Алексей все еще не отошел от шока «На что семью обрек? Надо уж было отдать в колхоз все. Почему я понадеялся на понимание партячейки. Не кулаки мы, это все знают. Бедные ребята. Хоть бы Иван решился в колхоз вступить, но как ему сообщить? – роились мысли в голове главы семьи. – Я виноват во всем». Он поел немного хлеба и попил воды.

Поезд прогудел, тронулся, вагон затрясло, стало шумно. Несколько детей по вагону заревели.

– Успокойте своих кулачат, а то выброшу в окно, – закричал на весь вагон конвоир.

У солдат была небольшая печка-буржуйка. Тепло в вагоне не задерживалось – стены тонкие и окна худые. Попробовали прилечь на котомки поспать, младший Ильюшка уснул. Екатерина подремала немного. Феня и Степан забрались на верхние нары, взяли под головы свои котомки и уснули. Мария осталась с родителями и маленькими внизу. Так, полусидя-полулежа коротали ночь, не переставая думать горькие думы. «Сколько еще ехать, что ждет впереди?»

Один из мужиков насмелился и спросил солдата:

– Скажи хоть, куда нас везут? Тебе же известно.

– Конечно, знаю. В тайгу, чего вам непонятно. Сейчас до Соликамска на паровозе, а дальше на барже по Каме, пока она не стала. Вот заживете в тайге, не захотели в колхоз добро свое отдать, теперь узнаете, почем фунт лиха. Жадные дурни, – со злорадством ответил конвоир.

На рассвете за окном показалось большое поселение, это была Пермь.

– Хоть бы уж не пересаживали в другой поезд, тут уж сидим. Не таскаться с ребятами да с котомками, – сказал Алексей.

Состав остановился на станции.

– Никому не выходить, даже не думайте, что сбежать удастся! – громко на весь вагон объявил один из конвоиров.

От его крика проснулись все, кто еще спал, с испугу заревели дети. Проснулся маленький Илья. Екатерина быстро дала ему грудь, боялась злости военных. Ребенок успокоился.

Рядом на путях стоял пассажирский поезд. Через дырявые окна смотрели гонимые судьбой в неизвестность люди и вспоминали свои поездки в теплых вагонах.

Состав толчками стал двигаться, кто-то из мужчин сказал: «Прицепляют еще вагоны». Разговаривали очень мало, каждый боялся, что сказанное услышат военные, и может пострадать вся семья. У каждого были свои тяжелые думы.

– Ладно, хоть не пересаживаемся, все равно лучше вагон не дадут, – тихо проговорил Алексей.

Феня и Степа слезли с верхних нар. Примостились рядом к своим. Мария, как ответственная за еду, достала всем по яйцу, по половине соленого огурца и куску хлеба. Достала одну бутылку молока на всех, от холода оно еще не скислось.

– Беречь, ребята, надо еду. Степа, сходи за водой, – попросила брата старшая сестра.

На станции были около часа, поезд отправили дальше в направлении севера, через город Пермь.

– Смотрите на город, может, больше не увидим, неизвестно, что впереди, – прослезилась Екатерина. В пути до Соликамска расплакался ребенок в конце вагона, помолчал и заревел взахлеб.

– Кулачиха, успокой своего выродка, – со злостью заорал конвоир.

Голос ребенка постепенно стал глухим, как будто чувствовал, что не надо раздражать вооруженного солдата.

– Совсем молока нет, хлеб сосал, может, подавился, – испугалась женщина.

Ребенок захрипел, стал синеть и перестал дышать, мать запричитала сквозь слезы, заревела, чем вызвала гнев солдата, который был в дальнем углу.

– Ты чего, будешь его теперь везти мертвого? – заорал самый молодой из конвойных.

Подскочил через вещи к убитой горем матери, выхватил ребенка из ее рук, направился к двери.

– Открывай быстро двери, – крикнул сослуживцу и выбросил ребенка в траву, припорошенную снегом. – Не скулите, всех выкидаю, никто вас тут не считал и не учитывал.

Сразу вся семья почувствовала страх за Ильюшку, вдруг заревет. Он ведь к нормальным условиям привык, ухаживали за ним хорошо, все любили младшего братика.

К обеду на третий день пути объявили раздачу еды. Прошли эти же конвойные с ведрами, один нес нарезанный хлеб, другой – соленую селедку кусками. Каждому дали по куску хлеба и куску рыбы. Хлеб был очень черный, запаха хлеба и близко не было от него, походил на кирпич. Большие поели, Ванюшка не смог, ему дали молока и домашнего хлеба. Решили остатками домашнего хлеба кормить младших. Ильюшке мать жевала в марлю кусочек, он с удовольствием сосал и хоть не ревел. Очень боялась Екатерина простудить малыша на сквозняках. Хорошо перепеленать не было возможности на таком холоде. В поезде тряслись двое суток. В Соликамске на подводах раскулаченных перевезли на пристань, где долго ждали погрузку на баржу, пока всех доставили с железной дороги.

Было холодно, на берегах Камы уже местами образовалась полоска льда. На берегу замерзли ждать, а на воде и вовсе холодно. Подошли две баржи, из досок были сделаны ограждения, вокруг нары, а посередине – лавки неширокие. Второго этажа нет, места намного меньше. Решили ребята так же действовать: Феня со Степаном протолкались вперед, заняли места вдоль стены, там нары пошире. Расположились тесно друг к другу. Те же конвоиры сопровождали их.

Вдруг с берега послышался крик и стрельба. Три человека, отец и два сына-подростка, решили сбежать в суматохе, выбрав место между постройками на берегу. Быстро заметил их солдат и закричал:

– Стойте, стрелять буду, – и сразу выстрелил в сторону убегающих. Подключились другие, начали стрелять, но не побежали догонять, остальные вообще могут разбежаться. Ранили или убили, было не видно, но конвоиры разозлились, стали подталкивать идущих на баржу людей. Кричали, оскорбляли, тыкали в спины винтовками.

Впереди – три дня пути. В огороженном досками помещении топили две буржуйки, тепло чуть-чуть держалось, пока горели дрова, потом быстро становилось холодно, чуть выше ноля градусов.

В первый же день водного пути Ильюшка закашлял, стал горячим, часто дышал. Старались согреть воды для него и Ванюшки у печки, молоко уже стало закисать. Алексей пытался в Соликамске договориться с конвоирами, чтобы сходить попросить молока ребенку у женщин. Про покупку и разговора не могло быть, деньги сразу отберут. Не разрешили, угрожали расстрелом.

Остались с тем, что было. Кормили два раза в день хлебом с селедкой, два раза давали сырую репу. Чистить старались тонко, и только со стороны листа. Все ели вместе с кожуркой – все-таки разнообразие в еде.

Через сутки младший сын еле кашлял сиплым голосом, и вечером на второй день тихо перестал дышать, без крика и стона. Екатерина тихонько сказала об этом мужу и старшей Марии. Договорились молчать, чтобы сохранить ребенка до высадки и похоронить. По щекам матери текли слезы. Мария тихо всплакнула, звуку подать нельзя.

По Каме шли недолго, зашли в ее приток Вишеру, затем в Колву. Вот в какую Парму забрасывала судьба людей.

«Вот и начались потери, и не только имущества, умер самый маленький. Может, лучше ему не мучиться. Как в лесу устроимся, уже не лето? Может, потеря не последняя? – роились мысли в голове Алексея. – Нельзя раскисать, остальных надо сохранить, Ванюшка совсем маленький».

Новоселье

К месту назначения прибыли днем на третий день. Баржа пристала к дощатому настилу. Приказали выходить по одному и строиться. На берегу встречали трое мужчин с винтовками – сотрудники НКВД. Показали место справа для построения. Один из них достал тетрадь с карандашом. К нему подходили главы семей, называли фамилию, количество человек.

– Кругловы, двое взрослых и пять детей, – сказал Алексей Андреевич, не ожидая ничего хорошего.

– Возраст детей?

– Шестнадцать, четырнадцать, двенадцать, шесть и полгода.

– Землянка вчера освободилась, правда, маленькая, еще рядом выкопаете, идите туда до номера двенадцать, – показал рукой вдоль берега против течения Колвы.

Семья отправилась в указанную сторону. Дошли до двенадцатого строения, жильем это трудно назвать. Хоть бы скорее согреться, все замерзли за пять дней пути. Алексей боялся открывать дверь, которая была размером ему до плеча. «Что же внутри нас ждет?»

Дверь открывалась наружу, внутри не было для нее места. Посредине стояла буржуйка. Возле противоположных стен – нары деревянные с матрасами, набитыми травой. Вдоль дальней стены повыше нар была прикреплена доска, служившая столом. Пол был земляной. В углах стояли столбики, соединенные друг с другом тонкими полустолбиками.

– Ну, вот теперь здесь будем жить, ребята. Продрогли, заходите, сейчас затопим буржуйку, – с болью в душе проговорил отец.

– А я боюсь заходить туда, – с удивлением посмотрел на отца Ваня.

– Сейчас согреемся и пойдем со Степаном в разведку, узнаем, где воды взять. Надо еще пихтовой лапки наломать, на полу придется кому-то спать. В шесть часов всем в комендатуру прийти велено. Надо еще место для Ильюшки найти.

– Ну, вот и ты с нами доехал, маленький, – дала теперь волю слезам мать. Сколько пришлось терпеть, сдерживать слезы и эмоции. Все рвалось наружу. Заплакали девчонки, так все любили маленьких мальчишек.

– Всего шесть месяцев прожил, застудили в такой холод на сквозняках, – сквозь слезы проговорила Мария.

Мужчины держались молча, но слезы тихо стекали по щекам. Глядя на всех, заплакал Ваня.

Алексей затопил очаг тонкими сучьями, собранными вокруг землянки.

– Степа, поедим и пойдем, дров еще надо пособирать, – обратился отец к сыну, стараясь отвлечь от грустных прощальных мыслей о братике.

Мария разобрала вещи, сложила все продукты на импровизированный стол. От очага быстро пошло тепло. Из дверки немного пробивался свет.

– Я свечки засунула в какую-то котомку, – вспомнила Екатерина.

– Да, они мне попадались, сейчас найду, – отозвалась Мария.

Мария достала свечку, отец зажег и поставил на полку.

– Хоть продукты маленько видно. Осталось две репы, черного хлеба три кусочка, два соленых огурца из дома, два куска селедки, – рассказала Мария.

От усталости всем хотелось полежать. Феня прилегла рядом с умершим братиком и не могла успокоиться. Сели на нары, Мария подала всем еду. Решили пожеваться, а репу оставить на паренки. Ване пришлось поесть черного хлеба, домашнего уже не осталось.

Алексей с сыном принесли еще палок и несколько тонких полешек. Отец добавил их в печку. Девчонки прилегли на нары. Ноги отекли за неделю дороги. От стен по-прежнему тянуло холодом, но от печки шло спасительное тепло.

Алексей со Степаном пошли вглубь поселка, в сторону домов, решили, что там центр и можно что-то узнать. Встретившийся мужчина показал речку с прорубью, где можно взять воду. Показал здание комендатуры, куда надо прийти к шести часам. Так же объяснил, где похоронить ребенка. «У нас здесь каждый день похороны. Никого не учитывают, тем более, вновь прибывший ребенок».

Резануло в груди Алексея: «Совсем с нами не по-человечески. Ну, что я наделал, надо было в колхоз идти, сохранил бы детей».

Набрали воды в бутылки и солдатский котелок, предусмотрительно прихваченный с собой из дома с солеными огурцами. До явки в комендатуру осталось два часа. Надо было успеть похоронить сына.

Пришли к своему новому жилищу быстро.

– Мы воды принесли, не пить некипяченую. Можно сказать, из лужи, – с горечью в голосе сказал глава семьи. – Пойдемте, похороним братика, нам показали место.

– Степан, оставайся дома с Ваней, нельзя оставлять без присмотра, очаг топится, надо смотреть, и снимешь котелок, когда закипит, – сказал Алексей сыну.

– Да, мы уже его в чистое запеленали, мыть нечем все равно, прости нас, малыш, – со слезами проговорила мать.

Отец взял сверток бережно, как держал дома младшенького сыночка. Сосед, с которым разговаривал ранее, дал лопату. Оказалось, из этой землянки всех похоронили, вчера – последнюю пожилую женщину.

Пошли в сторону кладбища. Быстро похоронили малыша. На дно ямки постелили пихтовые лапки и сверху накрыли веточками. Аккуратно засыпали землей. Поставили палку с перекладинкой, привязанной обрывком ткани от платка.

– Даже гробика нет, прости нас, маленький. Может, правда, не надо было спорить с большевиками, – плача, причитала Екатерина.

– Хоть бы с остальными ничего страшного не случилось, это я во всем виноват, все надеялись с братом, что нас не отнесут к кулакам. А у них план по деревням! Хоть бы Иван, глядя на нас, правильно поступил, – ругал себя Алексей.

Поселок находился в лесу, впереди виднелось несколько бараков. Земля уже подстыла. Предупредили, что кругом болото.

– Ну и место – тайга, как и говорил конвоир дорогой, – с ужасом от неизвестности проговорила Екатерина.

– Скоро в комендатуре обрисуют будущее… – подхватил разговор Алексей.

Вернулись к своему новому жилищу, из трубы шел тонкой струйкой дымок.

– Молодец, Степан, все умеет делать, – похвалил сына отец, – дома все сами делали, нашли эксплуататоров, – боль не утихала в душе.

Зашли в землянку, заполнили ее всю. Сели на нары. Ваня спал. Степан ждал их, не смел заснуть, хотя тепло разморило. Котелок стоял на полу под печкой. Не верилось, что есть теплое питье. Попили по очереди из двух кружек, смакуя горячую воду с привкусом болота.

К шести часам пошли в комендатуру. Степана и Ваню оставили дома спящими, что там делать детям. Поперек дверей Алексей поставил палку – знак, что дома нет никого, так делали дома в деревне.

Боясь опоздать, вовремя пришли все вновь прибывшие, вместе ехавшие на барже от Соликамска. Вторую баржу отправили на другую пристань. Разговаривать боялись, могут агенты быть в толпе. Узнали, что некоторых поселили в барак. Там более сносные условия.

На крыльцо вышел комендант, с ним двое с журналом, в который записывали прибывших при выходе с баржи на берег. На крыльце с двух сторон висели керосиновые фонари. Людей было видно, хотя бы их контуры.

– Ну что, с новосельем! Теперь вы жители спецпоселка Богатырево. Не захотели в колхозах работать, будете здесь лес рубить. Вы не осужденные тюремщики, но режим здесь строгий, без разрешения из поселка ни шагу. Где поймают – расстрел на месте. Кого в землянки поселили, будут еще бараки строиться, переселим вас в них, если заслужите хорошим трудом.

Сегодня получите талоны на продукты на неделю. Завтра в магазине отоваритесь. Все с шестнадцати лет – в лес, утром сюда прийти. А то пойдете пешком в тайгу искать. Школу построили, учителей нет. Фельдшера пока нет. Ребятам до шестнадцати лет завтра к десяти подойти сюда. Сегодня получите хлеб, – строго, даже со злостью, объявил прибывшим комендант поселка.

Алексей сам пошел в комнату для выдачи талонов. Очередь образовалась человек двадцать. В помещение пускали по три человека. Продрогшие дорогой переселенцы вынуждены были стоять на холоде. Вышедшие с талонами не смели делиться впечатлением, тихо бросали короткие фразы: «Не объедимся!»

Подошла очередь Алексея. Зашел в комнату, продрогшее тело почувствовало тепло после улицы. Дрожь тихонько успокоилась.

Солдат, сидящий за столом, нашел список в журнале регистрации

– У вас три работника и три иждивенца. И чего, мы должны их кормить тут? Завтра чтобы пришли сюда к десяти, – отсчитал талоны для работающих и иждивенцев, бросил на стол.

Алексей взял талоны, прошел к другому столу, где выдавали хлеб. Посмотрели список, дали две булки, объяснять ничего не стали. Алексей забрал хлеб, ничего не говоря, вышел.

Быстро шел к дому, холод гнал. Через негустые облака светила луна. Телогрейку продувало насквозь. На улице попадали прохожие, в темноте трудно кого-то узнать, скорее всего, вновь прибывшие старались устроить свой быт. «Дома не разрешили ничего взять из посуды и здесь не дают чайники, кастрюли, хоть бы котелки какие-нибудь. Ладно, что Екатерина положила котелок с огурцами. Свечи припрятала, две детские кружки и ложки. Перочинный нож в кармане сохранился», – душа рвалась на куски, винил себя во всем Алексей.

Семья была дома (если это можно домом назвать), все сидели по нарам. Свечку не жгли, берегли. Рассказал Алексей план на завтра каждому.

Отец зажег свечку. Стали смотреть талоны: четыреста граммов хлеба на работающего, двести – на иждивенца. На неделю двести грамм крупы. Смотреть не было сил.

– Работать целый день в лесу на такой еде? Дома ели нормально, но за день на заготовке дров или на покосе так устаешь, сил вообще не остается. А тут как? – удивленно и возмущенно произнесла Мария, понимая, что говорит ерунду в сложившейся ситуации.

Феня и Степан

Так и ночевали первую ночь на новом месте: девчонки – на нарах, укрывшись своими пальтишками, Екатерина с Ванюшкой – на других нарах, Алексей со Степаном – на пихтовых лапках на полу, под нарами. Быстро выстыла землянка. Домучились до утра, снова подтопил Алексей припасенными сучками печку, стало теплее.

Мария и отец поели хлеб и жидкую кашу, сваренную без соли и масла. Екатерина дала им по кусочку хлеба с собой.

– Берите, неизвестно, когда покормят. А мы тут талоны отоварим, схожу с ребятами в комендатуру, куда они их отправят. Надо узнать, где Ваню оставлять, – решительно настроилась мать. – Ничего они мне не сделают, что не выйду сегодня на работу, трое детей, неизвестно, что их ожидает.

– Конечно, оставайся в поселке, все сама узнаешь. С ума там сойдем, если одних оставим ребят, – стараясь разглядеть в темноте жену на фоне пробивающегося света от дверки печки, сказал отец.

Видно было только силуэт. Но он и так знал, что Екатерина полна тревоги и заботы за детей больше, чем за них, взрослых.

– Ну, Мария, варежки не оставь. Пойдем, с Богом! Не сказали, каждый день будут привозить или там жить в бараках?

Отправились в полную неизвестность, как работать на таком питании, это вообще понять невозможно. У комендатуры уже стояли люди группами. Не опоздали.

Через некоторое время проснулись большие ребята, Феня и Степан. Все спали плохо, много раз просыпались от холода. На улице осенью долго темно.

– Мама, а можно, наверное, сделать окошко над дверью маленькое. Хоть днем будет чуть-чуть свет попадать, – спросила Феня, выходя на улицу.

Погода была ясная, на небе висела яркая луна, освещая побережье. Чуть дальше от берега была темнота. Вдали по улице виднелся тусклый огонек от фонаря на крыльце комендатуры.

– Степа, тебе холодно было, полежи на нарах под пальто. Через два часа сбор у конторы. Успеем, – проговорила Екатерина, беспокоясь за здоровье детей.

Через час завтракали черным тяжелым хлебом и жидкой кашей. «Крупинка за крупинкой бегают с дубинкой», – назвал ее Степан, и совсем не шутя.

К десяти все вчетвером пошли к комендатуре. Пришли в числе первых. На крыльце стояла одна семья – женщина с тремя малолетними детьми лет от трех до десяти. Подходя, Екатерина поздоровалась, женщина приветливо ответила. Дети тоже ответили на приветствие, так были приучены с раннего детства. Еще подходили подростки без взрослых.

Вскоре из двери вышел комендант, который вчера разговаривал с людьми здесь и встречал приехавших на барже людей.

– Ну, что вас еще так мало, в тюрьму хотят? Должно прийти двадцать человек, – криком начал разговаривать. – Заходите! – и зашел в помещение. Женщина с детьми зашла за ним. Кругловы остались ждать. Они вышли минут через десять.

– Заходите, – кивнула женщина Екатерине.

Она зашла в двери первая, держала их, пока зайдут ребята.

– Заходите быстрее, чего студите избу? Или дрова любите рубить? Нарубитесь, я вам это устрою, – продолжал недовольный комендант.

– Кругловы, – представилась Екатерина.

Служивый за соседним столом нашел семью в списке.

– У вас пятеро детей, старшая в лесу? Где младший? – продолжал со злостью комендант.

– Похоронили вчера, – сдерживая слезы, чтобы не злить надзирающих, ответила Екатерина.

– Ну и ладно, меньше нахлебников. А этих двоих тоже не будем кормить. Я говорил, что школа не работает. Талоны получили на неделю, через пять дней чтобы их здесь не было. Этого в бараке будешь оставлять, там нянька остается с ребятами, завтра сама тоже на работу в лес. Лошадь отсюда пойдет в 8 утра, или в тюрьму хочешь? По талонам сегодня получите продукты. В поселке только те, кто работает здесь, и младше 16 лет. Все в лес! – перешел на надрывный крик жандарм.

– Да поняла я все. Посуды у нас нет никакой, ничего из дома не разрешили взять, не выдаете для пользования? – несмело спросила Екатерина.

– Получишь получку, если заработаешь, и купишь. Ишь, размечталась, может, все хозяйство надо было сюда привезти вам? – подключился к разговору сидящий за соседним столом охранник. – Бывают иногда товары, может, повезет, застанете.

Надо зайти в магазин, подумала Екатерина, он находился через дом от здания комендатуры. Дверь наружная открыта.

Дети молчали, поняли, что старшим надо уезжать, но, как одним – страшно. Ездили раньше и в Кунгур, и в Суксун, но всегда с родителями. Забеспокоилась Феня, она в ответе за младшего брата.

– Мама, нам со Степкой надо уезжать, он нас выгоняет отсюда? Куда мы поедем? Где жить будем? – ответа не услышала, мать не знала, что сказать.

Даже маленький Иван молча ходил за взрослыми, понимал, что жизнь стала другой, ему передалось настроение старших, их тревога и беспокойство.

Зашли все в магазин, там была продавец и две женщины. Они видели их на барже. Сидели недалеко друг от друга, но почти не разговаривали, незнакомым боялись сказать лишнего.

– Здравствуйте, – поприветствовала Екатерина, с растерянностью оглядев магазин и имеющиеся товары.

Ничего не сказала, мысли надо держать при себе, и ребят предупредила. Все мысли могут оказаться в комендатуре. Тогда не сдобровать.

– У нас посуды нет, чай не в чем вскипятить, еду сварить. Денег немного, на что-нибудь хватит? – спросила Екатерина.

– Чугунок есть, один остался, литра на три. Глиняная кринка одна и чашка. Два стакана осталось, – перечислила продавец возможные покупки.

– По талонам на неделю на шесть человек продукты, – Екатерина подала талоны продавцу.

По талонам на семью получили два килограмма крупы и килограмм гороха. Овощей нет. Постного масла поллитровая бутылка на неделю на всю семью.

– Дед на той улице делает ложки деревянные, недорого продает, – добавила продавец и показала рукой, куда идти к мастеру.

Екатерина попросила мыла хозяйственного для стирки. Ни ведер, ни тазов не было. В чем воду приносить? В чем держать для хозяйственных нужд? Непонятно, как хоть мало-мальски быт устроить. Разделила покупки по рукам, и пошли в сторону своего нового жилища. В землянке сложили на полку свертки с крупами.

«Не знаю, сколько денег еще есть у Алексея. Если появятся ведра и тазы, сможем ли купить? Ребят надо отправлять, какой все-таки он молодец, сумел утаить денег. Что бы сейчас делали?»

С посудой стало легче. В кринке держали кипяченую воду. В чугунке варили кашу. Приходилось беречь крупу, выходила очень жидкая похлебка.

– Мама, я все время думаю про наш отъезд – куда вообще нам ехать? Хоть бы папа был дома, поговорили бы.

– Ехать надо в нашу деревню, там к нам хорошо относились, помогали всегда соседке тетке Пелагее. Она вас пожалеет, пустит пожить. В колхоз вступила, теперь не выгонят ее. А там видно будет, где устроиться можно на работу. Вот бы отец появился, надо обсудить с ним. Денег надо на дорогу: на билеты и еду, может, хватит? Господи, как выжить тут? Я завтра в лес. Вы с Ванюшкой побудете еще три—четыре дня, а потом как?

– Феня, идите со Степаном, найдите, где дед ложки делает. А мы с Ваней найдем, где ребятишек оставляют.

– Конечно, найдем, ты нам денег дашь немного или только узнать? – вмешался в разговор Степан.

Попили кашу через край из чугунка по очереди с черным тяжелым хлебом. И разошлись по поселку в разные стороны.

На улице людей не было, в котором бараке искать няньку с ребятами? Вдруг увидела в одном из окон ребенка.

– Ванюшка, кажется, нашли твой приют. Пойдем, попросимся в гости, – еле сдерживая слезы, проговорила Екатерина.

– Можно к вам зайти? – приоткрыв дверь, спросила женщина.

– Заходите быстро, не студите дом, – услышала она голос из глубины помещения.

Вскоре появилась девчонка-подросток, близкая по возрасту с Феней. «Нет уж, лучше пусть едут, может, повезет, устроятся где-нибудь на работу или в няньки».

– Меня зовут Настя. Я просто сижу с ними, еду каждый приносит готовую с талонов, других продуктов нет. Они постоянно есть хотят, больше сидят и лежат, никто не бегает, – ответила хозяйка, худенькая девочка с бледной кожей, почти прозрачной. Через кожу просвечивали голубые прожилки.

– Мы завтра Ваню приведем к вам, если разрешите, – несмело попросила Екатерина.

Настя кивнула в знак согласия.

– Настя, тут где-то баня общая есть? – спросила Екатерина у девочки.

– Да, в другую сторону от комендатуры, рядом с лесом, топят два дня в неделю. Там можно постирать. Мы с мамой туда ходим.

– Спасибо, Настя, много теперь узнала.

Она взяла Ванюшку за руку, и они пошли в сторону реки. К дому пошли по берегу.

– Мама, река красивая, как наша Сылва. Скоро совсем замерзнет. А мы долго здесь будем? – глядя широко открытыми глазами на мать, спросил мальчик.

Трудно объяснить ребенку происходящее: как можно выгнать из дома?

– А я в магазине так хотел пряник попросить, да Феня сказала молчать, – продолжал расспрос малыш.

– Нет их там.

– Бывают такие магазины, где есть?

По щекам матери от бессилия потекли слезы.

– А где там у нас ребята ложки ищут, – стараясь отвлечь ребенка от мыслей о еде, начала она разговор.

– Смотри, вон между деревьями кого-то вижу, – они увидели синее пальто Фени.

– Феня, Степа, мы вас видим, – закричал, играя, Иван.

– А мы две ложки несем, новые, красивые, – сообщила Феня.

– Дед Филуп при нас доделывал, я даже помог шкурить, приглаживать, – посмеялся Степа неправильно сказанному слову.

– Ну вот, осталось еды доставать где-то, – с горечью произнесла Екатерина. – А он не делает из дерева блюда, не видели? У нас же чашек нет.

– Завтра сбегаем к нему, мне дед Филуп понравился, – предложил Степан.

За разговором дошли до своей землянки.

В лесу

Всех пришедших рассадили по конным подводам: саням и дровням. Алексею с Марией удалось сесть в одни сани. Всего подвод было около десяти. Почти все вновь прибывшие трудоспособного возраста должны выехать в лес. Дорога проходила между высоких хвойных деревьев. На фоне чуть светлеющего неба были видны вершины елей и пихт. Дорога до вырубки заняла около часа.

Алексею, привыкшему пользоваться карманными часами, очень было неудобно. Как время узнавать?

Только начало светать. Увидели обжитую вырубку. В центре стоял барак, справа и слева от него две избы. Из труб строений шел дым, топились печки.

– Папа, кормить будут, или этот кусок хлеба, что мама дала, на весь день? – спросила Мария тихим голосом, боясь, что кто-то услышит.

– Сказали, что будут. Пайки видела, не объедимся. Сегодня за первый день все узнаем, – ответил отец.

Все волновались, неопределенность тревожила. Многие никогда не работали в лесу. Было страшно перед неизвестностью. Как сложится жизнь, хорошего никто не ждал. Многим удалось поговорить со «старожилами». Откровенных разговоров здесь не услышишь, боялись говорить, что на душе. Думы свои глубоко держали. Но полученные пайки и предоставленные жилища ничего хорошего не предвещали.

Объявили сбор у правого дома, это был лесоучасток. Из дома вышли три начальника. Один из них, бригадир Суходолов Сидор Яковлевич, представился, ввел в курс дела. Разделили по бригадам всех прибывших, зачитали списки. В его бригаду и попали Алексей Андреевич с Марией.

– Мужики в барак поселяются, а бабы в избу с той стороны барака. Места хватит, потеснитесь – войдете. Пожили по-буржуйски, теперь вам будет лафа! Порадуетесь. Оставляйте котомки в избах и по лесосекам, бригадиры вас здесь будут ждать. Расходимся!

Сидор Яковлевич оказался не самым злым из бригадиров. Как позднее узнали, у него в родне были раскулаченные в Челябинской области, сосланы на север Коми-Пермяцкого округа. Он понимал ссыльных, иногда жалел, не зверствовал, в отличие от других. Но пока об этом никто не знал. Алексея поставили вальщиком леса, а Марию – сучкорубом. Им в лесу работать было не впервой, знакомы были с этим трудом. В лес дома ехали сытые, одетые, обувь всегда просушена. А здесь… страшно было представить.

Получили инструмент, пилы и топоры: не точены, на лезвии топора аж зарубины.

– Папа, как таким топором сучки рубить? Ни один не поддастся. Что делать? – возмущенно, но негромко сказала Мария.

Отец подошел к бригадиру:

– Таким инструментом никогда норму не выполним, – показал ему на топор и пилу.

Подошел напарник-вальщик Юрий, молодой парень, посмотрел на пилу:

– Конечно, надо точить, такой одну елку будем до вечера пилить, вот и вся норма, – поддержал Кругловых.

Бригадир и сам это понимал, давно не точили пилы и топоры.

– Юрий, пошли за напильниками, – позвал бригадир.

Вскоре Юрий принес несколько напильников. Стали точить пилы каждый себе. Это тонкая работа, легко испортить пилу.

– Юра, наточи топор Марии, я пилу подправлю, – предложил Алексей.

Только еще готовились работать, а у них уже чувство голода – немудрено после такого завтрака. Не смея спросить об обеде, молча шли за бригадиром к своему участку. Алексей с Юрой быстро сработались, стали понимать друг друга с полуслова. Мария обрубала сучья на сваленных ими деревьях. Снег был еще неглубокий, ходить через сваленные елки или пролазить под ними было несложно. Мария понимала, как усложнится работа после буранов. К обеду устали, услышали долгожданный звук металла – призыв к обеду.

Собрались у здания конторы, где рядом была так называемая столовая. Все встали в очередь, получали чашку заварухи, кусок хлеба, кружку травяного чая. Ели стоя вокруг стола, сидячих мест мало. Кормили в три захода. Переглянулись Мария с отцом, получив пищу. Все сказали друг другу взглядом. После еды чувство голода прошло, но надолго ли? Тяжелая физическая работа требует энергии.

Поели, отправились к своему месту работы. Там уже ждал десятник. Замерял заготовленную древесину.

– Половину еще не сделали, рано темнеет, норму чтобы выполнили. Знайте, что штраф за невыполнение нормы, и паек еды уменьшается. На каждого по три кубометра, в том числе на сучкоруба. Принимаю в штабелях у дороги. За качеством древесины смотрите, никакого гнилья! – со злостью объяснил десятник вновь прибывшим.—

Все понимали, как сложно будет выполнить норму: очистить, распилить по шесть метров и уложить в штабеля у дороги, куда свободно может подойти лошадь. Немного погодя пришли двое мужчин по направлению бригадира. Это еще два члена их звена для погрузки и трелевки леса, его штабелирования.

Один – молодой парень, высокий, стройный, в телогрейке, шапке-ушанке. На ногах валенки. Глубоко посаженные глаза выразительно смотрели из-под лохматых бровей. Второй – мужчина средних лет, тоже одет в телогрейку, штаны, валенки и шапку. На руках обоих были рабочие рукавицы – голицы.

– Мы к вам на помощь, вернее, вы к нам, мы тут работаем около года. Изучили уже прелесть жизни. Захар, – представился старший, протянул руку для приветствия.

– Алексей Андреевич, – подал руку в ответ Круглов.

– Юра, а там у нас Мария, – поздоровался с мужчинами Юрий и кивнул в сторону девушки, уже занявшейся своей работой.

– А я – Миша, – назвал себя молодой, поздоровавшись за руку с мужчинами, – а еще у нас есть Буран, заправляется у конторы сеном. Надеюсь, на него дневную норму не насчитают.

– Не забудь напоить Бурана, – напомнил Захар молодому помощнику.

– Конечно, дядя Захар.

Начали работать дружно, каждый занялся своим делом. Захар пошел измерять хлысты по 6 метров и ставить зарубки топором. Вскоре подъехал Михаил на Буране, поставил его под дерево, положил сена. Принес пилу, и они с Захаром стали распиливать хлысты по шесть метров.

Михаилу хотелось познакомиться с Марией. Он поглядывал в ее сторону издалека. «Хорошо, что я в валенках, стыдно бы было перед девчонкой в лаптях», – подумал Михаил. Валенки ему одолжил младший брат на один день. Завтра объявлено выдать спецодежду: валенки и фуфайки. Начинаются холода. До вечера удалось выполнить норму, закончили в темноте скатывать бревна в штабель.

На ужин была жидкая каша, кусок хлеба и травяной чай. Голод утолили, надо уснуть до наступления чувства голода. Разошлись на ночлег. Марии досталось место на втором ярусе посредине помещения. «Ну и хорошо, наверху хоть теплее», – подумала девушка, вспоминая, как тепло было дома на полатях. На деревянных нарах настелено сено, закрыто пологом. На месте лежало свернутое байковое одеяло.

– А вы раздеваетесь, хоть фуфайки снимаете? – спросила соседку, женщину лет сорока.

– Пока не очень холодно, фуфайкой сверху закрываемся по одеялку, а потом в одежде будем спать. Холодно было в ту зиму, – ответила уставшая соседка.

От усталости и голода Мария быстро задремала. Слышала еще разговор женщин по избе, но быстро провалилась в сон. Так началась однообразная жизнь. Десятника видели каждый день, приходилось терпеть его постоянное недовольство и хамство. Бригадир приезжал два-три раза в неделю. У него были еще участки, которые необходимо посещать.

Жизнь вчетвером

После отъезда старших ребят появились проблемы с Ваней. По плану комендатуры все взрослые в семье Кругловых должны работать в лесу. Как пристроить ребенка, куда? Ни яслей, ни детсада не организовано. С двенадцатилетней девочкой оставляли ребятишек. А если на неделю отправляли в лес, тогда как быть?

Приехав на выходной, Алексей решил в комендатуре поднять вопрос о детсаде. Нашел семьи с детьми, собрал родителей, и они отправились на разговор.

– Мы не можем оставлять детей без присмотра. С четырех до восьми лет сорок пять человек. Или организуйте детсад, или на работу матери не пойдут, – изложил ситуацию смелый Прохор Дементьевич Суконцев, глава большой семьи, в которой восемь детей.

– Успокойтесь, кулачье, у кого дети восьми лет и более, сами посмотрят за младшими и жратву сварят, – зло, с прищуром оглядев собравшихся, ответил комендант. – Вы только приехали, уже выступать задумали? Смотрите, как бы боком не вышло. Больно много хотите сразу!

И правда, кабы хуже семье не сделать, злятся и мстят. Царьками себя возомнили, полными хозяевами над людьми. И за людей-то нас не считают. И это я все наделал, никогда не перестану винить себя перед ребятами и Екатериной. Ребенка погубил, нельзя бросать начатый разговор. Пусть в тюрьму отправят, что-нибудь для семьи надо сделать.

– Если нет больших детей, можно матерей устроить на работу в поселке? Если открыть детсад, смогут матери в лес на работу ездить. Это же вам выгодно, – насмелился Алексей.

Сосланы были грамотные, читающие газеты мужики. Они были умелыми организаторами дел в своих хозяйствах, работящими, поэтому имели крепкие крестьянские хозяйства. Они видели нелепость дел в лесном хозяйстве и быту. Могли бы организовать все на нормальном уровне, с хорошей производительностью труда. Но здесь они были бесправными рабами.

В поселке прошел слух о сбежавших, но пойти на такой шаг – риск для семьи с ребенком. Исчезли ночью три семьи с детьми-подростками. Они могут пробраться, обходя города, подъезжая на подводах. На поезд без справки об освобождении не попасть. Сложно организовать питание. А если задержат? Вроде бы, и терять нечего, «кроме своих цепей», но жаль детей в детдом отдавать, жену в зону – страшно представить. Лучше отбыть срок ссылки, отработать, потом все равно отпустят.

Переговоры не дали больших результатов, но удалось договориться о ежедневном возвращении в поселок матерей, у кого не было детей старше 8 лет. Екатерина попала в этот список из десяти женщин. Утром отводила Ваню в барак к Насте и бежала к комендатуре, откуда отправлялись две лошади. Опаздывать было нельзя, пешком не убежишь до лесосеки. А опоздание грозит наказанием, вплоть до осуждения и отправки в зону.

Выйдя от коменданта, мужики поговорили втроем о совершенном побеге. Но узнать в поселке невозможно, как закончилась эта смелая затея. Алексей проникся доверием к Прохору Дементьевичу Суконцеву и Вениамину Захаровичу Калачеву, с которым ехали вместе от Кунгура до Богатырево. В семье у них четверо детей, двое – подростки, двое – дошкольники. Это был коренастый, с начинающейся сединой мужик, лет около сорока.

Еще дорогой виден был его характер: смелый, отвечал конвоирам достойно, но умело. Однажды молодой надзирающий помахал наганом перед его лицом. Прошедший первую мировую, Калачев многое понимал в политике государства. Удивлялся недальновидности большевиков в отношении крестьянства, которое обеспечивало страну хлебом. Непонятно, кто будет хлеб производить, надежды на колхозы не видел. Вспомнил, что на войне фельдшера поили солдат отваром хвои для профилактики цинги. Дома заваривали хвою и пили всей семьей.

– Надо всем сказать, особенно, у кого дети, заваривать хвою и пить каждый день. Не дай Бог, цинга разовьется, зубы выпадут, – вспоминая разговоры с военным фельдшером, посоветовал всем многодетный отец.

От отца досталось Вениамину Захаровичу неплохое крестьянское хозяйство. Научился организовывать работу у отца. Всей семьей трудились дружно. Сестер замуж выдал за достойных парней из трудолюбивых семей. Одну из них раскулачили раньше его, не знает, куда отправили. Надеется узнать, они же не лишены права переписки. Много семей оказалось разбитыми, потеряли родных и близких, не зная, куда их выселили.

А Прохор Суконцев здесь уже год пребывает. Работает на лесозаготовках с первого дня. Дети подросли на год. Старшие приучены к труду, ответственны за младших. Жена тоже работает в лесу. Старшая девочка умеет готовить еду из имеющегося набора продуктов, с одного раза освоила нехитрые рецепты. Научилась топить очаг, на нем готовить сложнее, чем на керогазе.

Всех тревожило, что нет школы, пропустили год обучения двое старших: Наталья – шестой класс, Борис – четвертый. Старожилы знали, что среди вновь прибывших есть учителя и фельдшер. Но по положению учителями сосланные работать не должны, а медики – могут занимать медицинские должности. Думаю, это связано с возможностью влиять на умы молодежи, доносить до них правду о состоянии дел в стране в отношении крестьянства.

Не допустить воспитание духа бунтарства, все должны оставаться смиренными и выполнять указания властей. Появилась надежда, что откроют медпункт. Здание школы построено, конечно, небольшое, но хватило бы для имеющихся детей. Если нет учителей по распределению, может, управление района согласится допустить к учительству сосланных с педагогической подготовкой.

Расстались с мыслями продолжить обсуждение через неделю, в следующий выходной. И надеждой, что начнутся положительные подвижки. Еще беспокоило всех снабжение промтоварами и отоваривание по продуктовым карточкам. Началась зима, у многих рабочих не было валенок, ветхие фуфайки. В лаптях много не наработаешь. Как следствие – переохлаждение, пневмония и смерть при отсутствии лечения. Смертность от пневмоний была высокая среди людей разного возраста.

Вернувшись в землянку, Алексей предложил быстро поесть и пойти в баню:

– Видел дым в бане, надо успеть, пока не выстыла, говорят, с утра было много народу, – тоном, не предполагающим возражений, сказал глава семьи.

Конечно, это была не семья, а остатки от нее. Младшего похоронили, скучали, но молчали, чтобы не вызвать слез у других. Ничего не знали еще об уехавших Федосье и Степане. Ведь это же дети, уехали одни в такое неспокойное время. Сколько жуликов ошивается на вокзалах и на улице, страшно за ребят. Как их встретят в деревне, пустила ли соседка? Увиделись ли с Иваном? Сколько ждать почты?

Письма в Ныробском почтовом отделении в обязательном порядке подвергались цензуре представителями НКВД. Если признавали письмо допустимым до получателя, в течение месяца его доставляли в поселок. Зная эти правила, родители не ждали скорой весточки от ребят. Оставалось только молиться Матери Божией, иконку которой Екатерине удалось привезти до места ссылки.

– Да мы уже и котомки с бельем собрали, очень хочется в баню, – с радостью в голосе ответила отцу Мария.

Стол собрали быстро, поставила Мария чугунок с пареной репой, банку с постным маслом, по кусочку черного хлеба и два кусочка соленой селедки – это весь набор продуктов, полученный по карточкам. Для детей не было ничего дополнительного: все, как взрослым, только половина пайка.

– Мама, а картошку не дают, я уже не могу репу и горох есть, а хлеб невкусный, кислый, еле жую, не глотается, – пожаловался исхудавший за месяц мальчик.

– Нет пока, Ваня, ничего другого. Надо это есть, что дают, обещают привезти другие продукты: морковку, свеклу, капусту. Может, и картошку привезут. Вкусно приготовим, как дома, – успокаивает Екатерина ребенка, зная, что говорит неправду.

Был морозный день, быстро добежали до бани, знали, что где расположено, мужская половина и женская. Пачку хозяйственного мыла, полученную по талонам, разрезали пополам. Иван теперь ходил мыться с отцом. Он этим гордился, чувствовал себя взрослым.

В бане, даже в предбаннике, пахло плесенью. В раздевалке воздух тоже сырой. На двоих часто доставался один таз. Не дожидаясь освобождения второго таза, мылись из одного. После мытья можно постирать белье в специально отведенной комнатке рядом с раздевалкой. Делать это надо быстро, чтобы не создавать очередь. Дорогой полоскали белье в проруби на ручье. Сушили дома у печки, чтобы к утру высохло. Не вся одежда была с запасом.

Страшные события

Так одинаково протекали дни, недели. Приближались новогодние праздники. Оставалось только вспоминать, как проводили их в прежней жизни. В доме Кругловых обязательно ставили елку, наряжали фабричными и самодельными игрушками. Ребят собирали из соседних домов, чьи родители работали у них на сезонных работах.

Правило было заведено у Екатерины с Алексеем: приглашали и детей из самых нищих семей, дети не виноваты, что родители не могут обеспечить им праздник. Приходил дед Мороз, чаще это был брат Алексея Иван. Дети узнавали его, но радовались, как будто настоящему. Готовили к празднику сказки, играли их в костюмах. Как проведут праздник нынче, догадаться нетрудно.

Наступили настоящие зимние морозы. Наступили раньше, чем дома, все-таки здесь намного севернее. В телогрейках трудно было переносить ветра в морозы. Люди были постоянно голодными, скудное питание без витаминов, тяжелая изнуряющая работа не прибавляли сил.

Не открывали медпункт, не работала школа. Среди ссыльных стало много заболевших воспалением легких. Медицинской помощи не было совсем. Уже к новому году умерло восемь человек, болели все одинаково: высокая температура, кашель, боли в груди. Оставались лежать дома, когда совсем не могли работать, когда слабость валила с ног. За прогулы уменьшали продуктовый паек наполовину, что еще ухудшало сопротивляемость болезням и приводило человека к смерти.

Не обошла беда семью Кругловых. Фуфайка не защищала Алексея от пробирающего до костей холодного ветра. Его отец был фельдшером, многому научил. В семье знали применение трав и других растений при заболеваниях, но все запасенное на зиму осталось дома. Здесь могли использовать только хвою для заваривания, это поддерживало организм в борьбе с болезнями.

В лесу работать становилось сложнее. Высоко навалило снега, передвигаться и таскать сучья, выгребать хлысты из снега для распиловки стало сложно. Это требовало больше времени, а норму выработки не уменьшали на бригаду. Старались выполнить, иначе уменьшался продуктовый паек, вечером работали дольше, чтобы завершить работу. Мороз «пробирал до костей» всех, одетых в фуфайки. Несколько человек имели полушубки, полученные через год работы здесь, когда их фуфайки стали совсем худыми. Алексею с Марией иногда приходилось завершать работу Екатерины, она уезжала в поселок по вечерам к Ивану. Мария и Екатерина работали в зимних пальто, удивительно, но им удалось уехать из дома в них.

В праздники сделали один выходной день, истопили баню, на площади около комендатуры поставили елку. Игрушек на ней не было никаких. Но начальство требовало уделять внимание населению. В отчете напишут, как хорошо организовали праздник. В магазине по талонам выдали овощи: по две морковки, луковицы, свеклы и по килограмму картошки на человека. Детям выдали по одному литру молока.

Родители пытались сгладить тоску детей, вышли к елке, организовали хоровод, спели две песни. Но погода была морозная, долго не могли быть на улице.

– Мама, холодно очень, руки замерзли, может, домой пойдем, – обратился к Екатерине Ваня.

– Пойдемте домой, и папа там один больной скучает, – ответила она.

Пошли в сторону Колвы, где на берегу находилась их землянка. Мать и Мария взяли Ваню за руки, чтобы согреть их. Варежки у всех были тонкие, из дома не смогли взять теплые из овечьей шерсти. Местные активистки отобрали варежки, кофты, юбки поснимали с женщин. С Алексея стащили полушубок, велели взять фуфайку.

Вот теперь все это и сказывается, слег муж с температурой, кашлем. Лечили ягодами малины, которой поделились соседи, и отваром хвои. Бригадир привез стрептоцид из Ныроба, но его хватило на несколько дней. Наступило улучшение, жар спал, кашель уменьшился, самочувствие стало лучше. Полежав дома неделю, Алексей решил идти на работу, там звено без него не выполнит норму, всем уменьшат продуктовый паек. Ваня сидел с ним дома неделю, выходил гулять, но быстро возвращался, по холоду долго не нагуляешь.

– Побудь дома еще хоть день, Сконцевы выслали клюквы, завтра попей с кипятком, может, еще хоть немного легче будет, – просила Екатерина мужа, боясь за его жизнь.

Похоронили уже несколько человек с начала зимы. Болели все одинаково: кашель, температура, жар. Без лечения и на плохом питании организм не справлялся, многие умирали.

Через день вышел на работу. Мария увидела отца, обрадовалась, но и запереживала.

– Ты же еще не поправился, как ты будешь работать, холодно очень и ветра сильные, – затревожилась дочь.

Они не могли выполнить норму без Алексея, задерживались в лесосеке дольше, но не получалось справиться. Приходилось освещать керосиновым фонарем место работы. При ясной лунной погоде можно было работать без фонаря. Неделю бригадир Суходолов молчал, но через неделю сказал Захару, грузчику звена:

– Много я вам керосина выдавал за неделю. Если еще надо будет, покупайте на свои деньги. Как я этот спишу? Все равно норму не делаете.

Это было терпимо, но уменьшение и без того скудного пайка продуктов пугало.

Ужинали позже на два – три часа, кухонные еду оставляли на плите, она была еще немного теплая.

Михаил Катушев, который прибыл в звено позднее, был трудолюбивым парнем. Сразу заметил работящую, не унывающую Марию. Где мог, помогал. По снегу было трудно девушке таскать сучья и складывать в кучи.

– Спасибо, Михаил, как бы я без тебя. У самого много работы, еще мою делаешь, – говорила Мария с благодарностью и смущением.

– Да я по пути тебе помогаю, так, по ходу дела, – с шуткой и улыбкой оправдывался Михаил. Но во взгляде и голосе парня появлялась влюбленность. Постоянно наблюдал за девушкой, когда была возможность. Заметив его внимание, Мария смущалась, была рада его помощи. Часто вспоминала Петра из Тарасово, с которым была взаимная симпатия. Но понимала, что не увидит больше его. Писем от Фени не получили еще ни одного. Как там у них дела в деревне? Дядю Ивана раскулачили или оставили и приняли в колхоз? Много было тревоги на душе.

Еще неделю продержался Алексей и разболелся сильнее прежнего, жар, кашель, слабость такая, что еле дошел до общежития, чтобы уехать в поселок вместе с Катериной. Лечение по-прежнему было хвоей и ягодами. Кашлял, добавилась одышка, ночью спать не давал Екатерине. Через неделю настала тишина ночью, Екатерина уснула. Проснувшись, поняла, что тишина эта недобрая. Быстро протянула руку к мужу и отдернула, испугавшись, – его тело было холодным. Заплакала, страх за детей переполнил душу, как они теперь без него?

– Так переживал, что кашлял, спать мешал, я бы потерпела твой кашель, лишь бы ты живой с нами был, как мы теперь одни? – говорила тихо, чтобы не разбудить Ванюшку.

– Вот уже второго похороним здесь. Господи, что же еще впереди? Страшно подумать! – не могла успокоиться, хотя мысли о его смерти пугали с начала болезни.

Посидела молча, слезы текли по щекам. Повернулся Ванюшка, укрыла его еще своим пальто. Не проснулся.

«Что делать, когда хоронить? Только узнают, сразу зароют, Марию из леса не дождутся, проститься не дадут. Решила не топить печку, пролежит тело до вечера. Землянка быстро выстынет».

Помогла Ване одеться, завернула кусок хлеба с собой и вареную морковку и картошку.

– Папа спит, не будем его будить, – с трудом сдерживая слезы, проговорила ребенку.

Отвела Ивана в барак к Насте, дала ей две горсточки крупы, завернутые в бумагу.

– Настя, свари, пожалуйста, кашу Ване, я сегодня не успела, – попросила Екатерина девочку.

Слезы тихо стекали по щекам. Она не хотела, чтобы дети заметили их. Повернулась и вышла на улицу. Ваня ждал, что мама поцелует его в лоб, как делала каждое утро. Он удивился.

– Настя, мама забыла меня обнять, – подошел к Насте, обнял.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.