Футон
Повесть
Таяма Катай

Редактор Павел Соколов

Переводчик Павел Соколов

© Таяма Катай, 2025

© Павел Соколов, перевод, 2025

ISBN 978-5-0065-9223-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Повесть «Футон» (также встречается вариант перевода названия как «Постель») 1907 года – одно из ключевых произведений японского натурализма, литературного направления, стремившегося к предельной психологической достоверности и беспощадному анализу человеческих слабостей. Его автор, Таяма Катай (1872—1930), вошёл в историю как «японский Флобер» – за бескомпромиссное изображение внутреннего мира героя, где высокие порывы соседствуют с постыдными вожделениями, а духовные искания – с плотью и кровью.

«Футон» во многом автобиографическое произведение. В основе сюжета – мучительные отношения писателя Такэнака (альтер-эго Катая) с его юной ученицей Ёсико, которая становится объектом одновременно отеческой заботы и нездоровой страсти. Катай не просто описывает любовный треугольник – он препарирует собственные переживания, обнажая конфликт между социальными условностями, творческими амбициями и неконтролируемыми желаниями.

Катай мастерски превращает бытовые детали – смятое одеяло, запах духов и пота на подушке – в символы душевного смятения. Пространство произведения сужено подчас до пределов дома литератора, где разворачивается драма: узкие комнаты, тёмные лестницы, запертые двери становятся метафорой замкнутого круга страсти. Даже пейзаж за окном – снег, ветер, холод – отражает одиночество героя.

Если европейский натурализм (Золя, Мопассан) акцентировал влияние среды на человека, то Катай сосредоточен на физиологии чувств. Его герой не борется с роком – он наблюдает за собственным падением, словно со стороны, фиксируя каждый стыдливый порыв и каждую лицемерную мысль. Это не роман-проповедь, а роман-диагноз, где автор отказывается от морализаторства, предоставляя читателю судить (или оправдывать) своё альтер-эго.

Спустя более века после публикации роман не теряет актуальности. Вопросы, которые поднимает Катай – о границах личной свободы, о природе творческого эгоизма, о тёмной стороне человеческой личности, – остаются без ответов. «Футон» – это зеркало, в котором отражаются не только японцы эпохи Мэйдзи, но и любой современный читатель, хоть раз переживший разлад между долгом и желанием. Это надрывный монолог о том, как легко прикрыть низменное высокими словами, и как трудно признать, что под тонким слоем цивилизации в нас всё ещё бурлит первобытный хаос.

Павел Соколов

I

Спускаясь по пологому склону в Коисикава, он размышлял: «Теперь мои отношения с ней окончательно завершены. Мне уже тридцать шесть, у меня трое детей – как глупо, что я вообще мог думать о таком! И всё же… Всё же… Неужели это правда? Та нежность, которой она меня одаривала – была ли это просто дружеская привязанность, а не любовь?».

Письма, полные смутных чувств… Их связь с самого начала не была обычной. Если бы не жена, дети, общество, отношения учителя и ученицы – они бы, несомненно, погрузились в бурный роман. Взгляды, полные скрытого огня, беседы, от которых сжималось сердце – под всем этим таилась настоящая буря. Стоило бы лишь появиться подходящему моменту – и этот ураган смел бы всё: семью, условности, мораль, саму идею наставничества. По крайней мере, он в это верил. Но события последних дней ясно показали: её чувства были притворными. Она обманула его. Он повторял это снова и снова.

Однако, будучи литератором, он мог взглянуть на себя со стороны. «Молодую девушку не так-то просто понять. Быть может, её тёплая привязанность – всего лишь естественное проявление женской натуры? Её прекрасные глаза, её мягкие манеры – всё это было неосознанным, лишённым скрытого смысла, подобно цветку, невольно дарящему радость тому, кто на него смотрит.

Допустим, она действительно испытывала ко мне любовь. Но я – её учитель. У меня есть жена и дети. Она – юная, прекрасная, как цветок. Как мы могли бы позволить себе переступить эту грань?

Нет, пойдём дальше.

Вот её страстное письмо, в котором она, явно и тайно, признаётся в своих муках – будто сама природа давит на неё, вынуждая излить последние чувства. Но я не сумел разгадать её намёки. Разве мог я, зная её скромность, требовать ещё большей откровенности? Возможно, именно из-за этого она разочаровалась и поступила так, как поступила».

– Всё кончено! Теперь она принадлежит другому!

Он вскрикнул, схватив себя за волосы. Одетый в полосатый серый костюм, в соломенной шляпе и с тростью, он медленно спускался по склону, слегка сгорбившись. Стояла середина сентября. Зной ещё не отступил, но в воздухе уже веяло осенней прохладой, а глубокий лазурный свод неба волновал душу.

Лавки с рыбой, винные магазины, мелочные лавчонки, за ними – храмовые ворота, длинные ряды домов… В низине Хисакатамати дымили бесчисленные заводские трубы. Одна из этих фабрик, двухэтажное здание в западном стиле, была местом, куда он приходил каждый день после полудня.

Посреди просторной комнаты в десять татами стоял большой письменный стол, рядом – высокий книжный шкаф, доверху заполненный географическими трудами. Он работал редактором в издательстве, помогая составлять книги по географии.

Литератор – и географические справочники!

Он уверял, что увлекается географией, но в душе, конечно, не был доволен.

Отставание в литературной карьере, неспособность создать крупное произведение, ежемесячные унизительные нападки в молодёжных журналах – всё это угнетало его. Хотя он и верил в своё будущее, но не мог не страдать.

Общество стремительно менялось. Трамваи преобразили транспорт в Токио.

Студентки теперь были совсем не такими, как девушки в его юности. Молодёжь рассуждала о любви, литературе, политике – но их взгляды и манеры стали настолько чужды, что он чувствовал: между ними и им – непреодолимая пропасть. И вот, день за днём, он шёл одной и той же дорогой, входил в те же ворота, пробирался мимо грохочущих машин и потных рабочих, здоровался с сотрудниками и поднимался по узкой лестнице в свою комнату. Та, освещённая с востока и юга, днём раскалялась до невыносимости. Маленький служащий ленился убираться, и на столе толстым слоем лежала пыль.

Он садился в кресло, выкуривал сигарету, затем вставал, доставал из шкафа толстые справочники, карты, путеводители – и брался за перо, продолжая вчерашнюю работу. Но последние два-три дня голова его была в смятении, и перо не слушалось. Он писал строку – и останавливался, думая о ней.

Ещё строку – и снова остановка. Мысли приходили отрывистые, яростные, отчаянные. Внезапно он вспомнил пьесу Гауптмана «Одинокие люди». Когда-то он хотел дать ей её прочесть – объяснить трагедию Иоганнеса Фокерата, его тоску и боль. Сам он прочёл эту пьесу три года назад, ещё не зная о её существовании. Но даже тогда он был одинок.

Он не сравнивал себя с Иоганнесом, но думал: «Если бы встретилась такая девушка, как Анна, эта трагедия была бы неизбежна».

Теперь же он с горечью осознавал, что не достоин даже участи Иоганнеса.

В конце концов, он не дал ей «Одиноких людей», но однажды разобрал с ней тургеневский рассказ «Первая любовь».

В свете лампы, в крохотном кабинете, её юное сердце трепетало от романтической истории, а глаза сияли ещё глубже и ярче.

Шёлковые ленты, гребни, полуосвещённое лампой лицо, склонённое над книгой…

Невыразимый аромат духов, плоти, самой женственности. Когда он читал ей сцену, где герой рассказывает бывшей возлюбленной историю «Первой любви», голос его дрожал.

– Но теперь всё кончено!

Он снова впился пальцами в волосы.

II

Его звали Такэнака Токио. Три года назад, когда его жена была беременна третьим ребёнком, а радости молодой семьи давно угасли, он вдруг ощутил всю бессмысленность своего существования. Никакое дело не казалось ему стоящим. Не было сил взяться за что-то значительное – за труд всей жизни.

Каждый день повторялось одно и то же. Проснуться. Пойти на службу. Вернуться в четыре. Увидеть то же самое лицо жены. Поужинать. Лечь спать.

Он пресытился этой монотонностью. Переезды не радовали. Беседы с друзьями – тоже. Даже чтение иностранных романов перестало приносить удовольствие.

Да что там!

Даже природа – густая листва в саду, капли дождя, цветение и увядание – казалась ему лишь частью этого бесконечного однообразия. Он чувствовал себя невыносимо одиноким. И тогда, встречая на улицах молодых красивых женщин, он всё чаще ловил себя на мысли: «Хочу новой любви…».

Ему было тридцать четыре – возраст, когда многие мужчины переживают подобный кризис. Именно в эти годы одни заводят романы с женщинами лёгкого поведения, а другие – разводятся с жёнами. Всего лишь попытка заглушить тоску. Каждое утро по дороге на службу он встречал одну молодую учительницу.

Вскоре эти встречи стали для него единственной отрадой.

Он начал фантазировать: «А что, если закрутить с ней роман? Тайно встречаться где-нибудь в Кагурадзака…».

– Или гулять с ней за городом, скрываясь от жены…

А потом он шёл ещё дальше: «Жена сейчас беременна… Что, если она умрёт при родах? Смогу ли я тогда жениться на этой учительнице?».

И он размышлял об этом совершенно хладнокровно. Именно в это время он получил письмо от девушки по имени Ёкояма Ёсико – ученицы женской школы в Кобэ, уроженки городка Ниими в провинции Биттю. Она писала, что восхищается его творчеством. Такэнака (литературный псевдоним – Кодзё) был известен как автор изящных романов, и подобные письма от поклонниц получал нередко.

Одни просили править их сочинения, другие – взять в ученики. Он никогда не утруждал себя ответами. Но Ёсико написала трижды – и её настойчивость заставила его обратить на себя внимание. Ей было девятнадцать.

Судя по письмам, она обладала незаурядным стилем и страстно желала стать его ученицей, чтобы посвятить себя литературе. Почерк – лёгкий, стремительный. Видимо, девушка современных взглядов. Ответ он написал на втором этаже фабрики, отложив в сторону географические справочники.

Длинное письмо – на несколько страниц. Он расписывал, как опасно женщине заниматься литературой, как важно выполнить «материнский долг», как рискованно для юной девушки становиться писательницей… Даже позволил себе несколько резких фраз.

«Наверное, после этого она оставит свои глупости», – подумал он с усмешкой.

Затем достал карту префектуры Окаяма, отыскал город Ниими.

– Где-то в глубине гор, в долине реки Такахаси… И в таком месте живёт такая современная девушка?

Ему стало как-то тепло на душе.

Он внимательно изучил очертания рек и гор в тех краях.

– Вряд ли она ответит…

Но через четыре дня пришло новое письмо – толстый конверт. Три страницы, исписанные аккуратным почерком фиолетовыми чернилами на голубой бумаге. Она умоляла не отказывать ей. Родители, если дадут согласие, разрешат ей приехать в Токио, поступить в школу и всецело посвятить себя литературе.

Такэнака был тронут.

– Даже в Токио редкая выпускница женской гимназии понимает ценность литературы. А эта… кажется, знает всё.

Он сразу ответил, согласившись стать её наставником. Затем последовала переписка. Её сочинения были ещё незрелыми, но писал она легко, без вычурности – явный талант. С каждым письмом он узнавал её лучше.

Теперь он ждал её посланий.

Однажды он даже хотел попросить её фотографию – начал писать об этом в углу письма, но потом зачеркнул.

«Женщина непременно должна быть хороша собой. Без этого никакой талант не спасёт», – думал он.

– Раз уж она собралась стать писательницей, наверное, дурнушка. Хотя бы бы сносной внешности…

В феврале следующего года Ёсико, получив разрешение родителей, приехала в Токио вместе с отцом – как раз на седьмой день после рождения третьего сына Такэнаки.

Жена лежала в соседней комнате. Услышав от сестры, что новая ученица красива, она забеспокоилась.

– Зачем ему брать в ученицы молодую красавицу?

Такэнака, сидя рядом с Ёсико и её отцом, пространно рассуждал о судьбе литератора. Затем осторожно затронул тему замужества, чтобы понять взгляды родителя.

Ёсико происходила из одной из самых знатных семей Ниими. Её родители – строгие христиане. Мать, особенно ревностная верующая, даже училась в женской школе Досися.

Старший брат, наследник, уехал в Англию, а по возвращении стал профессором в государственном университете. Сама Ёсико окончила местную начальную школу, затем отправилась в Кобэ, в женскую академию, где вела жизнь современной барышни. В христианских школах царила свобода – в отличие от прочих заведений подобного рода. Конечно, позже появились правила, запрещавшие читать «Демонический ветер, любовный ветер» или «Золотого демона», но до вмешательства Министерства образования ученицы могли читать что угодно – хоть прямо в классе. Школьная церковь, торжественные молитвы, рождественские вечера… Всё это пробуждало в них возвышенные чувства.

Они учились скрывать низменное и выставлять напоказ прекрасное.

Сначала Ёсико тосковала по дому, но вскоре окунулась в весёлую жизнь пансиона. Девочки капризничали, если им не подавали вкусной тыквы, поливали рис соевым соусом и издевались над экономкой. Они научились льстить смотрительнице – пожилой даме со скверным характером. Как после этого оставаться простодушной?

Красота, идеалы, тщеславие… Ёсико вобрала в себя все достоинства и недостатки девушек эпохи Мэйдзи.

Как минимум, её появление нарушило одиночество Такэнаки. Его нынешняя жена когда-то тоже была возлюбленной. Но времена изменились.

За последние четыре-пять лет женское образование расцвело: появились университеты для женщин, новые причёски, юбки-хакама… Больше не встретишь девушек, которые стесняются идти рядом с мужчиной. А он был привязан к жене старой закалки – с пучком волос, утиной походкой, кроткой и добродетельной, но более ничем не примечательной. Ему становилось жаль самого себя.

– Другие гуляют по улицам с красивыми жёнами, ведут оживлённые беседы в гостях…

А его супруга даже не читала его романов, не понимала его терзаний, считая, что главное – растить детей. Он не мог не чувствовать себя одиноким.

Как Иоганнес из «Одиноких людях», он осознавал бессмысленность брака. И вот одиночество нарушила Ёсико. Красивая, современная ученица, которая боготворила его, называя «учителем»! Кто бы устоял?

Первые три недели она жила у него дома. Её звонкий голос, изящная фигура – какой контраст с его прежней жизнью! Она помогала жене, только что оправившейся после родов: вязала носки, шила одежду, играла с детьми.

Такэнака будто вернулся в дни медового месяца. Теперь, приближаясь к дому, он чувствовал, как учащённо бьётся сердце. Открывая дверь, он видел её прекрасную улыбку.

Раньше, вернувшись поздно, он заставал жену, спящую с детьми. Яркий свет лампы в комнате площадью в шесть татами лишь подчёркивал уныние. Теперь же, как бы поздно он ни пришёл, под лампой её белые руки ловко орудовали спицами, а на коленях лежал клубок цветной шерсти. Весёлый смех наполнял маленький дом за плетнём.

Но меньше чем через месяц Такэнака понял: оставить её у себя невозможно.

Жена, хоть и не выражала недовольства, явно была не в духе. За смехом Ёсико сквозила тревога. Родственники жены уже обсуждали эту ситуацию.

После долгих раздумий Такэнака устроил Ёсико в дом сестры жены – вдовы военного, жившей на пенсию и доходы от шитья.

Оттуда она ходила в женскую школу в Кодзимати.

III

С тех пор до нынешних событий прошло полтора года. За это время Ёсико дважды ездила на родину. Написала пять рассказов, один роман, десятки стихов и эссе. В школе она преуспевала в английском, и по совету Такэнаки купила в «Марудзэне» собрание сочинений Тургенева.

Первый раз уехала на летние каникулы, второй – по совету врача: из-за нервного расстройства и спазмов, похожих на истерические припадки, ей требовался покой в родных местах. Её комната в доме тётки – гостевая площадью в восемь татами напротив насыпи, где ходит электрический трамвай. Узкая улочка перед окнами всегда полна прохожих и шумных детей.

Рядом с простым письменным столом – книжный шкафчик, уменьшенная копия шкафа Такэнаки. На нём – зеркало, коробочка с румянами, флакон пудры и большая банка с бромом.

«От нервов, когда голова раскалывается», – объясняла она.

В шкафу – собрание Коё, пьесы Тикамацу, учебники английского и новоприобретённый Тургенев.

Будущая писательница после школы чаще писала письма, чем сочинения. У неё было много друзей-мужчин, чьи письма приходили регулярно. Двое – студент Педагогического института и учащийся из Васэда – даже навещали её. В квартале Кодзимати среди девушек её типаж выделялся. Особенно на фоне дочерей местных купцов, сохранивших старомодный уклад.

«Сестра опять жаловалась на Ёсико», – говорила жена. «Мол, друзья-мужчины – это хорошо, но вот возвращаться затемно после прогулок в храм Симэй – уже перебор. Конечно, сама Ёсико тут ни при чём, но людская молва – страшная сила».

Такэнака неизменно вставал на защиту ученицы: «Вам, старомодным, не понять! Стоит мужчине и женщине просто пройтись вместе – и сразу подозрения. Это ваши взгляды устарели. Нынешние девушки сознательны и поступают, как считают нужным».

Эти идеи он с жаром излагал и самой Ёсико: «Женщины должны обрести самосознание! Нельзя, как встарь, переходить из рук отца прямо в руки мужа, по Зудерману. Новая японская женщина должна мыслить и действовать самостоятельно!».

Он говорил о Норе Ибсена, Елене Тургенева, о волевых русских и немецких женщинах.

– Но самосознание включает и самокритику. Нельзя бездумно следовать своим порывам. Нужно быть готовым нести ответственность за свои поступки.

Для Ёсико эти наставления значили больше, чем христианские проповеди – они казались ей и свободнее, и авторитетнее.

Как гимназистка, она одевалась слишком ярко: золотое колечко, модный пояс, стройная фигура – всё это привлекало взгляды прохожих.

Её лицо было не столько красивым, сколько выразительным – то ослепительно прекрасным, то странно невзрачным. Особенно выделялись живые, подвижные глаза.

Если раньше женщины могли выражать лишь три-четыре простых эмоции, то теперь, как замечал Такэнака, многие научились искусно передавать чувства мимикой. Ёсико была одной из них.

Их отношения давно вышли за рамки учитель-ученица.

«С тех пор как появилась Ёсико, ваш муж совсем переменился», – говорила одна знакомая жене. «Когда они беседуют, кажется, будто их души сливаются. Это действительно опасно».

Со стороны, конечно, так и казалось. Но были ли они на самом деле так близки?

Юная женская душа – то взлетает, то падает; трепещет от пустяков и страдает из-за ерунды. Эта двойственность – не любовь, но и не равнодушие – постоянно смущала Такэнаку. Узы морали, сила привычки – их можно разорвать легче, чем ткань. Трудно лишь дождаться подходящего момента. За этот год такой момент, как ему казалось, приближался дважды.

Первый – когда Ёсико прислала трогательное письмо: писала, что недостойна его доброты, и потому вернётся в деревню, чтобы стать женой крестьянина. Второй – когда он неожиданно застал её одну вечером. В первый раз он провёл бессонную ночь, размышляя над ответом. Взглянув на мирно спящую жену, он корил себя за окаменевшую совесть. Утром он написал строгое, учительское послание.

Второй случай произошёл весенним вечером, два месяца спустя. Застав Ёсико одну, он увидел её напудренное, прекрасное лицо в свете жаровни.

– Что случилось?

– Я осталась за старшую.

– А тётя где?

– Уехала за покупками в Ёцуя.

Она пристально взглянула на него – так пленительно, что сердце его дрогнуло.

Они обменялись обычными фразами, но за этой банальной беседой скрывалось нечто большее. Пятнадцать минут – и всё могло бы измениться. Её глаза сияли, слова звучали особенно, движения были странно порывисты.

– Вы сегодня особенно хороши, – небрежно бросил он.

– Я только что из бани.

– А пудры-то сколько…

– Ах, учитель! – засмеялась она, кокетливо склонив голову.

Он ушёл сразу, хотя она пыталась удержать. Провожая его при лунном свете, она казалась загадочной и прекрасной. С апреля Ёсико, всегда болезненная, стала ещё бледнее. Нервы её расшатались, и даже большие дозы брома не помогали уснуть. Непреодолимые желания и пробудившаяся чувственность терзали её.

В конце апреля она уехала домой, в сентябре вернулась – и тогда случилось то, что случилось. А случилось вот что: у Ёсико появился возлюбленный. По пути в Токио они вдвоём провели два дня в Саге. Нестыковки в датах отъезда и приезда вызвали подозрения, переписка между Токио и Биттю – и в итоге открылась правда: святая, возвышенная любовь. Они клялись, что не переступили черты, но страстно желали быть вместе.

Такэнаке как учителю пришлось взять на себя роль свата. Возлюбленный Ёсико – Танака Хидэо, 21 год, лучший ученик богословской школы в Кобэ, студент Университета Досися. Перед учителем Ёсико клялась в чистоте их отношений.

Родители считали, что поездка в Сагу с мужчиной – уже падение, но она со слезами уверяла: «Мы осознали свои чувства лишь после расставания в Киото. Его страстное письмо, полученное в Токио, стало началом наших отношений. Мы ни в чём не виноваты!».

Такэнака, чувствуя, что приносит величайшую жертву, вынужден был поддержать их «святую любовь».

Он метался в муках. Мысль, что у него отняли любимую, терзала его. Он и не помышлял сделать ученицу своей любовницей – будь у него такие чёткие намерения, он бы не упустил двух предыдущих случаев. Но как смириться с тем, что Ёсико – та, что скрасила его одиночество, придав жизни новые краски, – теперь уйдёт к другому? Он не воспользовался двумя шансами, но в глубине души надеялся: «Придёт третий, четвёртый случай – и тогда я изменю свою судьбу».

Теперь же его терзали ревность, досада и раскаяние. Чувство долга как учителя лишь разжигало этот огонь. Мысль, что он жертвует собой ради её счастья, тоже не приносила утешения. За ужином он пил без меры и пьяный повалился спать. На следующий день – воскресный дождь, усиливавший тоску. Капли, стекающие по старому дзелькве, казались бесконечными. Он не мог ни читать, ни писать.

Растянувшись в плетёном кресле, ощущая осенний холод за спиной, он размышлял о своей жизни в свете последних событий. Сколько раз он оказывался в шаге от судьбоносных перемен – но всегда оставался за чертой!

В литературе, в обществе, в любви – везде его ждала горькая участь вечного неудачника.

«Лишний человек», – вспомнил он тургеневское выражение. Не выдержав тоски, он потребовал сакэ ещё до полудня. Раздражённый медлительностью жены, он ворчал, а когда подали невкусную закуску – и вовсе вышел из себя. Одна кружка, другая – вскоре он был пьян вдрызг. Перестав ругать жену, он лишь бормотал: «Ещё… Ещё…». И жадно осушил очередную порцию. Перепуганная служанка смотрела на него во все глаза. Сначала он ласкал пятилетнего сына – обнимал, гладил, целовал. Потом, неизвестно почему, разозлился на его плач и отшлёпал.

Трое детей, испуганные, столпились в отдалении, глядя на незнакомое пьяное лицо отца.

Выпив почти три литра, он рухнул на пол, не обращая внимания на перевёрнутый столик. Затем неожиданно запел старомодные стихи десятилетней давности:

Бродишь у дома моего ты,

Думаешь – буря пыль взметает…

Но то не буря, не пыль —

Это любви моей труп…

Не допев, он поднялся, закутавшись в женино одеяло, и заковылял, как гора, в гостиную.

«Куда ты? Куда?» – в панике кричала жена, следуя за ним.

Не слушая, он направился в уборную, всё ещё в одеяле. Жена, схватив его сзади, отняла одеяло у самой двери. Шатаясь, он справил нужду, а затем – бух! – растянулся в уборной. Жена тщетно пыталась поднять его, ворочала, тянула – он не двигался. Но он не спал – его пьяное, красное лицо с широко открытыми глазами неподвижно смотрело на льющийся за дверью дождь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.