Заклание
Семён Колосов

© Семён Колосов, 2025

ISBN 978-5-0065-9175-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

дисклеймер

Данная книга является художественным произведением, не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет и не пропагандирует их. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет. Пожалуйста, обратитесь к врачу для получения помощи и борьбы с зависимостью.

I

Вы помните?

Что первое приходит вам на ум?

Я помню: уставшая босая ночь в туальденоре шла за нами по пятам, лишившись в этот летний час своих инсигний, тьмы и холода, мы оборачивались на неё смеясь. Её тщеславие было смешно, она была не властна ни над нами, ни над городом, ни даже над самой собой. Конечно, пройдёт время, и она вернётся отомстить с довеском в зимний час, когда на босу ногу она натянет кожаные сапоги со скрипящими под снегом каблуками, что были неким мастером обувщиком подбиты металлическими подковами, точно копыта вороного скакуна, а туальденоровую ткань, что отдаёт не то сермяжным облачением бедняги, не то саваном, заменит бурая медвежья шкура с плеч абрека.

Вы всё, конечно, помните…

Но почему же вы? Разве после стольких лет я не могу к вам обращаться, как и встарь, на «ты»? Вы разрешаете? Да, я обращусь к тебе на «ты», и если после этих строк вдруг будет неприятно далее читать, ты бросишь, ты всё, конечно, бросишь… но тогда ты не узнаешь и конца. Ты думаешь, что он, конец, произошёл тогда, когда стояли мы у двери, и я произносил: «Надеюсь больше никогда…» О нет, то был финал, но, к сожалению, отнюдь не финиш.

Так что же первое всплывает в памяти? Ах да, мне кажется, тебе мерещится, её не должно ворошить. Воспоминания подобны увязшему в предметах эху. Кому придёт на ум их извлекать из стульев, штор, столов, стаканов, антресоли, шкафа, лампы, утюга, гардин, фортепиано, рам картин, обоев, спичек, шоколада, аппликаций, книг, одежды, пыли под кроватью, зубных щёток, одеяла, каблуков, розеток, ванны, старых песен или… поцелуя.

Вот мы стоим. Всё та же хилая худая ночь плетётся на задворках и не может к нам пробиться через свет вольфрама и цветы петунии и левкои. Над нами полукруглая оштукатуренная арка, и она не то чтобы проезд во двор, а величавый вход, пештак ведущий к новой жизни.

– Скажи серьёзно, что ты обо мне думаешь.

Все эти дни я медлил, как подросток, и даже, к своему стыду, и в этот вечер.

– Ты мне нравишься.

Я приближаюсь, чтоб поцеловать тебя.

– Нет, подожди, серьёзно, – ты не даёшь мне это сделать.

– Я серьёзно.

– А почему ты мне до этого не говорил?

– Дурак. Я думал, что ты мне откажешь.

– Почему?

Я делаю плечами жест. Тогда не знал я даже своих мыслей, а ты просила, чтобы я угадывал ещё твои.

Я больше ничего не говорю, но это и не значит, что молчу, ведь души могут петь глазами. О, плавная меланхолическая баркарола! Твои глаза. Мои глаза. Лукавое подмигивание месяца, он знает, что произойдёт, он видел это миллиарды раз!

Мы приближаемся друг к другу. Поцелуй. Он славный апогей надежд людей, что только лишь влюблялись – не любили. За ним, им думается, счастье. Я отрываюсь от влажной теплоты твоих изысканных и тонких губ. Вкус поцелуя всё ещё в виде фантома ощущается на розовых губах и языке. Да, поцелуй имеет вкус. Из-за него-то в вечер тот я погибал.

Ты думаешь, я этого не помню? Прошло немало лет. Да, чувства и воспоминания способны также постареть, поизноситься, словно вещи или люди. Но знаешь, для меня и самого то чудо, что за долгий срок события тех дней, да что там дней, той жизни, не превратились в жалкие реминисценции, они ясны и чётки, словно призрачная явь, живущая, ну скажем, где-то по соседству.

Я помню, мы стояли близко. Я чувствовал твоё тепло, пытаясь разгадать секрет лица. Никак не мог понять: ну в чём его очарование! Я позже разгадаю, но тебе об этом не скажу, хотя, быть может, ты сама его когда-то осознала. Тогда я был наивен, юн, полон романтики, мечтаний и душевного подъёма. И вот мечта нашла дурака: хотел влюбиться, как мальчишка, и вот на тебе.

Тогда, не зная всех этих лиричных слов, но чутко чувствуя, что есть ещё какие-то иные грани, я взирал на россыпь родинок на твоём лице и чувствовал душою: не щёки у тебя – ланиты; светлых волос отлив, переливающийся под луною, – нежный мягонький пушок котёнка, беря на руки этого котёнка, всегда боишься уронить.

Мы виделись тогда с тобой ночами, но облик их не отличался и от дней, пожалуй, только не было людей. Ведь там на севере, откуда мы – о, как это звучит, заметила?! – летом ночь светла как день. Они всегда там тихи и пусты. Тогда они ещё там были тёплыми, и мы гуляли до рассвета в имбирной свежести восхода, и нам двоим эти невнятные северные ночи казались необычайно чудными, а вот одному такие ночи всегда кажутся полными печали, меланхолии, рюмкой водки выпитой в одиночку.

Ты, верно, всё это сейчас читаешь, думая, что я пишу напрасно. «Ты цепляешься за прошлое». Я знаю, дорогая, но сама же посуди, что может меня ждать в настоящем? Я не сошёл с ума, и я не сделал твоей куклы, как Кокошка. Я только лишь пишу. Ты знаешь, что один поэт вдруг как-то написал в стихах письмо к женщине. Я взялся написать роман. Эссе, если угодно. Почти документальная работа о любви. Что может быть банальней жизни, но что же может быть её прекрасней? Ведь каждый, оглянись, записывает одну книгу – жизнь. Но только я увековечу её на бумаге. Ты обладала ею в миг, в пору, в моменты, которые, увы, так мимолётны, увы, так скоротечны, увы, так коротки.

Даю верхний моляр, что у тебя сомнения: читать ли дальше? О, если хочешь сберечь хороший сон и аппетит, брось, не читай. Любой тебе такое же ответит: «Не трать на это свою душу». И что с того, что я её потратил? Но книги не узнаешь, пока ты не начнёшь читать. Ведь эта песнь хромого соловья, что накарябана чуть выше, ещё даже не экспозиция романа. А то, что будет дальше, – письмена этрусков, и у тебя одной имеется к ним ключ.

Второй вопрос, который крутится в твоём встревоженном мозгу, и это справедливо: «А разве ещё есть любовь?» Ты полагала, что она конечна, что у любви имеется запас, что всё на этом свете смертно. С устройством мира не поспоришь, только кто сказал о том, что мои чувства к тебе догорели? Моя любовь – соцветие из чувств таких порядков, что их сложно чем-нибудь застлать. Не зря пииты в своих песнях часто сравнивали страсть с простудой. Известно, что простудой на губах нередко называют альфа-герпесвирус, а их изоморфизм с любовью явственно понятен тем, кто непосредственно знаком с обоими не понаслышке. Раз заразившись ими, ты уже не можешь из себя изгнать их. Бывают времена затишья, забываешь их, бывает, как сейчас, когда они особенно напоминают о себе. Не надо думать, что любовь моя всё та же, что была так много лет назад, не надо думать, что такая же, как и в начале, или та, что привела к разрыву. Она другая, её сложно описать, быть может, даже этот труд попытка её объяснить словами на бумаге, попытка разобраться в том, что было между нами. Предполагаю, что тебе это не нужно, готов биться об заклад, но мне эти вопросы не дают покоя. Почему? Пожалуй, это тоже предстоит понять!

Мне думается, для начала я сформулировал простой, понятный синопсис причин, что подтолкнули меня к этим мемуарам. И я решился записать нашу с тобою жизнь, которая, конечно, для тебя уже прошла, но для меня, признаюсь, существует где-то рядом. Я не могу её забыть. Однако стоит сразу обозначить, что в мозг мой природой не заложен хронологический порядок для отображения воспоминаний. Они скорее в нём разбросаны, словно созвездия. Одни сложны, другие просты, а третьи ярче всех сияют. И мне, чтоб следовать по ним, нужна эфемерида. Но если для созвездий эфемериды составляла целая плеяда астрономов, к тому же в разные века, вооружённая рефракторами, то мне же предстоит ей заниматься в одиночку, используя лишь скудные записки, фотографии и материалы, что я прихватил с собой. Ну всё ж я постараюсь быть последовательным, насколько это мне позволит моя память. А она у меня прекрасно сохранила все воспоминания. Каюсь, было время, дни и ночи напролёт пытался гребнем я вычёсывать из головы воспоминания о нашей с тобой жизни, но то был тщетный труд: они в ней сохранились в первозданном виде. Быть может, только лишь чуть-чуть ну где-то, скажем, помутнели, погрубели, словно фотоплёнка, а вот иные, думается мне, наоборот, приобрели излишние изысканные краски, вкусы, запахи, тактильные контакты.

И вот теперь из-под моей руки выходит этот труд. И он отчасти посвящён тебе, отчасти мне, а по итогу нам обоим. Как впредь, как раньше, как в те времена, когда каждый из нас друг перед другом и другими всё чаще пользовался суммой наших «я», произнося заветное, лирическое «мы».

Я понимаю, что сейчас в твоём мозгу елозит, крутится вопрос, стремясь соскользнуть с полушария на кончик языка и уж с него сорваться, словно капля, и разбиться о страницы этой книги громким криком: «Всё это для меня? Ради меня?» Да, дорогая, это для тебя! Ту часть любви, которая была положена тебе, ту часть любви, которую я недодал, я отдал этой книге. Но не подумай, будто этим самым я пытаюсь возродить твою любовь. Как это мелко, вдруг пытаться отряхнуть любовь от пыли. Увядшие от засухи цветы не воскресишь, и даже слёзы это не нектар, живительной воды не существует.

Не нужно подносить руку к лицу, ведь это неосознанная попытка заслониться от написанных моей рукою строчек. И не волнуйся, успокой своё сердечко, не надо жадно кушать буквы и слова, читай расслабленно, я накидал порядочно графем, и разбираться в них придётся долго, может, и не раз, поэтому читай, не торопись, ведь это будет некороткий путь и, главное, нелёгкий.

Прости, что вывалил всё это на тебя, но мне, по чесноку признаюсь, больше некому писать. Мне хочется осмыслить то, что я за эти годы прожил, дифференцировать события, истоки их и результат. Прекрасно зная мою страсть к закономерностям и выводам, тебе будет несложно уловить этот мотив, зашитый в моё естество самой природой. Надеюсь, что, прочтя эссе, ты согласишься с тем, что я не мог иначе…

Но я начну писать, позволь, не с самого начала, а скорей с конца. Зачем всё это нужно, ты поймёшь потом, ты знаешь, для всего имеется своя причина. И дело даже не в детерминизме, а скорее в том, что удалось мне осознать, когда я пару дней провёл вот здесь, у моря. Я понял, что нельзя, несправедливо будет отделить мою историю, воспоминания и побудившие меня к ним силы оттого, что, собственно, меня здесь окружает, от людей, природы, общей атмосферы, моей жизни настоящей, ведь мышление человека, известно, неотделимо от окружающей его среды, там, где царит гармония, спокойный дух, где суета, агрессия – нервозность.

По вышеперечисленным причинам я решил писать сначала, я уничтожил первый экземпляр, он благо был мной не окончен, и… в общем, вот, перед тобою то, что, как я думаю сейчас, всецело передаст моё мышление, воззрения, историю и наконец итог.

II

Поезд трогается, набирает ход. В руках я держу книгу, но никак не могу начать её читать. То смотрю в окно, то разглядываю проход вагона, пассажиров. Смотреть не на что, и я уже собираюсь погрузиться в изучение, как замечаю приближающегося ко мне человека. Чёрные очки и белая трость – слепой. Лёгкое угольное пальто и фетровая шляпа. Подходя к моему сидению, он останавливается и бьёт по моей ноге белой тростью, хотя я ничего не чувствую, всё же говорю:

– Это моя нога, – не задумываясь, произношу на родном.

– Простите.

– Ничего страшного. Напротив свободно, – показываю я, как будто он способен уловить мой жест.

– Спасибо, – он садится.

Я разглядываю его, пользуясь тем, что он не видит. Среднего роста, с отдающей рыжиной щетиной на щеках и подбородке, лицо не бесформенное, не овал и уже тем более не круг, а чуть резкое, в меру скуластое, нос неострый, но и не картошкой, приятное лицо. Особенно эффектно на нём смотрятся солнцезащитные очки wayfarer, жаль, сам он этого не видит.

– Вы едете в… (он произносит название пансионата, не хочу его здесь приводить)?

– Да, именно. А как вы это узнали?

– Я сам туда еду, – он улыбается. – Да и мы с вами говорим на одном языке, а если человек нашей национальности едет в те края, то можно ставить восемь к одному, что едет он туда.

– Да, я об этом не подумал.

– Вы, надеюсь, не против беседы?

– Нет, почему бы нет, – отвечаю я, хотя на самом деле несколько обескуражен. Уверен, что тебе да и другим, моё изумление может показаться странным, но я действительно пребываю в лёгком смятении оттого, как легко этот джентльмен завязал со мной беседу, оттого, что он заговорил со мной, да и вообще меня заметил, если можно так назвать то, что его трость ненароком наткнулась на мою ногу. Признаться, за предшествующие годы я отвык даже от мысли, что могу быть для кого-то не то чтобы значим, но и вообще приметен.

– Я, видите ли, могу иногда показаться крайне прямолинейным, но вы, наверно, уже догадались, что я абсолютно ничего не вижу, и потому я всегда спрашиваю. Это для меня единственная возможность понять, как реагирует собеседник, если не учитывать тон голоса, но так как я с вами ещё плохо знаком, то предпочитаю лучше спросить, чем гадать. Надеюсь, мои тирады вас ещё не утомили.

За окном вкрадчиво, сокрытое ресницами хвойных верхушек, мне подмигивает солнце.

– Не беспокойтесь, я и сам порою говорю не меньше.

– Это очень хорошо. Но если я вам надоем, то вы мне лучше скажите. Есть люди, которые плохо разбираются в невербальных знаках, а я их и вовсе не вижу. Мне иногда думается, что всё было бы намного проще, если бы люди научились говорить друг другу правду и не скрывать свои эмоции, честно говорили бы о том, что им нравится и не нравится, что их привлекает, а что вызывает скуку, но, к сожалению, люди так устроены, что они часто врут другим, чтобы кого-то не обидеть, чтоб не показаться грубыми или, наоборот, чувственными и нежными, а ещё чаще, мне так видится, простите за оксюморон, что люди врут себе, пытаются скрыть свои желания и чувства даже от самих себя, не говоря уж о других.

Заканчивая гному, он поворачивает голову к окну, как будто смотрит в проносящийся пейзаж и небо, изрезанное проводами линии электропередачи.

– Да уж, люди – самое сложное, что есть на планете.

– С этим не поспоришь. А вы уже бывали в этом месте? – он спрашивает про пансионат.

– Нет, я еду туда в первый раз, но несколько о нём наслышан.

– Вы увидите много интересного.

– А вы бывали?

– И не раз. Там, знаете ли, совершенно любопытнейшая публика, но в основном пожилые люди, бывают там и дети, даже семьи, редко молодые, не то место. Сборище всех тех, чьи родственники, редко они сами, сколотили приличествующее состояние, но всё же не настолько большое, чтобы тратить сотни тысяч на умирающих, больных или психически нездоровых людей.

– Нелестно вы об этом месте.

– Нелестно, но честно. Но если я ворчу, вы меня простите, я это не часто. Вы поймите, я этих людей не осуждаю, просто говорю, что они любопытны в общении, в своих суждениях, надеждах, предрассудках. Но в общем-то, обычные люди, вы в этом сами убедитесь.

– А как вы собираетесь добираться от станции до пансионата?

– Возьму такси.

– Вы знаете, меня буду встречать, я мог бы захватить и вас с собою, если у вас небольшой багаж.

– У меня его и вовсе нет.

– Вообще?

– Да.

– Но как так? Совсем без багажа?

– Там будет всё, что нужно. То, чего там нет, здесь в моих карманах, – он хлопает по ним. – Я не читаю книг, их я только слушаю, на это у меня есть плеер, мне также абсолютно всё равно, как я выгляжу, а там дадут простой костюм.

– По вам не скажешь, что вам всё равно на внешний вид.

Я смотрю на уложенные набок светлые волосы, на твидовый пиджак в клетку и серый галстук. Единственное, чего недостаёт, так это нагрудного платка, но и без него нельзя сказать, что этот человек хоть как-то выглядел неряшливо, небрежно.

Но он не отвечает.

– А что вы читаете?

– Как вы это поняли? – спрашиваю я.

– Цветная краска сильно пахнет, особенно когда книга новая.

– Анатомию, про артерии, – отвечаю я, не задумываясь нюхаю книгу. И правда, запах сильный.

– И про что сейчас читаете?

– Arteria femoralis.

– О, это та, что находится на внутренней стороне бедра?

– Да, та самая, которая кормит ноги, а ноги кормят человека, как бы это ни звучало.

Он пожимает губами, будто пробуя слова на вкус.

– А мои хеморецепторы не так искушены, чтоб ощущать мельчайшие нюансы, – говорю я.

– Вы многое теряете без обоняния, значительная часть генома млекопитающих кодирует именно обонятельные рецепторы.

– Я знаю, но мы с вами всё же люди и имеем то, что есть. Но иногда мне кажется, хотя это и глупо, что у меня не рудиментарен Якобсонов орган, но вряд ли такое может быть, хотя…

– Женщины?

Я выжидательно смотрю на него.

– Вы тоже чувствуете?

Он улыбается, кивает.

– Не правда ли, прекраснейший из ароматов? Бывали времена, и мне казалось, что он способен запросто свести меня с ума…

Я чувствую, его слова наполнены особым смаком.

– А вы, я вижу, хорошо разбираетесь в анатомии.

– И не только.

– Это замечательно, значит, там мне будет с кем поговорить.

Да, таким образом я познакомился с этой личностью, которая в некоторой степени повлияла на образ моих мыслей.

III

Вернёмся к самому началу. Нам не дано узнать, как зародилась жизнь, ни наша, ни тем более земная. Точнее, можем мы гадать, но вот доподлинно узнать, увы, бессильны. Но вот любовь наша зародилась так же ненароком, как и жизнь.

Полупустая летняя веранда. Простые деревянные столы, приставленные к ним, как отпрыски, четвёрки стульев, кажется, они сосут соски своей четвероногой матери. Над столом повисли жёлто-синие плафоны, в них сияют лампы, хотя из окон, вечер светлый, льётся пламя утопающего за горизонтом событий солнца. Вот она черта.

– Куда у вас здесь можно сесть?

Растерянный официант не знает, что же мне ответить.

– Да хоть куда, – всё ж проговаривает он.

Похоже, он работает не так давно.

– Тогда сюда, – я показываю на стол, что расположен ближе к входу.

– А сколько вас будет человек?

– Я один.

– Ну я просто не знаю, может быть…

Ему не хочется меня сажать одного за стол на четверых. Он думает, ему не хватит мест, ведь сегодня в их захудалом заведении мероприятие, точнее, спектакль.

– Тогда я сяду с девушкой, если она не против, – впервые я обращаю на тебя внимание. Я видел тебя только со спины, ты подошла чуть раньше и уже планировала сесть, когда я обратился к этому гарсону.

– Нет, не против.

Ты к шалости судьбы в тот вечер сидела тоже в одиночку. Я сажусь.

– Уже бывала на таких спектаклях?

И тут впервые я смотрю в твоё лицо, оно так близко. Я был тогда приятно удивлён, ведь я не видел, с кем придётся разделить мне стол.

– Нет, сегодня выступает моя подруга, так что я пришла её скорее поддержать.

Я с первых же мгновений был очарован живостью и глубиной твоего голоса, он шёл не из гортани, из груди. Наверно, никогда я раньше не встречал людей с настолько выразительным произношением. После твоей короткой реплики, короткой, но настолько важной для меня и даже, скажем так, информативной, я взглянул на тебя ещё внимательней, чем прежде. Твой голос мне сказал о многом. Ты не стеснялась ни себя, ни своих мыслей, ты была уверена, решительно держалась. Чуть дольше, чем дозволено чужому человеку, я задерживаю любопытный взгляд на сладко шоколадной радужке твоих притягивающих глаз.

– Я тоже впервые, – отвечаю я своим грудным баритоном, которому нарочито придаю звучания звенящей жести.

Не зная, что ещё спросить, я замолкаю и смотрю вперёд на пустую сцену. И только тут я вспоминаю, что не удосужился представиться и узнать твоё чарующее имя. Я называюсь и в ответ слышу, как зовут тебя. Мы снова замолкаем. Ты замечала, что обычно незнакомые люди начинают диалог с вопросов, в то время как приятели способны просто излагать истории и мнения? Мне кажется, здесь дело в том, что нам необходимо хоть за что-нибудь цепляться, чтобы понимать какие интересы есть у человека, а просто так рассказывать любому незнакомцу свою жизнь или свои воззрения – дурной тон. И эта попытка зацепиться хоть за что-то наталкивает на природу самого знака вопроса, а может быть, и неспроста имеет он такую форму, которая собой напоминает крюк?

– Про нас, похоже, забыли, – произносишь ты.

Я спохватываюсь, как и должно для мужчины.

– Молодой человек… официант, – я не знаю, как правильно к нему обратиться, и в довесок поднимаю руку, чтобы он меня заметил, – а можно нам меню?

Он подаёт, беззвучно.

– Может, он и вовсе не хочет, чтобы мы заказывали, – говорю я, когда он удаляется, тем самым намекая на его прострацию.

– Похоже, но здесь сервис вообще такой, – ты делаешь жест: пальцы отыгрывают на малой октаве.

– А ты читала «Две свечи» перед тем как?..

– Нет, а ты?

– Я, да. Я многое у него люблю.

И я уже хочу тебе начать рассказывать про автора, но ты, увидев свою подругу, извиняешься и отправляешься навстречу к ней. Я беру меню и принимаюсь листать, выбирая что-нибудь себе на ужин, но не упускаю и возможность украдкой лицезреть твою фигуру, так удачно скрытую и подчёркнутую там, где это нужно, лёгким летним палевым платьем.

Когда ты возвращаешься, подходит кельнер, и я заказываю блинчики с начинкой, с чем именно уже не помню, прошло так много лет, а ты берёшь салат, быть может, греческий, а может, с печенью и помидорами, или вообще заказываешь цезарь. Представь, я долго думал, что последний носит своё имя в честь диктатора, почти такая же ошибка, которая обычно происходит и с mille-feuille.

Я помню, ты тогда спросила, какой из всех видов искусства мой любимый. Я, не задумываясь, ответил, что кинематограф. И мы с тобою принялись беседовать о нём. Мы обсуждали фильмы. Что может быть прекрасней, чем разговоры об искусстве? Ни тебе проблем, ни обсуждения политики, религии, устройства мира. Мы были ведь тогда ещё юны и обсуждали вымыслы, фантазии и формы, нам больше нравился мир красок, творчества, иллюзий, да мы и сами тогда существовали в иллюзорном мире, в том мире, где мечты важнее настоящего и фактов.

Ты знаешь, у меня сейчас такое ощущения, что я гляжу на все события тех дней со стороны, как будто через зеркало Гезелла, вот только его плоскость несколько сдала, она отображает прошлое в неверных красках. Любое из кафе тех дней – о боже, сколько времени с тех пор прошло – мне видится через глаза импрессионистов, от этого в них есть какая-то социальная патология, вот только в чём дефектность, так никто не удосужился у них узнать. И это особливо видно, коли ты взираешь на кафе через криптомнезическую форму глазами Ван Гога или Сезанна.

– А что это у тебя? – я показываю в район грудины.

– Это амулет, из бирюзы.

– Ацтекский камень. И если я не ошибаюсь, то у них он назывался «кальчихюитль». Они считали, будто это окаменевшие слёзы богини неба. Вот только я не знаю насколько это правда.

Ты, поражённая, взираешь на меня.

– Откуда ты это знаешь?

– Где-то прочёл, – я правда не знал, откуда это помнил. Я хотел тогда ещё добавить, что у персов считалось будто бирюза – это кости людей умерших от несчастной любви, но не успел.

За соседним столиком приятным жёлтым светом вспыхивает абажур настольного светильника.

– Ты всё-таки пришёл.

– Не мог себе отказать.

– В чём?

– Спрашиваешь. В любопытстве.

– Я думала, ты не захочешь меня видеть.

– Почему?

– Не знаю, мне откуда знать? Разве нужна причина? – она говорит раздражённо, грубо.

– Для того чтобы видеть человека – да. Для того чтобы не видеть, не нужна.

– Как всегда, эти твои изречения…

Она переминает в руках салфетку.

– Раньше они тебе нравились, – он отвечает спокойно.

Она смотрит на него. Долго.

– Как твои дела? – спрашивает она, не глядя на него.

– Хорошо. Но ты ведь позвала меня не за этим.

– Нет.

– А ты изменилась, – замечает он.

И почему он говорит с ней так холодно?

– Ты тоже.

– Все люди меняются. Глупо надеяться, что человек останется неизменным на всю жизнь. В конце концов, с годами мы умнеем.

– Да, да…

– Ты так не считаешь?

– Не в этом дело.

– А в чём?

– Дело не в том, что кто-то стал умнее или глупее. Дело в том, как меняется наше отношение.

– Мы все взрослеем и смотрим на жизнь уже иначе.

– И на других людей… Иначе.

Она смотрит на него, он молчит.

– Вы просили кофе, – вмешивается официантка. Она ставит на стол две чашки кофе.

– Лучше б это было виски, – говорит женщина, когда официантка уходит.

Он откидывается на спинку стула.

– Подожди, мне нужно позвонить, сказать, где я, чтоб мне могли перезвонить.

Он не спрашивает разрешения. Просто констатирует. Уходит.

– Глупая идея, – она наклоняется к столу, обхватывая свой лоб рукой. – Уйти пока не поздно.

Она молчит погружённая в себя.

– Ещё глупее, – произносит.

Он возвращается. Садится.

– Ты чем-то взволнована?

– Наверное, я зря пришла. Вообще, всё это зря.

– Неужели всё, что было, тебя до сих пор так трогает?

– Не знаю… Не в этом смысле… Наверно…

– Когда ты уходила, тебе было всё равно.

– Я тогда сама ничего не понимала.

– Но ты была решительна.

– Как и всегда?

– Как и всегда.

Они снова молчат.

– Так ты теперь одна? – он отпивает кофе.

– Как видишь. Тебя это радует?

– Не знаю… скорее, нет. Раньше, честно, я бы наверняка получил от этого какое-то удовлетворение. А теперь… Теперь, нет. Теперь мне даже скорее жаль…

– Так уж и жаль? – вскипает она.

– А что?

– А то, что хуже ничего нельзя было сказать! Господи, нет хуже роли, чем быть человеком, которого кому-то жаль!

– Прости, – он становится намного мягче, – Аделина, выпей кофе, успокойся.

Она пьёт.

– Я так давно не произносил твоё имя, Аделина.

Она смотрит на него, уже не так, как прежде.

– Ну почему всё должно было сложиться так, скажи мне?

– Ты сама этого хотела.

– Но я была дурой.

– Ты так не считала.

– Но ты так считал.

– Считал.

– Но почему ты мне не объяснил?

– Пытался. Ты не слушала.

Он берёт её руку.

– Зачем ты здесь? Чтоб ворошить то, что было?

– А что у нас есть?

– У меня много чего есть, – отвечает он, – но всё это уже не связано с тобой.

– У меня тоже кое-что есть, но всё, что есть, как будто в прошлом, да и немалая часть, пускай это прозвучит глупо и польстит тебе, связана с тобой, мне нечего скрывать.

– Тебе так только кажется.

– Мне бы хотелось в это верить.

– Ты знаешь, что воспоминания нам преподносят всё в другом, неверном свете.

– Наверно. Но иногда мне думается, что если был бы шанс начать сначала? Всё. Всё начать сначала. Почему же в жизни ничего нельзя вернуть назад?

– Таково её устройство.

– Ты рассудителен всё так же, как и прежде.

– Ты же знаешь, я такой.

– За это я тебя любила.

Он молчит.

– Так для чего ты здесь?

– Не знаю.

– Вот как?

– Я, – она запинается, – я… я как осталась одна… Это долгая история. Я, знаешь, бывало, что часами думала о тебе. Сидела в кресле, держала книгу, не могла читать и только думала о том, что было, что со мною стало. Забавно видеть все свои ошибки в прошлом. Всё кажется таким простым и ясным. Думаешь, ну как здесь можно было ошибиться? А что сейчас? Сейчас я вновь не знаю, что со мной, не знаю, что мне делать с этой жизнью.

Он качает головой.

– Что?

– Звучит ужасно.

– Конечно, когда тебе сорок четыре года, ты одна и ни черта не знаешь, как ты будешь дальше жить.

Она отворачивает голову к окну.

– Ты знаешь, что не всё ещё…

– А что? – она обрывает его. – Что ещё? Ты посмотри на меня. Кому же я нужна такая?

– Я не знаю, Аделина, но ты заставляешь меня чувствовать себя виноватым в том, в чём я не виновен.

– Прости, Георг. Я не права. Прости меня. Ты предо мной ни в чём не виноват. Ты единственный, кто не был предо мною никогда ни в чём повинен. Я из-за этого и злюсь, злюсь на себя, какой же я была тогда дурёхой. Другие, мне кажется, могут быть и недостойны меня, а вот с тобой иначе. Мне кажется, что это я недостойна тебя.

Она начинает тихо плакать.

– Ну, Аделина, боже мой!

Он, как и любой мужчина, от женских слёз не знает, куда деть себя. Но она быстро успокаивается, вытирает глаза салфеткой.

– Я думала, что когда мы встретимся, я буду перед тобой сидеть с непоколебимым видом, – женщина уже смеётся и улыбается вовсю. – А вот расплакалась перед тобою как девчонка.

– Боже мой, я никогда бы не подумал, что ты меня всё ещё любишь!

Она смотрит, и глаза её дрожат.

– Скажи мне, как же так произошло?

– Зачем тебе всё это ворошить?

– Мне хочется во всём раз и навсегда разобраться.

– А тебе это поможет?

– Скорее нет.

– А тогда зачем?

– А что ещё мне остаётся?

– Дальше жить, ну неужели ты всё это время только думала о том, как мы тогда с тобою жили?

– Нет, – она спокойна, – ты наверно прав. Всё это я накрутила себе в последние месяцы, когда узнала, где ты работаешь, когда увидела тебя. Когда я ничего о тебе не знала, ты был белым пятном, в котором можно было рисовать всё что угодно, а когда я о тебе узнала всё, ты приобрёл контуры, свою действительную форму. Нет, я, конечно, предполагала, что у тебя уже семья и дети, но я не знала всё это наверняка. Да и одно дело представлять себе, а вот увидеть наяву – совсем другое.

– Ты мне завидуешь?

– Да.

Он делает головою жест, означающий, что он не ожидал подобного ответа.

– Точнее, не тебе, а ей.

– Но ты её не знаешь.

– Но знаю тебя.

– Я изменился, ты сама сказала.

– Изменился, но это не значит, что стал хуже или потерял свою основу.

– Боже мой, но мы не виделись с тобою двадцать лет!

– Что с того?

– Как минимум я постарел.

– Я тоже.

– У меня другие взгляды, увлечения, не знаю, что ещё… Да и у тебя, уверен, тоже.

– Я не об этом.

– А о чём?

– О том, что существуют люди, с которыми можно прожить всю жизнь, а с остальными только лишь мгновения. Ты тот, с которым можно жить всю жизнь. Я этого тогда не поняла.

– И что ты предлагаешь, Аделина? У меня жена.

– Ничего. Не думай, будто я пытаюсь соблазнить тебя или, боже упаси, вернуть, – последние слова её обиженные, сжатые досадой губы роняют как можно более пренебрежительно.

– Тогда к чему все эти разговоры?

– Просто мне хотелось убедиться.

– В чём?

– В том, что было. Что это была правда.

– Конечно, правда.

– Но ты же сам сказал, что иногда воспоминания нас могут подводить. Теперь я вижу, что ты такой, которым я тебя запомнила.

– Ты тоже та же, только в твоём взоре слишком много горя и печали. Раньше их там не было.

– Ты знаешь, если женщина долго живёт одна или страдает, что ещё, наверно, хуже, то она теряет мягкость, женственность в глазах?

– Над этим я не думал.

– Зря.

– Я думал, что когда приду, узнаю, что у тебя всё в порядке.

– Я думала, когда сюда приду, то буду именно такое и изображать, но, как ты понимаешь, этого не получилось.

– Ты знаешь, я всегда тебя любил. Мне кажется, что даже, может быть, до нашего знакомства…

Она не отвечает. Смотрит вдаль, в окно.

– Ты помнишь, ты давал мне имена? Какие-то смешные, глупые, на некоторые я обижалась. Я, знаешь, иногда их вспоминаю. Нет! Не произноси их, мне будет очень больно. И если ты этими же именами звал других женщин, это тоже мне не говори. Я даже думать не хочу, что то, что было лично для меня, ты мог бы применять и к прочим.

– Так, как тебя, я больше никого не называл.

– Правда? – она смотрит на него с такой надеждой, с какой ребёнок ожидает чуда.

– Да, всё то, что было для тебя, осталось только для тебя.

– Спасибо. Ты знаешь, что ты в этом уникален. А все эти избитые, замызганные чужими языками имена, все эти Кролики, Лисички, Кошечки – такая мерзость. Терпеть их не могла.

Они смотрят друг на друга.

– Мне тогда не следовало уезжать.

– Ты знаешь, что это не так.

– Мне следовало не глупить и тебя дождаться.

– А что бы это изменило?

– Когда я пожила одна, мне показалось, что ты мне не нужен. Мне думалось, что ты меня не любишь.

– А я ведь думал так же.

– А сейчас, Георг?

– А что теперь? Теперь у меня жена, и в этом я ортодоксален. Но я тебя люблю, люблю настолько, насколько это позволяет моё сердце.

– Насколько позволяет сердце?

– Да.

– А разве это возможно, любить кого-то в заранее установленных объёмах?

Как хорошо, что этот текст пишу лишь для тебя, иначе я б не мог здесь привести этот прекраснейший из диалогов моего любимого писателя Онофа; меня бы уличили в плагиате или в излишнем заимствовании; но не привести его здесь, значило бы упустить одну из знаковых деталей нашего знакомства, согласись.

– Что скажешь?

– У меня нет слов. Это превосходно! Кто автор? – спрашиваешь ты, пока мы аплодируем артистам.

– Оноф.

– Я обязательно хочу его прочесть.

– Ты не пожалеешь.

За этой сценой следовали остальные, и они, как и положено иммерсивному спектаклю, погружали в атмосферу чужой жизни глубже, чем что-либо. Мы были здесь, в кафе, в каких-нибудь трёх метрах от актёров, мы ели, наблюдали, были частью пусть искусственного, но чужого мира.

– Ну как вам? – спрашивает нас твоя подруга, когда квартирник их небольшого театрального кружка приходит к своему финалу.

– Очень круто! Я забыл, что зритель, – отвечаю я.

– Правда?

– Конечно, – отвечаешь ты за нас обоих, – ты была великолепна в образе… как его там звали?

– Мальчика-савояра, – подсказывает твоя подруга, подвижная, возбуждённая девушка с внимательным, немигающим взором.

– Да! – восклицаешь ты. – И эти зуавы! Где вы только взяли все эти костюмы?

– Ну у нас же театр! Я рада, что вам понравилось, – от души произносит подруга. – Сейчас мы закончим, и я к вам подойду, – говорит она и покидает нас.

Мне было лестно в этот миг осознавать, что нас уже воспринимают вместе, хотя, конечно, я тогда ещё ничего о тебе не знал, но твёрдо был уверен только в том, что хочу узнать тебя поближе.

– Которая из сцен тебе показалась интереснее? – спрашиваю я.

– «Две свечи».

– Я думаю, тебе понравится Оноф.

– А что ты у него читал?

Я называю несколько его романов.

– Ого, так много, – отвечаешь ты и наливаешь себе в чашку чая. – Но мне больше понравилась концепция спектакля, постановки, не знаю, как это верней всего назвать, когда всё действие происходит не на сцене, а рядом с публикой, за соседним столиком.

Ты берёшь бумажную салфетку, чтобы вытереть оставленную на поверхности стола лужицу чая.

– Да, это совершенно иной уровень погружения зрителей в спектакль. Однако тебя не смущает тот факт, что ты только что убила дерево?

Твои удивлённые глаза с приподнятыми вверх бровями смотрят на меня. Я показываю на салфетку улыбаясь.

– Нет, его убили уже давно.

– Но ты этому способствуешь, – я улыбаюсь, чтобы явственнее показать, что это шутка.

– И знаешь, меня из-за этого грызёт совесть, – ты отвечаешь в той же манере, шуткой на шутку.

– Но я думаю, ты это легко переживёшь, ведь совесть – это личностный конструкт.

– А где ты учишься? – спрашиваешь ты, приняв мои слова за афоризм.

– Ты имеешь в виду, отпускать остроты?

И это бонмо позволяет мне взглянуть в твои глаза. Я помню, как долго смотрел в них. И ты смотрела на меня, никто и никогда так не смотрел, как ты тогда. И после, много лет спустя, пройдут года, другие женщины, но никогда никто не будет так смотреть, как ты тогда. Ты не испытывала, ты интересовалась мной. Навряд ли я тебя очаровал, но зацепил определённо. А многие из женщин, это я узнал потом, пытаются проверить, испытать мужчину. Перед тобой я был, кем был, и я не подстраивался под стандарты твоих дум, суждений, представлений о мужчине. Любовь излавливает нас подобно тралу, и нас она тогда словила. Мы дождались твою подругу и пошли гулять. Ночные улицы, незрячие глаза квартир, хитросплетения дорог и перекрёстков, путеводители – цветные светофоры.

Тогда и именно тогда, когда, отделавшись от общества подруги, я провожал тебя до дома, то впервые услыхал тот стук. Тук-тук. Привет! Я есть любовь! Ах, вы меня не ждали, ну что ж, вселенский хаос даровал меня тебе. Теперь тебе решать, что будешь делать ты со мной.

Мы долго не могли с тобой расстаться на крыльце. Мы вспоминали сцены из спектакля, овации актёрам, но ни мы и уж тем более несведущие о чужих делах актёры не знали, что в тот вечер рождался не спектакль, отнюдь не театральная работа, а бóльшая заслуга труппы была в том, что нас сведя друг с другом, они рождали настоящую любовь. Я знаю, ты сейчас или смеёшься от души или удивлена, но есть явления, которые не поддаются строгому канону своих форм, они, быть может, называются всё теми же словами, что и остальные, например, «картина» и «шедевр», «рассвет» и «радость», но взгляни послушай, как они скупы эти слова на отражение того, чего хотят они собою описать. Вот также и «любовь» – лишь звук сравнительно с той магией, которая была в тот вечер зажжена меж нами.

Что было дальше? Дальше началась логическая странность, ведь я прекрасно, может быть, не идеально, но хотя бы сносно до того жил без тебя, но вот узнав тебя в тот вечер, я уже не мог себе представить, что будущность моя будет идти отдельно. Идея фикс? Я знаю, она и есть то самое, что заставляет нас влюбляться. Я знал тебя всего лишь один вечер, но чувствовал, что мы с тобой подходим идеально. Конечно, это был мой субъективный взгляд, но и чутьё собаки схожего порядка.

Пред тем, как мы с тобою выбрались вдвоём впервые погулять, прошла неделя. Всё это время мои мысли были заняты тобой. Я этого тебе не говорил, но вечерами я, бывало пару раз, срывался прочь из дома и бродил. Я, как цыганка, что гадает по линиям ладони, гадал по хитросплетению кварталов, улиц, перекрёстков, надеясь встретить там тебя случайно. Как было мне узнать, где повстречаемся мы снова, какой из улиц ты пройдёшь?

Всё это для тебя сейчас звучит бредово, ведь мы тогда общались в мессенджере, и я мог просто подождать, но ты пойми, я ничего не мог с собой поделать. Мне впору было ставить градусник, я заболел тобой.

– Вы не замёрзли?

– Нет, нет, всё в порядке, – отвечаю я.

Это сиделка из пансионата. Забавно, что теперь за мной ходят, будто за сокровищем, и спрашивают вечно, как моё здоровье, не хочется ли чаю, не замёрз ли я. Не знаю, как и ощущать себя в текущей роли, да и вообще какая это роль? Больного? Старика? Или человека благородной крови, которому по умолчанию положена прислуга?

Я вглядываюсь через ночь в пространство мреющего под луною моря. Мне, знаешь ли, всегда хотелось жить вот так у моря. Не быть на отдыхе, а именно быть занятым каким-то делом. Вставать и видеть море, ему улыбаться или хмуриться в зависимости от того, какой сегодня у него настрой, и делать своё дело. Теперь пусть небольшой отрезок времени, но я так живу, уж лучше так, чем только ездить по путёвкам.

Однако, кого родила земля, тот счастья не найдёт на море. Я оборачиваюсь и смотрю на огоньки подсвеченного пансионата. Играет пьяное фортепиано, в такт ему звучит бодучая перкуссия пивных бокалов, не все, кто пребывают здесь, с орфанными заболеваниями, и потому для части постояльцев здесь находиться в радость. А ведь давно известно, что для радости толпе необязателен какой-то подвод. Скорее даже ей необязательно какое-нибудь осмысление. По нашим венам и артериям всё время бежит кровь. Она, по сути, кормит человека. Вся наша кровеносная система – жизнь! Пусть рондо, замкнутый, однообразный круг, но ты его нарушь – и жизни нет. Навряд ли они отмечают то, что сердце их качает; просто чествуют насыщенное и полноценное существование. По сути, это то же самое, но только более простая форма осмысления бытия.

– Быть может, что-то нужно? – спрашивает вновь участливо сиделка.

– Нет, нет, всё и так прекрасно, не беспокойтесь, – вновь отнекиваюсь я и отмечаю про себя в который раз, что сервис здесь на ять.

Чуткая старательная женщина, мне даже несколько досадно, поскольку она моя соотечественница, и ей немало лет, она мне в матери годится, а за такую службу, как у неё, берутся не от лучшей жизни.

Я вновь бросаю взгляд в темноту спокойного, размеренного моря. Мне хочется вдохнуть и ощутить ноздрями его свежесть, но ветра нет, и даже ночью стоит тёплая погода.

Вот грани настоящего, за ними прошлое, – я снова погружаюсь в строчки – пустой, заброшенный и обветшалый дом, который населён лишь только призраками, но больше некуда идти, и я, бездомный, возвращаюсь в него снова на ночлег. Мне в нём уютно, несмотря на то, что очаг его уже не греет так, как раньше, в нём можно развести огонь, – но разве тёплый он – нет в доме этом прежнего уюта, гуляет ветер в выбитых, зияющих провалом осени оконных рамах, скрипит пол, и протекает крыша. Но до чего же он мне близок, в нём было прошлое моё, в этих стенах поныне есть отметки счастья: следы висящих некогда картин, продавленные в полу мебелью отметины, разбросанные тут и там предметы, и даже, может быть, укромны частички запахов тех дней.

Но вот другая сцена.

Мы сидим в закусочной. Известная по всей планете сеть вредного фастфуда, писать её название здесь было б лишним, ведь ты-то её помнишь, а у меня имеется предубеждение, что её название, употреблённое здесь всуе, испортит стиль и атмосферу книги, как дешёвый продакт-плейсмент портит фильм.

Моя рука с особым трепетом держит тебя в объятиях, наш маленький союз расположился в тесном, но уютненьком алькове. Ты ешь мороженое и даёшь попробовать мне шоколадный коктейль, я помню, слишком приторное яство, но мне на это наплевать, ведь в перерывах между потреблением сластей, мы целуемся. О, сладкое блаженство! Я даже помню, как ты не могла мне отвечать на поцелуи, твои губы не хотели слушаться, они всё норовили улыбаться, и ты силилась их усмирить, обязывая слиться в поцелуе, но они, проказники, всё только больше улыбались, не давая насладиться страстью.

– Мне нравится с тобою целоваться, – сказала также непосредственно ты, как открывается ребёнок. Не удивлюсь, если узнаю, что в тот миг ты под столом болтала ножками.

Я не ответил ничего, просто улыбался. Мы были так с тобою влюблены, что попросту могли смотреть друг на друга и ничего не говорить. Ты знала, я был полностью твоим. Мне было больше ничего не нужно. Сидеть с тобою рядом и смотреть в твои глаза. И не было секунды, чтоб они мне ни сияли имманентным светом. Я, кажется, как будто заразил тебя, и каждый раз, когда ты видела меня, они сияли. Ни у кого и никогда я более не видел столько счастья, как в твоём миндальном взоре в эту упоительную пору. Забавно, ведь тогда я полагал, что взор твой будет гореть вечно, излучая нежность даже в гуще мрака. За эту глупую оплошность я себя спустя года простил, всему виной тогда было vertigo.

Слетали листья, пришла осень, шли дожди, и мы с тобою обнимались под деревьями и козырьками. Дешёвые кафе и улицы были прибежищами, в которых выплавлялись наши чувства. До этого ведь я любви не знал, ты тоже. Не то чтоб до того мы не имели отношений, они были, но любви определённо мы не знали. Всё это было баловство, а между нами становилось всё серьёзно. Сходились, словно пазл, в единую картину наши чувства, интересы, устремления, идеи и тела. Бывает, кто-то говорит: между мужчиной – женщиной необязательно наличие единых интересов, но для меня эта взаимность была непременной. Мне нужен был не только, выразимся так, соложник, но и друг, который мог бы быть всегда с тобою, который не предаст, который будет рядом, который будет делать то же, что и ты, не будет гребовать твоими пусть наивными, смешными, бестолковыми мечтами. И горе, что ты была всем этим; когда бы я ни знал такого счастья, как у нас с тобою, быть может, всё сложилось бы иначе, но я знал. В том состоит и горечь, и отрада.

Вот новый диапозитив. С тобою мы идём по тёмной сырой улице.

– Извини, конечно, возможно, ты скажешь, что это не моё дело, но мне кажется, что оператор в банке – это совсем не то, что тебе подходит. Точнее, ты способен на большее, если тебе нравится анализ закономерностей, экстраполяция, как ты сказал, – высказываешься ты прямолинейно насчёт моей работы.

Я сообщил тебе, что я учусь на финансиста в захудалом институте, а между сессиями занят тем, что консультирую клиентов банка и осуществляю операции, для проведения которых, выразимся так, как есть, не нужно быть интеллектуалом. Что проку ходить в галстуке, рубашке, когда ты только младший клерк?

– Да, понимаю, но сейчас я только учусь. Кто возьмёт человека без диплома, да и к тому же которого нужно несколько раз в год отпускать на сессии?

– Я понимаю, – говоришь ты, уже аккуратнее подбирая слова, – это просто, к слову, о перспективах.

– Я понял, – отвечаю я, почёсывая подбородок.

Мы переходим к другой теме, но твоя уверенность во мне, намного большая, чем моя собственная, селится где-то глубоко в моей душе. Все люди так или иначе хотят большего, к чему-нибудь стремятся, но далеко не каждый день встречаешь человека, который верит в тебя больше, чем ты сам. Я рос в провинциальном индустриальном городе и не мог себе представить, что это возможно, работать как-нибудь иначе, чем руками; конечно, я всегда стремился к знаниям, но за светом от учения всегда стояла тень некомпетентности, отсутствия реальной практики, и потому я сам себе казался самозванцем, который только заявляет, что способен зарабатывать умом, а на деле без понятия, как это делать. Труд умственный являлся для меня абстракцией, тем, чем занимались люди в книгах или фильмах, но никак не в настоящем мире. Когницию мою определял круг моего общения, который-то и был той замкнутой чертой, не позволяющей расширить взгляд на мир и вещи, а ты так отличалась, что переворачивала догмы. Уже через неделю после нашего знакомства я узнал, что ты учишься в консерватории, заканчиваешь кафедру фортепиано. Я этим был невероятно удивлён. Ещё через неделю я узнал о том, что ты не только играешь на фортепиано с шести лет, но также и поёшь, и это обстоятельство мне объяснило природу чарующих интонаций в твоём голосе.

О музыке и музыкальных инструментах ты могла рассказывать часами. Я спрашивал тебя о них, а ты мне объясняла. И вот спустя, наверно, месяца, ну скажем, три-четыре ты впервые позвала меня на выступление оркестра. Я в жизни до того на исполнение классических произведений не ходил, конечно, слушал Генделя и Баха, но чтобы слушать их не в записи, а в исполнении оркестра, я до того умом не доходил. В тот вечер стало для меня открытием, что на скрипке играть можно не только с помощью смычка, но и пальцами – пиццикато. Я помню, как тебе об этом рассказал, и ты над этим очень весело смеялась. Конечно, ты росла в другой среде, в среде, где дети выучиваются играть по нотам раньше, чем у них созреют клетки Пуркинье. Но несмотря на то, что с малых лет ты с головой была погружена в искусство, ты всё равно была такой же, как и я, провинциальной девушкой, живущий на окраине большого мира, в среде, где часто говорят: «Не прыгай выше головы», – и заверяют, что на праздник жизни мы не вхожи. Теперь над этим рассуждая, я всё больше прихожу к тому, что именно смешение настолько разных интересов помогло нам, изменившись, стать, кем мы хотели. Мы так стремительно учились друг у друга, что на постижение того, на что в отдельности бы нам потребовались годы, у нас ушли лишь месяцы.

Уже зимой я вёл с тобою разговоры нетипичные для прошлого меня. Вышагивая по замёрзшим тёмным улицам, мы долго-долго говорили. Да, из всего, что делали мы вместе, мне больше нравилось, когда мы говорили. Но обсуждая что-то, мы нередко спорили, ведь у меня всегда была своя позиция, а ты из-за своей упёртости назло мне не хотела уступать, а если у тебя имелось мнение или, скажем так, предубеждение, то его разрушить было также сложно, как моё. Но в целом мы любили споры, если те касались не заурядной житейской темы, а велись о чём-нибудь возвышенном, научном, важном; мы часто спорили о том, о чём иные люди даже и не говорят.

– Ну и какой инструмент тебе больше всего нравится?

– Юпитер восьмой, – отвечаю я.

– Какой? – ты смотришь так, как будто я произнёс бессвязный набор слов.

– Roland Jupiter-8.

– Это ещё что такое?

– Легендарный синтезатор.

– Нет, я говорила про классические инструменты, про академическую музыку.

– А я не хочу выбирать только из классических. Мне нравится «Юпитер». На нём творилась вся космическая музыка восьмидесятых.

– А мне орган.

– Орган? А я думал, что фортепиано.

– Фортепиано тоже. На самом деле я даже не знаю из чего выбрать. Понимаешь, орган не просто так считается королём музыкальных инструментов. Это величественный классический инструмент, у него невероятное и многогранное звучание!

– Наверно, – соглашаюсь я, поскольку никогда орган не слышал, но всё ж предполагаю, что имею представление о том, что это за инструмент, – у фортепиано всё же более ограниченная функциональность.

– Если ты про звучание то, да, у органа оно богаче за счёт разнообразия регистров, но как на органе ты играешь самостоятельно, так и на фортепиано, чего не скажешь о твоём «Юпитере».

– А кто, по-твоему, играет на «Юпитере»?

– Слушай, там половину за человека делает автоаккомпанемент и арпеджиатор.

– Но это современные возможности, и глупо их не использовать. Да и вообще, по-твоему, у «Юпитера-8» был арпеджиатор?

– Не знаю, но какая разница? У современных «Юпитеров» он явно есть.

– Вот поэтому они и лучше, – упираюсь я.

Твои глаза вспыхивают праведным гневом.

– Как компьютер, но не как инструмент.

– А ты готова насмерть защищать свой рояль.

– Конечно, никому нельзя обижать фортепиано, – произносишь нежно.

Я останавливаюсь и смотрю в твои глаза. Мир замирает, существуешь только ты. Чтоб ты могла полнее ощутить всё то, что чувствовал я в то мгновение, скажу метафорически, что ты в подобные моменты приковывала к себе всё моё сознание точь-в-точь, как концертмейстер первых скрипок приковывает внимание аудитории, играя соло в инструментовке на романс фа минор 5 Чайковского, когда нет ничего другого, прочих инструментов, существует только одна скрипка, ты ощущаешь лишь один смычок, играющий на струнах, нет, не инструмента – самого искусства. Я думаю, что это ты понять и ощутить сумеешь. Конечно, в следующий миг я тебя целую в губы, это была предсказуемая кода.

– А кто твои любимые пианисты? – ты не унимаешься.

– У тебя такие вопросы, на которые не так просто ответить.

– А ты как хотел? – ты улыбаешься.

– Ну что-нибудь попроще.

– Ну кто? Скажи, – ты требуешь.

– Ну, наверно, это… пусть будет Манзарек.

– Я так и знала! – ты почти кричишь. – Повторюша!

– Почему?

– Да потому что это я тебя познакомила с The Doors.

– И что с того? Теперь мне из-за этого нельзя выбирать Манзарека в свои любимые пианисты?

– Вообще-то он не пианист.

– А кто?

– Клавишник, но не пианист.

– А какая разница?

– Что значит, какая разница?

– Ну он всё равно играет на клавиатуре, на клавишах.

– Это большая разница!

– Не спорю, но я хочу выбрать Манзарека.

– Ладно, но я думала, что ты назовёшь кого-нибудь другого. В конце концов играть на синтезаторе не одно и то же, что на фортепиано.

– А кого мне следовало назвать, Гленна Гульда?

– Хотя бы. А спроси меня, кто мой любимый пианист.

– Я знаю кто.

– Но всё равно спроси.

Я обожал, когда ты так канючила.

– Ну и кто же твой любимый пианист?

– Святослав Рихтер, – ты расплываешься в довольнейшей улыбке.

Приятные воспоминания, не правда ли? Но я их привожу здесь не за тем, чтоб смаковать. Поясняю, каждая воспроизведённая здесь ситуация, на мой взгляд, – реперная точка. Возможно, это опрометчиво, предполагать что, выстроив по этим точкам нашу жизнь, мне удастся побороть дискретность, описав всё в точности, как было, ничего существенного не забыв, однако сколько ни искал, я не нашёл альтернативы для того, чтоб полностью реконструировать то время и те чувства, обладая в настоящем лишь отрывками из прежней жизни.

Конечно, после фрагмента нашего с тобою счастья, я не в силах обойти и то, как мы с тобой лежали вечерами в темноте и слушали какие-нибудь песни. Мы пребывали в темноте и наслаждались музыкой, друг другом.

Ты помнишь день: мы возвратились с зимней улицы в пустую тёмную квартиру, был декабрь. В то время ты нередко оставалась у меня, затем и вовсе вскоре ты ко мне перебралась. Я был единственным ребёнком и с пятнадцати рос без отца, которого убило электричеством на производстве. Тебе же непременно нужно было выбраться из скученной семьи, живущей в крошечной квартире. Помимо матери с отцом в двух комнатах жила не только ты, но младшие сестра и брат, и бабушка твоя в придачу. Поэтому ты обожала у меня бывать, особенно когда мы закрывались в моей комнате, как будто прятались от остального мира. Отрадой были те часы, когда лишь нам двоим принадлежала полностью квартира.

Мы только что-то пришли из магазина, прихватив оттуда свежий хлеб, половинку шара вкусного насыщенного сыра, виноград, не помню, что ещё…

– Давай не будем включать свет, – сказал мне в темноте твой голос. – Подойди.

Я подхожу и обнимаю тебя со спины. Ты смотришь вдаль на улицу, в окно. Час поздний, холодно, дороги залиты скользким стеклом, но тебя очаровали струящиеся через дорожку света от фонарного столба снежинки. Пересекая полосу, они только на миг искрятся, вспыхивают маленькой, но яркой жизнью, как комета. Снежинка падает, пересекает полосу от фонаря, улавливает предназначенный ей луч, вспыхивает, и на том кончается её красота.

– Смотри, после того, как она вспыхнет, из неё уходит жизнь, – ты говоришь, пространно глядя на ночной пейзаж. – Что, если снег, снежинки – это души? Души капелек воды. Зимой же вся природа умирает. Умирают травы. Так почему зимой не может также умирать вода? Что, если снежинки – это только призраки? Нет, серьёзно. Не смейся. Даже для всего живого в этих каплях нету жизни. Разве может растение насытиться снегом или льдом?

– Да, может быть, они и призраки, – мне передаётся твоё настроение. – Но если так, то тогда весной всё это обязательно воскреснет.

– Да, но вот сейчас… сейчас повсюду смерть…

Ты не любила зиму.

Всего-то несколько минут, и мы с тобой уже в постели наслаждаемся друг другом. Я чувствую запах твоих духов, упругость тела и то, как хочется тебе быть ближе. Где-то в космосе играет The Doors, ты обожала заниматься сексом под звуки синтезатора Манзарека и нервный голос Моррисона. Мне нравилось губами ощущать горячий жар от твоей шеи. Мне нравилось, когда ты гладила моё тело, водила по нему руками. Мне нравилось, когда моя рука спускалась ниже на тонюсенькую ткань твоих трусов, и я под ней пальцами ощущал твоё желание меня, податливую мягкость. Мне нравилось быть ближе, но всё же медлить, не входить в тебя. Скажи, что это не было блаженством! Скажи, что я не радовал тебя! Я знаю, дорогая, так не скажешь, ведь тогда ты говорила: «Я люблю тебя». Я отвечал тебе: «А я хочу тебя». Ты говорила: «Я и так твоя!»

Потом лежали мы, укрывшись пледом, кусали свежеиспечённую и оттого тугую корку хлеба; не резали, откусывали поочерёдно, разделяли меж друг другом хлеб, как это символично, поэтично, просто клёво; закусывали ломтиками сыра, запивали чаем, хотя сейчас мне видится, что лучше к хлебно-сырному блаженству подошло бы пиво, но мы с тобою были так юны, что его тогда не пили, нам не хотелось, было хорошо и без насыщенного солодом напитка.

– Можно я обниму твою ногу? Одну твою ногу, а не тебя всю.

Ты, улыбаясь, отвечаешь: «Да».

Я сползаю вниз и крепко прижимаюсь к твоей ноге.

– Теперь другую, – я прижимаюсь к следующей и крепко её обнимаю, – я руки обнимать не буду, только ноги. В руках у тебя нечего обнимать, они такие худенькие.

Ты смеёшься.

Вот так с тобою мы лежали если и не сотни, то десятки раз. Горел ночник, и я смотрел в твои осенние глаза, промокшие в прохладе серых дней; они хотели, чтоб их согревали. И видно, в ночи те, на той кровати, звучащие из колонок голоса сделали своё дело. Они мне беспрестанно говорили о любви и вере: «Reach out and touch faith». И сам того не понимая, протянул я руку к ней. Я прикоснулся к вере, я в любовь поверил.

Ты помнишь, сколько песен показал тебе я? Мне даже интересно, когда теперь тебя вдруг спрашивают-де, откуда знаешь ту или иную песню, группу, фильм, ты отвечаешь безликое, брезгливое: «С ними меня бывший познакомил». А может, вовсе применяешь эллипсис и отрезаешь: «Показали»… Или всё же произносишь моё имя? Очень сомневаюсь, что последнее. Ведь суть любого умолчания, а равно как и эвфемизмов, стереть любую память о существовании того, кого не хочешь вспоминать; а что надёжней в этом деле, как не вычёркивание имени из лексикона вовсе?

Но ты прости меня за этот всплеск, за эти сантименты. Мне просто помнится, как ты по отношению ко мне была нежна, как было время, ты меня любила. Ты для меня, конечно, прошлое, но то, которое всё время здесь со мной, сейчас. Забавно, но мне кажется, будто эта фраза взята из аннотации к какому-нибудь неизвестному роману.

Все эти воспоминания – лишь ядовитая и капающая ртуть, и снова они вытекают через пальцы рук моих и падают на пол, я наклоняюсь, всматриваюсь в их металлическую сущность, видя там лишь отражение того, что было.

IV

Пришла пора тебя знакомить с местом, где я нахожусь и где пишу; вернее, даже, нет, не с местом, а с людьми. Описывать природу, экстерьер пансионата я возьмусь позднее, хотя уж стоит ли мне медлить, когда пансионат всего лишь белое пятиэтажное строение с открытыми галереями и большими панорамными окнами. Мой номер тоже ничего собой из ряда вон не представляет; мне бы хотелось называть его сардонически, как «келья», или даже нечто вроде «мой уютный саркофаг», однако написать подобное не могут даже мои задиристые пальцы, и ведь решительно не оттого, что это будет чересчур кощунственно, а потому что номер мой, самый простой и незамысловатый, выполненный в духе всего того, что понимается под шведским словом lagom, помимо прочего, имеет в высшей степени комфортную кровать, изрядное пространство между мебелью, свою уборную с эргономичными приборами и, как здесь пишется в буклете, «panoramic windows with mountain view», хотя горами эти холмики назвать довольно сложно, но, однако, ради справедливости нужно сказать, что вид из моего окна отменный, особенно если вставать в рассветный час, до верха убирать тяжёлую блэкаутовую штору и смотреть на то, как эти холмики штурмует утреннее солнце.

Освоившись с пространством, можем перейти и к людям. Тебе не кажется, что в этом есть какой-то привкус вероломства, когда украдкой сплетничаешь о своих соседях. Наверно, так оно и есть, но я описываю не за тем, чтобы указывать тебе на их изъяны или открывать их тайны, а с одной лишь целью – отразить всех тех, кто здесь меня обыкновенно окружает.

Вот, например, неподалёку от меня, возле клумбы с прекрасными цветами: астрами, георгинами, маргаритками и розами, из которых, если кто-нибудь их соизволит срезать и поставить в вазу, получится такое цветовое ассорти, что этот плод флористики, уверен, будет достоин кисти самого Игнаса-Анри-Жана-Теодора Фантен-Латура – мне было всегда любопытно, откуда у него такая страсть к цветам, и не из детства ли она, и не от матери ли его Елены – располагается накрытый белой скатертью кофейный столик, в общем-то, высокий, за которым, погружённый в логические головоломки, теснится как физически, так и ментально старый бухгалтер, ведь он не только несколько широк и полон для такого, если соотносить с его размерами, хрупкого венского стула с изогнутыми ножками, но и душевно разобщён: пытается на этом стуле усидеть вдвоём, поскольку шахматную партию, которую ведёт уже несколько месяцев, разыгрывает в одиночку, поочерёдно делая ходы то белыми, то чёрными фигурами и никак не может одержать победу над самим собой. Я с ним не говорю, не говорил ни разу, я просто наблюдаю за его игрой, хотя, конечно, игрой это сражение ума назвать довольно сложно, потому как пару месяцев назад, в самом начале, мне так рассказали, он потерял достаточно фигур и пешек с обеих сторон доски и теперь не может сходить так, чтобы убавить хоть одну, да и вообще если ему за день удастся сделать десять или более ходов, то это уже ассоциируется со скоростями спринта, ведь в этой длинной партии не установлено временных ограничений на обдумывание хода, и никому из двух соперников в его мозгу не может и грозить цейтнот. Последнее событие, что помню, было, когда чёрный конь попал под вилы, думаю из-за зевка.

На летней веранде, где установлен телевизор, традиционно восседает общество старушек, я называю его «ковен». Сейчас рассказывать о них у меня нет ни малейшего желания, им нужно посвящать не то чтобы абзацы, а отдельные трактаты, такого яркого нагромождения причуд и предрассудков я давно не видел. Вся логика и их мышление мне собой напоминает то, как формируются кораллы, когда одно сплетается с другим, растёт на третьем и никак не соотносится с настоящим миром.

У моря – хорошо б туда спуститься – множество людей из нашего пансионата. Постояльцы купаются и загорают на шезлонгах, берег – галька. Перечислять всех постояльцев нет никакого смысла, они, как и старушки, восседающие на веранде, принимают ванны, проходят все эти бальнеотерапевтические процедуры, что я избегаю, затем иные попадают на приёмы к своим врачам, едят таблетки, делают уколы, идут на ЛФК и физиотерапию, – некоторым методам последней я не доверяю – занятия в кружках и, чёрт его знает, что там ещё. Так вот, из всех, кто здесь сейчас, а время полдень, потому сиеста, мне любопытна одна пара, может, оттого, что они молоды, а может, потому, что пары без детей здесь редкость, а может, вовсе оттого, что парень, как могу судить я, в отличие от спутницы своей ничем не болен, он посещает спа-процедуры, но талассотерапию явно прописали не ему. Тебе охота знать, на чём основывается моё умозаключение? Хорошо, тогда следи за импликацией. Его подружка имеет общий стол с бухгалтером, у них отдельная диета, а у бухгалтера, как говорят, случился перитонит из-за прободной язвы, и в это я охотно верю, также полагая, что всё, что кажется на теле тучного бухгалтера лишь красными прыщами, на деле же является последствием такого осложнения, как сепсис. Я также часто вижу молодого парня, в одиночку сидящего у моря и читающего книгу, когда же его спутница присоединяется к нему, то, как правило, идёт со стороны медицинского корпуса, где проводят все эти процедуры и сидят врачи, и потому тот корпус я нарекаю про себя «виварий»; как видишь, многому я здесь успел присвоить наиболее соответствующие их сути имена. Так вот, на этих заключениях основывается моё предположение или, вернее, вывод.

Довольно миленькая пара. За ними интересно наблюдать, наверно, даже потому, что они всех остальных живее, они так молоды, наивны, что не чтят за благодать монотонность бытия и чёртову его размеренность. Мне кажется, что некоторые люди умирают раньше, чем за ними, в общем-то, приходит смерть. Конечно, умирают не в физическом смысле и, упаси бог Яхве, которому так часто молятся иные христиане, не в духовном, а скорее в эмоциональном, отсюда частые разводы и измены, когда один, как будто уже умер, приготовился к могиле, а другому хочется дышать. Но и они, нужно признать, заражены общей проказой, парадигмой выглядеть благообразно. Забавные же люди существа, везде и перед всеми пытаются они казаться лучше, нежели есть на самом деле, всем нужно соблюдать какую-нибудь позу, казаться образованней, воспитанней, казаться более красивыми, лишёнными несчастий, недостатков. Я помню даже как в начале, когда я только заселился, меня пригласили на одно собрание, где глупые старухи, старики и тётки, коим, видимо, здесь делать вовсе нечего, сидят в кругу и обсуждают там свои проблемы, я честно слушал этот бред полчаса, после чего сказал им, что мне нужно удалиться. В тот же вечер ко мне подошла одна из женщин и спросила, отчего ушёл я. Ответил ей, что было там неинтересно. Я ей врал. На замечание её, что этим я могу снискать себе репутацию одиночки, я не сдержался и ответил, дескать, лучше находиться одному, чем слушать этот бред. Мне было лишь смешно, подумать только – репутация! Им грезится, что репутация у человека наличествует изначально, а не зарабатывается трудом, деяниями, достижениями.

А вот ещё один не менее увлекательный субъект. Мужчина лет за сорок, может быть, ему уже почти и пятьдесят. От солнечных лучей кожа его имеет тёмный медный цвет. Физически он крепок, даже, я б сказал, подтянут, но всё же годы как-никак берут своё. В манере поведения его имеется развязность и нарочитая наглость, мне кажется, что от его внимания не удаётся скрыться никому. Мне любопытно наблюдать, с каким видом он что-нибудь такое делает или к кому-нибудь подходит. Сейчас он только вышел из воды и потому, идя до своего шезлонга, выглядит так, будто это именно с него Мунк рисовал «Мужчины на пляже», таким же бравым видится он сам себе, таким же мускульным самцом, недостаёт ему ещё снять плавки. Не понимаю, что он здесь забыл…

Справа от меня слышится шуршание и хруст полипропиленовой упаковки, я поворачиваю голову. Ребёнок лет восьми распаковывает мороженое. У современного человека это, вероятно, уже условный рефлекс, поворачивать голову на шелест полипропилена и фольги, ведь эти звуки нам напоминают о предвкушении чего-то сладкого, хотя, конечно, это можно объяснить и проще: ориентировочный рефлекс, который Павлов называл рефлексом «что такое». Мне даже захотелось шоколада. Забавно, как мы схожи с теми же домашними котами, что бегут на хруст паучей или сухого корма.

Ко мне приближается семейство, его я здесь уже видал не раз, они, как видно, направляются в посёлок. Уверен, что, не обратив внимания, они проследуют мимо меня. Достаточно типичная картина: кудлатый паренёк, одетый кое-как, в очках с большими линзами – я знаю, у него астигматизм, – пузатый низкорослый мужичок, отец семейства, и, ростом, может быть, чуть выше мужа, дородная бабища, уроженка юга, с признаками вирилизации под носом и розовым келоидным рубцом на животе, его заметил я, когда она была на пляже, не знаю, здешние ли врачеватели такие мясники, или это всё-таки творение иных специалистов. Единственный, кто уж действительно достоин моего внимания из кучки домочадцев, – юная особа с большими, но миндальными, почти кошачьими, глазами. Сегодня она в лёгком голубом, что представляется на мой абстрактный взгляд почти сорочкой, но, конечно, в несколько консервативном виде, что, собственно-то, и положено, быть может, для ребёнка её лет; у платья белый воротник, а рукава заканчиваются коротко, на локте, на нитке поверх одежды у неё надет простой традиционный деревянный крестик, а слева, для меня, конечно, справа, её волосы сжимает белый бант. Она единственная, кто смотрит на меня, но коротко, почти украдкой, и солнце, отразившись в глубине её зрачков, мне отвечает белым звёздным блеском. Она учтиво, чтобы не обидеть меня долгим любопытным взглядом, поджимает губы и отводит взор. Одна она из всех не архетип, а светлый образ, наделённый хоть и непонятной, но живо ощутимой душевной красотой, она читается в её глазах. Мне кажется, что даже я её, быть может, где-то видел, не здесь, конечно, не в пансионате, здесь вижу я её не в первый раз, но в чём-то, скажем, вечном… Может быть, на полотне картины?

– Обед готов.

Я чуть не вздрагиваю от неожиданности. Мне нужно несколько секунд, чтоб возвратить свои витающие мысли вновь на землю, где неистребимо царит ригоризм пансионата.

– Уже? – я вопрошаю.

– Вы разве не следите за часами? – задаёт вопрос сестра, пришедшая специально, чтобы известить меня.

– Нет, я как-то потерял счёт времени…

– Пойдёмте, – она уже собирается зайти мне за спину.

– Подождите, – вдруг возникает у меня идея, – а вы могли бы принести еду сюда?

– Сюда? – она переспрашивает, как будто не расслышала, на деле же этим вопросом она пытается лишь подчеркнуть абсурдность моего замысла.

– Да, прямо сюда, я хочу устроить пикник. Здесь прекрасные газоны, да и день погожий.

– Это невозможно, – она отрезает строго, не пытаясь даже сходно ответить на мою улыбку, – У нас постояльцы едят в столовой или на веранде. Я могу вам принести еду туда.

– А я думал устроить пикничок…

– Пикник в одиночку? – удивляется она так, как будто пикник с самим собой это что-то пошлое, вроде онанизма.

Я ничего не отвечаю ей, следую на веранду.

Закончив обед, я дожидаюсь момента, когда пожилая сиделка будет проходить возле меня. Идея устроить здесь пикник меня не покидает, мне хочется пойти наперекор устоям и вообще понежиться под солнцем, лёжа на траве.

– Вы не могли бы мне помочь? – я обращаюсь, уловив момент.

– Да, с чем?

– Мне хочется устроиться вон там на траве, – я показываю пальцем, – вы могли бы захватить плед и вот эту тарелку? – в тарелке абрикосы, куски дыни и арбуза.

Она в отличие от той сиделки, что звала меня к обеду, охотно соглашается и помогает мне устроиться поудобнее.

– Прекрасно, теперь я могу трапезничать этими плодами, воображая, что я отношусь к сословию эквитов, – один лишь я смеюсь и своей шутке, и тому, как здорово я всё придумал, и, поверь, меня нисколько не досадует то, что эта пожилая дама мой восторг не разделяет, хотя и улыбается в отличие от первой.

Довольно сложно передать то чувство, что испытываю я, вкушая сочные плоды, лёжа под солнцем. Отнюдь не наслаждения городского жителя, выбравшегося на природу. Во-первых, я признаюсь, мне довольно тяжело сидеть в стенах, поэтому я и пишу на воздухе, хотя это и менее удобно с технической и организационной стороны. В стенах, пускай это покажется чудачеством, я ощущаю, что в какой-то мере нахожусь в могиле; будто если долго просидеть в них, то непременно и само пространство сложится неуловимо так, что комнатная ширина, которую ни одному акромегалу не охватить руками, упрётся мне в какую-то минуту в плечи так, что вытянет вдоль туловища руки. Возможно, так и начинается клаустрофобия, не знаю. Ну а второе – то, что я так долго был один, что мне теперь невыносимо одиночество. Однако не спеши меня записывать в сообщество людей, которые встречаются по пятницам и воскресеньям с той лишь целью, чтобы было с кем поговорить. Среди людей я наблюдатель, тень, которую отбрасывает парус, дым, что остаётся после фейерверка, стук ноги об пол, которым гитарист, играя, отмеряет ритм. Прошли те времена, когда я всюду непременно стремился быть актором, теперь же я без сожаления довольствуюсь малозаметной ролью пейзажа.

Не успеваю доесть, как ко мне, я замечаю, направляется собака. Это пёс смотрителя пансионата, беспородная дворняга, имеющая окрас какой-то жёлто-белый. Он подходил ко мне уже не раз, и я трепал его за шкуру, поэтому я и сейчас, приветственно подняв ладонь, машу ему и кричу его прекраснейшую мурлыкающую кличку, которую иные иностранцы, что являются носителями языка с грассирующей «р», не могут правильно произнести, как это делает смотритель пансионата раскатисто, красиво.

Пёс приближается, принюхивается для начала к моей тарелке, но не находит в ней для себя ничего интересного. Я треплю его за холку, собака не сопротивляется, стоит как бы раздумывая, а потом и вовсе лезет обниматься и лизать мне лицо, так что уже теперь мне приходится от него отбиваться, хотя даже такое внимание мне приятно, и я, делая это, всё же смеюсь. За что люблю животных так за то, что если ты им нравишься, то у них мгновенно пропадает чувство такта, и они уже готовы с тобой играть, валяться, обниматься, вылизывать тебя, кусать, тереться – короче делать то, что принято, когда ты нравишься другому. А вот с людьми, хотя вы, может, очень нравитесь друг другу, всё это нельзя. Всегда есть социальная преграда, воспитанный в тебе барьер, который нам не позволяет быть собой, не позволяет радоваться так, как нам того хочется. Да чтобы просто приобнять другого человека, это надо быть ему хорошим, близким другом.

Перестав лизаться, пёс садится рядом со мной. Его уже зовут по имени, и мы оба смотрим на приближающегося к нам подручного смотрителя отеля, горца с густой чёрной бородой, широким носом, лысеющей макушкой и резкими размашистыми движениями.

– Что он вам мешает?

– Нет, это он так дружит. Правда, после такой дружбы все руки у меня слюнявые.

– Вы скажите, я его заберу.

Я делаю жест, означающий, что не о чем беспокоиться.

– Как вы здесь, обжились? – спрашивает меня подручный, произнося слова с акцентом.

У него прищуренный, внимательный взгляд, который норовит не то чтоб осмотреть тебя, а в тебя проникнуть.

– Да, прекрасно. Видите, я даже устроил себе что-то вроде пикника.

– О, – замечает он, но смотрит вовсе не на меня, – пошли на терапию.

Я смотрю туда, куда и он. На два часа я замечаю двух старушек.

– У них рак, – он поясняет, – поджелудочная и лёгкое. Вот видите ту, что в белом? У неё рак лёгких, страшная болезнь, говорю я вам. Всё из-за курений. Ей бросать надо, да ведь она секрет держит, что курит, доктор её ничего не знает.

Речь его кажется несколько ломаной, но я делаю скидку, понимая, что ему, носителю агглютинативного языка, не так-то просто формулировать свои мысли в соответствии с правилами флективного строя.

– А вы ведь тоже курите? – я замечаю.

– Да, но у меня-то нет рак лёгких.

– Вы думаете, это что-нибудь меняет?

– Конечно, – он взмахивает руками, – когда здоров, кури сколько думается, а когда болеешь, зачем это надо? Вот я бы сразу бросил, когда бы начал болеть. У меня дядя сорок лет курил и всю свою жизнь летом обязательно ездил на море, плавал и плавал, километры плавал, представляешь? Километры, я столько пройти не могу, сколько он плавал! И вот он однажды не смог доплыть до острова, что ли, или скалы какой, ну ему уже за пятьдесят было. И он тогда, говорит, чуть не захлебнулся и сказал себе: «Всё, я бросаю курить!» И бросил. С пятнадцати лет курил и бросил. Вот такой человек был, представляешь?

– Да, – отвечаю я, хотя не понимаю, зачем я слушал всю эту историю про незнакомого мне человека и почему нужно гордиться тем, кто полжизни сидел на никотине.

Псу эта история, как видно, ещё менее интересна, он уходит.

– Будете немного смерти? – я предлагаю ему сигарету.

– Да, – он, улыбаясь вереницей сахарных зубов, берёт одну из пачки.

Мы закуриваем. Мне неудобно на него смотреть. Уж слишком сильно светит солнце, даже для солнечных очков.

– А вы надолго здесь?

– На пару месяцев точно.

– Знаешь, чем мне нравится здесь работать? Так тем, что люди остаются здесь надолго и успеваешь с ними познакомиться. Это не отель, где постояльцы приезжают на неделю и постоянно сменяются.

– Да.

Моя несловоохотливость его ни капли не смущает.

– А вон видите того мужчину?

Он мне показывает на человека в рубашке поло, топлёное молоко, воротник белый.

– Ну видите? – он даже показывает ладонью, но спохватывается и опускает руку.

– Да, а что?

– Так вот, я бы рекомендовал вам от него держаться подальше.

– Почему?

– Говорят, что у него была ну просто отвратительная жена, стерва, каких поискать, но он её любил, и, чтобы избавиться от любви к своей жене, убил её. Никто не знает так это или как, но она погибла, будто несчастный случай, но всё же, я так думаю, это непростая случайность.

– Кто вам сказал об этом?

– Да так, – отмахивается подручный, – но вы не переживайте, здесь он не опасен, он, знаете, чем болен? У него простатит и целиакия, это когда не принимает живот…

– Я знаю, – обрываю я.

– Так вот, поэтому его лечение затруднено, а может, там и у него какой хламидиоз, ведь просто так импотентами не становятся, – он улыбается, язвительно.

Во мне уже всё закипает. Я высасываю из сигареты остатки её души.

– Ему, знаете, сёстры ставят клизмы, чтоб…

Я быстро выпускаю через нос табачный дым.

– Давайте мы не будем о чужих болезнях, клизмах и о прочем…

– Ах, я понимаю, ну что ж… – он делает жест кистью, но уголки его выразительных, даже чувственных губ всё также слегка подгибает кверху типичная усмешка.

Он наконец уходит, вот только он забыл про алопецию, здоровый человек. Мой взгляд сверлит его затылок.

V

Как на страницах старых книг, сменивших нескольких хозяев, можно обнаружить то, что упустили современники по недосмотру ли, читая автора огульно, иль потому, что не могли осмыслить полностью то, что доносил в их время литератор, иль, может статься, даже, и наоборот, листая праздно страницу за страницей, обнаружишь на полях заметки, выделенные грифелем цитаты, пускай трюизмы публициста, но всё же важные в моменте для тех, кто их читал, о чём нам говорят пометы, вот так и в памяти, когда ты ворошишь дела прошедшие, незамеченные в житейской суете события, ты удивляешься, извлекая ранее казавшиеся для тебя банальностью моменты, которые по прошествии многих лет, уже будто в насмешку, предстают перед тобою настолько знаменующими и в тоже время нереальными для настоящей твоей жизни, что ты и вправду сомневаешься, а не конфабуляции ли это. Подобные сомнения и трепет у меня вызывают памятования о том, как приходили мы к тебе домой, и ты усаживалась за пианино чёрно-коричневого цвета – оно было зияющим тёмным пятном, сравнительно с иным убранством комнаты – и начинала музицировать, а я сидел в сторонке от тебя и просто наслаждался тем, как ты играла. Мне кажется, я мог минутами не слышать музыки, точнее, слышать где-то в глубине, как через водную преграду, но её не осознавать; я просто был с тобою рядом и следил за жестами твоими, за тобой. Звучит красиво, но следует признать, я делал это слишком редко, мало. Теперь, увы, а может, даже к счастью, приходит осознание того, что упустил тогда: я слишком мало тебя просто лицезрел, нет, не то чтоб мало на тебя смотрел, скорее, мало наслаждался тем, как ты чего-нибудь такое делала, необязательно играла, просто делала какое-нибудь дело, не подозревая, что в тот миг я на тебя смотрю. Ты знаешь, я люблю смотреть, мне нравилось когда ты танцевала, мне нравилось смотреть, когда читала, лёжа на кровати, как ногти красила и губы. Всё это я, конечно, замечал, но я не уделял таким вот глупым и житейским мелочам того внимания, которое бы было нужно им отдать. Как же приятно созерцать! Вот ты готовишь, напевая что-нибудь себе под нос, весёленький мотив, почти сама с собою говоришь, ты беззаботна, молода, прекрасна; оборачиваешься вдруг и видишь, что я на тебя смотрю. Твоё приятно удивлённое лицо и это: «Что?»

– Да ничего, я просто на тебя смотрю.

– Почему?

– Мне нравится, – спокойно отвечаю я.

В мгновения такие ты осознавала: это самый лучший комплемент, когда кто-то спокойно может сидеть в стороне и просто на тебя смотреть, как будто глубина тобою излучаемой энергии и красоты по мощности, масштабу равнозначна морю, видам далей, гор, спадающему водопаду или звёздам, на них, ты понимала, смотрят тем же взглядом.

Теперь я часто вспоминаю, как мы ходили на какой-нибудь семейный ужин к твоим родственникам, но чаще, как мы посещали мою бабушку, сидели допоздна и после, пройдя по зимней тёмной улице до остановки, возвращались на старом и трясущемся троллейбусе в свой тёплый и уютный дом. Признаться, мне не очень нравилось тогда так долго неудобно добираться, но сейчас все те события я вспоминаю с особой ностальгией. Только теперь я понимаю, как мне не хватает тех сумбурных посиделок в гостях у бабки, той атмосферы домашнего уюта и семейной суеты, как не хватает мне и этих возвращений домой по морозным зимним улицам, на которых ты вырос и которые знаешь вдоль и поперёк, знаешь сколько этажей у каждого из домов и даже, где какое дерево растёт. Какие чудеса творит с воспоминаниями время, то что не нравилось и то, что было в тягость, через года становится отрадой, хотя и несколько печальной, но, однако, всё же… Единственное то, чего боюсь я, что события со временем становятся искажены, и ты рассматриваешь их уже не ровным взглядом, а словно бы через клеёнку, пелену: меняются, тускнеют краски, грани и пропорции, масштабы, исчезают чувства. Однако я, насколько это мне позволит моя память, постараюсь воссоздать всё так, как было, соблюсти детали.

Ты помнишь нашу общую с тобой вторую зиму? Мне кажется, она была прекрасней и насыщеннее прочих. В тот год ты заканчивала учёбу, перебралась ко мне в квартиру насовсем и уже работала репетитором. К тебе на уроки приходили дети, и ты преподавала им сольфеджио и фортепиано. Чтоб зарабатывать в провинциальном городе, будучи учителем, тебе приходилось работать в двух музыкальных школах; и часто у тебя были уроки вечером до самой ночи. Я приходил тебя встречать, и мы, чтобы сэкономить на проезде, шли пешком до дома по неосвещённым заметённым улицам, нам нравилось гулять, когда было не холодно, ну, скажем, 280 кельвина. Мы шли тогда по улице, дышали свежим воздухом и говорили обо всём, что было за день или обсуждали новости, которые нам удалось узнать. Но в целом, следует признать, мы не любили зиму, слишком долго она длилась в тех краях. Я помню, даже как-то ты прекрасно пошутила, когда одним подобным вечером я вдруг тебе сказал:

– Не люблю зиму. А у тебя какое время года самое нелюбимое?

– У Вивальди?

Я посмеялся оценив.

– Нет, почему Вивальди? Обычное, природное.

– Тогда тоже зима.

– А у Вивальди?

– А у Вивальди все любимые.

Но было бы несправедливо не отметить, что в зиме присутствовала и своя прелесть. Мы иногда, когда на нас спускалось особое состояние дурачества, могли идти и падать в снег, специально поскользнуться и толкать друг друга. А если проходили мы с тобою возле горки, ты могла мне крикнуть, специально отойдя как можно дальше: «Давай, кто последний до верха!» И мы с тобою, повинуясь правилам игры, пускались взапуски до верха, к которому мы так неистово стремились, но который вовсе не был целью, целью было счастье. Оно приобреталось в этих глупых играх.

Передо мною на коленях фотография. Твоя. Заснеженный пейзаж, ты в синей шапочке стоишь на горных лыжах. В наших краях были холмы, на которых можно было учиться ездить на сноуборде или лыжах, однако для тебя эта учёба была первой и последней.

Морозец озорно пощипывает твои щёчки, которые всегда стыдливо от него краснеют. Снег падает лениво, с неохотой. На него как будто бы не очень действуют силы притяжения. Всё запорошено вокруг, деревья в белых перьях, особенно красивы ели, сосны, но живописности в пейзаже было б больше, если бы не угнетающая серость неба.

Ты учишься кататься битых полтора часа, ты много падаешь, но всё ж с особым рвением ты хочешь научиться делать базовые повороты. Я тоже кое-как спускаюсь, я, как и ты, катаюсь в первый раз, и это сильно утомляет. Потом я замечаю, ты меня зовёшь. Ты уже сняла лыжи и сидишь на снегу.

– Мне больно идти, – говоришь, нахмурив лицо.

– Что у тебя?

– Упала.

– Сильно?

– Да. Колено болит.

– Но ты ступать можешь?

– Да, но очень больно!

– Подожди, я сейчас тебе помогу.

Я снимаю свои лыжи.

– Нам нужно всё равно спуститься. Давай мне свои лыжи и старайся опираться на палку.

Ты хромаешь. О, ужасающая из картин, видеть то, как ты страдаешь! Но нужно отдать должное, ты держишься достойно.

Мы на такси едем в травмпункт, и через час тебя выкатывают ко мне на коляске в гипсе. Я не забуду никогда твой виноватый исподлобья взгляд, глядящий на меня, сжатые твои тонкие губы, напряжённый и оттого чуть вытянутый нос. Одна лишь ты умела делать это выражение лица. Уверен, это выражение ты у себя не замечала, но я его не только замечал, но и любил, всё это вкупе не умели делать остальные…

Тебе казалось, что ты виновата в том, что не умеешь ездить, что упала и, главное, что у тебя трещина в мыщелке.

– Прости, – ты произносишь, виновато улыбаясь.

– Нам сейчас нужно добраться до дома.

Я был взволнован, что-то там соображал, и оттого я был сосредоточенно холодным. Я не показывал эмоций, но боже, как же я тебя тогда любил, я обожал тебя за то, что ты сломала ногу, из всех, кто там катался, только ты могла такое учудить в свой первый раз. Полнейшая нелепица, ничего не скажешь, повредить при спуске ногу, но, чёрт возьми, как это было романтично целый месяц находиться рядом и ухаживать за тобой, думать о тебе, носить тебе чай, печенье, называть тебя «инвалидушкой», и выслушивать твой детский страх:

– Не говори так, вдруг неправильно срастётся, и я буду всю жизнь хромать.

– Да у тебя же ничего серьёзного, это распространённая спортивная травма.

– Но мне неудобно, я кажусь себе какой-то несуразной из-за того, что так упала, – ты в бессилии, сидя на кровати, разбрасываешь руки в стороны.

– Так ты и есть несуразная.

– Ты правда так считаешь? – ты удивлена.

– Конечно, нет, – я тебя целую и цитирую не то прозаика, не то придуманного поэта: – Краса красот сломала член и интересней вдвое стала…

Я часто повторял в то время эти строчки. На них ты лишь качала головой.

– Скажи, а ты правда не думаешь, что я нелепая? – повторно ищешь подтверждений.

– Но только если немножко.

– Совсем чуть-чуть?

– Совсем чуть-чуть.

– Насколько?

– Вот настолько, – я показываю пару сантиметров большим и указательным пальцем.

– А может быть поменьше? – ты показываешь меньше моего.

– Нет, именно настолько, – я не изменяю своей мерки.

Мы вновь целуемся и растягиваемся на кровати, я тебя обнимаю.

– Почему у тебя такие холодные руки? – вдруг ты замечаешь.

– Не знаю, согрей их, – я кладу их на твоё горячее бедро.

– Нет, нет, нет, убери! – ты извиваешься и убираешь мои руки.

– Но почему, нет? Ты же меня любишь!

– Люблю, но нечего греть об меня свои мертвецкие руки.

– Ну потерпи немножко, – я, улыбаясь, вновь пытаюсь водрузить ладони на твои бёдра, – ты знаешь, они способны меня воскресить когда угодно.

Я делаю многозначительный знак бровями.

– Они на многое способны, но греть свои руки ты будешь у себя, – ты непреклонно убираешь мои ладони.

Однако было бы неправильно преподносить твой перелом, как только счастье. Да, ты прекрасно в этот месяц отдохнула, но тебя расстраивало то, что в этот месяц ты не могла играть на фортепиано и, главное, преподавать. Когда ты беден, как тогда с тобою были мы, любое упущение дохода чувствуется втрое остро. Назвать тогдашний твой доход достойным у меня сейчас язык не повернётся, через года я понимаю: мы с тобой в то время получали сущие копейки, но удивительней скорее то, что на любовь это ни капли не влияло…

Вот новый диапозитив. Начало осени, ещё до тех событий, что я описал чуть выше. День твоего рождения. Ты помнишь, как подшучивал я, поздравляя тебя не с тем, что ты сегодня родилась, а со всемирным днём бамбука? Я помню, в первый раз ты даже не поверила и поспешила проверить, действительно ли есть такой всемирный праздник в этот день. А я шутил всё больше, добавляя, что бамбук не так уж плох, ведь есть, наверно, международные дни супа, вермишели, может быть, подлива или спаржи. Я даже как-то раз подписал открытку, где поздравлял тебя с подобным несуразным, но всемирным днём. На эту мелкую нелепость в твоей биографии ты только лишь стеснённо улыбалась, будто это была в некотором роде и твоя вина, что день твоего рождения когда-то кем-то был назначен днём бамбука. Но признайся, тебе нравилось, что я подтруниваю над тобой, поскольку делал это я с любовью, и, к счастью твоему, лишь я один пытался разобраться в том, да что это за день такой на самом деле, в который родилась ты. К тому же тебе нравилось быть той, которой суждено было родиться в нелепейший из дней. Всё это как бы подтверждало хоть и косвенно твою рассеянность, а потому и необходимость о тебе заботиться.

– Что ты хочешь от человека, который родился в день бамбука? – не раз ты после говорила, опуская руки, когда у тебя не спорилось какое-нибудь дело.

Я улыбался, даже радуясь возможности тебе помочь. В одном лишь ты бывала непреклонна, в музыке, в ней речи не могло и быть о том, что существуют непреодолимые преграды.

Припоминается, ты как-то после нескольких часов игры во время передышки разминала пальцы. Мне захотелось тебя пожалеть, и я спросил:

– Что пальцы сильно устают?

– Да, но задница устаёт не меньшее.

Одна лишь эта реплика позволила мне уяснить: твоё стремление добиться мастерства не хобби или блажь, а, вероятнее всего, цель жизни.

Однако, вспоминая твой характер, я немного отдалился от повествования. Вернёмся же в тот день, который отмечался нами, как явление твоё на свет. Ты помнишь – нет, ты не должна забыть – как на этот день рождения, я подарил тебе серёжки? Они тебе безумно шли, и ты была в восторге; они, блестящие, с камнями, были первым настоящим украшением, что подарил тебе мужчина. Хотя сейчас тому, мы можем только усмехнуться, вспоминая мной потраченную сумму, но оказывается так, что счастье всё-таки зависит не от суммы средств, потраченных на оное, а уж скорей от чувств и ощущения момента, а чувств тогда в каждом из нас был сосредоточен океан. Я не потратил на серёжки сотой части от тех сумм, которые расходуют успешные и состоятельные граждане на бижутерию с бриллиантами, чтоб показать свою любовь, но я вложил в эти серёжки ни на йоту меньше, ты уж мне поверь, я вкладывал в подарок самоё себя.

Мы шли куда-нибудь, и ты всегда их надевала. Я так это любил. Ты надевала их, чтобы порадовать меня. Да, были времена, когда ты наряжалась только для меня, а не затем, чтобы понравиться всем прочим. Хотя… Признаться? Полагаю, стоит. Наличие наряда на тебе являлось для меня второстепенным, для меня важнее была ты сама. Твоя красота для меня всегда была величиною постоянной, и, чтобы в этом хороводе лестных слов не стёрлась семантическая суть высказывания, я добавлю, если б я по складу своего ума был вовсе не гуманитарий, а технарь, точнее, математик, то её мне следовало для ясности обозначать, как const. И потому, хотя это и будет звучать грубо и иррационально, но всё же есть особая утеха в том, что я с тех пор тебя не видел, не видел уже столько лет… Конечно, как бы трудно ни было тебе и мне признать, но ты с годами постарела. Утеха моя в том, что я сужу о красоте твоей, о миловидности твоих лилейных черт по фотографиям и обрывкам памяти, а не тому, какой являешься ты в настоящем. Конечно, если следовать принципу, что прошлое – уже небытие, то я всё чаще обращаюсь не к тому, что часть меня, а только лишь к фантасмагориям ума, своим фантазиям на тему: как прекрасно раньше было. Однако если следовать другим воззрениям, ну скажем, солипсизму, то исключительная явь моя – продукт сознания, и не чьего-то, только моего, ведь как и я доподлинно понять другого не смогу, так и другие не способны видеть мир моими органами чувств, любая из модальностей будет воспринята иначе, поскольку сенсорные системы разных людей не только не идентичны, но и не способны воспринять сигнал безотносительно к воздействию на них гормонов, нейромедиаторов и жизненного опыта, а в этом случае не так уж важно, как то, что мы воспринимаем, соотносится с реальным положением вещей.

Прости, я много отвлекаюсь, всему виной некоторый профицит знаний для того, кто вызвался быть только лишь мемуаристом. Как видишь, мой поток мышления порой не видит берега, сворачивает в сторону, идёт новой дорогой, а то, куда бы должно ему течь, теперь только батлаук. Однако, майна!

Каких только подспудных средств не придумал человек, чтобы сохранить события, которые так хочется запомнить: тексты, аудио, видео и фото, даже артефакты вроде статуэток и магнитов, но всё же есть моменты, которые предугадать нельзя, и их вернее не пытаться записать посредством снимков, съёмки, их куда надёжней сохранять в сердцах, внимание обращая на детали, вплоть до запахов и дуновенья ветра.

Ты помнишь, как однажды, путешествуя в другой стране, наткнулись мы на гадальца по почерку, и, так как я читал об этом ремесле в сейчас уже забытых мемуарах одного писателя, я захотел, чтобы гадалец тут же погадал и мне. Я никогда не доверял любой из дивинаций, и мне отнюдь не интересен был психологический портрет, мне любопытным был тогда процесс. Я сел и написал мне продиктованный отрывок; старик дал сначала характеристику мою, а вот потом гадалец перешёл и на тебя.

– С твоим психотипом, – говорил неторопливо мне седой старик, хрипя, – тебе нужна очень смелая, решительная женщина, но она не будет подстраиваться под тебя. У такой женщины всё либо чёрное, либо белое, другого не дано.

Когда мы отошли, ты с довольной ухмылкой заключила: «Это про меня. Ты понял?» Я не забуду никогда те бесовские огоньки в твоих глазах.

– Либо чёрное, либо белое (ты назвала меня по имени). Я такая.

– А ты довольна этим, да?

С самодовольством ты моргнула, надолго прикрывая веки, потом ты их открыла и проникновенно посмотрела на меня, собой гордясь.

Непроизвольно веки опускаются. Я почему-то вдруг произношу забытое губами имя. Вслух.

Как же сердечно и одновременно непривычно оно звучит, когда я шёпотом его произношу.

Я опускаю веки. Вновь вижу твоё лицо, но насладиться им мешают мне фосфены. Я слышу еле уловимый звук. Мне ветер в уши шепчет твоё имя шипящим и свистящим шелестом листвы шелковицы, намешанным с бурлящим шумом моря.

Я поднимаю глаза к небу. За что я проклят был тобой, седеющая высь, не терпящая счастья молодых? Но что б я ни услышал, какой бы акоазм мне ни явился, у него, у неба, нет ответа, так же как и смысл видений не в силах разгадать и толкователь снов.

О, как же редко мы произносили имена друг друга. Мне хочется теперь произносить как можно чаще твоё имя, бесконечно… но навёрстывать упущенное слишком поздно, пространство разрослось меж нами, как гиперплазия, или даже больше, оно, точащая зараза, пустило свои метастазы на друзей, общие места, контакты, оборвав даже случайную возможность связи. Я могу кричать, стократ произнести твои заветные для слуха буквы, но не получу ответа, мой возглас не разбудит даже пустоту.

Пирографический рисунок при желании стирается шлифовкой, татуировку с именем любви можно свести, а вот тавро любви, поставленное на душу, стирается только безумием беспамятства.

Всё больше тяжелеет сердце у меня в груди, я ощущаю налитый его размер; виной всему воспоминания, как мы с тобою жили. Уверен, мой сусальный труд не может и тебя оставить равнодушной. Но думаю, что ты, читая, задаёшь один вопрос: зачем же я всё это вспоминаю? Понимаю, я сейчас совсем как показывающий свои раны Христос Джованни Антонио Галли. Это выглядит невероятно странно, но имеет смысл: мне нужно разобраться. Ведь я, как ты, стою перед такою же задачей: «Зачем же я всё это вспоминаю?» Но у кого ищу ответ я? Не думай, нет, не у тебя. Ты никогда мне не ответишь. Ответ ищу в самом себе, ведь если исходить из гносеологии вопроса, то у задающего вопрос всегда имеется ответ внутри, а не снаружи; ответ первичен, но не ясен взгляду, и я хочу его найти. Найти в себе, найти всё то, что следовало раньше… Пойми, мне нужно разобраться в том, что было между нами. Тогда я чувствовал, теперь хочу осмыслить и проверить, отзовётся ли душа всё тем же чувством, что тогда во мне существовало. А это делать лучше опосля, «большое видится на расстоянии», – говорил поэт. Теперь я снова обращаюсь к прошлому, и если чувства мои живы через столько лет, то глупо думать, будто бы они когда-то были лживы. Саморефлексируя, вгрызаюсь в лексику, чтобы найти в ней те слова и смыслы, что помогут выразить мои чувства в логическом, понятном виде. Но почему же я не сделал это раньше? Ещё до того… Тогда мешал житейский быт и городская суета, теперь от них я полностью свободен. Я также задаюсь и тем, ну неужели я не мог тебе всё это донести и в устной речи? Наверно я не мог, уверен, что почти никто не может. Мужчина, когда говорит, не может выглядеть перед супругой слабым, эмоции, они виновники всему. Тебе приходится не только говорить, но и следить за тем, как реагирует на речь твой визави, который часто задаёт вопросы, спорит. А вот бумага с точностью до наоборот, она чиста, нема, глуха и безэмоциональна. Вот потому искусство и становится прибежищем сентиментальных лиц. Наедине с собою проще разобраться.

Смешно, быть может, я последний на земле романтик, хотя ты не всегда меня таким считала. Кто знает, может, ты права. Тебе хотелось хоть и скромной, но материализации моих глубинных чувств в виде цветов, подарков, прочего внимания, а я значения не придавал твоим намёкам, интровертивно апеллируя только к тому, что есть во мне; я это чувствовал, и потому я знал: моя любовь внутри, но ты её в этих глубинах рассмотреть была бессильна. Как было тебе понять, что на моей душе, когда я этого почти не выражал? Конечно, враки были б, если б я сказал, что таковым в начале отношений ты меня не ощущала. Я вправду лез тогда из кожи вон, чтоб нравится тебе, и ты это ценила, хотя я посвятил тебе всего лишь пару мадригалов. Уверен, нужно было больше, и это я потом исправил, но было поздно: твоё окошечко было закрыто, и мои стихи пожрало чёрствое пространство, словно мир воздвигнут был из пористого известняка, не оставляющего после крика эха.

Я не могу не привести здесь твой любимый стих, я не хочу казаться голословным.

Небосвод смеётся роем,

Роем звёздочных огней.

Знаю, я их недостоин,

Я же смертный из людей.

Кто-то, ими восхищённый,

Пишет холст, а кто-то стих,

Кто-то словно принц, влюблённый,

В фотоплёнку ловит их.

Мне не нужно их поимки;

Благодарен я звезде,

Что лежит со мной в обнимку

Головою на плече.

Тебя всегда прельщала простота мной выше приведённого стиха, а остальные хоть и были более замысловаты, патетичны, но и пафосны излишне. Мне кажется, и в отношении со мной ты более ценила ни свершения, ни подвиги и не попытки что-то доказать, а ту естественность, которую могли мы проявлять по отношению друг к другу. Что может быть естественней, чем лень, чем смех, чем нежность или чувство жажды? Уверен, пиком нашей беззаботности был тот момент, когда ты мчалась ко мне сквозь пространство, кое ограничивала лишь моя маховая сажень. Ты прижималась сердцем к моей выгнутой груди и ухом припадала к колотящейся аорте, ты слушала, как там внутри меня стучит любовь.

Но вот мгновение, я говорил тебе заветные слова: «Отлип».

«Отлип», – ты повторяла, размыкая за моей спиной объятие, теперь мы оба так стояли, с раскинутыми в стороны руками.

Потом я говорил: «Прилип». Ты повторяла, прижимаясь снова. Всю юность мы играли в эту незамысловатую игру, сердечно с силой прижимаясь и выдавливая всё, что между. То было нашей маленькой игрой. Никто другой об этих мелких пустяках не знал, но благодаря им мы образовывали цельность, но беспощадный ригоризм веретена пространства нас всё же разорвал на части, оставив во мне часть тебя, а у тебя те части, что утратил я.

Но поздно, пора спать. Сплошная темнота вокруг, мне одиноко.

Продолжим завтра, на сегодня хватит. Иди спать. Спокойной ночи.

Я так давно тебе не говорил эти слова…

VI

Я, сколько мог, откладывал, но наступает тот момент, когда необходимо всё-таки сказать, о чём мне даже вспоминать невыносимо. Мне кажется, что из всего, что в этой жизни делал я не так, из всех ошибок, что я совершил, эта была самой кошмарной и непоправимой. Со временем ты размышляешь, какой была бы твоя жизнь, когда бы ты не совершил тот малый промах, вызвавший такую цепь событий, где каждое её звено в отдельности уже нельзя было исправить. Быть может, я преувеличиваю значимость того, что, в общем-то, предвидеть было невозможно, того, что было случаем, тем самым как бы умаляя и ответственность за принятые действия и ошибочность своих решений; может, я подвержен апофении, когда в случайной череде я вижу непреложность, словно каждое событие – звено цепи, как в бусах или чётках. Однако осознание необратимости свершённого не избавляет меня и через годы от саднящей метанойи.

Стояло лето, тёплая погода. В голубое небо были вмешаны слоисто-кучевые облака. Мы ехали на дачу, принадлежащую твоей родне. В предстоящие выходные никто туда не собирался, и летний домик полностью принадлежал лишь нам одним.

Довольно долго добирались, сначала до какого-то забытого цивилизацией села, а после на маршрутке по просёлочной дороге до забытой Богом деревушки. Но эта удалённость от всего в округе, что не входит в дефиницию понятия «природа», нас не удручала, поскольку мы и ехали туда за тем, чтоб отдохнуть наедине друг с другом. Продукты мы с собою захватили, не забыли про вино и узвар из груш. Доехав, первым делом полили рассаду, это мы пообещали сделать твоей бабушке, которая нам и дала ключи. Потом отправились гулять, мы обошли по деревенским тропам всю округу, она была не так уж велика, чтобы устать и уже тем более, чтоб заблудиться. Под вечер разожгли костёр и, насадив на шампуры кусочки мяса, попытались, как умели, сообразить шашлык, который по неопытности вышел не прожаренным посередине и сгоревшим по краям; однако недостатки шашлыка с лихвой перекрывал маршмеллоу, печённая в углях картошка, сладкое пьянящее вино и в целом атмосфера сельской предзакатной тишины, лишь изредка перемежаемая стрекотом кузнечиков и отдалённым пением какой-нибудь невообразимо одинокой птицы. На тот момент мы были вместе больше года, и взаимопониманием у нас было таким, что мы без лишних слов с тобой улавливали ощущения друг друга. Всё это сверхъестественно пьянило. Пьянил не только липкий аромат вина, пьянила пища, приготовленная на углях, пьянил закат, пьянила тишина, пьянил и дым, и свежий, чуть прохладный, воздух, пьянил огонь, его тепло и монотонное кивание ольхи, пьянила близость наших тел и наши поцелуи, пьянило то, что всё вокруг было безлюдно. Мы растянулись прямо там, в траве, на пледе, меж домиком, кустами ежевики и догорающим костром. Те наши ощущения определённо можно выразить двумя словами: секс и сладость. Неверно утверждать, что мы тогда были всего-то на всего охвачены процессом, мы были с головой погружены, испытывая редкую друг к другу одержимость, за ней не замечали ничего, отодвигая мир куда-то в сторону босой стопой, как снятую в порыве страсти верхнюю одежду. Возможно это нас и подвело, хотя я склонен больше верить в фатум.

Я отрезвел довольно быстро, стоило лишь мне взглянуть пониже живота. Не веря собственным глазам, я попытался всё-таки удостовериться, вертя в руках всю влажную, но рваную резинку.

– Что? – спросила ты, глядя на обескураженного меня.

– Э-э-э, тут дырка, – только лишь ответил я.

– Как так? Он порвался?

– Да, чёрт возьми, как в глупом анекдоте.

Я, правда, в тот момент отказывался признавать, что эта выходка судьбы могла произойти со мной.

– Может быть, он был старый? Почему он порвался? – спрашивала ты, а я, как недоумок, разглядывал упаковку.

– Нет, срок годности нормальный.

– А почему тогда?

– А мне откуда знать?

– А он не был порванным, когда ты надевал?

– Нет.

Ты засыпала меня чередой вопросов, которые себе я задавал и сам, но на которые я не имел ответов.

– Видимо, такие случаи как раз и входят в уточнение «не гарантирует стопроцентную безопасность».

Позволю себе опустить те реплики, что отпускали мы с тобой в последующую четверть часа, поскольку «грёбаный гандон» была самой культурной и, на мой взгляд, лучше, чем другие, попадала в цель, описывая произошедший случай. Ты вышла из себя, и от былой романтики в округе не осталось и следа. Закат сменили сумерки, в углях уже не виделся костёр, угли скорее походили на останки, оставшаяся на столе еда – следы бессовестного кутежа, даже ольха – свидетель мерзкой грязной шутки.

– Ну и что теперь делать? – не унималась ты. – А если я забеременею?

– Ну это ещё не факт. Кому-то вон по несколько лет не удаётся зачать детей, а ты думаешь, что из-за одного раза может сразу всё случиться?

– Нет, ну а если всё-таки?

– Ну если всё же… – я намеренно пытался выражаться так, чтоб избежать необходимости называть возможные последствия своими именами, – то тогда мы будем решать проблемы по мере их поступления. Сейчас пока ничего не случилось.

– По-твоему это: ничего не случилось?

– Ну я имею в виду, что пока ничего не понятно. И вообще, ты промыла там всё как следует?

– Да, – нервно обрываешь ты.

– Это хорошо.

– Но этого недостаточно. Нужны противозачаточные таблетки.

– Но откуда я тебе их здесь достану?

– А в селе их нет?

– Откуда мне знать? Да и до него по меньшей мере пятнадцать километров.

– Пойдём туда.

– Сейчас?

– А что делать? Сидеть и наслаждаться тем, что у нас презерватив порвался?

– Пошли, – я согласился, хотя и мало верил в удачу; однако я рассчитывал на то, что дорога нас немного успокоит.

Идти было невероятно далеко. Мы попытались заказать такси, но разве кто-нибудь бы согласился ехать в эту глушь? Мы шли уже почти что в темноте, лишь изредка светя под ноги жёлтым светом фонаря, который, кажется, был при смерти, но не решался умереть, чтобы ещё и своей смертью подвести нас.

Само собой, ночных аптек мы не нашли, один лишь магазин работал в этой глухомани поздней ночью, но и его ассортимент сводился только к выпивке да снекам.

– Аптеки работают лишь с девяти утра, – ты заключила. – В девять мы должны быть тут. Вообще, такие таблетки обычно принимают сразу, чем дольше затягивается их приём, тем меньше вероятность, что они подействуют.

На этом мы с тобою и сошлись, на первом же автобусе с утра мы возвращаемся в село.

От длинного пути и нервов ты устала, и поэтому уже намного меньше в твоих речах звучали алармистские мотивы. В селе нам удалось найти машину, и за кругленькую сумму нас подкинули назад. Уставшие мы улеглись в кровать, но долго ещё мучились в бреду не засыпая. Хотелось задремать, но мысли не давали нам расслабиться и отоспаться.

Естественно, ты помнишь то, что ждало нас с тобою утром. Не выспавшиеся мы в жару на первой же маршрутке мчались в злополучное село, где нам ответствовал аптекарь, что таблеток экстренной контрацепции в их аптеке нет и не бывает. Отчётливая демонстрация причин того, почему коэффициент рождаемости в сельской местности намного выше, чем в любом из современных городов. Нам ничего не оставалось, как на первом же автобусе отправиться обратно в город. Мы в первой же аптеке отыскали то, что нужно, только выходные всё равно были испорчены этим нелепым инцидентом. С ним разобравшись, я надеялся переиграть судьбу, вот только словно в бусах, за одной горошиной неумолимо шла другая. Да, противозачаточная таблетка успокоила тебя, но всё-таки не убрала нервозность. Почти что каждый день ты всё равно переживала, думая о том, сработала ли нужным образом таблетка. Мне до сих пор немного стыдно, что в ту пору я тебя с уверенностью заверял и успокаивал, твердя из раза в раз, что раз средства экстренной контрацепции продают, то они должны быть эффективны. Как хорошо, что ты в итоге не послушала меня и обратилась к гинекологу, правда, тогда у нас с тобою не было такого уровня дохода, чтобы позволить себе частного специалиста, и ты записалась в бесплатную общественную поликлинику. Что было после? Уверен, ты не хочешь это вспоминать. Беременность, твой страх, наше решение, что для детей мы слишком молоды и даже не обручены, аборт медикаментозный, боли, страшное кровотечение, ужасные недели, неполный выход эмбриональных тканей, вакуумная аспирация, лечение и наконец диагноз: рубцевание стенок матки.

Удобный способ что-то описать: указывать лишь составные части. Как будто с помощью прекурсоров возможно описать реакции и результат, как будто, перечислив лишь детали, можно недвусмысленно обрисовать машину или агрегат, как будто лишь материалы нам дают понять, какое здание воздвигнуто из оных. Я вынужден оговориться, не под силу мне здесь описать те боли и тот страх, которые тебя преследовали в тот ужасный год. Мне, как мужчине, недоступно даже понимание тех страхов, что испытывала ты от длительных кровотечений. Да, я винил себя, корил как мог, но тяжелей всего мне было оттого, что я бессилен был, хоть что-нибудь исправить. За что бы я ни брался – всё мне было не под силу. Как в чётках друг за другом шли упорно: боль, отчаяние и страх, за ними операция, врачи, таблетки, ожидание, тревожность и диагноз-приговор. Да, ты стала жертвой болезни как физически, так и ментально, никому такого никогда не пожелаешь, но я, и без того тогда ещё довольно юный и неопытный пацан, внезапно сделался заложником вины, в последующем оказалось, что на неоправданно растянутые годы. Конечно, то, что я испытывал, нельзя было сравнить с твоими болями и страхом, но из-за стресса у меня болели мышцы, я почти не радовался ничему, что не могло порадовать тебя, я жил лишь ожиданием того, когда ты наконец оправишься и всё будет, как прежде. «Я никогда не излечусь», – ответила ты как-то на мою попытку как-нибудь тебя утешить, – «Ты понимаешь, что я не смогу иметь детей?» Мне было нечего тебе ответить. Я был уверен, что во всём случившемся только моя вина. Такой же взгляд имели и твои родители, они мне прямо заявили, что на мне лежит вина, что дочь их сделалась со мной несчастной. Жестокие, но справедливые слова, как мне тогда казалось.

– Нам следует расстаться, я делаю тебе лишь хуже, а хочу, чтоб ты была счастлива, – сказал тебе я после мучительного разговора.

– И после всего этого ты хочешь меня бросить? Отказаться от меня? Что б мне было ещё больнее? – ты вопрошала через злость и слёзы.

– А что, если твои родители правы, и я лишь делаю тебя несчастной?

– А это уже мне решать, – ты отрубила, – я сама знаю, что мне лучше. И вообще, не бери всё на себя, хватит искать виноватых, я не считаю, что виновен ты или, быть может, я. Я не виню ни докторов, ни случай, это не имеет никакого смысла, поиски виновных всё равно ничего не исправят.

В тот вечер мы пообещали, что невзгоды будут лишь объединять нас, мы верили, что из-за трудностей союз наш будет делаться лишь крепче. Намерения прекрасны, только как оторвано от жизни всё это звучит, когда бы в жизни всё решалось лишь одним намерением да, может быть, ещё словами… Тогда бы всё это имело хоть какую-нибудь ценность… Мне кажется, мы перепутали тогда все смыслы, полагая, будто мы с тобою те, кто непременно держит вожжи, когда, по существу, в упряжке жизнь на самом деле – кучер. Несложно догадаться, кто в упряжке этой ломовая лошадь? Но мы тогда с тобою не могли это понять, да нам и не хотелось. Мы верили, что это мы с тобою выбираем путь, на деле выбирая место лишь для шага. Но осознать это нельзя, когда ты запряжён в упряжку; прозрение ко мне пришло довольно поздно, лишь оказавшись на обочине, я осознал, что загнан. Тогда-то я и понял, что куда бы я ни шёл, и как бы ни бежал я, всё равно бы никуда я не добрался. Поэтому довольно глупо было относиться строго к жизни, и уж тем более корить друг друга и себя за неудачи и неверный путь, когда браздами мы не обладали.

VII

В отличие от путешествий, праздников и значимых событий обыденность почти не сохраняет о себе воспоминаний. Приходится скрести и колупать, чтоб по углам набрать достаточно реминисценций и хоть как-то воссоздать её. Преобладание лакун в воспоминаниях о повседневности несложно объяснить, причина кроется, как это часто и бывает, в материале. Парок его – недолговечность мела, обыденность рисуется известняком, в то время как всё остальное – чернилами, пастелью, маслом или акварелью. В мечтах жизнь предстаёт всегда насыщенной и выполненной в красках. Глянцевая обложка. Счастливая пара. Ширма, одним словом; удовлетвориться б этой лживенькой личиной, но ты настырно открываешь глянец, пытаясь выведать, что скрыто там за красочной страницей, но журнал не открывает тайн. Ты думаешь, что на страницах этого журнала фиксируется жизнь, но, всматриваясь, узнаёшь, что записанное там, всего-то-навсего списки продуктов да рецепты, простое ежедневное письмо, не содержащее в себе какую-нибудь ценность.

Но может быть и по-другому: страница в социальной сети с фотографиями. Всегда счастливые влюблённые, всегда в обнимку, но это тоже лишь открытка, изображающая только то, что ими и желаемо, но уж совсем не то, что подлинно. На фотографиях мы непременно счастливы, какую ни возьми. Вот только были не одни улыбки. Тот год был полон испытаний, хотя когда уж не было их в нашей жизни? Мне кажется, что мы с тобою толком и не жили без перипетий…

Всё лето и начало осени ты восстанавливалась после аборта, тебе пришлось на время даже завязать с уроками и репетиторством, и, как назло, тогда же осознали мы, что труд наш ничего не стоит. Инфляция, которая стремилась одолеть рекорды, съела всё, что оставалось после трат на коммуналку и продукты. Мы, небогатые, вдруг стали бедняками. На всё это накладывалась и твоя болезнь, и связанные с ней сопутствующие медицинские расходы. Сейчас я удивляюсь лишь тому, как удалось нам не залезть в долги и всё-таки свести концы с концами.

Наша страна тогда особенно погрязла в воровстве, коррупции, некомпетентных кадрах. Почти что каждый месяц независимые журналисты публиковали расследования, в которых разоблачали политиканов, раскрывая их счета в офшорах; у прокуроров и министров находили дачи и дома, на их зарплату этого нельзя было купить, но ни один герой расследований не ушёл в отставку. Страну тащили по частям, но бестолковому народу было наплевать. Да, многим было наплевать, но всё-таки не нам. Нам было гадко, что у нас крадут не только наши деньги, но и будущее нашей небольшой страны.

Волною по стране катились митинги, и мы были на них. Добиться своего нам, к сожалению, не удалось, никто из коррумпированных министров не ушёл в отставку, но мы уже тогда с тобою были против всего того, что произошло потом. Были против тогда, когда всё это ещё можно было остановить… Но, впрочем, даже та трагедия, которая развернулась после, на глазах у всего мира, уверен, никого не научила ничему… Увы, грамотность населения оценивается только по умению читать и писать, а вот понимать, что они читают, от народа никто не требует, не говоря уж и о том, чтоб сравнивать прочитанное с настоящим положением вещей.

А мы с тобою были в крайней степени пассионарны: клеили листовки, ночью баллончиком писали на стенах домов и в переходах лозунги, призывы. Если б нас тогда поймали, то вполне могли привлечь к суду. Но это нас не очень-то пугало, для нас с тобою эта общая борьба была протестом против страха, все остальные хоть и разделяли недовольство властью, но боялись, а для нас одна лишь мысль существования в страхе была неприемлемой. Намеренно мы не входили ни в какую политическую организацию, поскольку нашим объединением было – мы. И наше «мы» было настолько прочноспаянным союзом, что окружающее само собой как бы стекалось в эту общность, и, казалось, только личного, отдельного от нас двоих, не существует.

В попытках вспомнить нашу повседневность, я неизменно натыкаюсь на всегдашние вечерние беседы. Мы каждый раз, придя домой с работы, обсуждали, что узнали за день. Обилие аллюзий в нашей речи превышало число причастных оборотов в диалогах иных граждан, хотя мы вовсе не общались как-нибудь высокопарно, наши разговоры зачинались с самых заурядных фраз: «Я тут прочла…» – «Я вот подумал, что…» – «Ко мне пришла идея…» – «Знаешь, что узнал я?» Мы обсуждали происшествия, историю, политику, науку и искусство. Но не одними разговорами была наполнена наша с тобою жизнь; в воспоминаниях я часто застаю нас за просмотром фильма или передачи, нередко вижу сидящих за компьютерной игрой, но попадаются и вовсе исключительные кадры частной жизни, которые всё это время свято были скрыты от чужих соображений о досуге. Ты помнишь, как читали мы стихи на память? Поочерёдно мы вставали и читали, будто школьники, друг другу то, что помнили. Когда прочитывали всё, что знали наизусть, тогда мы брали томики стихов. Как жаль, что мы ни разу не додумались запечатлеть прочтения стихов на видео или хотя бы сделать фото; довольно любопытно было бы сейчас взглянуть на эти артефакты Мнемозины.

Сидя за ноутбуком и просматривая фотографии тех дней, я замечаю перемену, о которой вовсе позабыл. Я как-то в разговоре обронил, что тёмные тона будут куда как выразительней смотреться в сочетании с твоим лицом, и, видимо, это зерно моих предположений через время проросло в намеренье твоё сменить природный цвет волос на тёмно-шоколадный. Нужно признать, этот насыщенные коричневый тебе невероятно шёл, ты стала выглядеть иначе, и не я один комплементарно это отмечал. Но вот сейчас, я, всматриваясь в фотографии, где локоны твои ещё имели светло-карамельный цвет, в котором отражалось солнце и, подмигивая, растворялось в нём, вплетясь, ловлю себя на том, что эта перемена тона цвета не только что-то привнесла в тебя, но и отняла. Не спорю, прошли годы, и пропал налив в юных щеках, быть может, только кажется, но будто с тем медовым цветом улетучилась и та твоя наивность, прямодушие, невинность. Мне, взрослому мужчине с бородой и сонмом шлака жизни за плечами, сейчас та девушка, которой ты была, видится неопытной, ранимой, беззащитной; мне хочется тебя обнять, закрыть решёткой рёбер от всех тягостей судьбы, перед которыми тогда и я в силу своих скудных возможностей и знаний представал бессильным. Я был уверен, что наступит время, научусь, что стану опытным в делах, поднаберусь и мудрости, и смелости, и денег, но ведь тогда я многого не знал. Теперь энуэмент меня одолевает чаще, мне хочется сказать тому наивному мальчишке, каким необходимо быть, как реагировать на трудности, и указать на верный путь, ужасно сколько раз сбивался я тогда с маршрута. Конечно, и тогда в моём мозгу имелись ориентиры, но градиент указывает только направление цели, смотреть налево и направо в его функцию не входит. Я раз за разом ставил себе цель. И каждая из целей была перевалом, за коим простирался если и не рай, то Эльдорадо. Теперь осознаю, тогда ходил по общим для людей граблям, которые зовутся «после». Надеялся, что жизнь начнётся после, но это «после» никогда не наступало. Всегда имеется какое-нибудь следующее «после»: после, как устроюсь на работу, после, как я напишу роман, после, как закончу обучение, после переезда в другой город, после покупки собственной квартиры… Уверен, многим это может показаться очень уж знакомым. Всегда имеется то, после чего, как кажется, начнётся твоя жизнь, но это не работает, и жизнь в своей красе не наступает никогда.

Теперь уверенно можно сказать, что мы в то время оба переживали экзистенциальный кризис. Мы видели, как жизнь проходит зря, мы видели границы, что отчерчивал зубчатый лес на горизонте – пейзаж из моего окна, – мы ощущали, что каждому из нас от жизни хочется чуть больше, чем давали нам родимые края. Тяжёлые меланхоличные пейзажи не то из нашей жизни, не то из-под руки Каспара Давида Фридриха. Взгляни же, мы и есть те люди-тени, устремляющие свои взоры вдаль на греющий не нас далёкий шар. У всех людей на этом земном шаре одно солнце, но для нас оно горело холоднее, реже, дальше. Ужасная своей унылостью зима. Её способна была пережить только сосна, растущая неторопливо ввысь, поближе к солнцу…

Тогда ещё случился кризис, помнишь? Страна вела экономические войны. Всё это, может быть, не сильно отражалось в общих цифрах, поскольку все последствия считают «в среднем» и в процентах, но это отражалось непосредственно на нас, к инфляции добавился ещё и санкционный кризис. Я помню, закрывались фирмы, и заводы сокращали штат. Почти что не было работы, хотя даже тогда с лихвой хватало тех, кто грезил, как бы ему затесаться в подмастерья на улицу гранильщиков-ювелиров. Конечно, это было всяко лучше, чем работать на сталелитейной фабрике у вершин индустриального прогресса – электродуговых печей, – а может, даже хуже того: уезжать на несколько недель от дома на полигон кучного выщелачивания, ты же не забыла, что среди наших знакомых, одноклассников подобные вахтовики бывали. А для меня то время стало переломным. Глядя на нищету, на то, как люди гробят жизнь, пытаясь кое-как свести концы с концами, никак от года к году не приумножая собственного капитала, а лишь прибавочную стоимость производя день ото дня, я осознал, что труд мой будет также беспросветен, жизнь ради труда, работа ради жизни, и никогда при этом я не получу возможностей и средств к тому, к чему стремлюсь я. Чутьём осознавал несправедливость, хотя и был, к стыду, невеждой, учась на финансиста, я не понимал порочности даже таких простых вещей, как, например, goodwill или обратный выкуп акций. Я, не вполне осознавая, где в этих краях мне может пригодиться диплом белого воротничка, всё равно учился, руководствуюсь довольно тривиальной логикой, желая больших денег, я решил, что нужно непосредственно работать с ними, чтобы получать их больше. Суждение провинциальное, определённо, но когда ты что-то начинаешь, никогда не знаешь, как оно в конце концов произойдёт, однако веришь, что устроится, поскольку лишь идущему покоряется пространство. Четыре года – долгий срок. Они с собою унесли немало траченных ночей. Они убавили приличное количество купюр из кошелька, ушедших на оплату. Но как ещё задолго до меня сказали в ханьской поговорке: «В жизни надеяться на императора – ждать, что рисовое поле возделает само себя».

Мне кажется, что именно тогда мы оба повзрослели, горнило жизни убивает в человеке детскость. Я помню, нам хотелось повзрослеть, но именно до всех этих перипетий мы воплощали незатейливое счастье. Когда ты только начинала репетиторствовать, а я работал в банке, мы ведь не знали точно, что хотим от жизни, но чувствовали: это нужно делать вместе.

Мы с первой нашей встречи думали не о себе, а больше друг о друге, о том, чего хотим добиться мы, а не отдельно друг от друга. Ты знаешь, волшебство тех дней как раз и было в том, что нам не требовалось больше, чем было нам даровано любовью. Мы наслаждались жизнью, чёрт возьми, а не искали грёбаный, проклятый путь к успеху. Мы не стремились к счастью, мы его имели. Просто так, как данность, были друг у друга: я у тебя, а ты была моею. А остальное: работа, социальный статус, личный дом, машина, комфортабельный диван, гардины и красивая посуда – были где-то впереди, тогда их неимение ещё фрустрации не вызывало. Вот только позже, насмотревшись на других, себе вообразили мы, что нам всё это тоже нужно. Нам думалось: уходит жизнь, и непременно нужно ехать в пелотоне. Мы гнали, гнали, только не туда, ведь человеку кажется всегда, что завтра будет непременно лучше, чем сегодня. Теперь я сожалею, что тогда, в той начинавшейся материально-социальной скачке, я вовремя не дёрнул удила, чтоб сбавить бег и насладиться нашим маленьким наивным счастьем.

А я ведь мог… я мог тогда остановиться, насладиться счастьем, но этого тогда не сделал, за что и подвергаюсь флагеллантству. Намного явственней, значительней мне видится не только наша жизнь, но и события, особенно все те, когда ни я, ни ты не догадались нажать stop, дабы замедлить время, напрячь свой гиппокамп, чтоб сохранить навечно то, что открывалась чувствам, взору. Возможно, дело в том, что существует красота таких разрядов, что её очарование незаметно в настоящем, точнее, видится, но лишь отчасти, совсем не так, как предстаёт она, когда её осмысляешь, пропуская через калейдоскоп скопа воспоминаний, тогда, собрав фрагменты в единую картину, ты понимаешь: то была не рядовая лепота, ни мелочь, ни крупица, ни стекляшка, если выражаться языком материалов, а минимум берилл. Я забегу в своей истории вперёд, покуда лучше всего, на мой взгляд, для отражения написанной чуть выше мысли подойдёт тот самый миг, когда мы ехали с тобой на отпуске по серпантину, измученные солнцем и жарой, змеистыми изгибами дороги; тогда мне примелькались вырастающие тут и там пейзажи – море, горы, – и потому я, сидя за рулём, не так, как следовало, ощущал их красоту и торжество момента. Сейчас это мгновение мне видится намного слаще, абстрагированное от телесных неудобств, от сосредоточенности на дороге, от сроков и маршрута, сейчас от той поездки в моей памяти остались только виды гор и моря, и тебя, сидящей рядом. Сомнений нет – идеализация воспоминаний, но ведь всё это было, пусть и ощущалось слабо. На них нельзя не подивиться, на те исполинские громады, взрастающие из суши, ну согласись же, они магия земли! Сейчас жалею я о том, что не решился заглушить мотор, не вывел тебя из машины, чтоб разбить бивак средь молодых и тонких сосен на гранитном пласте, что мы не распрямили плечи, не вытянули засидевшиеся ноги или хотя бы просто не легли на миг, минуту, четверть часа под палящим южным солнцем. Прекрасно целовать тебя и чувствовать сонливую усталость; руками ощущать, как тает твоя кожа в жаре солнца; поить тебя водой и отгонять назойливую муху; смотреть на чижиков и корольков, резвящихся в еловой гуще. Всё это упустил я, но мне хотелось бы придумать, чтобы вновь… Однако в память чаяния пускать нельзя, они имеют нехорошую манеру образовывать фантазмы, а это уже дело гиблое. Там дальше – пропасть лжи, там ждёт ни истина, ни чистота, а фальшь тех самых мелочных стекляшек, что дилетант на радостях способен воспринять за бриллианты.

Я отрываю взгляд от рукописи. Пляж. На нём ребёнок выгуливает воздушного змея, тот треплется, резвясь. На расстоянии его небольшие крылья полыхают бирюзою морфо, совсем такой же цвет, как был когда-то у тебя на ожерелье. Но вот чуть более упорный порыв ветра, и нитка, что держал в руках мальчишка, ускользает ввысь. Я долго наблюдаю то, как змей уходит вдаль, и, кажется, грущу. Не знаю от чего, то ли попросту из-за ощущения потери, а может, беспокоюсь и о том, что ожидает его там…

VIII

Раскалывается голова, болит шея. Все эти симптомы можно было бы снять анальгином, но медицинская сестра талдычит своё: «После процедур вам обязательно должно стать легче», и в завершении эта улыбочка.

Мне станет легче, когда я лягу в могилу.

Ещё душно, ни хрена не спится. Чёртова жара.

Но уже утро, я на веранде. Глупые старухи перед телевизором сидят и слушают тот бред, что там несут, а я под навесом, спасаясь от солнца, жду, когда мне нужно будет следовать на процедуры.

– Это вам, – мне приносят чай с облепихой. Из-за твоего обычая заваривать его, теперь этот напиток с облепихой у меня ассоциирован с тобой.

– Цветочки, – дежурная сестра ставит ирисы в большом глиняном кувшине к жёлтой стене. Синие ирисы на жёлтом фоне, не правда ли, прекрасный натюрморт?

– Ой, цветы, как они прекрасны, – тут же отзываются старухи.

Да, женщины обожают генитальные трофеи, им нравится глядеть и любоваться на итог кастрации цветов и даже нюхать их половые органы. Одна старуха в самом деле к ним подходит, наклоняется, вдыхает аромат. Я отворачиваюсь, чтоб не смотреть на это.

«В жизни любого человека есть моменты, когда хочется жить только для себя. Оторваться от житейской суеты и насладиться вкусом настоящей жизни. Твой внутренний мир – это то, что у тебя никто не отнимет. Живи себе в удовольствие с йогуртами от…»

Похоже не столько на рекламу, сколько на аффирмацию с какого-нибудь психологического интенсива, где тебя научат, как выстраивать границы, и вообще дадут почувствовать себя.

Старухи не обращают на меня внимание, и потому я, коротая время перед процедурой, могу разглядывать их не таясь. Внешне они разные, но вместе образуют ковен. Их атрибуты: старость, глупость, пересуды и болезни; как видишь, этим признакам я невалиден, а потому могу их изучать со стороны, и это, я тебе скажу, довольно любопытно, что б ты ни думала на этот счёт.

Вот к ковену присоединяется ещё одна седеющая ведьма, садится на свободный стул из серого фальшивого ротанга, и, чуть не кланяясь, вторгается в беседу, не зная даже и предмета разговора, но это, видимо, неважно и для тех, кто говорит. Ей около шестидесяти лет, и она везде с собой таскает гиньоль, его ей сшила для неё подруга. Эту муру ей удалось поведать даже мне. Полагаю, что такими объяснениями она оправдывает то, что ношение на руке бибабо выглядит довольно странно. С приятнейшей усмешкой говорила, что куклу специально сшила для неё подруга, чтобы не было тоскливо на чужбине, но, несмотря на это, она всё равно порою плачет. Я слушал её молча с каменным лицом. Недоумевающий мой взгляд она приняла за чуткость и внимание.

– У меня сегодня так болит голова, наверное, из-за погодного давления, – делится она.

Я закрываю глаза рукой. К шестидесяти своим годам она даже не знает правильного названия атмосферного давления.

Старухи тут же принимаются судачить, будто что-то в этом понимают. Конечно, их настроение, головные боли да и самочувствие вообще зависит не от состояния их организма, а от фаз луны, давления на них воздушного столба или электромагнитного излучения бытовых приборов.

«Бывает, жизнь нам связывает руки, и кажется, что впереди всё больше поражений и утрат, но нет причин сдаваться, будь открытым для побед! …твоё средство для победы над артритом!

Перед применением проконсультируйтесь с врачом».

Я возвращаюсь взглядом на веранду, вновь консюмеристский agitprop перекрывает клёкот ведьм. Что примечательно, старухи вроде бы не замечают того, что им втирает зомбоящик. Я же, не привыкший к фоновому шуму телепередач, которым далеко до меблировочной музыки Сати, то и дело отвлекаюсь; вдобавок у меня раскалывается голова.

Чай с облепихой обладает дивным свойством, он несколько приводит мою душу в норму, теперь уже сочувственно смотрю на сборище старушек, ведь как бы гомон их меня ни раздражал, а все они больны не понарошку. Вот, к примеру, слева от меня, недалеко от входа в лобби, сидит старушка в солнечных очках и пиджаке бордо, великоватом для её фигуры. Она пьёт кофе и беседует с другой пенсионеркой, что сидит ко мне спиной, и оттого я вижу лишь седые кудри на её затылке. На беглый взгляд любому может показаться, что картина эта – верх сенильного досуга. Но вывод это будет чересчур скоропалителен, ведь если присмотреться повнимательней, то станет ясно: беглый взгляд эстетизирует её покой. В такое место просто так не приезжают, да и к тому же этот жест, касание рукой желваков; готов ручаться, что до кофе у неё был завтрак, а дальше словно по учебнику: пол – женский, возраст – аккурат за пятьдесят, светочувствительность и – как последний в лузу шар – потеря массы тела. Не удивлюсь, если узнаю, что она сегодня, как и остальные, сетовала на головные боли. Всё это говорит за то, что у неё гигантоклеточный артериит. Лечение довольно долгое, но оно хотя бы эффективно, чего не скажешь однозначно о склеродермии. Её этиология на сей день неизвестна, но симптоматика видна на женщине, закутавшейся в шаль, до страшного красноречиво: из-за микростомии старушка кажется до крайности смущённой, как будто бы в пандан к болезни у неё ещё и эгодистония; блестящие и неприкаянные пальцы то и дело шарят по столу, пытаясь утвердиться в том, что песня их ещё не спета, и они ещё, быть может, и не раз сумеют отстучать по деревяшке дробь, однако этого не скажешь об одном, о левом безымянном, поскольку он уже, на горе, чёрный. Конечно, я не собирал анамнез и уж тем более не видел результатов тестов на антитела, но если у неё склеродермия острой формы, то, будем честными, старушке жить осталось пару лет, поскольку эта страшная болезнь куда серьёзнее поражает внутренние органы, чем проявляет себя внешне. И если эти двое ещё могу как-то скрыть свои недуги, то вот другая пожилая женщина, что разместилась в стороне от всех, не побоюсь сказать, хотя и прозвучит довольно грубо, более похожа на живого мертвеца. Насколько я могу судить по зобу Хашимото, желтухе, васкулиту на ногах и выраженному с левой стороны синдрому Шегрена, у особы этой аутоиммунный гепатит. Поскольку здешний медицинский центр специализируется по большей мере на наследственных и аутоиммунных заболеваниях, то подобных пациентов здесь довольно много. Кто приезжает в здешние края с афтозным стоматитом, фактически как на курорт, кто – с псориазом, а кто – с синдромом Гийена – Барре.

– Нет, на самом деле нужно всегда знать, что ты сама хочешь. Если ты хочешь что-то изменить, начать жить лучше, то нужно отбросить всё прошлое и самой решать, каким будет твоё будущее. Это твоя жизнь, в конце концов.

– Нет, я полностью с тобой согласна. Сначала нужно всё разложить от и до внутри себя, а вот потом решать всё остальное; всё, что снаружи. А добиваться женщин – это уж мужское дело. Только когда ты сама знаешь, чего хочешь, тогда найдёшь нормального мужчину. А он со своей стороны должен показать, что умеет.

– Даже нет, девочки, на что готов.

– Да, на что готов. На что готов ради меня.

– А может быть, меня?

– Ну это мы ещё посмотрим (эта дура подмигивает второй гадюке, строя мину).

– Ну давайте, пусть заходит Александр.

Появляется придурок в пастельно-розовой рубахе и жилетке, придающей ему вид, будто молокосос с уложенными, даже нет, прилизанными назад волосами, пытается выдать себя за альфа-самца, надеясь, что другие не заметят того, что он просто мудак.

– Расскажите о себе, кто вы?

– Я менеджер, работаю менеджером в крупной фирме…

Эти кретины не смогли придумать ему даже нормальную историю. Единственное, что меня утешает, так это то, что старухи, переговариваясь друг с другом, не следят за телешоу и всей той чепухой, которую несут эти нелепые актёры.

– А вы как полагаете? – спрашивает меня седая старушка с кохлеарным имплантом.

Это была моя ошибка: я на них посмотрел.

– Вы это о чём? – за думами я упустил предмет их разговора.

– Вот вы как считаете, новое поколение оно более разумное, чем были мы, чем ваше поколение? Кто-то считает, – говорит она, – что в них больше безмятежности, а я им говорю, что все они куда умнее нас.

– А это так уж важно? – спрашиваю я.

– Ну нам хочется знать, как будут жить наши внуки. Кто-то считает их излишне избалованными, но я говорю, наоборот, они в семь лет знают уже намного больше, нежели мы.

– У меня нет внуков, поэтому навряд ли я тот человек, который может вам хоть что-то подсказать. Однако вам, чего переживать об этом, – я делаю глоток приятнейшего чая, – когда вы находитесь в прекрасном месте с довольно компетентными врачами? Уж если жизнь вас привела сюда, то что-то в ней вы делали определённо правильно.

Старушки почему-то молча следят за мыслью, что я излагаю.

– А я всем говорю, – вступает какая-то карга, голос которой то и дело срывается, старая глотка привносит в её речь призвуки ржавчины, – что в жизни любого человека есть моменты, когда хочется жить только для себя. И этим надо пользоваться! Оторваться от житейской суеты и наслаждаться вкусом настоящей жизни. Сейчас как раз то самое время.

Должно быть, я красноречиво свожу брови.

– Это хорошо, если здоровье позволяет, – сетует другая, – а бывает же, что жизнь нам связывает руки, и кажется, что впереди всё больше поражений и утрат…

Мой взгляд внимательно проходится по мимике, перековерканной волнами их морщин, мне хочется понять, они это взаправду или это только розыгрыш? Быть может, эта камера, что присобачена в углу, как раз для пранка?

– На самом деле нужно всегда знать, что ты сама хочешь, – Говорит старуха в вязаной жакетке. – Если ты хочешь что-то изменить, начать жить лучше, то нужно отбросить всё прошлое и смой решать, каким будет твоё будущее.

– Легко сказать, но сложно сделать, – подводит ведьма с впалыми поблёклыми глазами.

– Я давно поняла, что есть люди, которые рождаются под счастливой звездой, и всего добиваются вообще не напрягаясь.

– Но у них дар свыше, – мне уже не удаётся уследить, кто это произнёс.

Я смотрю наверх и жду хотя б индивидуальной теофании. Если Спаситель не может помочь всем, то уж хотя бы вызволить меня он должен быть способен.

– У вас не будет сигареты?

Я вздрагиваю.

– Сигареты? – переспрашиваю я старушку, обаятельно улыбающуюся мне.

Я не заметил, как она приблизилась. Её глаза проницательно глядят в мои, они ждут ответ на вопрос, который я, конечно, услышал, но переспросил непроизвольно.

– Да, будет, – я спохватываюсь, – но здесь запрещено курить.

– Так давайте вдвоём избавимся от общества старческих сплетен, – говорит она, заговорщически наклоняясь и чуть не подмигивая мне, и в этом её предложении есть что-то, что указывает и на второй, но скрытый смысл.

Ноздрями я улавливаю еле ощутимый аромат гибискуса, и он, присовокуплённый к взгляду, сбивает меня с толку ещё больше, я не способен разобраться в том, что скрыто за её словами, мимикой и взглядом, одно лишь ясно ощущаю я, что хочется курить, чувствовать во рту тяжёлый горький привкус жжёного табака, хочется избавиться от щебета старух и следовать за этой старой женщиной, куда б она меня не увлекла.

– Веранда плещется, – подливает она в мой чай купаж из метонимии, приправленной глагольной метафорой, как будто бы всего того, что ранее она сказала, было недостаточно, чтоб убедить меня сбежать подальше и курить, – я от них устала, – она заканчивает фразу некоторым жестом.

Я извлекаю из нагрудного кармана пачку, и мы спускаемся с веранды к балюстраде, отделяющей море от нас.

– Смерть объединяет, не правда ли? – я говорю, затягиваясь дымом.

– Если вы о сигаретах, то для меня это скорее жизнь.

Я качаю головой, как бы пытаюсь сопоставить её взгляд со своим.

– Когда курю, я вспоминаю молодость, точнее то, что я когда-то была молода, – она поясняет.

– Хм, ни когда бы не подумал, что с помощью каких-то сигарет возможно путешествовать во времени.

– В старости вам больше ничего не остаётся, кроме того, как путешествовать во времени.

Мне не хочется с ней спорить и строить предположения о достоинствах времени, которое зовётся старостью. Быть может, для кого-то оно и наполнено иными смыслами, но не для этой женщины.

– А тут вам как? – спрашиваю, меняя тему.

– Отвратное местечко, – отвечает она пренебрежительным тоном.

Её манера держать себя нравится моей лимбической системе.

– Почему же?

– Может вам, молодому, и есть здесь с кем общаться, но ко мне липнут только старики, – она ухмыляется, – да и то, вероятно, потому, что чувствуют, что мы с ними уже почти стоим в могиле.

– А что у вас? – автоматически интересуюсь я и лишь секундою спустя соображаю, что возможно это не этично. В любом другом месте этот вопрос был бы непонятен, но только не здесь.

– Лимфома, – она отвечает сухо, будто к этому привыкла.

И вправду, как же сразу не заметил эти бугорки на её шее и не соотнёс их с косынкой, скрывающей её волосы или, точнее то, что от них осталось после химиотерапии.

– И вы надолго здесь? – интересуюсь я, поскольку нужно что-то спросить.

– Я жду трансплантацию.

– Стволовых клеток?

– Да, трансплантация костного мозга, так они её называют. А вы?

– А я из тех, кто приезжает сюда с гастритом и воображает, будто у него что-то серьёзное.

Она смеряет меня взглядом, выпускает струю дыма и произносит:

– А по вам не скажешь, что гастрит, крупнейшая из ваших проблем.

На это я не отвечаю.

– Я думала, вы молоды, а вы всё о болезнях, – досадует она.

– Такое место, – ссылаюсь я на силу обстоятельств.

– Наверно вы и правы, обмен диагнозами здесь обойти нельзя. Это почти что правило хорошего тона, осведомиться о чужом и жаловаться о своём, – артикулирует она местный обычай.

Внезапно искорками пробуждаются её глаза.

– А что поддерживает вас? – интересуется она.

– В каком смысле?

– Что поддерживает вас здесь? Ведь это довольно мрачное место.

– Я бы не сказал, что оно такое мрачное, – и далее, указывая рукой, я перечисляю прелести природы, – море, солнце, горы…

– Так значит, только это держит вас?

– На этом свете? – уточняю.

– Ну, может быть, не держит, а поддерживает. Кого-то, я вот с людьми говорила, удерживают родственники, внуки, одна, вы представляете, мне говорит: «Я не могу остаться здесь надолго, поскольку у меня собака дома».

– Что ж, хороший довод.

– Кого-то преследует страх смерти, но на них, скажу вам, горько смотреть. Они боятся смерти, и поэтому живут в страхе, такой, знаете, непрекращающийся бег от смерти.

И после паузы: «Так вы определились?»

Я наконец решаюсь сказать правду: «Меня держат воспоминания».

– И только? – удивляется она, как будто это последнее, что она ожидала от меня услышать.

– И только. Здесь я пишу письмо одному человеку, с которым очень и очень давно не виделся. Есть слова, которые ему я так и не сказал, чувства, что не выразил, значения, которые не дал понять.

Она взирает на меня с неподдельным интересом.

– И вы отправите это письмо?

– Конечно.

– Это феноменально, – говорит она, вбирая в лёгкие остатки сигареты, и выкидывает то, что от неё осталось в урну, поскольку в сигарете более нет никакого смысла, – вы знаете, ведь и меня поддерживают здесь воспоминания, но я почему-то никому не пишу.

– Так напишите.

– Кому?

– Тем, кого вы вспоминаете.

– Их очень много.

– Сейчас вам точно некуда спешить.

– Пожалуй, – она пробует эту идею, всё ещё не зная, стоит ли принять её за доминанту. – Представляете, а мне ведь долгое время казалось, что я всё ещё молода… Вы знаете, что отличает молодость от старости?

– И что же? – даже не пытаюсь угадать.

– Когда ты молод, никогда не будешь сожалеть о том, что прошлое ушло, не будешь вспоминать его, испытывая ностальгию. У тебя всё впереди…

«Хороший маркер», – думаю я про себя.

– А вот когда ты стар, ты неизбежно озираешься на прошлое и думаешь: «Куда всё это делось?»

Точный и, главное, правильно заданный вопрос! Куда всё это делось? Человеку грезится, что актор он, но что если любой из нас только объект? И всё, что происходит – свершается помимо…

Я замечаю, что зрачки старушки расширяются, но взгляд её прикован не ко мне. Я поворачиваю шею, и тогда лишь замечаю то, что завладело полностью её вниманием: на плитке тротуара растянулся взбалмошный подросток. Не раз его я видел здесь, носящимся по территории пансионата. То эти сорванцы залезут на какое-нибудь дерево, и кто-нибудь потом на них орёт, то оборвут девичий виноград и примутся пулять по стенке недозревшими плодами, соревнуясь в том, чтобы оставить больше пятен, а то облепят камень хлебом и, побрасывая вверх, попробуют его скормить приученным к подобным трюкам жадным чайкам. Но вот сейчас один из этих сорванцов елозит, лёжа на спине, по тротуару, а второй подросток с мордой в розацеа глядит на друга словно полоумный. Люблю кривляк, считай, бесплатные концерты, но вот конкретно в этой сцене что-то не даёт покоя интуиции, которая стучится из глубин сознания, смещая все насмешки и цинизм. И правда, его ноги чересчур напряжены! Нет, это не фиглярство, а припадок!

Я устремляюсь как могу к подростку.

– На помощь! – я кричу, поскольку не воображаю, что с ним делать.

Толкая в локоть пацана, командую: «Бегом за доктором!» – а сам бросаюсь на тропинку и, усаживаясь рядом, переворачиваю подростка набок, под голову подкладываю свою руку, так как из вещей у меня больше ничего нет. По белой пене меж зубов и напряжённым мышцам мне несложно догадаться, что у мальчика эпилептический припадок.

– Что с ним? – ко мне подскакивает девушка в больших круглых очках. – Он ударился? – она мне не даёт ответить, указывая на окровавленный затылок.

– Вероятно при падении, – я отвечаю, – у него эпилептический приступ.

– Чем я могу помочь?

– Ничем, – я констатирую, мои слова ей кажутся равнодушными, но во время приступа помочь человеку уже ничем нельзя.

– Вы позвали помощь?

– Его друг убежал за врачом.

Похоже, что она не очень доверяет какому-то подростку.

– Эпилепсия? – спрашивает у нас крупный мужчина, который быстро опускается рядом и предлагает своё полотенце вместо моей руки. Он бережно приподнимает голову подростка крупными руками и просовывает полотенце. – Так-то лучше, заключает он.

Из медперсонала первой появляется сестра, она опускается рядом, так что мне приходится подвинуться. Такое ощущение, что она, как и мы, не знает, что ей делать.

– Может быть, ему что-то дать? Какое-то лекарство? – спрашивает девушка в очках.

– Скоро будет врач, он всё сделает, – отвечает ей медсестра, привычным казённым тоном.

Мы ждём врача, а приступ не проходит. Врач появляется, но именно тогда, когда уже припадок сходит. Врач опускается рядом с ребёнком и заглядывает ему в глаза, осматривает затылок, зубы. С приходом врача я понимаю, что мне пора удаляться, нет никакого смысла сидеть здесь рядом на тротуаре и глядеть на то, как человеку плохо.

– Не подадите руку? – обращаюсь я к мужчине, который подложил под голову ребёнка полотенце.

До него не сразу доходит, что я от него хочу, но уже через пару секунд он подаёт мне крепкую большую ладонь.

– Спасибо, – говорю я, глядя в неприятное скуластое лицо, после того, как он мне помогает. Он улыбается мне, но даже в его улыбке есть что-то отталкивающее, возможно, ощущение это возникает из-за больших и жёстких губ, скуластого лица, а может, из-за глаз, которые глядят самоуверенно и твёрдо. Но несмотря на то, что в мимике, чертах его лица мне ничего не симпатично, его физиономия, как это бы парадоксально не звучало, притягивает взгляд, поскольку, кажется, содержит в себе что-то от первобытной грубости людей, которую нам тяжело представить в сытых и холёных лицах.

– Слушайте, а почему это случилось? – вдруг спрашивает у врачей мужчина. – Разве этот ребёнок не должен был принимать лекарства против эпилепсии? Он так мог и убиться…

– У него фармакорезистентная форма эпилепсии, – тактично, но всё же с нотками высокомерия, отвечает врач, – в нашем центре как раз проводятся операции для тех, кому не помогают лекарства.

Я замечаю, как со стороны пансионата уже движутся двое медицинских братьев с носилками, и удаляюсь. Старушки нигде не видно, зато вот девушка идёт за мной, уже через мгновение она шагает рядом.

– Вы очень ему помогли, – говорит она, пытаясь выставить ту малость, что я сделал, как подвиг.

– Не думаю, что я действительно облегчил боль бедняги, – отвечаю я.

– Вы зря приуменьшаете своё участие, любому человеку важна помощь и забота, даже просто само осознание того, что он не брошен, что рядом кто-то есть…

Её слова трогают в глубине меня такие струны, которые молчали, кажется, веками. Какая простая и доступная истина. Последняя надежда, надежда на то, что ты ещё кому-то нужен…

Теперь на эту девушку я смотрю совсем иными глазами, она выдалась из толпы и приобрела индивидуальность. Я замечаю меланхолию в её глазах, удвоенную стёклами больших круглых очков, и эту меланхолию не может скрыть даже напускная живость. Её тонкие губы, которые словно только контур на кроки, подёргиваются вверх, но всё же сложно этот жест назвать улыбкой. Когда человек улыбается, он делает это не только с помощью мышц смеха, но и улыбается глазами. Мне кажется, я улыбаюсь так же, как она. Чуть ниже ключицы я замечаю шрам на загорелой коже, виднеющийся благодаря открытой майке на бретельках. Все эти частности так органичны, что ощущаются неотделимыми, они присущи ей по умолчанию, без них её нельзя представить, но вот особенную женственность ей придаёт фигура: хрупкая, костлявая местами, кажется, сгребёшь её в охапку и почувствуешь себя большим и сильным, как должно для мужчины.

– Вы знаете, нам надо с вами как-то выпить.

– Вот как, – удивляется она.

– Если вам, конечно, не запрещено, – спохватываюсь я.

– Не запрещено, – отвечает она и смотрит так, будто ещё что-то ждёт или испытывает меня.

– Мне кажется, вы довольно любопытный собеседник, – поясняю я.

– Хорошее предложение, – констатирует она наконец.

– Лучшее, – уточняю я и повторяю, – лучшее, поскольку лучше этого вам вряд ли кто-нибудь предложит здесь.

– Полагаете? Вы так самоуверенны?

Что это было? Презрительный смешок с её стороны?

– Нет, дело не в самоуверенности, а в том, что здесь не так уж много способов скрашивать тоскливые вечера. Поэтому нам нужно будет как-то сесть на закате, выпить вина или пива, чтобы, глядя на уходящее солнце, обсуждать то, что уходит вместе с ним. Ну так как?

– Вино или пиво, мне всё равно – отвечает она.

– Как так? У вас нет предпочтений?

– Напиток ничего не стоит без подходящей компании, так что меня больше интересует атмосфера, нежели то, что мы будем пить.

– С этим не поспоришь, но тогда лучше пиво, к нему хотя бы не нужны бокалы.

– Пить прямо из бутылок? – она уточняет.

– Прямо из бутылок, – утверждаю я. – Бутылочное пиво – это самодостаточный напиток. Вся его идея в том, что под него не нужен никакой бокал. Никакой другой алкогольный напиток вы не сможете пить из бутылки – это дурной вкус, но вот пить пиво прямо из горла единственное правильное его употребление, если, конечно, вы не сидите в баре, где бармен из кега наливает через кран, тогда ещё понятно, да и то, согласитесь, в том, как бармен подносит кружку к крану и нажимает на рычаг, есть что-то от жеста автозаправщика, такое ощущение, что тебя заправляют, а это уже совсем не то же самое, что и вытягивание из бутылки самой её сущности. Или вы полагаете, что я слишком глубоко ударился в тему?

– Нет, очень даже занимательно.

На этом мы и расстаёмся, теперь я знаю, как мне скоротать хотя б один из вечеров. Но предвкушением момента мне не даёт насладиться помощник смотрителя пансионата.

– Вас уже обыскались, – говорит он улыбаясь.

– Вот как? – удивляюсь я.

– Процедуры, – поясняет он.

– Ах да, совсем забыл.

– А вы, я вижу, уже подцепили красотку, – он улыбается, показывая зубы.

Я перевожу свой взгляд туда, куда и он, на удаляющуюся девушку. Не находя ответа, я решаюсь вовсе ничего не говорить.

– Я как-то имел с ней беседу, – не унимается помощник смотрителя пансионата, – и она мне сказала, что у неё ВИЧ. Говорю вам это просто так, на всякий случай.

– Вы правда думаете, что я хочу залезть в её вагину? – с насмешкой спрашиваю я.

– Нет, но это же на всякий случай, – упырь открещивается, как это абсурдно.

– Хорошо, спасибо, я это учту, – пытаюсь я отделаться любезностью.

Рядом с нами проходит немолодая женщина в цветастом купальнике и широкой шляпе. Пока она идёт, подручный нем, как должно мертвецу. Даже с интересом смотрю ей вслед, я, к сожалению, не обратил внимания на её лицо, но мне, признаться, любопытно, что же в ней такого, что лишило его дара речи. Неужели эти широкие подвздошные кости? Потому что ни талия, ни уж тем более ягодицы у неё не отличаются особо удачными для женщины пропорциями.

– Вы тоже обратили на неё внимание?

– Нет, это вы обратили на неё внимание, а я уж вслед за вами, – я отвечаю и от души смеюсь.

– Нам-то с вами что до неё, – отвечает он, – а вот любой другой, кто попытается, обречён на провал, по крайней мере в ближайшие недели две, – он так смеётся, будто знает тайну.

Я поднимаю на него глаза. Мне любопытна вовсе не она, а он. Ему по-настоящему есть дело до проблем других людей?

– У неё был пролапс, это когда из женского…

Я восклицаю. Матерно.

– Пожалуйста, – уже сбавляю тон, но всё же раздражённо, – вы можете не распространяться о чужих болезнях? Это неприлично!

Осаженный он извиняется, уходит прочь. Я наконец-то остаюсь один и следую на процедуры. Ты удивишься, но после процедур проходит голова. Я чувствую себя настолько обновлённым, что готов поверить в то, что исцеляющие руки не гипербола; конечно, массажист не в силах излечить от всех болезней, но височной боли с левой стороны как не бывало, да и честно признаваясь, как бы я скептически не относился к физиотерапевтическому отделению, однако всё-таки массаж не то же самое, что и рэйки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.