Революция и музеи.
Судьбы московских древневосточных коллекций (1910–1930 гг.)
Под ред. О.В. Томашевич

© Коллектив авторов, 2024

© Исторический факультет МГУ, 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

* * *

Публикация осуществлена при поддержке

Российского научного фонда, проект № 19–18–00369–П,

Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова

Печатается по решению Ученого совета исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова

от 22.11.2023 г. (протокол № 9)

Редакционный совет:

академик РАО, д.и.н., Л.С. Белоусов (сопредседатель);

акад. РАН, д.и.н., проф. С.П. Карпов (сопредседатель);

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Л.И. Бородкин;

д.и.н., проф. А.Г. Голиков; д.и.н., проф. С.В. Девятов;

д.и.н., проф. О.Е. Казьмина; д.и.н. А.Р. Канторович; д.и.н., проф. Н.В. Козлова;

д.и.н., гл.н.с. Л.В. Кошман, Н.В. Литвина; д.и.н., проф. Г.Ф. Матвеев;

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. С.В. Мироненко, к.э.н. С.В. Орлов;

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Е.И. Пивовар;

д.и.н. А.В. Подосинов; д.филол.н., проф. О.В. Раевская;

к.и.н. Ю.Н. Рогулев; д.и.н. С.Ю. Сапрыкин,

член-корреспондент РАН, д.иск., проф. В.В. Седов;

д.э.н., проф. В.В. Симонов; к.и.н., доц. О.В. Солопова;

к.и.н. А.А.Талызина

Рецензенты:

А.Е. Демидчик,  д.и.н., проф., Восточный факультет СПбГУ,

Б.Е.􀁣Александров,  к.и.н.,􀁣доц., исторический факультет МГУ имени М.В.􀁣Ломоносова

* * *

Посвящается

основателю отечественной науки о Древнем Востоке,

первому хранителю и автору начальной экспозиции

древневосточных памятников ГМИИ им. А. С. Пушкина

Борису Александровичу Тураеву (1868–1920)

Предисловие научного редактора

Сфинкс смотрит в далекое будущее, когда трагедия будет побеждена.

Рудольф Штейнер

Рубежи веков даже в наше просвещенное время вызывают рождение и умножение извечных для человеческой природы идей апокалипсиса и массовое увлечение разнообразнейшими мистическими учениями и практиками. Опять журналисты пишут о поисках – теперь уже с помощью новейших технических средств – тайных помещений внутри великой пирамиды Хеопса или под лапами Сфинкса в Гизе, где якобы сохраняются если не немыслимые по ценности сокровища, то, по крайней мере, наследие Египта, раскрывающее все загадки мироздания. Древневосточные цивилизации, среди которых египетская является особенно блистательной по количеству и качеству дошедших до нас артефактов, действительно, чрезвычайно важны как основы человеческой культуры, воспринятые и развитые греко-римским миром. Истинные сокровища – памятники этих цивилизаций, будь то золотая маска Тутанхамона или глиняная табличка с клинописными знаками и следами зубов мальчишки, буквально грызшего основы науки возможно для того, чтобы одноклассник не смог присвоить себе результаты его труда! Человечество обязано сохранять и изучать это реальное наследие своих предков, ибо еще Цицерон именовал Историю «учительницей жизни». Для этого на Древнем Востоке были придуманы музеи. Нам известно об археологических изысканиях сына знаменитого Рамсеса II в Саккаре и о создании музея во дворце дочерью вавилонского царя Набонида; рано начали собирать и хранить древности в Китае. Многое когда-то возникло на Древнем Востоке, но не обо всем мы пока знаем.

В центре Москвы, недалеко от Кремля, на Волхонке, стоит эффектное, подобное античному храму здание в неоклассическом стиле – Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, входящий в число непременных для посещения музеев Москвы. Он был открыт в мае 1912 г. по инициативе профессора Императорского Московского университета, историка искусств, филолога и археолога И. В. Цветаева (1847–1913) как университетский музей слепков[1]. Остро чувствовавший необходимость изучения памятников мирового искусства, особенно классического (для него отводили половину залов), Цветаев, сын сельского священника из скромного селения Шуйского уезда, учившийся в университете за казенный счет, думал о таких же как он студентах, для которых было невозможно путешествие за границу. Еще до открытия Музею Изящных искусств имени Императора Александра III, как он сначала именовался, несказанно повезло: благодаря усилиям двух профессоров Санкт-Петербургского университета, Б. А. Тураева и М. И. Ростовцева, было решено приобрести коллекцию древнеегипетских памятников, собранную непревзойденным их знатоком В. С. Голенищевым. Именно поэтому архитектор Р. И. Клейн создает проект музея с вестибюлем в египетском стиле, из которого посетители попадали в совершенно волшебный Египетский зал с колоннами и росписью потолка художника И. И. Нивинского, чудесное обрамление прекрасной коллекции[2].

Рис. 1. Египетский зал ГМИИ. 1910-годы.

Так любовно создававшийся и только «вставший на ножки» музей сразу захлестывает череда суровых испытаний: рано потеряв своего «отца» (сестры Цветаевы называли музей своим «колоссальным младшим братом»[3]), он оказывается под обстрелом революционных событий в прямом и переносном смысле. Огромное неотапливаемое здание, сначала даже не рассчитанное на электрическое освещение, ибо памятники предполагалось обозревать как в древности, при свете дня, льющемся через суперсовременную стеклянную крышу (привлекли инженера В. Г. Шухова), с крошечным штатом сотрудников, становится своего рода Ноевым ковчегом, собирающим и спасающим бесценные сокровища реквизируемых «именем революции» коллекций. Вихрь перемен «приносит» в музей собрания других музеев: Румянцевского, Эрмитажа, Третьяковской галереи, Музея иконописи и живописи И. С. Остроухова, Исторического музея и т. д. В 1923 г. из учебного при университете музей превращается в художественный, один из важнейших в стране. Ученик проф. Цветаева, директор Н. И. Романов создает первую научную экспозицию картинной галереи, открытую в 1924 г. Ныне она знаменита прежде всего одним из лучших в мире собраний французских импрессионистов и постимпрессионистов, созданных усилиями и художественным чутьем московских коллекционеров И. А. Морозова и С. И. Щукина, однако любовь детей по-прежнему отдана первому приобретению музея, памятникам Древнего Египта. Не оставляют их равнодушными и огромные статуи шеду, ведущие в зал Передней Азии. Они, как и превосходные копии ассирийских рельефов, были установлены еще до открытия в 1912 г. при первом хранителе и авторе начальной экспозиции древневосточных памятников, основателе отечественной науки о Древнем Востоке, Борисе Александровиче Тураеве. Время многое изменило в этих залах, благодаря раскопкам уже советских археологов витрины пополнились подлинными памятниками, но как шеду честно выполняют предписанную им задачу – охраняют зал породившей их культуры, так колонны и роспись потолка «не позволяют» расположиться какой-либо другой экспозиции в Египетском зале.

Постреволюционные годы были крайне тяжелыми и для памятников, и для людей. Как вспоминала Маргарита Сабашникова, она, рожденная в довольно состоятельной купеческой семье, не всегда знала, где она будет ночевать и что будет есть. Тем более поразительно, что люди думали не только о хлебе насущном. Революция вызвала к жизни яркие явления культуры, чему немало примеров в этой книге. Удивительно, но в 1922 г. в России отпраздновали 100-летие египтологии, отсчитываемое с даты дешифровки древнеегипетских иероглифов французским ученым Жаном-Франсуа Шампольоном (сентябрь 1822 г.) – этому в книге посвящен специальный очерк. Интересным начинанием был Музей-Институт Классического Востока, созданный одним из главных героев нашего повествования и весьма противоречивой личностью, Владимиром Михайловичем Викентьевым (1882–1960). Одаренный художественно, он страстно увлекался учением австрийского теософа и мистика Рудольфа Штейнера и в кругу его русских почитателей познакомился с людьми, игравшими важную роль в духовной жизни России 1910–1920-х гг. Многие из них составят славу культурного феномена, обозначаемого как Серебряный век. Посему Глава 1 посвящена биографии Викентьева, а Глава 2 – его детищу, МИКВ, причем, не всегда можно отделить хронику жизни от планов и результатов деятельности. Абсолютно равнодушный к революционным идеям, Викентьев тонко уловил веяния нового времени и овладел необходимой терминологией. Он мог сделать карьеру при советской власти, но скорее рано, чем поздно, ему бы припомнили его антропософское прошлое и вряд ли судьба подарила бы ему на родине те 77 лет, которые он прожил, уехав в 1922 г. в командировку за границу и решив остаться в Каире в 1926 г., где преподавал египтологию в университете до своей кончины в 1960 г.

Столь много места этому человеку уделено в книге не только потому, что он практически был вычеркнут из истории отечественной науки, а потому, что он с феноменальным упорством пытался заполучить в свое ведение, для своего Музея-Института, все древневосточные коллекции Москвы и не только, и в этом отношении ему многое удалось. Поэтому изучение документов МИКВ раскрывает некоторые страницы истории отдельных памятников и коллекций, что важно для их дальнейшего исследования. Отдельный экскурс посвящен истории московских литературных папирусов, отданных на реставрацию в Берлин и все-таки вернувшихся в Москву, что в наше время похоже на чудо, если учесть сколько лет они «путешествовали» и какие это были годы.

В данной книге уделяется отдельная глава и Переднеазиатской коллекции Отдела Древнего Востока, причем как пополнившим ее в тот же временной период памятникам (в том числе из коллекции МИКВ), так и тем, которые не попали в ГМИИ имени А. С. Пушкина (в частности, коллекция П. Г. Устинова).

На страницах этой книги встречаются как крупные востоковеды, составившие славу отечественной науки (Б. А. Тураев, В. С. Голенищев, М. В. Никольский, В. К. Шилейко, В. И. Авдиев, В. В. Струве), так и скромные хранители, как Т. Н. Бороздина-Козьмина, отстоявшая коллекцию Голенищева от перевозки и тем самым несомненно спасшая ее памятники от вероятных повреждений и утрат; выдающиеся музейщики и коллекционеры (И. В. Цветаев, В. К. Мальмберг, Н. П. Лихачёв, Н. И. Романов), знаменитый немецкий реставратор папирусов Х. Ибшер. История людей науки переплетается с судьбами творцов Серебряного века (А. Белый, Вяч. Иванов, М. Сабашникова-Волошина, Эллис и др.), русских антропософов и других знаковых фигур бурной эпохи великих перемен и еще более великих жертв (братья А.А. и П. А. Флоренские). Начало ХХ в. ознаменовалось взлетом окутанных мистицизмом альтернативных теорий видения мира, ожиданием и переживанием грядущего конца света, тем более что Первая мировая война, а затем революция и самая страшная из войн – Гражданская – дали реальное о нем представление. Антропософия занимает особое место среди увлечений русской молодежи начала ХХ в., чему немало способствовала блестящая личность Рудольфа Штейнера, энциклопедически образованного и во многом необыкновенного человека. Практически все более-менее заметные деятели культуры – от С. Эйзенштейна до А. В. Луначарского проходят через этап увлечения этим учением, иногда просто юношеской игрой в розенкрейцеров, а многие становятся его верными адептами, отправившись в Дорнах на строительство Гётеанума.

Предлагаемое издание посвящено истории древневосточных коллекций Музея изящных искусств, как древнеегипетской (прежде всего всемирно известной коллекции В. С. Голенищева), так и переднеазиатской, в сложные десятилетия, последовавшие за Октябрьской революцией. Работа выполнена в рамках проекта РНФ «Классический Восток: культура, мировоззрение, традиция изучения в России (на материале памятников коллекции ГМИИ имени А. С. Пушкина и архивных источников)» под руководством д. и. н. И. А. Ладынина. Хотя все авторы являются выпускниками одной кафедры истории Древнего мира исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова и исповедуют схожие принципы отношения к истории науки, за каждым остается право собственного видения тех или иных событий. Отчасти и поэтому отдельные главы не были подвергнуты «жесткому» редактированию с удалением незначительных повторов. Архивная работа – это такой пазл, где в мелкой детали может уместится чья-то судьба. Источниковой базой книги является значительный объем архивных материалов, собранный всеми авторами издания. Некоторые тексты, из обнаруженных ими в архивах, особенно переписка ученых, публикуются в Приложении. Текст русскоязычных документов приводится в современной орфографии за очень небольшими понятными исключениями, оставленными для сохранения «аромата эпохи». Сокращения в документах расшифровываются, если не являются общепринятыми; восстановления частей сокращенных слов в документах обозначены угловыми скобками. Биографические сведения об упоминаемых в документах лицах даны в Приложении в отдельном списке.

Работа по поиску документов в архивах осуществлялась всеми авторами, при этом материалами египтологической тематики занимались Е. А. Анохина, О. А. Васильева, Д. А. Изосимов, И. А. Ладынин, П. Д. Скоробогатова и О. В. Томашевич; а переднеазиатской – А. А. Немировский, В. Ю. Шелестин, А. А. Ясеновская. Большую техническую работу по подготовке книги взял на себя Д. А. Изосимов, за что остальные авторы ему признательны. Авторы выражают глубокую благодарность зав. Отделом Древнего Востока ГМИИ имени А. С. Пушкина Ольге Александровне Васильевой за предоставленные архивные документы, а также за дружескую помощь при редактировании книги. Авторы благодарны сотрудникам архивов России и зарубежных стран, в которых они работали и с сотрудниками которых вели переписку; в особенности авторы глубоко признательны за консультации в работе с архивными документами зав. Отделом рукописей ГМИИ Н. В. Александровой, зав. сектором «Архив Антоновой И. А.» М. Б. Аксененко и старшему научному сотруднику Отдела рукописей ГМИИ О. Б. Поляковой. Благодарим также коллег В. В. Белякова и В. М. Дзевановского за предоставленные фотографии.

На обложке книги – две фотографии Египетского зала ГМИИ имени А. С. Пушкина, специально спроектированного архитектором Р. И. Клейном и расписанного И. И. Нивинским, когда стало известно, что в еще строящийся университетский музей попадет коллекция древностей В. С. Голенищева. Ныне сам зал является не только чарующим обрамлением экспозиции, но и наилучшей «охранной грамотой» коллекции. Первая фотография относится к началу истории музея, когда именно древнеегипетская коллекция стала первым значительным собранием подлинников (музей планировался профессором И. В. Цветаевым как учебный). Автором первой экспозиции был профессор Санкт-Петербургского университета, основатель отечественной школы древнего востоковедения Б. А. Тураев (1868–1920), памяти которого и посвящена эта книга. Вторая фотография сделана столетием спустя, во времена создания современной экспозиции Египетского зала (Фото О. В. Томашевич, 2012 г.): обновленный зал ждет возвращения своих сокровищ. Еще лежит на полу лестница, виден монтажный скотч, но на потолке сияют золотые звезды – так же, как было в святилищах, и на посетителей с балки благосклонно взирают лики богини Хатхор, покровительницы любви, красоты, покойных (в Египте без этого никак) и находящихся вне родины египтян, а стало быть, и созданных их руками памятников.

Со времени описанных в книге событий прошел век, и мы опять в эпохе перемен, когда так важно и ценно иметь возможность всмотреться в лица наших недавних научных предшественников, наших сегодняшних коллег и учеников, и в лики музейных древних статуй. И надеяться увидеть дающую светлую надежду улыбку Сфинкса.

Заслуженный преподаватель Московского университета

О.В. Томашевич

Глава 1. Хроника одной жизни. О В.М. Викентьеве

1.1. Московская судьба: учеба, работа в музее и увлечение антропософией

Жизнь русского египтолога Владимира Михайловича Викентьева почти поровну разделена между двумя странами – Россией и Египтом. В 1922 г., когда ему было 40 лет, он добился командировки за границу «для научной работы», а в 1926 г. остался в Каире, где прожил довольно долго – до 1960 г. На родине его не предавали проклятиям как невозвращенца – его просто забыли, точнее – «замолчали»[4]. А он был личностью весьма неординарной – даже на фоне других удивительных представителей редкого вида homo aegyptologicus. Трудно сказать, насколько органично в нем сочетались (или жестоко боролись?) очень разные качества, доставляя, наверняка не только радость, но и терзания их обладателю. Благодаря своим талантам и работоспособности он, родившийся в маленьком провинциальном городке, идеально вписывался в круг столичной интеллигенции начала ХХ в., благодаря которому в русской культуре появилось понятие «Серебряный век» (при этом, что довольно типично для России, по своему рождению и происхождению он к этому кругу не принадлежал и влился в него именно потому, что был незауряден и устремлен к знаниям). Случайно он был с юности знаком с некоторыми значимыми фигурами этого культурного феномена, но неслучайно отдельные из этих дружеских связей развились и расширились. Поцелованный музами живописи и литературы, он устраивал в московской квартире художественные выставки (причем его работы на «Выставке 7» в 1915 г. считались лучшими[5]), увлекался поэзией, организовал литературный журнал в Политехническом институте, а в Каире писал новеллы и даже роман «Хроника одной жизни»[6]. Ярко проявлявшаяся в нем склонность к мистицизму и романтике не мешала ему – уже в советской России – быть энергичным и трезвомыслящим музейным деятелем, организатором различных научных и ненаучных обществ и добиваться на этих путях административных побед в честь своих непомерных амбиций. При абсолютнейшем равнодушии к коммунистическим идеям он легко и быстро научился использовать правильные слова и прекрасно вписался в тот революционный подъем культуры, который наблюдался при падении власти незадачливого «хозяина земли русской» Николая II.

Рис. 2. М. В. Викентьев

Когда обращаешься к изучению жизни и творчества ученого, одна из самых интригующих тем, не всегда поддающаяся исследованию, это история пробуждения интереса к будущей специальности. Еще любопытнее, когда специальность редкая. Владимир Михайлович Викентьев родился 6 июля 1882 г. в семье можайского купца второй гильдии в Костроме, старинном городке на Волге[7]. Эта дата и место рождения подтверждаются копией метрического свидетельства, хранившейся при Спасской церкви, что в Подвязье. Родителями указаны: «Костромской купеческий брат Михаил Александрович Викентьев и законная жена его Мария Константиновна, оба православного вероисповедания», а «восприемниками были: Костромской купец Александр Васильевич Крюков и Костромская купеческая вдова Мария Андреевна Викентьева»; крещен младенец был 15 июля (см. Приложение. Документ 1)[8].

Учился мальчик уже в Москве, в известной Четвертой мужской гимназии[9]. Она была образована в 1849 г. и размещалась в великолепных архитектурных «декорациях»: сначала в доме Пашкова, а с 1861 г. в доме Апраксина-Трубецких у Покровских ворот («Дом-комод», редкий для Москвы памятник позднего барокко). Гимназия была классической, славилась благодаря созданным ее преподавателями учебным пособиям, что говорит о высоком уровне их квалификации, и, конечно, выпускниками, среди которых упомяну лишь Савву и Сергея Морозовых (выпуск 1881 г.) – видимо, у купеческого сословия она пользовалась популярностью. К концу XIX в. в ней обучалось около 450 юношей, из которых около половины было дворянского происхождения (их кормили лучше – пансион стоил 750 руб., а для разночинцев, к коим принадлежала семья Викентьева – 450; по средам и субботам провинившихся щедро «угощали» розгами).

Сведений о гимназических друзьях Викентьева у нас нет, но Москва подарила ему немало судьбоносных встреч, и одна из первых, оказавшаяся очень значимой – с юной Маргаритой Васильевной Сабашниковой (1882–1973)[10]. Он галантно предложил красивой девушке помочь принести обед для ее заболевшей родственницы и стал для нее и ее брата[11] близким другом, «товарищем в исканиях»[12]. В дальнейшем дружба эта «поблекла» и в ее воспоминаниях он перестал быть значимой фигурой, хотя круги их знакомств практически совпадали и они неоднократно встречались. Тем не менее ее «Зеленая Змея» – ценнейший источник для нашей «Хроники», ибо написана эта книжечка искренне, без всякого жеманства и неудержимой выспренности, в отличие от некоторых текстов самого Викентьева.

В юности, на рубеже эпох, Викентьев активно и мучительно (особенно для родителей) искал себя. Окончив в 1901 г. Московское Императорское Коммерческое училище с «решительно всеми пятерками» (отмечу, что там он учил три основных европейских языка: немецкий, французский и английский) «при отличном поведении»[13], был «удостоен звания кандидата коммерции и личного почетного гражданина и награждения золотой медалью». Затем он немного учился то в Лесном[14] (1902–1903 гг.), то в Политехническом (1904–1905 гг.) институтах Санкт-Петербурга, то в Московском сельскохозяйственном (неудача на экзаменах в 1903 г.). Скорее всего, эти учебные заведения были выбраны отцом, купцом второй гильдии, пытавшемся обеспечить сына практичным образованием. Учеба юноши на экономическом отделении Политехнического была прервана событиями 1905 г.[15], но революционными идеями он, в отличие от многих молодых людей (и своего друга студента Алексея Сабашникова), похоже, совсем не увлекался. Можно было бы подумать, что он прислушался к советам отца, писавшего сыну: «<…> не на пользу послужил доступ [в институт. – О. Т.] совершенно свободный <…> молодежи, особенно умных девиц-курсисток, от подстрекательства которых уже не впервые разгорается бор. <…> институт для ученья, а не ради политики». Но интересы молодого Викентьева лежали совсем в другой сфере – из своего Политеха он бегал на лекции известного семитолога П. К. Коковцова[16] в университет, занимался философией и «премудростями других ученых до черной магии включительно». Любящего и мягкого отца огорчало, что сын обременяет «свою голову изучением многого, что не входит в программу институтских занятий». Он пишет сыну: «<…> в твои чудные молодые годы, ты если не сейчас, то скоро будешь смотреть желтым вонючим пергаментом, и конечно, мне было больно за тебя». Отец был уверен, что важнее изучение новых, а не древних языков. Владимир Михайлович же, проявляя юношеский максимализм и завидную основательность, объяснял свои штудии следующим образом: «Я взялся за изучение Египта для того, чтобы понять современную жизнь; я буду изучать Индию, Ассирию, Китай <…> опять для того, чтобы понять современную жизнь, – я не ухожу от этой жизни, напротив, я иду к ней двумя путями – стараясь проследить ее всю с момента зарождения и схватывая ее непосредственно, чувством. Отсюда мои занятия наукой и искусством»[17]. Понимая сложность избрания юношей жизненного пути, отец советует ему посещать заседания ученых обществ, радуется его увлечению музеями, трогательно описывает свою покупку египетской фески на аукционе в Феодосии и главное – оплачивает эти метания: «Бог милостив – дотяну твое образование и без заработка твоего»[18].

Но был в семье человек, поддерживавший устремления молодого Викентьева – его сестра, Вера Михайловна. Она работала в библиотеке Сабашниковых в Москве, важном центре интеллектуальной жизни, и внушительная пачка ее писем брату показывает, сколь велика ее роль в становлении ученого-египтолога. Сестра посылала нужные книги (например, «Коптскую грамматику»), деньги, знакомила с интересными людьми из круга Сабашниковых. Первое свидетельство увлечения Викентьева Древним Египтом сохранилось именно в ее письме и относится к 1903 г. («Сочувствую твоему интересу к египетским божествам – они в самом деле поразительны»). После революции 1905 г., когда из-за студенческих протестов многие вузы прервали занятия, наш герой не вернулся в Политехнический институт, а на средства отца отправился в длительное заграничное путешествие: 7 месяцев он изучал древнеегипетские памятники Лувра, год – Британского музея. Из послания сестры в Англию от 22 октября 1906 г. мы узнаем, что Викентьев увлекается иероглифами. Она проявляет заботу о здоровье брата: «это самое верное средство лишить себя зрения даже при здоровых глазах [в архиве сохранилась справка о его плохом зрении, и на фотографиях он в очках. – О.Т.]. <…> Воздерживайся от такой работы, хотя это и лишение для тебя, хотя ты для нея и приехал»[19]. Как видно из последних слов, молодой человек серьезно «заболел Древним Египтом».

Но не только из-за увлечения культурой и религией долины Нила Викентьев в 1906–1907 гг. путешествует по Европе. М. В. Сабашникова, ставшая художницей, вышла в 1906 г. замуж за Максимилиана Волошина[20] и после свадьбы они уехали в Париж слушать лекции будущего основателя антропософии Рудольфа Штейнера (1861–1925)[21]. В конце мая 1906 г. Викентьев получил известие от Маргариты: «Штейнер сегодня начал курс своих лекций и приглашает русских, интересующихся оккультизмом; я подумала о Вас. <…> Думаю, что Штейнер Вам может дать очень много»[22]. Она оказалась абсолютно права, Викентьев увлекся его лекциями и даже посещал мистериальные драмы в разных городах, что предполагает определенный уровень посвящения[23]. Лекции Р. Штейнера были весьма необычны как по содержанию, так и по форме. На последней сказывалось влияние соратницы и второй супруги «Доктора»[24] – прирожденной актрисы и удивительной женщины Марии Яковлевны фон Сиверс. Большое внимание уделялось обстановке лекций: цвету стен, мебели, костюмам, особенно если речь шла о мистерии. Все это объясняет органичное включение Викентьева в состав учредителей Дворца искусств и его своеобразную деятельность в созданном им МИКВ (см. Главу 2).

Яркая, искренняя натура Р. Штейнера, его гуманизм, убежденность в духовности мира и многосторонние глубокие знания производили сильнейшее впечатление на очень многих выдающихся людей науки и искусства, и Викентьев не был исключением[25]. Владевшему им интересу к истокам культуры отвечали мысли Штейнера о сохранении человеческим разумом воспоминаний о предыдущих жизнях и иных эпохах. Древний Египет с его удивительной религией, красивыми и необычными для европейского глаза памятниками всегда привлекает оккультистов и любителей тайных обществ[26]; у Штейнера был даже цикл из 12 лекций «Египетские мифы и мистерии». Воображение уже зараженного «бациллой египтомании»[27] Владимира Михайловича волновали упоминания Доктором таинственной Изумрудной скрижали Гермеса Трисмегиста, священного текста в Обществе розенкрейцеров, активным членом которого состоял Штейнер. В 1902 г. он возглавил Германское отделение Теософского общества, под «грифом» которого изданы его основные труды. Однако учение Штейнера мало зависело от теософской традиции и в 1912 г. Доктор основал Антропософское общество. За ним пошли его русские почитатели.

В этом кругу Викентьев познакомится со многими соотечественниками, которые в дальнейшем войдут в основанное в 1913 г. Русское Антропософическое (впоследствии Антропософское) общество и эти связи окажутся очень важны для его дальнейшей уже профессиональной деятельности музейщика. Например, Т. Г. Трапезников, с которым они, вероятно, встречались на лекциях Доктора за границей[28], Б. П. Григоров, Н. П. Киселев и другие.

В этом кругу Викентьев обретет свою первую супругу, Марию (впоследствии Магдалину – это имя она выбрала себе сама) Ивановну Сизову (1894–1969)[29]. Она выросла в семье художника, потомственного дворянина Ивана Ильича Сизова. Ее дядя, археолог Владимир Ильич Сизов (1840–1904) являлся членом и секретарем Московского археологического общества, позднее ученым секретарем Российского Исторического музея и много сделал для пополнения его коллекций[30].

Брат Марии, ровесник Викентьева, Михаил Иванович Сизов (1884–1956)[31], входил в ядро литературного кружка «Аргонавты» (Б. Н. Бугаев[32], Н. П. Киселев[33], А. С. Петровский[34], Л. Л. Кобылинский[35] и др.). Неслучайно последний называл кружок «тайным обществом»: до этого многие из них состояли в кружке спиритуалистов, а под влиянием А. Р. Минцловой[36] они увлеклись идеями Р. Штейнера и розенкрейцерами[37]. В 1909 г. практически эти же люди создают издательство «Мусагет», при котором в 1911 г. Эллис с Б. П. Григоровым[38] организуют кружок по изучению работ Р. Штейнера. Вместе с С. П. Григоровым, М. И. Сизовым, А. С. Петровским, М. В. Сабашниковой, Т. Г. Трапезниковым, А. Тургеневой, В. О. Нилендером и др. входит в этот кружок и В. М. Викентьев[39].

Вернемся к его избраннице: Мария Сизова была хороша собой. Кроме того, она была на 8 лет моложе супруга[40], а ее таланты и интересы вились в тех же областях литературы, искусства, театра и новомодных мистических учений. Влюбленные отправились в 1912 г. на лекции Штейнера в Гельсингфорс (совр. Хельсинки, в 1912 г. территория России)[41]. Эллис (Л. Л. Кобылинский) писал Андрею Белому, что кроме него самого этот цикл прослушали М. И. Сизова, В. М. Викентьев, К. П. Христофорова, М. И. Сизов, А. С. Петровский, Б. А. Леман[42]. Эти встречи со Штейнером были особенными: 11 апреля 1912 г. Доктор вместе с 17 русскими отмечал в Гельсингфорсе русскую Пасху и обратился к ним с речью[43]. М. В. Сабашникова вспоминала: «Никогда я еще не слышала, чтобы Штейнер говорил так задушевно, так лично. Как будто каждое слово, излучавшее бесконечную теплоту, он хотел погрузить в душу каждого»[44]. И вот там приключилась романтическая история, которая могла закончиться трагедией. Эллис, влюбленный в Сизову и свято хранивший тайну ее любви (к близкому другу ее брата Н. П. Киселеву[45]), был потрясен ее появлением «под руку (по-мещански)» с Викентьевым, который позволил «себе ограждать ее» от Эллиса. Когда Мария заявила последнему, что по-прежнему продолжает любить «того человека», а жениху ничего об этом не сказала, «разочарованию и отчаянию» Эллиса не было никаких границ, по его словам, «это был самый сильный удар в моей жизни». Видимо, горячий Эллис позволил себе наговорить такого, что Викентьев ответил ему несколькими письмами «в уличном стиле» и вызвал его на дуэль[46]. Эллис принял вызов, однако Т. Г. Трапезников смог их остановить, заметив, что «Р.К. не стреляются». Письмо М. В. Сабашниковой А. С. Петровскому от 18 мая 1912 г. с описанием этой истории, очень измучившей Викентьева, по мнению Д. Д. Лотаревой, дает свидетельство, что он входил в розенкрейцеровскую ложу[47](как и брат Марии, М. И. Сизов). Сохранилась пачка романтичных писем Марии Сизовой к супругу с трогательным изображением сидящего к нам спиной зайчика вместо подписи[48].

Они обвенчались 3 июня 1913 г. в Спасской на Песках, что в Каретном ряду церкви (Приложение. Документ 10). В Москве супруги поселились в квартире Сизовых: дом 6 по Большому Спасскому переулку (сейчас Большой Каретный пер.) «у церкви Спаса на Песках, что за Каретным рядом» – т. е. совсем близко от Музея изящных искусств. В 1910-е гг. прямо на квартире Сизовых в двух маленьких комнатках по инициативе Викентьева устраивались выставки «7», причем работы самого Викентьева и его жены вызывали наибольший интерес публики. Таких выставок было по крайней мере три[49]: с 28 по 30 декабря 1916 г. была устроена «Третья выставка „7“. Живопись. Графика»[50], которую посетили многие сотрудники Музея (в частности А. В. Назаревский, Т. Н. Бороздина, а А. А. Сидоров, был ее участником; см. портрет Викентьева из его архива – илл. 1).

В переписке Викентьева мелькают имена антропософов: Т. Г. Трапезникова, Л. Эллиса, А. С. Петровского, супругов Поццо[51], К. П. Христофоровой, Т. А. Бергенгрин (родственницы Сабашниковых). Очень вероятно, что именно в этой среде состоялось знакомство Викентьева с его будущим заместителем по МИКВ, В. И. Авдиевым, увлекавшимся поэзией[52], живописью[53] и новомодными оккультными учениями. Но у последнего были причины скрывать свою вероятную причастность к антропософам, ведь уже в 1923 г. общество не прошло регистрацию и его членами активно заинтересовалось ОГПУ при СНК СССР.

Рис. 3. В. И. Авдиев

Этот круг людей имел много общего с теми, кто был постоянными посетителями и даже насельниками знаменитой «Башни» Вяч. Иванова, его квартиры у Таврического сада в Санкт-Петербурге. Иногда это просто были одни и те же люди: например, Андрей Белый[54], А. Р. Минцлова, та же М. В. Сабашникова[55]. У нас нет свидетельств, что там хотя бы раз бывал и Викентьев, хотя кого там только не бывало по ивановским средам: «крупные писатели, поэты, философы, художники, актеры, музыканты, профессора, студенты, начинающие поэты, оккультисты» (до 70 человек!)[56]. Кстати, то, что происходило в этой, по выражению Н. Бердяева, «утонченной культурной лаборатории»[57], где идеалом считалось объединение философии, литературы, театра, музыки и изобразительного искусства, во многом напоминало мистерии Штейнера (был даже башенный театр с постановками В. Э. Мейерхольда). Неслучайно в письме к В. И. Авдиеву из Каира от 16.IV.24 сам Викентьев назовет свое «детище» – Музей-Институт Классического Востока, МИКВ – Восточной башней.[58]

В. С. Голенищев в письме 1925 г. из Каира к Вяч. Иванову предполагает его знакомство с Викентьевым (см. ниже)[59].

Переписка свидетельствует, что с 1910 г. В. М. Викентьев принимал деятельное участие в создании и работе Антропософического (Антропософского) общества, а также издании журнала «Вестник теософии». Сохранились интересные документы: билет В. Викентьева в Теософское общество Берлина от 15 ноября 1910 г. за подписью самого Штейнера; черновики писем к нему (с обращением «Hochgelehrter Lehrer und Führer») с просьбами об установлении более тесной «эзотерической» связи и советах; рукопись «Конституции русского Антропософического общества»; недатированное письмо Л. Эллиса, превозносящего учение Штейнера как последнюю надежду русской интеллигенции. Как уже говорилось, в январе 1912 г. в Москве возник кружок для изучения розенкрейцеровской философии (считали ли они его «ложей»?); поразительно, но даже Первая мировая война не положила конец его деятельности. Впрочем, в начале ХХ в. разных кружков было множество и можно было быть членом нескольких сразу. Викентьев полагал, что возглавить такой кружок должен «посвященный ученик Штейнера» (не себя ли он имел в виду?)[60]. В начале 1914 г. он вошел в Совет основанного в 1913 г. Антропософического общества, а уже весной 1915 г. после долгих мучительных раздумий покинул его, будучи недоволен отсутствием в нем «соборности»[61]. Одним из научных результатов увлечения Викентьева учением Р. Штейнера стала публикация «Собрание масонских предметов Российского Исторического музея», причем она напечатана сначала в 1917 г. в Отчетах музея (где тогда работал Викентьев), а потом отдельным оттиском в Синодальной типографии в 1918 г.[62], чему явно поспособствовал о. Павел Флоренский[63].

Однако все это случится позже, надо было еще получить высшее образование, а мы оставили нашего героя на перепутье между разными вузами в длительном заграничном путешествии в бурные годы Первой русской революции. К осени 1907 г. он определился, о чем свидетельствует запрос из Канцелярии ректора Московского Императорского Университета на предмет того, был ли Викентьеву выдан аттестат об окончании Коммерческого училища[64]. Примечательно, что к прошению на имя ректора о зачислении на Историко-филологический факультет университета (Приложение. Документ 6) Викентьев прилагает кроме 3 заверенных фотографий 9 документов (все с копией), среди которых: аттестат Московского Коммерческого Училища (Приложение. Документ 2), удостоверение от Московской 4-й гимназии о выдержании испытания по латинскому языку (Приложение. Документ 3), удостоверение от Исполнительного Комитета при Управлении Московского Учебного Округа о выдержании испытания по греческому языку (Приложение. Документ 4), метрическое свидетельство, свидетельство о явке к отбыванию воинской повинности[65], свидетельство Императорского Городского Старосты о звании (сословии) по происхождению; удостоверение Московской Казенной Палаты о выходе из купеческого сословия (прошение написано от имени «Бывшего Можайского Купеческого Сына»)[66], свидетельство о благонадежности от Московского Градоначальника[67], а также справку о плате в пользу Университета за 1-е полугодие (25 р.). 24 июля 1908 г. датирована резолюция на этом прошении: «Зачисляется студентом Историко-филологического факультета»[68]. В конце мая – начале июня 1908 г. Викентьеву пришлось пройти «испытания» – сдавать дополнительно латинский («3 балла») и древнегреческий («хорошо») языки «в объеме полного курса мужских гимназий ведомства Министерства Народного Просвещения»[69]. Странно, что он не поехал в Санкт-Петербургский университет, где стараниями Бориса Александровича Тураева велось преподавание египтологии[70]. Судьбоносным для Викентьева стал совет профессора Московского университета И. В. Цветаева, создававшего в то время Музей изящных искусств при Московском Императорском университете (ныне ГМИИ имени А. С. Пушкина)[71]. Он-то и порекомендовал молодому человеку обратиться к профессору Санкт-Петербургского Императорского университета Б. А. Тураеву, с которым сотрудничал при покупке для музея коллекции древнеегипетских памятников В. С. Голенищева[72]. Тураев посоветовал молодому человеку поучиться египтологии в Берлинском университете (сам основательно прошедший эту «стажировку» в 1893–1894 гг., Тураев направлял в Германию многих своих учеников, что качественно улучшало их профессиональную подготовку[73]).

8 июня 1910 г. Викентьев пишет Тураеву из Берлина:

Многоуважаемый Борис Александрович,

После довольно значительных затруднений, которые оказывала моему поступлению канцелярия Берлинского университета[74], я нахожусь <неразборчиво> и начал работать с проф. Эрманом и в Музее. Мы читаем тексты и проходим коптскую грамматику. Следуя вашим указаниям, я устроился очень хорошо у Frl. Muhs[75], которая исполнена самых лучших воспоминаний о том времени, когда Вы у неё жили студентом и останавливались проездом. Она передаёт Вам поклон. Берлин как город мне не нравится, страшная жара <…>[76].

Тем же числом датировано письмо к И. В. Цветаеву, где Викентьев чуть подробнее рассказывает о своих занятиях.

Многоуважаемый Иван Владимирович

Я имматрикулировался в Германском университете и теперь работаю у проф. Эрмана. Мы читаем под его руководством египетские тексты и проходим грамматику коптского языка. Наряду с этим я работаю еще в библиотеке Старого музея, которую так любезно предоставил для занятий проф. Эрман – ежедневно, от 10 до 3-х. Я в восторге от музея: он очень полон и прекрасно систематизирован. Тем что я поехал в Берлин к проф. Эрману, я обязан указаниям милейшего проф. Тураева, который искренно был ласков и внимателен ко мне, зная что послали меня к нему Вы, многоуважаемый Иван Владимирович. Позвольте же Вас за это сердечно поблагодарить и выразить надежду, что по возвращении в Москву, я окажусь Вам полезным при расстановке коллекций Голенищева и при тех работах, которые сопряжены с их хранением и изданием. В заключение, еще раз выражаю свою полную готовность служить Вам по мере сил в Берлине в случае если у Вас имеются тут какие-нибудь музейные дела.

Преданный Вам,

В. Викентьев[77].

В конце ответного письма Цветаев замечает: «Буду ждать Вас для нового Музея ко времени размещения коллекций Голенищева»[78]. Но в музее, по крайней мере, с мая 1912 г. работала ученица Б. А. Тураева Т. Н. Бороздина, а штат был настолько мал, что сейчас это трудно даже представить[79]. Вскоре жизнь столкнет этих людей в борьбе за право хранения голенищевской коллекции, и как ни странно, справедливость восторжествует и памятники не станут жертвой амбиций Викентьева, а останутся в родных стенах и более бережных женских руках.

Пока Викентьев еще набирается знаний и в декабре того же 1910 г. в другом письме (дата его стерлась) Тураеву он отмечает: «Я с великой благодарностью вспоминаю 2 месяца занятий у профессора Эрмана и еще раз пользуюсь случаем поблагодарить вас за то, что вы меня к нему направили»[80]. Октябрем 1910 г. датируется его билет в Теософское общество[81]. Почему он занимался в университете только 2 летних месяца?[82] Возможно, потому что отвлекся на лекции Р. Штейнера? По крайней мере, в архиве М. И. Сизовой (ГБЛ) хранятся ее записи лекций Штейнера в Германии. Похоже, такое совмещение было не один раз: с 25 по 31 августа 1912 г. в Мюнхене молодые супруги слушали курс лекций Р. Штейнера, а в 1913 г. Викентьев стажировался в Мюнхене у Фр. В. фон Биссинга, тоже непродолжительно (возможно, по рекомендации Фр. Баллода)[83]. Создается впечатление, что антропософия для него важнее египтологии.

Рис. 4. Т.Н. Бороздина, Б.А. Тураев, неустановленное лицо и В.М. Викентьев в Египетском зале ГМИИ

Дольше, чем где-либо, Викентьев учился на Историко-филологическом факультете Московского Императорского университета, куда поступил летом 1908 г. В 1913 г. на факультете насчитывалось 10 кафедр, преподавали 19 профессоров и 27 приват-доцентов, а студентов было 823. С 1908 г. деканом являлся историк М. К. Любавский, которого в 1911 сменил филолог-классик А. А. Грушка[84]. О учебе Викентьева, к сожалению, известно чрезвычайно мало, кроме того, что он избрал «учебный план романо-германского отделения (романской секции)», слушал курсы: богословия, логики, психологии, введения в философию, введения в языковедение, греческого автора, латинского автора, истории западноевропейских литератур, истории русской словесности, истории новой философии, введения в романо-германскую филологию, староиспанского языка, исторической грамматики 2-х романских языков, сравнительной грамматики индоевропейских языков, истории греческой и римской литератур, русской истории, всеобщей истории, немецкому, французскому и английскому, его знания по этим предметам были оценены как «весьма удовлетворительные» (исключения – древнегреческий и история русской словесности, где просто «удовлетворительно») (Приложение. Документы 8, 12). «И по сдаче коллоквиумов и выполнении всех условий, требуемых учебными планами и правилами о зачете полугодий, имеет восемь зачтенных полугодий, т. е. семестров. В личном деле имеется Прошение студента X семестра Викентьева на имя декана от 28 марта 1913 г. с просьбой о выдаче ему Выпускного Свидетельства, т. к. он намерен „держать в текущей сессии Государственные Экзамены“»[85]. К прошению приложены: 1) выпускное свидетельство, с копией, 2) две фотографические карточки, 3) свидетельство о благонадежности, 4) квитанция о взносе 20 рублей, 5) документ о звании, и сочинение[86].

В ходе «испытаний», т. е. экзаменов, среди которых были и письменные, и устные, его знания по всем этим предметам были оценены как «весьма удовлетворительные» (единственное исключение – древнегреческий, где просто «удовлетворительно») (Приложение. Документы 7–8).

Совершенно неожиданной оказалась тема этого кандидатского сочинения В. М. Викентьева «Древнеегипетская Повесть о двух братьях. Перевод с иератического факсимиле и комментарии», полученная от проф. М. Н. Розанова (Приложение. Документ 9). Матвей Никанорович Розанов (1858–1936), окончивший Историко-филологический факультет в 1883 г. со степенью кандидата и золотой медалью и слушавший в 1896–1898 гг. лекции в университетах Парижа, Гейдельберга и Страсбурга, в 1910 г. защитил докторскую и с июня 1911 г. стал экстраординарным профессором по кафедре истории западноевропейских литератур. Безусловно, он был специалистом высокого уровня, в 1921 г. был избран академиком, но сфера его научных интересов была далека от египтологии[87]. То есть, видимо, Викентьев работал над своим сочинением самостоятельно; он ничего не сообщает о том, кто его консультировал при написании столь специальной работы, особенно в вопросах перевода иератического текста! Вероятно, за эти годы – начиная с 1903-го – он большей частью сам освоил два вида древнеегипетского письма: иероглифическое и иератическое. Подобные случаи известны (например, практически сам выучил древнеегипетский первый отечественный египтолог Владимир Семенович Голенищев[88]), и, конечно, свидетельствуют о незаурядных способностях. Викентьев шлифовал свои знания иероглифики во время непродолжительной стажировки в Берлинском университете. Также, он, несомненно, учился в семинарии Б. А. Тураева, когда профессор приезжал в Москву в качестве хранителя голенищевской коллекции в Музее изящных искусств и для занятий со слушательницами Женских курсов, одной из которых и была Т. Н. Бороздина[89]. Английский справочник указывает, что Викентьев учил древнеегипетский у А. Эрмана и Б. А. Тураева; возможно, эти данные базируются на каких-то каирских архивных материалах[90]. А вот историю литературы в Московском университете преподавали хорошо (хотя, конечно, древнеегипетская литература в этот обзор вряд ли входила в сколько-нибудь серьезном и подробном виде, т. к. в конце XIX в. только начали появляться первые сборники переводов литературных текстов, а многие ныне знаменитые были еще только-только обнаружены, как, например, «Сказка о потерпевшем кораблекрушение», найденная В. С. Голенищевым в Эрмитаже «за конторкой»[91]. Так что студенческая работа была абсолютно пионерской во многих отношениях и раскрыла литературную одаренность Викентьева, а также истоки его первой серьезной публикации, осуществленной уже под руководством Б. А. Тураева (рис. 4). «Повесть о двух братьях» стала темой всей его научной жизни, объединив московский и каирский жребии. Он наконец-то нашел свое предназначение.

Университет Викентьев окончил с дипломом I степени за № 9835 от 17 марта 1915 г. (Приложение. Документ 12). Примечательно, что он решил поступать туда, когда сестра написала ему об устройстве кафедры египтологии (sic!) при университете. К сожалению, она не указывает источник своих сведений, но такой кафедры в университете никогда не было[92]. С 1915 по 1917 г. Франц Баллод (на латышский лад: Балодис Францис Александр; 1882–1947)[93] читал в университете спецкурсы: «Древнеегипетская литература», «Древнеегипетский язык», «Древнеегипетская культура и искусство»[94]. Есть сведения, что эти спецкурсы посещал В. И. Авдиев[95], мог ли что-то успеть Викентьев, диплом которого датирован 17 марта 1915 г.? Ранее, с 1912 по 1918 г. Баллод читал спецкурсы в Московском Археологическом институте – может, Викентьев посещал их? И не по совету ли Баллода он ездил в Мюнхен к фон Биссингу? Пока никаких архивных подтверждений этому не обнаружено.

С 1910 г. более или менее регулярно Викентьев консультировался у Б. А. Тураева[96], дававшего рекомендации по научной литературе и помогавшего что-то из нее достать, советы по переводам и т. д.

Так, в мае 1912 г. Б. А. Тураев пишет В. М. Викентьеву:

«Многоуважаемый Владимир Михайлович!

Ждал Вас в великий понедельник 1–2, как Вы писали, и не дождался; […] Простите, что теперь не сразу ответил Вам – масса дела. Вы меня спрашиваете о переводах Breasted’а[97] или Schneider’а[98]. Я вообще против переводов, которые завалили наш книжный рынок и не дают места оригинальным работам. Лучше попробовать дать что либо свое. В частности о Breasted. Что Вы думаете переводить – его или обработку Ранке[99]? Я уверен, что и то, и другое выйдет скоро новым изданием; уже может и то, и другое не мешает подновить. Что касается Шнейдера, то я вообще против перевода этой талантливой, но парадоксальной книги. Перевод одного Египта Шнейдера неудобен и потому, что этот том только начало целой системы его… Во всяком случае, если уже необходимо переводить, то конечно Breasted имеет преимущество. Но ведь его история – только вывод из его четырехтомного собрания текстов. Как с этим быть? Вообще этот вопрос требует обсуждения. – Еду сейчас в Москву и пробуду до четверга.

7. V. 12 Преданный Вам, Б. Тураев»[100].

Викентьев послушался профессора и взялся за перевод двухтомной «Истории Египта с древнейших времен до Персидского завоевания» Дж. Брэстеда, выходца из Берлинской школы египтологии и основателя американской. По этому поводу он немного переписывался с Брэстедом, письма которого сохранились[101]. Авторизованный перевод В. Викентьева опубликовало книгоиздательство «М. и С. Сабашниковых» в 1915 г. с предисловием автора к русскому изданию, 200 иллюстрациями и картами, а также с посвящением В. Голенищеву, сделанному именно так, как просил Брэстед – «на отдельной странице после титульного листа», причем американский ученый сначала оперативно попросил на это разрешения у «Нестора египтологии в России».

В 1911 г. Викентьев предложил издательству «Мусагет», где у него было много знакомых по антропософским кругам, собрание древнеегипетских сказок[102], но это издание не состоялось. Не было ли это предложение рождено идеями Тураева о необходимости популяризировать древневосточные литературные тексты? По этому поводу он писал В. С. Голенищеву 1 декабря 1912 г.: «…Мне пришла в голову мысль дать русской публике, в настоящее время увлекающейся Востоком, серию книжек-переводов лучших произведений египетской и вавилонской литературы, с введением, комментарием и хорошими иллюстрациями. Это будет нечто вроде „Der Alte Orient“ [„Древний Восток“, немецкое научно-популярное издание. – О. Т.] по Египту, так как будет состоять не из компиляций или сводов, а из источников. В первую очередь наметил Синуху[103] и Гильгамеша (для Вавилона у меня есть сотрудник[104]), потом Орбиньи и законы Хамураби и т. п. Может быть и Вы, Владимир Семенович, найдете когда-нибудь возможность дать нам „Шиффбрюхигера“ или „Унуамона“ или их обоих?[105]…»

Древнеегипетские тексты, как многие древневосточные произведения, не имеют заглавий. В Месопотамии часто их обозначали просто по первым словам, как и библейские тексты (Книга Бытия = «В-начале»). Для удобства их называют сами публикующие их египтологи, почему названия иногда немного отличаются (тот же Синухет предстает то как «Рассказ Синухета», «Повесть о Синухете», то «История Синухета» или «Странствия Синухета»). Папирусы часто также называют по имени их первого владельца: в 1857 г. прекрасный папирус с литературным текстом был куплен Британским музеем у леди д‘Орбиньи, почему и получил такое название (в русс. передаче также: папирус Орбиньи, д‘Орбини, Орбиней, Orbiney). Сохранившуюся на нем «Повесть…» или «Сказку о двух братьях» (иногда просто: «Два брата») и издаст в этой серии с обширным предисловием и комментариями В.М. Викентьев[106]. Это был первый перевод на русский язык с оригинального иератического текста и сделает он эту публикацию на высоком уровне. Он, действительно, хорошо знал и чувствовал литературу, почему эта небольшая книга сохраняет значение. Досадно, но в отечественной историографии она была почти забыта, как и ее автор. В комментариях к лучшей подборке литературных произведений, академическом издании знаменитой серии «Литпамятники», упоминается только название книги[107], а в более современной публикации новых переводов книги Викентьева нет даже в списке литературы[108].

Следует заметить, что литературоведческое изучение древнеегипетского наследия и сейчас в определенной степени сдерживается нашими недостаточными знаниями о древнеегипетском языке, поэтому древневосточная проблематика, как правило, не включается в курсы истории и теории литературы даже филологических факультетов университетов. Поэтому для начала ХХ в. работа Викентьева была во многих отношениях очень значимой. Переводу предшествует объемное – 27 страниц – предисловие, где автор, указав, что литературные тексты Древнего Египта стали обнаруживать с середины ХIХ в., переходит к краткому обзору сказок долины Нила, а затем прослеживает историю находки и переводов папируса д’Орбиньи (в примечаниях к своему переводу он указывает варианты предшественников). При этом он тщательно отмечает 4 перевода на русский и один на украинский, сделанных не с оригинала, а с французского языка. Викентьев переводил с издания иератического текста Георга Мёллера, сличая его с факсимиле С. Бёрча (оба издания актуальны и сейчас). Подробно Викентьев останавливается на авторстве повести, отвергая в качестве такового указанного в колофоне Энанну (Инанну) и пеняя переписчику за описки и ошибки. Интересны историографические очерки по рассмотрению сюжетов «Повести» немецким ученым Лейеном (использующим «крайние анатомические приемы») и французским Масперо, с которым Викентьев тоже спорит, говоря о единстве руководящей идеи произведения. Далее автор обращается к сложному вопросу о египетском дихотомизме, являющемся основной чертой «Повести», как внешнеструктурной, так и внутреннепсихологической. Этот дихотомизм находит себе выражение в двух основных рефренах временного порядка. Также он отмечает наличие аллитерации и ассонанса. Несколько страниц Викентьев посвящает рассмотрению образа главного героя – Баты, «кроткого и мудрого простеца, покорного воле людской и божественной» и готового «терпеливо принять крайнее страдание». За этим следуют характеристики второстепенных персонажей, старшего брата Анупу, «хозяина», не терпящего «чтобы его достоянию наносился ущерб», и неверной жены Анупу-Баты, «отрицательный полюс напряженного нравственного поля», что, однако, является инсинуацией на исторический тип египетской женщины. Любопытны гипотезы о божественных прототипах главных героев «Повести», построенные с учетом исследований корифеев египтологии: А. Эрмана, Г. Масперо, А. Гардинера, Э. Навилля. В центре книги помещен перевод (с. 29–51), а вместо заключения – комментарии и фольклористические сопоставления (с. 53–94). Если перевод снабжается примечаниями в основном филологического плана, то в последней части развернутые комментарии даются по страницам; среди них очень много сопоставлений с произведениями мировой литературы, от истории библейского Иосифа до тюркской сказки об Идыге и т. д. Сопоставление Баты с Кощеем Бессмертным явно увлекло автора, и он сам ограничивает свое описание, переходя к еще более трепещущему вопросу – об отношении к судьбе. Один из последних экскурсов – мотив превращений в сказочной литературе. Викентьев качественно проводит литературоведческий анализ текста, похоже, прочитав все, что тогда было написано по поводу «Повести» египтологами и неегиптологами (так, он специально останавливается на статье В. Стасова, первым открывшего «Повесть» русскому читателю, подчеркивая принадлежащее ему сопоставление египетской истории с историей царевича Сиавуша из «Шах-Намэ» «как единственно сколько-нибудь удачное»[109].

Теперь, когда стала известна тема его, как ныне определили бы, дипломной работы («сочинения»), стало понятно, что Викентьев работал над «Повестью о двух братьях» в течение нескольких лет и успел отработать перевод и глубоко проанализировать историографию, тем более что теперь курировал эту первую значительную научную публикацию Борис Александрович Тураев. Его помощь была значительна как при переводе и комментировании, так и в указаниях на научную литературу. Тураев внимательно просмотрел всю корректуру, сделав ряд важных исправлений, порекомендовал куда разместить иллюстрации, какие подписи под ними сделать. И это при том, что он был чрезвычайно занят преподаванием и публикацией памятников голенищевской коллекции!

По поводу предстоящей публикации «Повести о двух братьях» Тураев посылает Викентьеву открытку 15 марта 1916 г.:

Дорогой Владимир Михайлович!

Сердечно благодарю Вас за хлопоты и извиняюсь, что причинил их [речь идет о покупке билетов на поезд. – О. Т.[110]]. Не забудьте возстановить «наследного царевича» со ссылкой, что он обычно означает в эпоху Нового царства[111] – я нашел целый ряд указаний. Пусть пришлют и мне корректуру комментария. Феникс есть и у Вилькинсона и у Эрмана. Если будете у Левенсона[112], напомните ему, чтобы он прислал мне проэкты таблиц к описанию статуй нашего музея[113]. Всего 12 табл. с 42 иллюстрациями.

Ваш Б. Тураев[114]

Приведем также фрагмент письма об иллюстрациях, которых в книге очень много:

Б. А. Тураев – В. М. Викентьеву

12. V.16

Дорогой Владимир Михайлович!

Наконец я в состоянии отправить Вам корректуру. Два дня возился с зубной болью и не мог заниматься, а тут еще множество других дел. Вот на чем я остановился в вопросе об иллюстрациях: […] ИЛИ <…>

3) На стр. 53 вверху будет ложе Осириса или бегающий бык. Если последний останется за порогом, его можно поместить над «оглавлением» или даже, оставляя на 48–49 по-старому, вставить его же на стр. 50. Но что тогда будет на стр. 25? О последней странице мы уже говорили.

Не совсем понимаю, что Вы хотите сказать на стр. 5. Как может лакуна, т. е. пропавшее место папируса уже в наше время, носить следы древних поправок? […]

Не заменить ли «башню» чем-либо другим – напр. «высокий дом», «усадьбу» и т. п. Дело в том, что это слово в яз. новоегипетских текстов получило более широкое значение и стало употребляться для отдельно построенного здания.

На конце отметьте откуда взяты рисунки, ибо у меня не отмечено. […]

Кланяйтесь музейским. Поклон Вашей супруге.

Ваш Б. Тураев[115]

По поводу слова «башня» Викентьев делает следующий интересный комментарий: «„Бехен“, что собственно значит „пилон“, „башня“; ср. bahan у пророка Исайи, 32, 14 („сторожевая башня“). В нашем случае вероятно, имеется в виду прохладный высокий дом с окнами в верхней части стены, подобный изображенному в заупокойном папирусе Нехента (Брит. Муз.) как его небесная обитель. См. рис. стр. 28. Вообще „дача, вилла“. Ср. в любовной песенке Лондон. папирус II, 11…»[116]

Когда работа уже приближается к окончанию, Тураев обнаруживает ошибку в подписи (открытка от 13 ноября 1916 г.):

Дорогой Владимир Михайлович!

Просматривая «Двух братьев» с ужасом увидал в оглавлении рис. 53 «Осирис на погребальной молитве» вместо «на погребальном ложе». И угораздило же на такую штуку! Т. к. экземпляры переплетаются постепенно, то может быть перепечатаем последнюю страницу – ведь скандал!

Всего хорошего,

Ваш Б. Тураев[117].

Согласно анкете Викентьева, он занимался «в семинарии у Тураева» 2 года. Известно, что лекции последнего для Высших женских курсов часто проходили прямо в Египетском зале Музея изящных искусств[118]. Очень возможно, что приходил туда и Викентьев, хотя письменных свидетельств мне не попадалось. Есть фотография, где он запечатлен в зале вместе с Б. А. Тураевым и Т. Н. Бороздиной.

Итак, первая книга Викентьева под ред. Тураева выйдет в роковом 1917 г., к тому времени он уже почти два года проработал в Историческом музее имени императора Александра III (восточные коллекции), где в 1915 г. получил место помощника хранителя[119]. К сожалению, Архив ГМИИ не дает сведений, кто из профессоров дал ему необходимые рекомендации (это могли быть связи семьи Сизовых, ведь дядя Марии Ивановны сыграл важную роль в становлении музея, да и сам Викентьев к этому времени знал многих в этой среде).

Исторический музей стал первым и фактически последним местом работы Викентьева в России. Познакомившись с коллекциями, он сначала активно включается в вопросы их хранения и пополнения. Как свидетельствует переписка с М. В. Никольским, Викентьев заботился о надлежащем помещении клинописных памятников в музее, а в конце 1915 г. всерьез планировал экспедицию при штабе Кавказской армии по изучению и спасению древностей[120]. Начинающего музейщика волновала судьба гибнущих в огне военных действий памятников Армении и Персии, а на его родине уже тлели искры революционного пожара… Несмотря на пессимистическую реакцию Никольского, Викентьев пытается что-то делать с помощью Б. А. Тураева, который пишет директору музея, князю Н. С. Щербатову. Эта позиция русского ученого актуальна и сейчас, поэтому приведем это письмо:

Б. А. Тураев – Н. С. Щербатову

Москва

12. XII. 1915

Ваше Сиятельство, глубокоуважаемый Князь Николай Сергеевич.

Беру на себя смелость обратиться к Вам по делу, близко касающемуся отечественных музеев и нашей археологии. Все тревожнее становятся известия о гибельных для памятников старины и искусства событиях в Армении и Персии. Разгром Вана уже совершившееся бедствие, уничтожившее в несколько дней нашего «культурного» века плоды тысячелетних цивилизаций. Не меньшая опасность грозит и со стороны персидской смуты, которая уже вызвала движение наших войск, занявших недавно другую столицу Мидии – Экбатаны, ныне Хамадан, и приближающихся к современной столице Персии, Тегерану по-видимому, расположенному на месте древних Раг мидийских. Долг нашей науки вообще, и Императорского Исторического Музея в особенности, принять на себя попечение о сохранении памятников искусства, письма и художественной промышленности в областях, ныне занятых нашими войсками, и спасти в них для наших музеев, что еще возможно спасти от неминуемой гибели. Не будем забывать, что агенты западных музеев, особенно Берлинского, и скупщики для частных коллекционеров Западной Европы и Америки давно уже хозяйничают на нашем Кавказе, в Армении и Персии, и в настоящее время усиленно скупают за безценок и увозят то, что должно составлять неотъемлемую принадлежность наших музеев, особенно Императорского Исторического, в задачи которого входит хранение памятников древне-восточного, армяно-грузинского и мусульманского прошлого Кавказа, культура которого тесно связана с примыкающими к нему Арменией и Персией. Если бы Императорский Исторический Музей взял на себя почин в этом великом деле, то его поручение мог бы, как я полагаю, исполнить В. М. Викентьев, Помощник Хранителя в Музее. Благодаря своим связям он мог бы при сравнительно скромных затратах приобрести значительное количество предметов: его занятия в России персидским искусством подготовили его с научной стороны для этой почетной миссии.

Примите уверения в моем глубоком почтении и преданности.

Глубоко уважающий Вас

Б. Тураев[121]

Но эта экспедиция не состоялась. Причем, отчасти, вероятно, и из-за конкуренции отдельных ведомств и представляющих их ученых. М. В. Никольский, рассуждая о сложностях кавказской экспедиции «на театре войны», пишет: «Я уверен, что Археологический Музей в этом деле окажется солидарным с Археологическим Обществом <…>, иначе и у нас выйдут неурядицы и столкновения вроде того, что кажется уже происходило между Москвою и Петроградом на этой почве. Действовать вразброд и узурпировать монополии, это – к сожалению, плохая и не ведущая к добру повадка командующей петроградской науки (особенно в лице Н. Я. Марра)»[122].

В самом конце 1916 г. в переписке появляется новая тема:

Б. А. Тураев – В. М. Викентьеву

19. XII.16

Дорогой Владимир Михайлович!

Не знаю, как и благодарить Вас за Ваш труд[123]. Поздравляю Вас с началом музея Вашего кружка [курсив наш. – О. Т.], коего библиотеки я здесь забочусь: отложил Христ<ианский>вр<еменник>, 5 томов Записок <Императорского Археологического Общества> и еще кое-что. Опять принужден беспокоить Вас. Уже нельзя достать у нас билетов на 1 января […]. Как мне ни совестно, но опять прибегаю к Вашей доброте помочь мне и этим. Хороших праздников. Поклон супруге.

Ваш Б. Тураев[124].

Речь может идти о «кружке по изучению древних культур», который Викентьев, прошедший школу разных оккультных кружков, начинает организовывать в конце 1916 г. Обращаясь к М. В. Сабашникову за поддержкой, он пишет: «В России есть отдельные крупные ученые, но нет сплоченных и жизненных научных ассоциаций»[125]. Сабашниковы откликнулись подарком 13 книг будущему кружку в том же 1916 г.[126]

Планы Викентьева не ограничивались только московскими участниками, однако, мир ученых, как всегда, был далек от состояния мирного сосуществования. Процитируем несколько строк из черновика письма Викентьева к Мстиславу Алексеевичу Харузину[127] в Петербург: «[…] А. А. Флоренский[128], приехавший в месячный отпуск в Москву [из действующей армии. – О. Т.]. Я Вам говорил о нем и о своем предложении, что он может оказаться и по личным качествам и по своим знаниям полезным членом нашего общества изучения древних культур, которое изучая древности, в то же время не порывало бы связи с временем жизни и русской культурою, вообще будучи строго научным… Желательно привлечь Шилейко[129], для усиления египетской группы пригласить Струве[130] и Волкова[131]»[132].

Сохранился и ответ Харузина от 4 декабря 1916 г.: «Несмотря на некоторые неблагоприятные явления в Музее [имеется в виду Эрмитаж, где занимался автор письма? – О. Т.], наш кружок не распадается, а наоборот, благодаря вашим трудам расширяет свою деятельность. Не могу не приветствовать участие в нем А. А. Флоренского, без сомнения, окажущегося ценным сотрудником нашего пока еще так называемого „общества“. Мои симпатии к Владимиру Казимировичу Шилейко Вам, конечно, известны […] Волкова я совсем не знаю, что касается Струве[133], то не совсем уверен может ли он сочувствовать идее общества идущего в курсе современной русской культурной и общественной жизни, т. е. борьбы с немецким влиянием в нашей науке? […]»[134].

Вслед за А. А. Флоренским Викентьев приглашает к участию в кружке (как он сам пишет: «пока „Кружка“, впоследствии, надеюсь, „Общества“») его брата, о. Павла: «Мы хотели бы объединить научные силы, преимущественно молодые, представителей мысли, философской и религиозной, в широком и глубоком смысле слова, наконец, практических деятелей, на основе жизненных задач России и под флагом исследования великих сокровищ древности, преимущественно, Востока, и их отражения и переживания в позднейшие времена и в современности. Пока у нас представлены – древнейший Вавилон (Шилейко), древн.<ий> Египет (Тураев, Викентьев), Хетты и М. Азия (Харузин), Крито-Микенская культура (Сидоров), Кавказ (А. Флоренский, Млокосевич), Персия и Индия (Гурко?). В виду выраженного Вами, как мне говорил Ал. Ал., интереса к этому начинанию, я позволяю себе от имени членов Кружка предложить Вам принять в нем участие»[135]. Видимо, последовало согласие, т. к. А. А. Флоренский в письме Викентьеву от 31 января 1917 г. был рад, что о. Павел присоединился к Обществу по изучению древних культур и советовал Викентьеву привлечь Вяч. Иванова, ибо он очень пригодится «и влиянием и знаниями»[136]. С отцом Павлом Викентьев некоторое время сотрудничал: их переписка датируется 1916–1919 гг., причем в основном документы относятся к первой половине 1917 г.[137] Их переписка касается организации и деятельности Кружка по изучению древних культур и проблем книгопечатания (в частности, труда Флоренского о Каббале). Поразительно, но оба респондента почти не упоминают политических событий в стране, если не считать ссылок на ненадежность почты (однако, судя по штемпелям, отправления доходили из Москвы в Сергиев Посад примерно за сутки). А вот связи с Ивановым не прослеживаются, хотя очень вероятно, что они были знакомы.

4 июня 1917 г. в Москве на квартире Сизовых в доме у храма Христа Спасителя состоялось первое собрание Кружка по изучению древних культур[138]. Викентьев сделал сразу 2 сообщения: «Сказка об обреченном царевиче» (он продолжает разрабатывать тему литературы) и «Литургия Амону-Ра». По поводу своего второго сообщения он писал о. Павлу Флоренскому 9 июня 1917 г.: «Литургические тексты, в частности египетские, требуют к себе иного отношения, чем тот историзм, с которым подошел к ним в своем возражении Тураев. И то, что я говорил о храме, как и следовало ожидать, не нашло себе должного отклика и дальнейшего углубления ни в Тураеве, ни в Мальмберге, ни в Городцове. Все же, как выступление „Кружка“ следует признать собрание удачным, и, думается мне, слова, сказанные мною в заключение – „Мы должны иметь мужество и честность признать, что многое в текстах нам совершенно непонятно; но того немногого, что мы все же улавливаем в них, достаточно, чтобы признать их за великое создание“ – эти слова, говорю я, по-видимому, обнаружили, что немецкая школа, возводящая свое аналитическое скудоумие в догмат, найдет во мне противника. Тураев был несколько испуган. Молодежь торжествовала»[139]. Увы, с историзмом у Викентьева было, действительно, плохо, его зрелые работы вызовут справедливую критику. А вот с громкими заявлениями – хорошо, молодежи (Авдиеву? уж точно не Т. Н. Бороздиной), видимо, нравилось. За № 11 в списке присутствовавших – «Б. Тураев»[140], редкий знаток древнеегипетской религии, которого не напугала бы констатация величия египетских литургических текстов. А вот А. А. Флоренский явно забеспокоился и 28 марта того же года пишет Викентьеву из Луцка: «Сегодня написал письмо Борису Александровичу [Тураеву. – О. Т.]. Продолжает ли его отношение к нам быть благожелательным, или все это изменилось? …[141]» Но протоколов заседания нет, посему судить о чем-либо более уверенно невозможно. Примечательно, что входная плата составляла 1 рубль «в пользу Библиотеки Кружка». Любопытны финансовые документы Кружка: кроме входной платы, его средства составляли пожертвования устроителей «Выставки „Семь“», библиотечные взносы (?), выручка от продажи 4 экз. книги И. М. Волкова «Бог Себек» и пожертвованной А. А. Флоренским персидской миниатюры. Деньги шли прежде всего на приобретение книг: благодаря Тураеву были куплены со скидкой в 60 % «Записки Императорского Археологического Общества» (о которых он, видимо, писал 19 декабря 1916 г.), также Тураев дарил и свои книги.

Второе собрание состоялось 14 февраля 1918 г., причем величина входной платы поднялась до 6 рублей. Из египтологов оба раза приходила Т. Н. Бороздина. Продолжает пополняться библиотека Кружка: в 1918 г., вероятно, при содействии Тураева, были куплены 4 ящика книг у вдовы О.Э. фон Лемма, Е. Э. Лемм. Книги жертвовали и другие члены Кружка, причем известно, что Викентьев помогал доставать научную литературу некоторым интересующимся египтологией (В. Л. Максутов, Е. А. Пасыпкин)[142]. Подпись Валерия Брюсова стоит под уведомлением от 6 августа 1918 г. о выделении 5 000 руб. на книги для Общества (поэт тогда заведовал Библиотечным Отделом Наркомпроса)[143]. Итак, Кружок уже именуется Обществом по изучению древних культур, а В. М. Викентьев играет в нем ведущую роль. Под Уставом общества, датированным 19 июля 1918 г., его подпись стоит первой в списке членов-учредителей[144]. Продвигается карьера Викентьева: в 1918–1920 гг. он именуется в документах Исторического музея «зав. Отделением религиозных древностей» (и «по сему является ответственным работником»)[145]. Последней вехой «университетов» Викентьева стал курс древневосточных языков (каких именно не уточняется) в Лазаревском Институте в 1918 г., необходимый ему для разбора восточных коллекций Исторического музея[146].

Трудно представить, как тяжелы были для многих членов Общества постреволюционные годы. М. В. Сабашникова вспоминает, что не всегда знала, где она будет ночевать и что будет есть… Бедствовал профессор Санкт-Петербургского университета Б. А. Тураев, и его ученица Т. Н. Бороздина пыталась ему помочь[147]. Яркое свидетельство бытовых сложностей постреволюционного времени оставил Андрей Белый, нелестно отозвавшийся о приютивших его у себя с февраля 1918 г. до весны 1919 г. Сизовых. Позднее (11 ноября 1921 г.) он писал Асе Тургеневой, своей бывшей жене: «Я жил в это время вот как: – в небольшой комнате, окруженный Сизовыми, (за стеной баранье блеянье М. И. Сизовой и брюзжанье Викентьева; за другой отвратительное квохтанье старухи матери Сизовой); у меня в комнате, в углу была свалена груда моих рукописей, которыми 5 месяцев подтапливали печку; всюду были навалены груды григоровского[148] „старья“, и моя комната напоминала комнату старьевщика; среди мусора и хлама при температуре в 6–4°, в зимних перчатках, с шапкой на голове, с коченеющими до колен ногами просиживал я при тусклейшем свете перегоревшей лампочки или готовя материал для лекции следующего дня, или разрабатывая мне порученный проект в Т. О. (Театральный Отдел), или пишучи „Записки Чудака“, в изнеможении бросаясь в постель часу в 4-м ночи; отчего просыпался я не в 8, как Сизовы (глубокие мещане, мещанством загнавшие меня в угол), а в 10 и мне никто не оставлял горячей воды»[149].

Однако люди работали. Похоже, позиция организатора и ведущего члена Кружка/Общества не покрывала амбиции Викентьева и он начинает создавать новую организацию, где для себя он запланировал главный пост. Обстоятельства тех лет, как ни странно, давали возможность для воплощения необычных идей. В казусе Викентьева сыграли роль не только его активность и организаторские способности, научные достижения и таланты, но также его знакомства в неожиданной сфере – среди антропософов. Все ведущие деятели культуры Серебряного века так или иначе были знакомы с этим учением, а порой являлись его горячими поклонниками. Что еще более существенно – они занимали серьезные должности в создаваемых новых государственных учреждениях. Викентьев явно на них рассчитывал и его расчеты оправдались.

Роль административного рычага играла для Викентьева Коллегия (Отдел) по делам музеев и охраны памятников искусства и старины Народного комиссариата просвещения (Наркомпроса), созданная в 1918 г. по инициативе И. Э. Грабаря. М. В. Сабашникова в общих чертах достоверно описывает ее историю: «…художник Грабарь, наш друг Трапезников и искусствовед Машковцев обратились к правительству с предложением дать им полномочия охранять ценные памятники искусства и культуры от разрушения и грабежа. Из этого возникло большое учреждение „Охрана памятников искусства и старины“. Во главе этой организации стояла жена Троцкого, ничего не понимавшая в искусстве. Трапезников стал ее правой рукой. Так появилась возможность сделать много хорошего для искусства, а также и для отдельных людей. Были спасены не только дворцы и художественные коллекции, но также и владельцы… Трапезников своей добросовестностью и обширными знаниями заслужил на этой работе всеобщее уважение». Трифон Георгиевич Трапезников (1882–1926), действительно, был замечательно образованным человеком, он учился в университетах Лейпцига, Гейдельберга, Мюнхена, Парижа и по всей Европе собирал материал по своей диссертации («Портреты семьи Медичи 15 в.»). Трапезников участвовал в строительстве Гётеанума и был «гарантом» русской группы в Дорнахе[150]. Один из основателей антропософского движения в России, он с 1921 г. возглавлял его московское отделение. В этой коллегии, кроме Трапезникова, работало много антропософов. Искусствовед Николай Георгиевич (Егорович) Машковцев (1887–1962), сотрудник издательства «Мусагет», тоже ездил на лекции Р. Штейнера в 1913 г., а в Музейном отделе Наркомпроса руководил подотделом провинциальных музеев[151].

С весны 1918 г. многие знакомые Викентьева из антропософских кругов (например, А. С. Петровский, Н. П. Киселев) так или иначе сотрудничают с Комиссией по охране памятников (или даже работают в ней), спасая коллекции и библиотеки из разных усадеб[152]. Викентьев также работает в этой Комиссии, как показывает история его командировки в Иваново, где находится музей Д. Г. Бурылина, содержащий коллекцию древнеегипетских памятников. Причем многие из этих людей работают и в Румянцевском музее[153], и, вероятно, они поспособствуют в передаче его коллекций Викентьеву для его нового «детища», о деятельности которого подробно рассказывает Глава 2.

Именно эта Комиссия обеспечила Викентьеву и продвижение этого нового проекта, который он разрабатывал с 1918 г. параллельно с Обществом по изучению древних культур (видимо, оно было для него чем-то вроде тренировочного плацдарма и одновременно запасного аэродрома). Назывался проект красноречиво: Музей-Институт Классического Востока.

На экстренном заседании Общества по изучению древних культур 7 июня 1920 г., где первое сообщение посвящается памяти приват-доцента Петроградского университета И. М. Волкова, председателем Общества избирается Б. А. Тураев (заочно, в случае его согласия), а В. М. Викентьев – его товарищем. Членами Ревизионной комиссии стали Н. С. Щербатов, В. К. Мальмберг и Т. Н. Бороздина. Среди почетных членов Общества весь цвет русской науки: В. В. Бартольд, Н. П. Лихачев, Н. Я. Марр, С. А. Жебелев, Ф. Ф. Зелинский, М. И. Ростовцев, С. Ф. Ольденбург, Б. В. Фармаковский; а среди действительных: В. Н. Лазарев, А. В. Живаго, А. А. Захаров, В. И. Авдиев, Е. Я. Кобранов[154]. Роль «товарища», т. е. заместителя председателя согласно тогдашней терминологии, уже явно не устраивала Викентьева.

20-е гг. ХХ в. породили массу удивительных учреждений, и, пожалуй, самым удивительным был Дворец искусств (или Народный Дворец искусств), где было Историко-Археологическое отделение[155]. На первом заседании Отделения, 1 августа 1920 г., Викентьева не было из-за болезни, его доклад по оккультизму (разве не удивительно?!) пришлось снять. Но он опять на заметном посту: помощник заведующего, своего давнего знакомого, Андрея Белого[156] (вторым помощником избран В. В. Эйснер). Протокол зафиксировал присутствие номинального главы государства М. И. Калинина. Отделение планировало чтение лекций по памятникам литературы, диспуты на естественно-научные темы, устройство выставок. Лекции по истории древних культур, сопровождаемые соответствовавшими музыкальными выступлениями (например, из «Аиды»), должны были проходить в театре «Эон». Дух Рудольфа Штейнера витал над Дворцом искусств – неслучайно на заседание 14 августа был приглашен В. С. Немирович-Данченко. В Историко-культурное отделение входили те же люди, что и в Общество по изучению древних культур. Судя по планам, они еще верили в светлое будущее…

23 июля 1920 г. в Петербурге умер Борис Александрович Тураев. Это была невосполнимая потеря для русской науки. Дело не только в том, что не стало одного из крупнейших ученых в области древней истории и культуры. Не стало человека с «золотым сердцем», доброго и удивительно чистого. Думаю, что сам факт его существования служил маяком и сдерживал многих, соблазняющихся предоставляемым временем возможностями «половить рыбку в мутной воде». И вот его не стало – закончился первый этап истории русской египтологии, этап Б.А. Тураева (см. илл. 25).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

И.В. Цветаев создает музей 1995.

Вернуться

2

Уже давно дверь в Египетский зал из вестибюля закрыта и у посетителей 3 варианта входа в пространство искусства: налево – Греческий зал, прямо – парадная лестница, ведущая в Белый зал, главный для временных выставок, а направо – зал Возрождения, Итальянский дворик. В Египетский зал приходится идти, нарушая историческую хронологию: через Зал Позднего Египта, выставку Троянских сокровищ и зал Передней Азии.

Вернуться

3

И. В. Цветаев создает музей 1995: 11.

Вернуться

4

Мне была известна практически только его фамилия благодаря его работе «Древнеегипетская повесть о двух братьях» (Викентьев 1917), когда легендарная Светлана Измайловна Ходжаш (1923–2008), тогда заведовавшая Отделом Древнего Востока ГМИИ имени А. С. Пушкина, попросила написать о нем для замечательно задуманной книги «Памятники и люди» (Томашевич 2003a). В Отделе рукописей (далее – ОР) ГМИИ имени А. С. Пушкина сохранились документы, позволившие дополнить имя сведениями о его жизни на родине. Политические изменения в нашей стране вызвали волну интереса к России, «которую мы потеряли», а из египтологов русского происхождения, оказавшихся в эмиграции (например, М. Малинин, Ж. Познер, А. Пьянков; В. С. Голенищев уехал за границу еще до Первой мировой войны), больше всего архивного материала сохранилось у нас именно о Викентьеве, почему я еще раз обратилась к хронике его жизни (Томашевич 2018). В данном очерке сноски на опубликованные тогда архивные данные даются минимально, чтобы не повторять прежние статьи, но количество использованных архивных документов значительно возросло за счет собраний ЦГА Москвы, ОР ГМИИ, ОПИ ГИМ, АРАН, АГЭ и ГА РФ.

Вернуться

5

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 485–486.

Вернуться

6

Опубликован в: La Revue du Caire, номера за октябрь 1947 – январь 1948 и ноябрь – март 1949. Замечу, что его название перекликается с названиями воспоминаний его подруги юности М. В. Сабашниковой (Сабашникова 1993 // URL: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Books&go=page&pid=5703) (далее ссылки даются на это издание «Зеленой Змеи», т. к. оно содержит интересный комментарий антропософки Марии Николаевны Жемчужниковой (1899–1987), лично знавшей многих упоминаемых Сабашниковой персон, автора книги «Воспоминания о Московском Антропософском обществе (1917–1923)» [Жемчужникова 1992] и детской книжки, авторства его первой жены, М. И. Сизовой («История одной девочки»). Несомненно, обе неординарные женщины оставили заметный след в его судьбе.

Вернуться

7

Удивительно, но именно в Костроме родилась одна из коллег Викентьева, противостоявшая ему в его борьбе за перевод древнеегипетской коллекции В. С. Голенищева из ГМИИ в созданный им Музей-Институт Классического Востока Т. Н. Бороздина-Козьмина. Вероятно, неслучайно С. И. Ходжаш поручила мне написать и о ней (Томашевич 2003b).

Вернуться

8

Непонятно, почему в копии указано, что прошение подано от имени кинешемского (sic!) купца Михаила Александровича Викентьева, ведь отец Викентьева являлся можайским купцом, о чем свидетельствует, например, копия свидетельства о воинской повинности (см. ниже).

Вернуться

9

ЦГА Москвы. Ф. 418. Оп. 322. Ед. хр. 309. Л. 1.

Вернуться

10

Об этом оставила свидетельство сама Маргарита Сабашникова в своих воспоминаниях. Ранее я предполагала, что знакомство состоялось благодаря сестре Викентьева, работавшей в библиотеке С.В. и М. В. Сабашниковых (основатели этой библиотеки и знаменитого издательства, сыгравшего выдающуюся роль в книжной культуре 1-й половины ХХ в. и возобновленного внуком М. В. Сабашникова, С. М. Артюховым, в 1993 г.) являются двоюродными братьями отца Маргариты, «владельца чаеторговли» В. М. Сабашникова).

Вернуться

11

Алексей Васильевич Сабашников (1883–1954), ровесник Викентьева. В дальнейшем выучился на специалиста по сельскому хозяйству. В начале 20-х гг. ХХ в. он являлся членом Совета московского отделения Антропософского общества, но их дружба с Викентьевым осталась в юности.

Вернуться

12

В воспоминаниях М. В. Сабашникова пишет: «Он был для нас с братом товарищем в наших исканиях. Катаясь под парусами по заливу, мы втроем <…> горячо обсуждали загадочную аналогию между цветовым спектром и шкалой музыкальных тонов: не кроются ли здесь тайные духовные законы природы? Нас очень интересовало учение Гёте о красках, и той же зимой наш новый друг показал нам опыты Гёте с цветом». Поразительно, о каких сложных вещах рассуждали подростки в свои летние каникулы! Неудивительно, что вскоре властителем их дум станет Р. Штейнер, столько лет и сил отдавший изучению и комментированию трудов Гёте.

Вернуться

13

ЦГА Москвы. Ф. 418. Оп. 322. Ед. хр. 309. Л. 2; см. Приложение. Документ 2.

Вернуться

14

Там же. Л. 2–3.

Вернуться

15

Вот как пишет об этом времени спустя какое-то время М. В. Сабашникова: «Жестокий царский режим, распространявший свое мертвящее действие на все области жизни, вызывал всеобщий протест; среди учащейся молодежи господствовало революционное настроение. В те годы оно становилось всё заметнее». Ее брат Алексей также активно участвовал в студенческих протестах, что вызывало ее серьезное и небезосновательное беспокойство.

Вернуться

16

Павел Константинович Коковцов (1861–1942) – востоковед, академик (1912 г.), основатель советской школы гебраистики; до 1930 г. преподавал на факультете восточных языков Санкт-Петербургского университета, где вел курс «Чтение Нового и Ветхого Завета» и занятия еврейским языком.

Вернуться

17

Цитируется недатированный черновик письма, явно адресованного отцу: ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 465.

Вернуться

18

Далее отец просит сына помнить, что он далеко не располагает «свободными средствами» и следует быть осмотрительным в тратах. Этим же годом (1904 г.) датируется письмо сестры, где она называет брата «ободрашка», имея в виду его гардероб.

Вернуться

19

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 51–153. При цитировании документов сохраняется орфография оригинала.

Вернуться

20

М. Волошин был членом масонской ложи во Франции (Нежинский 2022: 149; Лотарева 2011: 88; Богомолов 1999; Серков 2009).

Вернуться

21

В «Зеленой Змее» она описывает как впервые случайно попала в Цюрихе на лекцию Р. Штейнера, имя которого ей ничего тогда не говорило, и была очарована (эта глава ее книги называется знаменательно: «Встреча» (Сабашникова 1993). Мы будем передавать его фамилию (Steiner) так, как она звучит в переводе М. Н. Жемчужниковой (дело не только в традиционной передаче на русский язык немецкого дифтонга «ei». Штейнер был австрийцем по происхождению и есть свидетельства, что он представлялся именно так). О Р. Штейнере (Штайнере), основателе антропософии, см., например: Вандерхилл 1996: 270.

Вернуться

22

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. 1. Ед. хр. 346.

Вернуться

23

См. так же: ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. 1. Ед. хр. 291–292, 295, 325, 339, 350, 358–359.

Вернуться

24

Так часто его называют в переписке русские поклонники; он был доктор философии.

Вернуться

25

Сколько замечательных талантливых русских поедет в Дорнах строить его Гётеанум (назову только упоминаемых в этом очерке А. Белого, Асю Тургеневу, М. И. Сизова, М. В. Сабашникову, Т. Г. Трапезникова и др.). О том, какое потрясающее впечатление производили лекции Р. Штейнера см.: Соболев 2017: 28–29. Прим. 16, 17.

Вернуться

26

Масонские ложи назывались в честь египетских богов, а Древний Египет оставил заметный след в масонской символике, поэтому для этой темы важна книга получившего египтологическую подготовку Ю. В. Нежинского (Нежинский 2022).

Вернуться

27

См. грандиозное по содержанию, красоте и монументальности издание Египтомания… 2023 – огромный компендиум доказательств действенности древнеегипетской культуры в современном мире.

Вернуться

28

В архиве Викентьева есть несколько открыток и писем Т. Г. Трапезникова от 1910–1912 гг. (ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 385–394), в которых упоминается о лекциях и мистерии Р. Штейнера.

Вернуться

29

Любопытно упоминание в дневнике Н. П. Киселева (запись от 16 апреля 1908 г.) об обыске у М. И. Сизовой, причем с добавленной позже отсылкой на номер дела из архива Московского охранного отделения. Видимо, она была необыкновенной: ею долго был увлечен близкий друг ее брата, человек энциклопедических знаний Н. П. Киселев (ее письма к нему: ОР РГБ. Ф. 128/III. Карт. 19. Ед. хр. 31–37; Серков 2021: 84, 108. Прим. 114). В послереволюционные годы (не ранее 1919, судя по письму Андрея Белого Асе Тургеневой о его проживании в квартире Сизовых, см. о нем ниже) имя М. И. Сизовой исчезает из переписки Викентьева, а собираясь вернуться в Москву из Египта, Владимир Михайлович просит предоставить ему квартиру при Музее (ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 6. Л. 1). Второй раз М. И. Сизова вышла замуж за не менее яркого человека, Е. С. Тегера (1890/1892 – ок. 1942) – анархиста и участника революционных событий 1905 г., принявшего после 1917 г. советскую власть; в 1921–1922 гг. он – генеральный консул РСФСР в Афганистане; затем сотрудник Наркомвнешторга. С 1928 по 1934 г. был в заключении и ссылке за организацию в 1922 г. в Москве оккультной ложи (Серков 2021: 107. Прим. 94). Впоследствии М. И. Сизова работала режиссером, театральным педагогом и сценаристом. Из ее сочинений наиболее известна детская книжка о Галине Улановой «История одной девочки» (Сизова 1946).

Вернуться

30

Кроме археологических раскопок Гнёздова, Дьякова городищ и др., В. И. Сизов также консультировал постановки опер, читал лекции об истории костюма и писал о художниках (БРЭ, электронная версия. URL: https://old.bigenc.ru/archeology/text/3661313. Дата обращения: 19.08.2023 г.). Племянница во многом разделяла его интересы.

Вернуться

31

М. И. Сизов учился на естественном отделении физико-математического факультета Московского университета, в 1904 г. познакомился с Б. Н. Бугаевым (Андреем Белым), был членом литературных кружков «Аргонавты», «Молодой Мусагет», писал под псевдонимами «М. Седлов» и «Мих. Горский» (издал, в частности, работу: Седлов 1913). Антропософ, участник строительства Гётеанума в Дорнахе. После 1917 г. недолго работал в Румянцевском музее, в 1930-е гг. подвергался репрессиям. См.: Серков 2005: 10, 13–27, 63. Прим. 1; Розенкрейцеры в Советской России… 2004: 233.

Вернуться

32

Борис Николаевич Бугаев, псевд. Андрей Белый (1880–1934) – писатель, поэт, один из ярких представителей русского символизма.

Вернуться

33

Николай Петрович Киселёв (1884–1965) – библиограф, книговед, библиотечный и музейный деятель (сотрудник Румянцевского музея), автор каталога инкунабул, историк масонства. В 1941 г. был арестован, репрессирован, сослан, вернулся в Москву в 1955. Его важная работа была издана в наше время: Киселёв 2005.

Вернуться

34

Алексей Сергеевич Петровский (1881–1958) – с 1907 г. сотрудник Румянцевского музея, библиограф, переводчик, поэт, один из учредителей Антропософского общества в Москве. С 1924 г. неоднократно подвергался репрессиям (Серков 2005: 42).

Вернуться

35

Кобылинский Лев Львович (псевд. Эллис) (1879–1947) – поэт, переводчик, историк культуры, философ. Очень ярко его описала М. В. Сабашникова в своих воспоминаниях.

Вернуться

36

Минцлова Анна Рудольфовна (1865–1910 [?]) – переводчица, оккультистка. Она пыталась привлечь посетителей Башни Вяч. Иванова и московских поклонников Р. Штейнера к некоему розенкрейцерскому обществу, обещая им встречу с Учителями (Богомолов 1999: 23–113).

Вернуться

37

Серков 2005: 13–27.

Вернуться

38

Борис Павлович Григоров (1883–1945) – экономист, преподаватель немецкого языка. Являлся членом кружка «Молодой Мусагет», участвовал в строительстве первого Гётеанума в Дорнахе, перевел философские книги Р. Штейнера, один из основателей Антропософского общества.

Вернуться

39

Серков 2005: 38–40. Последнее обстоятельство явно не радовало Эллиса и вскоре привело к тому, что из поклонника Штейнера он превратился в противника его идей.

Вернуться

40

Почему-то Жемчужникова полагает, что Мария была на 12 лет моложе мужа, но согласно свидетельству о венчании в 1913 г. ей было 23 года, а ему почти 31. ОР ГМИИ. Ф. 418. Оп. 482. Ед. хр. 37. Л. 5.

Вернуться

41

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 271.

Вернуться

42

Соболев 2017: 79. Прим. 38.

Вернуться

43

Штейнер 2013: 11–22.

Вернуться

44

Сабашникова 1993. Стоит заметить, что Р. Штейнер родился в Доний Кралевец, славянских территориях Австро-Венгрии (сейчас Хорватия), а его вторая супруга, Мария фон Сиверс, была российской дворянкой с немецко-балтийскими корнями. Может и поэтому его лекции имели такой успех у русских.

Вернуться

45

А.И. Серков полагает, что описание этой истории Эллисом в письмах Н. П. Киселеву полнее, чем у М. В. Сабашниковой (Серков 2005: 11. Прим. 1, 39), а также ссылается на статью: Майдель 2001: 236–239. Письма М. И. Сизовой к Н. П. Киселеву: ОР РГБ. Ф. 128/III. Карт. 19. Ед. хр. 31–37 (Серков 2021: 108. Прим. 114). Эллис трактовал их отношения как «сверх-личные», лишенные всяческой «плотской пошлости», а себе отводил роль мистического брата, связанного с ними духовно (Глуховская 2020).

Вернуться

46

Глуховская 2020.

Вернуться

47

Лотарева 2011: 89.

Вернуться

48

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 240–270.

Вернуться

49

Начало ХХ в. помимо прочего отличилось небывалым размахом выставочной деятельности (Демиденко 2006: 213).

Вернуться

50

Сохранились 2 пригласительных билета, присланные Викентьевым в конверте почтой о. Павлу Флоренскому в Сергиев Посад. Благодарю за предоставление копии П. В. Флоренского.

Вернуться

51

Поццо Александр Михайлович (1882–1941), юрист, и его жена Поццо (Тургенева) Наталья Алексеевна (1888–1942), скульптор.

Вернуться

52

Авдиев 1998. В книге есть фото Авдиева в МИКВ.

Вернуться

53

По свидетельству Св. С. Соловьевой, у него хранился билет на выставку «7».

Вернуться

54

Подробнее об этом см.: Спивак 2006.

Вернуться

55

В архиве Викентьева есть письмо от А. Р. Минцловой. Об ее жизни в Башне и о М. В. Сабашниковой см.: Богомолов 2006.

Вернуться

56

Иванова 1990: 16–17.

Вернуться

57

Иванова 1990: 321.

Вернуться

58

См. Приложение. Документ 15.

Вернуться

59

Томашевич 2004: 179–188.

Вернуться

60

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 12–17, 425, 445, 452, 462, 463, 482. См.: Лотарева 2011: 89.

Вернуться

61

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 292. По мнению Д. Лотаревой, он ушел из-за конфликта с игравшими ведущую роль в Совете супругами Григоровыми (Лотарева 2011: 89).

Вернуться

62

Переиздание: Викентьев 2002.

Вернуться

63

См. о сотрудничестве братьев А.А. и П. А. Флоренских с Викентьевым: Томашевич, Флоренский 2002: 281–292.

Вернуться

64

ЦГА Москвы. Ф. 418. Оп. 322. Д. 309. Л. 7.

Вернуться

65

В личном деле есть копия этого любопытного документа, в котором говорится следующее: «Можайский Купеческий сын Владимир Михайлович Викентьев явился к исполнению к исполнению [описка] воинской повинности при призыве 1903 года и зачислен в ратники ополчения второго разряда» – (ЦГА Москвы. Ф. 418. Оп. 322. Д. 309. Л. 16 (Л. 17 – нотариально заверенная копия свидетельства).

Вернуться

66

Там же. Л. 19. 16 января 1908 г. датировано следующее свидетельство: «Дано сие из Московской Казенной Палаты бывшему Можайскому 2 гильдии купеческому сыну Владимиру Михайловичу Викентьеву, вследствие его прошения и состоявшемуся по этому, 15 января 1908 года, определению Палаты для представления в Правительственный Сенат в том, что он, Викентьев, определением Палаты, 21 июля 1906 года состоявшимся, в виду смерти отца его Можайского 2 гильдии купца Михаила Александровича Викентьева и за невозобновлением на свое имя купеческих документов, из Можайского 2 гильдии купечества с начала 1906 года исключен. Гербовый сбор в сумме семидесяти пяти копеек уплачен».

Вернуться

67

Канцелярия М. В.Д. Московского Градоначальника выдала следующее свидетельство «июня 3 дня 1908 г. за № 16591: Дано сие, вследствие прошения, бывшему Можайскому купеческому сыну Владимиру Михайловичу Викентьеву для представления в Московский Университет в том, что проситель, за время проживания в Москве, под судом и следствием не был и ныне не состоит ни в чем предосудительном полицией не замечен» (ЦГА Москвы (з. 1095) Ф. 418. Оп. 322. Д. 309 (Личное дело В. М. Викентьева). Л. 20). В личном деле Викентьева имеется еще копия свидетельства, выданного в Можайске Московской губернии 12 декабря 1901 г. от лица Можайского Городского Старосты за № 2393. В нем констатируется: «Дано сыну Можайского 2-й гильдии купца Михаила Александровича Викентьева Владимиру Михайловичу Викентьеву, согласно его прошению, для представления куда следовать будет, в том, что он действительно есть то самое лицо, как указано выше, от рода 20 лет, холост, вероисповедания православного, судимостей по книгам Городского Управления не значится и на поступление его для получения образования в высшем учебном заведении препятствий со стороны Городского Общественного Управления не воспрещается. Причитающийся гербовый сбор уплачен» (ЦГА Москвы. Ф. 418. Оп. 322. Д. 309. Л. 18).

Вернуться

68

Там же. Л. 1.

Вернуться

69

Там же. Л. 8–13.

Вернуться

70

О Б. А. Тураеве см.: Томашевич 2007.

Вернуться

71

Вероятно, Викентьев узнал о покупке коллекции древнеегипетских памятников В. С. Голенищева для музея и предлагал свои услуги (как в публикуемом ниже письме из Берлина от 8 июня 1910 г.), но письменного свидетельства этому предположению нет.

Вернуться

72

Новые сведения о покупке знаменитой коллекции см.: Владимир Семенович Голенищев и его коллекция… 2022: 121–161.

Вернуться

73

Томашевич 2010.

Вернуться

74

С теми же проблемами в свое время столкнулся приехавший на стажировку в Берлин Б. А. Тураев, причем он отметил, что они касались именно русских студентов. «По приезде в Берлин, пишет он в Петербург своему Учителю, О. Э. Лемму, <…> мне пришлось <…> приняться за хлопоты и формальности, необходимые для получения права на жительство и обязательные для нас – русских – только. Эта возня с полицией самая тягостная для нашего брата, отняла у меня порядочно времени» (Томашевич 2007: 420).

Вернуться

75

В этой квартире жили все направляемые Тураевым на стажировку студенты и ее описание оставила первая из них – Н. Д. Флиттнер (доклад Е. В. Аброськиной 22.09.2023 г. на конференции «Петербургские египтологические чтения» «Воспоминания Н. Д. Флиттнер: новые страницы»).

Вернуться

76

АГЭ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 140. Л. 2.

Вернуться

77

ОР ГМИИ. Ф. 6. Оп. I. Ед. хр. 447.

Вернуться

78

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 422.

Вернуться

79

См. Раздел 3.1 данной книги.

Вернуться

80

АГЭ. Ф. 10. Оп. 1. Д. 140. Л. 5.

Вернуться

81

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. 1. Ед. хр. 12.

Вернуться

82

Для сравнения: Б. А. Тураев проучился в Берлинском университете почти 2 года (1893–1895), 4 семестра (Томашевич 2019); А Ф. Баллод – 2,5 месяца (см. о нем ниже).

Вернуться

83

Соболев 2017: 77. Прим. 25. По свидетельству А. Белого там были также: «Петровский, Сизов с женой, М. И. Сизова, Викентьев, Киселев, madame Недович, Волошина, Григоров с женой и др. Из Петербурга приехала Сер. Павл. Ремизова, жена Алексея Михайловича».

Вернуться

84

Андреев, Цыганков 2010: 278–279.

Вернуться

85

ЦГА Москвы. Ф. 418. Оп. 322. Д. 309. Л. 28.

Вернуться

86

Там же. Оп. 482. Д. 37. Л. 1.

Вернуться

87

Андреев, Цыганков 2010: 623.

Вернуться

88

Владимир Семенович Голенищев и его коллекция… 2022: 20.

Вернуться

89

ОР ГМИИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 60. Л. 2; ОР ГМИИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 126. Л. 17; ОР ГМИИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 169. Л. 25; ОР ГМИИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 200. Л. 30, 33; ОР ГМИИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 355. Л. 47. Сохранилась замечательная фотография 1919 г.: Б. А. Тураев и Т. Н. Бороздина в Египетском зале музея (Ходжаш 2003: 15). Здесь, среди памятников, и проходили занятия. См. Главу 3.1 данной книги. ОР ГМИИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 355. Л. 47.

Вернуться

90

Bierbrier 2019: 426.

Вернуться

91

Владимир Семенович Голенищев и его коллекция… 2022: 25.

Вернуться

92

Похоже, в нашей стране кафедра египтологии была только в Санкт-Петербургском университете в 1919–1920 гг. (под руководством Б. А. Тураева). Впрочем, возможно, официально и она называлась кафедрой истории Древнего Востока.

Вернуться

93

Bierbrier 2019: 28.

Вернуться

94

Баллод 1917: 309. Еще упомянуты Женские курсы с 1915 г., но, к сожалению, Баллод не уточняет каков был статус и продолжительность этих курсов. Лекции в университете приват-доцента Ф. Я. Баллода по искусству упоминаются в отчете музея за 1916 г. (Памятники и люди 2003: 331).

Вернуться

95

Архипова 1999: 237.

Вернуться

96

Письма Б. А. Тураева: ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 5. Л. 5; Оп. 1. Ед. хр. 395–408. Частично опубликованы: Томашевич 2002a.

Вернуться

97

Брестед 1915.

Вернуться

98

Schneider 1909.

Вернуться

99

H. Ranke (1878–1953) – немецкий египтолог, главный помощник А. Эрмана во многих его начинаниях (особенно значим многотомный Большой Берлинский словарь древнеегипетского языка). Во времена фашизма эмигрировал в США. Неясно какую работу подразумевал Тураев, не исключено, что он перепутал, имея в виду прекрасную книгу: Erman A., Ranke H. Ägypten und ägyptischen Leben im Altertum. Tübingen, 1923.

Вернуться

100

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Д. 399.

Вернуться

101

См. два письма Брэстеда 1913 г. к Викентьеву (Приложение. Документы 14–15).

Вернуться

102

О чем писал Н. П. Киселев Андрею Белому 21 января 1911 г. (Соболев 2017: 45; Серков 2021).

Вернуться

103

Перевод этого классического текста Тураев осуществит сам (Тураев 1915c). Совр. комм. О. В. Томашевич к переводу см.: Тураев 2007: 306–343.

Вернуться

104

Скорее всего, Тураев имеет в виду своего любимого ученика И. М. Волкова, но в этой серии «Гильгамеш» не выйдет. Два первых выпуска серии «Культурно-исторические памятники Древнего Востока» под общей редакцией проф. Б. А. Тураева, выпущенные Товариществом Скоропечатни А. А. Левенсона в Москве, принадлежат И. М. Волкову («Законы вавилонского царя Хаммураби»: Волков 1914) и «Арамейские документы иудейской колонии на Элефантине V в. до Р. Х.»: Волков 1916).

Вернуться

105

Выдающийся русский востоковед… 1987: 136. К сожалению, Владимир Семенович не согласился и этих текстов нет в серии. Забавно, что героя сказки о «Потерпевшем кораблекрушение» Тураев называет по-немецки Schiffbruchiger – в память о докладе на международном конгрессе в Берлине молодого Голенищева, обнаружившего этот замечательный текст при разборе Эрмитажного собрания (см. перевод и комм.: Максимов 1967). Папирус «Путешествие Унуамона» был приобретен В. С. Голенищевым в 1891 г., хранится в ГМИИ им. А. С. Пушкина (опубликован: Коростовцев 1960a).

Вернуться

106

Книга была переиздана (как и вся серия «Культурно-исторические памятники Древнего Востока»): Викентьев 2019. К сожалению, без научного редактирования и комментария.

Вернуться

107

Сказки и повести… 1979: 246–254.

Вернуться

108

Сказки Древнего Египта 1998. Издание это примечательно тем, что содержит стихотворный перевод «Повести» (она названа «Два брата»), выполненный египтологом Д. Г. Редером: Сказки Древнего Египта: 64–110.

Вернуться

109

Викентьев 1917: 91.

Вернуться

110

Викентьев иногда помогал Тураеву покупать билеты из Москвы в Петербург – профессор Санкт-Петербургского университета преподавал в Москве на Высших женских курсах и являлся хранителем коллекции В. С. Голенищева в Музее изящных искусств. Причем Тураев очень деликатен: «если у Вас найдется время» и другие оговорки пересыпают текст просьбы о помощи с билетами. И часто – египтологическая приписка-совет по текущей публикации (например, типичная открытка: ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 401).

Вернуться

111

Это будет сделано: Викентьев 1917: 49. Прим. 2.

Вернуться

112

Серия «Культурно-исторические памятники Древнего Востока» печаталась в одной из лучших тогда типографий России, в Скоропечатне Александра Александровича Левенсона (1855–1922).

Вернуться

113

Тураев 1917.

Вернуться

114

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 402.

Вернуться

115

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 403.

Вернуться

116

Викентьев 1917: 38. Прим. 1.

Вернуться

117

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 405. Видимо, правку внесли – по крайней мере, в моем экземпляре книги все верно. Викентьев старался учесть все замечания.

Вернуться

118

ОР ГМИИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 60. Л. 2; Ед. хр. 126. Л. 17; Ед. хр. 169. Л. 25; Ед. хр. 200. Л. 30, 33. См. также: Рис. 4 и илл. 3–4 на вклейке.

Вернуться

119

17 июня 1914 г. мать написала ему в Ялту о вакантном месте в музее, на которое, вероятно, претендуют много кандидатов. Ф. 36. Оп. I. Д. 281. Сохранилось заявление Викентьева на Высочайшее имя с просьбой о принятии его в Исторический музей (ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Д. 3. Л. 1) и письмо о его назначении от 16 февраля 1915 г. (Там же. Ед. хр. 455).

Вернуться

120

Там же. Ед. хр. 329. См. Главу 4.

Вернуться

121

ОР ГМИИ. Ф. 4. Оп. I. Ед. хр. 101. Л. 4–5.

Вернуться

122

Там же. Ед. хр. 329.

Вернуться

123

Вероятно, речь идет об окончании работы над публикацией «Повести о двух братьях».

Вернуться

124

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 408.

Вернуться

125

ОР ГМИИ. Ф. 4. Оп. I. Ед. хр. 101. Л. 4–9.

Вернуться

126

Там же. Ед. хр. 102–103.

Вернуться

127

М. А. Харузин (1893–1920), профессиональный военный, окончил Михайловское артиллерийское училище, увлекался Востоком и учил турецкий язык в Лазаревском институте. В 1920 г. убил генерала И. П. Романовского и вскоре погиб при неясных обстоятельствах.

Вернуться

128

Брат отца Павла Флоренского, очень интересовавшийся восточными культурами. Уйдя добровольцем в армию, он посвящал свое свободное время местным древностям. По инициативе Викентьева, на одном из собраний Восточной комиссии А. А. Флоренский сделал сообщение о состоянии археологических памятников в Армении (где геройски проявил себя, спасая женщин и детей от резни). В Архиве ГМИИ сохранилась копия письма В.М. председателю Московского археологического общества графине П. С. Уваровой в защиту незаслуженно оскорбленного ею Флоренского (Ф. 4. Оп. I. Д. 36: датировано 20 февраля 1917 г.). Любопытно мнение А.А. об отце Павле: «Я очень рад, что Вы познакомились с моим братом, так как верно поймете друг друга. Только жалко, что отдаете работу свою „Богословскому вестнику“. Мой братец странный человек – он все что ему нравится подводит под рубрику богословия. А мне многое из того что он делает кажется игрой в архаизм, убеганьем от „Социал-демократа“» (25 апреля 1917 г. из действующей армии – ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 415).

Вернуться

129

Шилейко В. М. (1891–1930) – русский востоковед-ассириолог, поэт и переводчик. Ученик Н. П. Коковцова и Б. А. Тураева. Осуществил каталогизацию и перевод корпуса аккадских и шумерских табличек Н. П. Лихачева. Второй муж Анны Ахматовой.

Вернуться

130

Струве В. В. (1889–1965) – ученик Б. А. Тураева, основатель советской школы истории Древнего Востока.

Вернуться

131

Имеется в виду И. М. Волков.

Вернуться

132

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 466.

Вернуться

133

В.В. Струве происходил из семьи с немецкими корнями.

Вернуться

134

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 421.

Вернуться

135

Томашевич, Флоренский 2002: 282.

Вернуться

136

Томашевич, Флоренский 2002: 282.

Вернуться

137

Писем о. Павла сохранилось немного и они опубликованы: Томашевич 1999; Томашевич, Флоренский, 2002. В личном архиве семьи Флоренских – 9 почтовых открыток и писем В. М. Викентьева. К сожалению, не разобран архив Александра Александровича Флоренского, в котором тоже должны быть послания Викентьева.

Вернуться

138

ОР ГМИИ. Ф. 4. Оп. I. Ед. хр. 96. Л. 5.

Вернуться

139

Томашевич, Флоренский 2002.

Вернуться

140

ОР ГМИИ. Ф. 4. Оп. I. Ед. хр. 96. Л. 5.

Вернуться

141

Там же. Ед. хр. 414.

Вернуться

142

Там же. Ед. хр. 105. Л. 12.

Вернуться

143

Там же. Ед. хр. 100. Л. 3.

Вернуться

144

Там же. Ед. хр. 94–95.

Вернуться

145

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 4. Л. 3–6.

Вернуться

146

ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 6.

Вернуться

147

См. Главу 3.2 данной книги или Анохина, Томашевич 2021.

Вернуться

148

Какие-то вещи или бумаги антропософа Б. П. Григорова.

Вернуться

149

Соболев 2017: 100.

Вернуться

150

Именно от Трапезникова получил книгу Р. Штейнера «Тайноведение» А. В. Луначарский, прочитавший ее залпом и сравнивший с «фугой Баха». Сабашникова, 1993: 271–272.

Вернуться

151

Спивак 2006: 480. Прим. 52.

Вернуться

152

Серков 2005: 57–59.

Вернуться

153

Спивак 2023: 480. Прим. 51.

Вернуться

154

ОР ГМИИ. Ф. 4. Оп. I. Ед. хр. 96. Л. 14; Ф. 5. Ед. хр. 97. Л. 3.

Вернуться

155

ОР ГМИИ. Ф. 4. Оп. I. Ед. хр. 91. Л. 4–6, 8, 10–12; Ед. хр. 92. Л. 4–5, 10–11.

Вернуться

156

В письмах Б. Бугаев обращается к Викентьеву «Дорогой и глубокоуважаемый» и подчеркивает, что «очень-очень хочется Вас видеть» (ОР ГМИИ. Ф. 36. Оп. I. Ед. хр. 474–478).

Вернуться