Ким Ирён
Любовь короля. Том 2

THE KING IN LOVE

Kim Yi Ryoung

왕은 사랑한다 2 The King is in Love Vol 2

Copyright © 2011, 2017 김이령 (Kim Yi Ryoung)

Originally published by Paranmedia

Russian Translation Copyright © 2025 by EKSMO

Russian edition is published by arrangement with Paranmedia, through BC Agency, Seoul

Перевод с корейского А. Кисляк

Художественное оформление А. Андреева

Иллюстрация на переплете Naoki dead (Серикова Алеся)

© Кисляк А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

9
У могилы

Порой поднимался сильный ветер, взметалась пыль. Клубясь на дороге, песчинки разносились по сторонам, где раскинулся густой лес; там они и повстречали путников на своем пути. Те шли, не говоря друг другу ни слова. Взгляни на них кто украдкой – все покажется необычным: тропинка рядом, а идут через лес. Впереди шел юноша, он был высок и широкоплеч, а облик его навевал страх; девушка, что следовала за ним, напротив, была низка и худощава, будто ребенок. Но в том, как они посильнее надвинули шляпы панкат[1] и закрыли тканью лица от шеи до самого носа, эти двое походили друг на друга.

Высокие деревья радушно защищали их, но порой налетевшие пылинки попадали в глаза и забивались в ноздри – приходилось тяжко. Девушка, шедшая позади, вдруг расчихалась и стала тереть глаза. Даже не видя, куда идет, она не замедлила шага и врезалась шляпой прямо в грудь своему спутнику – тот как раз обернулся к ней.

– Ты в порядке? – спросил Мусок[2], придерживая Пиён, продолжавшую чихать пошатываясь. Он приподнял ее панкат и осмотрел потемневшее лицо девушки: кожа под глазами, где она ее терла, была покрыта слезами и пылью. Пиён всхлипнула и стыдливо улыбнулась.

– Да, пустяки.

– Пройдем еще немного, и сможешь отдохнуть.

Мусок снова надел на нее шляпу, развернулся и размашисто зашагал вперед. Пиён последовала за ним – глаза и нос стали болеть чуть меньше. Одно уже стало ей привычно: он ведет, она – следует. С тех пор как покинули дом Ёнъин-бэка, минуло несколько месяцев, и все это время так они и бродили без особой цели.

Пиён и представить не могла, что такое путешествие станет возможным, пока не отправилась помолиться в буддийский монастырь. Она, конечно, ожидала, что перво-наперво они отправятся в «безопасное место», но Мусок повел ее к безлюдной лесной тропе и пристанищу, где не потребовалось бы называть ни имена, ни титулы. Бывало, они до самой ночи оставались в горах, а порой за весь день не ели ничего, кроме шарика риса или горсточки ттоков. Но как бы Пиён ни обессилела, в буддийских монастырях они не останавливались. Не из-за денег. У нее были драгоценности Сан, которые она должна была передать своей госпоже, у него – немного серебра. Девушка понимала: дело не в тратах на еду и ночлег, а в том, что Мусок опасается преследований. Но от кого? Кто стал бы идти за ним по пятам? Ответа у нее не было.

Захворавший Ёнъин-бэк так и не встал на ноги, и состояние его быстро ухудшалось, а няня с Кухёном, которым было известно, кто такая Пиён на самом деле, ничего не знали о произошедшем. Они с Мусоком сумели сбежать, и теперь им оставалось лишь отправиться в «безопасное место», но так просто странствие не закончилось. Иногда он оставлял ее в какой-нибудь ночлежке и уходил куда-то. С каждым его уходом лицо ее темнело все больше, но юноша ни разу и не попытался ее ободрить.

Однажды, уже не в силах терпеть, Пиён спросила:

– Когда я смогу увидеть госпожу?

Прищурив левый глаз, через который проходил шрам от удара ножом, Мусок резко бросил:

– Ты с ней до конца жизни быть собираешься? Что ни день, так «госпожа», «госпожа»! Сейчас есть вещи и поважнее!

– Что ж это за вещи такие? Сами, встретившись с ней, захотели жить вместе и повели меня за собой. Не так, что ли?

– Тихо! Не время брюзжать. Сейчас для нас – вопрос жизни и смерти, – в раздражении уставился он на расспорившуюся Пиён.

Съежившись от страха, она отвернулась и стала тихонько браниться себе под нос. На дрожащих ногах отошла в угол комнаты и села, сжавшись в комочек; ей было жутко и боязно. Как бы Пиён ни хотелось верить, что у Мусока были на все свои причины, ей было нелегко принять, что он, ласковый и внушавший доверие, вдруг стал таким жестоким. Что ждет ее впереди? Кто следует за ними по этому неизведанному пути? Когда на глаза у опечаленной Пиён навернулись густые слезы, Мусок цокнул в неодобрении. Сперва оставив ее плакать в одиночестве, через некоторое время он все же подошел к ней и обнял за подрагивающие плечи.

– Извини, что напугал. Я обязательно отведу тебя к госпоже. Но сейчас ты должна меня слушаться. Ни о чем не спрашивай. Я расскажу обо всем потом.

Прижавшись к груди вновь ласкового Мусока, Пиён заплакала лишь сильнее. Растерявшись, он крепко прижал ее к себе, огладил по голове, прикоснулся губами к ее волосам и тогда, почувствовав исходивший от нее жар, снял с девушки одежды. Будто пытаясь позабыть тревогу и гнев, окутавшие его сердце, он возжелал ее стройное тело. Мусок грубо сжал Пиён в объятиях – в ту секунду у него не было никого, кроме нее. С тех пор она никогда не задавала вопросов первой.

Тропинка, круто поднимавшаяся вверх, вдруг оборвалась, а густые деревья перекрыли дальнейший путь, но Мусок лишь ускорил шаг. Его сердце колотилось в страхе. Два месяца назад план взять дочь Ёнъин-бэка в заложники и угрожать «ему» провалился; теперь опасность угрожала самому юноше. Мусоку едва удалось сбежать вместе с Пиён, а судьбы Ю Сим, Сонхвы и остальных были неизвестны, и теперь он вынужден изо всех сил скрываться и переходить с места на место, не зная, откуда ждать «его» преследователей. Нестерпимо хотелось отправиться в укрытие Ю Сима, но это пришлось отложить до тех пор, пока место не будет признано безопасным; так они и оказались здесь.

Судя по слухам, которые временами разносились то тут, то там, Ёнъин-бэк был мертв, а его дочь ван поселил в Хёнэтхэкчу – Дворце добродетельной любви. Семья вана, говорят, вступилась за нее из-за большого наследства, что та получила от отца. Дочь Ёнъин-бэка была жива, но как там командир, как его жена, как остальные? Чем больше Мусок тревожился об этом, тем шире становился его шаг. Но там, где их встретил густой лес, он замер, подобно каменной статуе Будды, не в силах пошевелиться.

Невысокие холмы устроились в ряд. Странная картина: земляные насыпи, в которых любой узнал бы гробницы, уже покрылись сорняками, а позади – сгоревшая лачуга, превратившаяся в развалины. Скверная атмосфера. Мусок подошел к гробницам. Он, конечно, не ожидал найти ее живой, но, пока не увидел все своими глазами, у него оставались крупицы надежды. Теперь же его чаяния сбежать как-нибудь и хоть где-нибудь отдохнуть оказались безжалостно разбиты. Вдруг опустившись на колени перед могилой кого-то неизвестного, Мусок грубо выдернул из земли застрявшую там заколку пинё. Сквозь его стиснутые зубы вырвался неясный крик.

– Мы… где? – подойдя поближе, тихонько, будто комар жужжал, спросила Пиён. При виде множества могил и Мусока, стоявшего на коленях, тучи, накрывшие ее душу, стали еще чернее. – Мы… в том «безопасном месте», о котором ты говорил? Здесь была госпожа?

Мусок лишь снова и снова издавал звериные стоны. Они прозвучали ответом на вопрос Пиён. Не выдержав дрожи в ногах, она рухнула наземь.

– Госпожа! Госпожа… Из-за меня госпожа… – пробормотала Пиён. Подбородок ее трясся, а сама она напоминала человека, чья душа покинула тело. Подумав о том, что охладевшее тело ее хозяйки лежит в одном из этих неприметных курганов, коим минуло уже лет сорок, девушка тут же разрыдалась. От тоски по ушедшей хозяйке, что была ей подругой, от огорчения, что Мусок изменился отчего-то, от тревоги за свое будущее, неясное и полное опасностей, ее горький плач становился все громче. Еще долго ее рыдания и звериные стоны Мусока, сливаясь, заполняли собой когда-то пустынное и умиротворенное укрытие Ю Сима.

Вдруг Мусок понял: раз могилу вырыли, кому-то удалось остаться в живых. Если бы «он» вырезал здесь всех, уж точно не стал бы великодушно рыть могилу каждому. Тот, кто устроил все эти курганы и оставил подле них что-то в знак подношения, был одним из его товарищей. Выжила не только дочь Ёнъин-бэка, уцелели и другие; они-то и похоронили погибших, а затем ушли отсюда. Мусок резко встал. Подхватил плакавшую подле него Пиён и поставил ее на ноги.

– Оставь! Оставь это, – крепко схватив дрожавшую девушку, попытался успокоить ее он. – Твоя госпожа не умерла. Успокойся.

Это походило на ложь, но Пиён тут же перестала плакать.

– Так госпожа жива? Но тогда… чьи это могилы?

– Могилы… моей семьи.

Мусок сжал заколку в руке. Глаза Пиён расшились. Она и не думала, что у него была семья. У нее самой никого не было, вот ей и казалось естественным, что и у него нет родни.

– У вас так много семейных могил! Вы, наверное, были близки, как настоящая семья.

Хотя Пиён не пролила ни слезинки, ее сердце разрывалось при виде его покрасневших глаз. Мусок же говорил сдержанно.

– Твоя госпожа вернулась домой.

– Домой? Когда?

– Должно быть, как только мы пустились в путь.

– Что? Почему же вы не сказали мне раньше? Тогда ведь не было смысла бродить все это время!

– Ты не сможешь вернуться к ней.

– Что… это значит? С какой стати?

– Ёнъин-бэк мертв.

– …

– Кухён каждый день подсыпал ему яд в еду. Именно поэтому в тот день, когда я увел госпожу, при виде тебя у него случился приступ. Кое-кто вынудил нас с Кухёном и ключником Пэ подстроить все это, чтобы заполучить состояние Ёнъин-бэка. Но он расквитался с моей семьей, укрывавшей госпожу, а теперь собирается убить и нас с тобой. Госпожа вырвалась из этого ужаса и вернулась домой, а мы с тобой в бегах. Она считает и тебя причастной к этому заговору.

Веки Пиён еле заметно дрогнули. Как она ни старалась понять слова Мусока, у нее не получалось.

– …А как же няня?

– Ее убил Кухён. Чтобы увести госпожу было легче. И чтобы после смерти Ёнъин-бэка она не встала на пути ни у Пэ, ни у нас.

– А сам Кухён?

– Его убил я. У меня были свои планы.

– А ключник Пэ?

– Наверное, остался с «тем человеком». А может, тоже мертв.

– Так вы говорите, что госпожа верит, будто я участвовала в заговоре? Помогла избавиться от господина, чтобы заполучить его имущество?

– Да.

– Вы… вы ради этого и явились?

– …Да.

– Использовали меня, чтобы увести госпожу и убить ее? – спросила Пиён, и голос ее истончился настолько, что вопрос прозвучал сродни визгу. Мусок держал рот на замке. Его молчание было знаком согласия. – Да как… да как вы!..

Она набросилась на него и стала колотить в грудь своими маленькими кулачками. Мусок неподвижно стоял, принимая все удары, а когда Пиён пошатнулась в изнеможении, подхватил ее.

– Отпустите!

Придерживая кричащую девушку одной рукой, он стоял неподвижно.

– Если есть место, куда ты желаешь отправиться, я отведу тебя туда.

Слезы покатились у нее из глаз. Что ей ответить ему? Куда она хочет идти теперь, когда ее ноге не ступить нигде в целом свете? Вот где Пиён оказалась, следуя за Мусоком. Ее полные неприязни глаза вновь затянуло слезами.

– А если такого места нет на примете, давай просто прямо сейчас вместе отправимся дальше в путь, – предложил он.

Пиён, прежде пытавшаяся вырваться у него из рук, замерла. Ее взгляд бездумно бегал по лицу Мусока, а тело сотрясалось в самоуничижительном смехе.

– До сих пор вы… использовали меня, а теперь зовете в путь… Почему? Почему вы хотите идти со мной? – вздрогнула Пиён. Их взгляды встретились. У нее глаза на мокром месте, его – скрывают страх. – Нет, я не могу.

– …Почему?

– Сама не знаю.

Мусок опустил руку, которой удерживал Пиён, и отвернулся, скрываясь от ее взгляда.

– Тебе решать, пойдем ли мы дальше вместе.

– Куда вы отправитесь?

– Некоторые из наших еще живы. Я должен отыскать их и найти того, кто убил мою семью. Я его на куски порву. Мне неизвестно, кто он, где он, но я разузнаю это и обязательно ему отомщу. Поэтому, даже если ты последуешь за мной, спокойной и веселой жизни не будет. Твоя безопасность окажется под угрозой.

– Вы хоть раз были со мной честны?

Что за странные вопросы? Мусок повернулся к ней в замешательстве. Крохотное веснушчатое лицо Пиён лучилось искренностью.

– Или все это было лишь из желания воспользоваться мной? Тогда, в моей комнате, и ночами в бегах – ни разу вами не правили чувства ко мне?

Мусок сглотнул. На фоне стоявшей тишины звук этот показался необычно громким.

– Не… совсем, – тяжело вздохнул он.

Пиён горестно всхлипнула и пошатнулась, словно вот-вот рухнет. Мусок подхватил ее на руки.

– Возьмите меня с собой!

Крохотная, она уткнулась ему в грудь, и юноша сжал ее в своих объятиях. На лице его отразилось смятение.

– Послушай. Путь будет непростым. Уходя, я рискую своей жизнью. Если только захочешь, я приложу все силы, чтобы помочь тебе обустроиться на новом месте – где угодно, когда угодно.

– Давайте просто спрячемся где-нибудь и заживем вместе. Оставьте мысли о мести – есть лишь мы. Я буду усердно работать. Я умею прясть пэкчо[3] и хорошо шью одежду. Скитания по свету мне тоже по душе. Давайте забудем обо всем, что было до, отринем наше прошлое и заживем – тихо.

– …Не могу, – мягко оттолкнул он ее от своей груди. – Прости. Я должен отомстить, обязан.

– Почему? Вы ведь можете погибнуть задолго до, и тогда я…

– Тогда давай отправимся в путь вместе, а как найдется подходящее место, останешься там. Умений, что ты упомянула, хватит для жизни.

– Но месть не вернет вам погибшую семью!

– Здесь похоронена моя жена.

Пиён в изумлении отпрянула от него. Рука ее ослабело соскользнула с него. Мусок взглянул на окровавленную заколку в своей руке, и лицо его наполнилось страданием.

– Это мой первый и последний подарок ей. Мы долго были вместе, но я так ни разу не преподнес ей ничего. Взять ее в жены было сложно – я любил ее, будто младшую сестру. Даже став ей супругом, я редко прижимал ее к себе. И понимал к тому же: мне поручено отправиться в дома Ёнъин-бэка и соблазнить тебя. А ей не сказал ни слова… Она умерла в обиде на меня и одиночестве. Не могу я позабыть обо всем и мирно зажить с тобой, пока ее хладное тело покоится в земле. И даже если мне придется заплатить за это своей жизнью, я обязан искупить пред ней свои грехи. И потому я не могу отказаться от мести.

– Ох.

Пиён вновь заплакала. Она плакала и плакала, пока не выбилась из сил настолько, что даже лить слезы больше не могла. Но стоило Мусоку извиниться бесцветным голосом, потеряла всякую надежду и заплакала вновь.

Когда они прибыли к ночлежке, что стояла особняком, и заселились в снятую комнату, стояла глубокая ночь. Хотя помещение было общим, они взяли два одеяла и устроились по отдельности. Пиён легла спиной к Мусоку, и слезы вновь покатились у нее из глаз. Подушка намокла. До сих пор не иссякли ее слезы! И даже плача, она пыталась сдержать свой смех. Она плакала по себе, по Мусоку, по его почившей супруге. Плакала по своей госпоже – никогда они больше не встретятся. А смеялась в бессилии. Грустный смех раздирал ее от ненависти: к себе – за то, что так легко влюбилась, к нему – за то, как прижимал ее к себе, хотя был в браке, к его жене – за то, что та и после смерти не отпустила Мусока. Пиён смеялась, плакала и ворочалась в постели, гоня свое неистовство прочь.

«Нельзя мне продолжать бродить с ним вот так», – думала она.

Пиён искусала губы в кровь. Не могла она и дальше быть для него обузой в пути. Но и в одиночку странствовать была не способна. Где ей было сыскать надежду и радость в странствиях без него? Он один освещал ей путь. Пусть у Мусока была супруга, пусть Пиён до сих пор было неловко, он все равно не покидал ее мысли. Ей хотелось разделить всю его боль.

Она украдкой повернулась на другой бок. Широкие очертания тела Мусока были различимы и в темноте. Пиён придвинулась поближе и, прижавшись к его одеялу, почувствовала, как он напрягся. Мусок не спал. Он сел – словно подскочил от мягкого прикосновения.

– Что ты делаешь?!

Неудивительно, что он был шокирован. Всякий раз, когда их тела сплетались друг с другом, он инициировал их близость, она – позволяла ему это. Пиён приподнялась и обняла его за шею обеими руками.

– Я последую за вами.

– Не делай этого, – решительно попросил он. Пиён опустилась ему на колени и обвила его талию ногами.

– Я пойду, куда пойдете вы, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь. До тех пор, пока ваша месть не свершится. А после мы вместе заживем тихой жизнью.

– Пиён…

Стараясь сдержать порывы своего тела, он прижал к полу свою руку, что так и рвалась обвить тонкую талию девушки. Мысли о супруге, погибшей так жалко и напрасно, не позволяли Мусоку без колебаний обнять Пиён. Полюбить Сонхву как женщину у него не вышло. И пусть в конце концов они поженились, она так и осталась ему сестрой, что повзрослела подле него. Но как жену он ее уважал, поэтому и помыслить не мог об объятиях с другой. Даже рассказал ей обо всем, когда получил приказание Ок Пуён соблазнить ту, что притворяется дочерью Ёнъин-бэка:

– Мое сердце тебе не изменит. Верь мне!

Жена его, смелая и решительная, в предостережение прошлась ногтями по его ладони, оцарапав кожу.

– Изменит – убью.

Он вновь пообещал супруге не предавать ее, а затем встретил Пиён. С первых мгновений происходящее было ему отвратительно. Пусть даже средства нужны были на противостояние королеве и наследному принцу, водить за нос несчастную девушку не в его характере. И чем чаще он видел Пиён, тем хуже было ему на сердце. Эта тоненькая, неказистенькая девушка все сильнее бередила ему душу. Что ж в ней его очаровало? Он и сам не ведал. Жалость, которую она вызывала? Глупость? Наивность? Слепое доверие к нему? Как бы то ни было, жене Мусок изменил. В душевном порыве он прижал к себе Пиён – не из чувства долга. И даже в те мгновения, когда в том не было нужды, он не мог удержаться и своими руками искал ее покрытое одеждой тело. И хотя где-то на задворках его сознания всегда возникал образ Сонхвы, он не мог удержаться и вновь прижимал к себе Пиён. Ее крохотная грудь смела все: его армейскую гордость, веру в товарищей, доверие его жены – они будто были лишь пылью. И хотя он проклинал и презирал те части своего тела, что полыхали в возбуждении, избавиться от нахлынувшей жажды не сумел и в конце концов поддался.

И лишь убедившись в смерти супруги, Мусок, мучимый угрызениями совести, оттолкнул Пиён. Пусть было слишком поздно, он решил сдержать обещание, данное Сонхве. Но теперь тело, ощущавшее на себе тяжесть тела Пиён, совершенно его не слушало: возбуждение и жар сами собой окутали его.

– Нельзя… – голос его утратил всякую решимость и потускнел.

– Ни в чем боле я не буду эгоистична. Только позвольте мне жить подле вас, быть вашей. А коли я вам не мила, убейте. Ни секунды не желаю влачить свое существование брошенной вами.

Отважно, как никогда, она ринулась к Мусоку и, готовая к смерти, ухватилась за него. Заколебавшись, он не стал силой вырываться из ее объятий. Она наступала и наступала так активно, что едва ли походила на саму себя, а он, не готовый к этому, но желавший поскорее найти выход из ситуации, в конце концов поддался своим тайным желаниям и взмолился:

– Не бросай меня! Не оставляй!

Ведомый настойчивостью Пиён, он уткнулся лицом ей в грудь и взвыл, будто зверь.

Пить Ван Чон не любил. Не столько из-за вкуса алкоголя, сколько из страха повести себя непристойно. С его телосложением и пары капель хватало, чтобы опьянеть, да и о вспыльчивом характере забывать не стоило. Довольно часто он и на трезвую голову был не способен сдерживать свой нрав – в нем кипела кровь; вот и беспокоился о том, что спьяну сотворит лишнего. И сейчас он лишь притворялся, будто подносит пиалу поближе, чтобы пригубить, а затем просто опускал ее. Он был не из тех, кто ненавидел алкоголь, но этот алкоголь был ему ненавистен. Среди сотен напитков именно арак пользовался популярностью и заслужил всеобщую любовь. Возможно, неприязнь в Ван Чоне разжигало и происхождение напитка – тот поставляли из Монголии, – но причиной раздражения был запах спирта, что забивался в нос. Чинно отставив свой напиток, молодой господин недовольно покосился на Сон Ина, что сидел подле него и без лишних раздумий заливал в себя арак, и грубо бросил ему:

– Тебе, смотрю, хорошо пошло.

– Да ведь освежает, и никакой приторной сладости. Не иначе как шелк, которым все так одержимы.

Ван Чон невольно рассмеялся – у Сон Ина все лицо перекосило в удовольствии от островатого вкуса, растекшегося по горлу. Сидевший рядом с ним Сон Панъён крутил пиалу с еще более недовольным видом, чем у Ван Чона.

– Хороша судьба: неспешно выпивать, жить праздно. Новой канцелярской должности от вана остается только удивляться – убусынджи[4]!

– Что ж тогда было пир поскромнее не устроить? Ну продвижение по службе и продвижение, да?

Язвительность Ван Чона побудила Сон Ина посторониться. Тот не сумел скрыть свою досаду и недовольно выпятил пухлые губы.

– Ёнъин-бэк мертв, а деньги все тратятся на выпивку и девок? Как теперь осуществить задуманное? Ресурсов стало только меньше.

– Все печалитесь о том, что не удалось устроить свадьбу с его дочерью?

Сон Ин со спокойной улыбкой наклонил емкость с алкоголем и подлил себе арака. Этот прелестный, будто листья цветущего персика, и столь же холеный ванский отпрыск не ведал, что Ёнъин-бэк пал от его, Сон Ина, руки, и вовсе не беспокоился о том, осуществятся ли их грандиозные планы так, как было задумано. Нет, поводы для беспокойств, конечно, были, но было ясно, отчего ропщет принц. Сперва помолвка с дочерью Ёнъин-бэка его не радовала – ходили слухи, что лицом девушка не вышла, но оказался разочарован расторжением договоренностей о браке после того, как та предстала перед ним в Хёнэтхэкчу.

– Тут опечалиться – дело нехитрое. Редко встретишь столько белоликую красавицу.

– Я говорил не о том! – залившись краской, повысил голос Ван Чон.

– Наследный принц – вот кто под предлогом ванского указа помешал нашей помолвке. То есть не позволил мне заполучить ее имущество. Это не доказывает, что он разгадал наши планы. Препятствовать нам было для него делом пары секунд, а мы руки опустили и сидим тоскуем – вот я о чем!

– Когда вы сместите его и сами станете наследным принцем, и тот дворец, и наследство девушки – все станет вашим. Не тревожьтесь.

– Наследником стать, говоришь? Его величество влюбился в эту хитрую девку – Муби, или как там ее, отринул свои обязанности и все свое время посвящает охоте; ему нет дела до наследования престола. Подданные жалуются на него все больше, а наследный принц, пользуясь этим, тем временем обрастает общественным одобрением: справляется с общественными жалобами, деньгами помогает беднякам. Всюду уже нахально разглагольствуют о том, как хочется, чтобы наследный принц поскорее пришел к власти и в стране наступили мир и покой.

– Для меня…

Сон Ин вмешался, резко оборвав Вон Чона. Его холодные глаза засветились, будто змеиные.

– Вам ведь известно, что народу не по силам сделать человека ваном?

– Что воля народа, то воля Небес.

– Простолюдины – народ с тяжелым телом, но легким языком. За сущую мелочь и пригоршню риса, упавшие под ноги, они и собственную печень отдадут. Им в общем-то все равно, кто станет ваном. Все, кто сейчас чтит наследного принца, подобно Небу, вскоре станут порицать его – скажут, он превратил Корё в варварского вассала. Они из тех, кто отпускает сегодняшние страдания, а назавтра спрашивает: «Отчего так больно?» Нам не об этих глупцах должно заботиться. Обласкаем тех, кто сделает вас ваном, тех, кто поможет нам посадить вас на трон, утешим их, сплотим – их нам должно держать в своих руках.

– Кого и как нам должно сплотить и привлечь на свою сторону?

– Кто из садэбу[5] следует за наследным принцем? За исключение его младшего брата и Лина Суджон-ху, это молодые люди, которые не могут уповать на свой социальный статус. Все они верят в собственные литературные таланты и цепляются за наследного принца. Если, поддержав его, они заполучат власть, кто в тот же миг окажется вытесненным? Все, кто до сих пор остается предан его величеству. Они лишатся не только власти, но также потеряют землю, право на ведение торговли, имения и своих ноби. Потому-то наследный принц им не по душе. Не таким ли был и Ёнъин-бэк? Этих людей мы и привлечем. Тех, кто желает огромного семейного имущества и вана, что сумеет их защитить. И дело уже продвигается споро. Мы с Панъёном уже близки к его величеству.

– А мне, мне тогда что делать? – невинно, будто дитя малое, спросил Ван Чон.

Сон Ин смотрел на него терпеливо, словно на милого малыша. Ван Чон на деле походил на куклу театра марионеток, что лишь сгибает-разгибает руки, крутится да садится.

– Нам нужно узнать слабости наследного принца. А в этом ваша роль огромна.

– Моя? Мне незачем встречать с ним, да я того и не желаю.

– Вы любимый старший брат ее высочества супруги наследного принца.

– Хм? Напрасно ожидать, будто она поведает нам его слабости. Она не такая. Скорее уж донесет на нас наследному принцу. Прямо как тогда. Когда помолвку только начинали обсуждать, она пыталась связать нас с той, что сейчас во Дворце добродетельной любви, узами брака, а потом вдруг передумала и стала убеждать меня отказаться от этой затеи. И все из-за наследного принца!

– Он женился во второй раз. И хоть святейшей назови его супругу, а в глубине души она все равно несчастна. Вы родичи, и потому ходите к ней почаще и слушайте побольше втихомолку. Тогда-то уж все будет ясно.

Ван Чон недовольно поджал губы. Свою сестренку он лелеял. Одно дело – молить о ее благополучии, и совсем другое – воспользоваться доверием своей прекрасной, скромной и доброй сестры. Свадьба с этим мерзким наследничком была, конечно, жутким бедствием, но все же он желал им счастливой жизни в браке. Знал ведь: она очень любит мужа. Поняв мысли Ван Чона, Сон Ин мягко улыбнулся.

– Мы не станем использовать вашу сестру. Лишь попытаемся помочь – наследный принц играет с ней.

– Играет? О чем это ты?

– Их первая брачная ночь так и не состоялась.

Ч-ч-ч-что? Ван Чону хотелось кричать, но из-под его неподвижных губ не вырвалось ни звука. Сон Ин вновь пригвоздил его к месту.

– Даже приближенным ее высочества супруги наследного принца это не известно – секретнейшая информация. Но крайне достоверная. Наследный принц открыто посещает ее, притворяется, будто заботится, но на деле не обращается с вашей сестрой как с супругой.

– Откуда тебе это известно? Тайное, что не ведомо никому, кроме них двоих! И отчего бы наследному принцу быть небрежным с моей сестрой? Из любви он превратил ее в принцессу, так отчего бы?!

– У меня во дворце свой человек. Особенный. Чутье его поразительно, и потому он никогда не ошибется в том, девственна ли та или иная особа. И он уверен: ваша сестра девственна. Спрашиваете, отчего наследный принц небрежен с ней? Быть может, дело в том, что с самого начала не был влюблен. Только подумайте об отношении наследного принца к Суджон-ху: чем посылать сестру друга монголам, не лучше ли взять ее в жены? Быть может, он и испытал что-то в Хёнэтхэкчу, но где это видано, чтобы мужчина, находясь в одной комнате с любимой женщиной, не коснулся ее. Наследный принц, похоже, не желает наследников от своей супруги.

– То-тогда как лучше? Для сестры. – Пиала, казалось, разобьется в дрожащих руках Ван Чона; сами они вымокли в алкоголе, что перелился за края.

– Став королем, принц сможет выдать ее замуж во второй раз. Поэтому сейчас вам нужно лишь внимательно слушать, что она говорит о наследном принце и его приближенных, и сообщать все мне.

Ван Чон яростно встряхнул головой. Ему не верилось. Но если все это правда, можно сказать, у него появилась еще одна причина питать ненависть к наследному принцу и идти против него. Думая о сестре, он желал все отрицать, но, думая о ее супруге, понимал: уж он-то может сотворить такое. В Ван Чоне вскипела ненависть. Не осознавая того, он поднес к губам пиалу с алкоголем и залпом выпил все до капли.

– Мерзавец! Проклятый мерзавец!

Пиала стукнула по столу, Сон Ин наполнил ее алкоголем. Ван Чон, словно мучимый жаждой, вновь осушил ее.

– Но разглашать эту тайну нельзя. Если люди прознают, авторитет ее высочества окажется погребен под землей – дочь Хон Мунге, недавно ставшая женой наследного принца, затмит ее собой.

– Бедняжка! Вынуждена справляться с этим в одиночестве. И все ради мужа! Совсем ребенка, нашу Тан… ах, мерзавец! Мерзавец!

Ван Чон, словно в безумстве, выпивал пиалу за пиалой. А после стал пить прямо из горла. И пусть на деле выпито было немного, он быстро опьянел.

– Возможно, наследный принц питает чувства к девушке из Хёнэтхэкчу, – тихонько произнес Сон Ин. Ван Чон распахнул свои затуманенные алкоголем глаза.

– Едва вернувшись в Корею, я первым делом прервал все разговоры о ее свадьбе, а после просил его величество не сватать ее никому. Даже ворвался к нему в покои. Неужто дело было таким срочным? Тем более безбрачие девушки было условием защиты любимой наложницы вана от королевы.

– Любимую наложницу… ты о Муби, что ли?

– О ней. Как вы и сказали, у нынешней наложницы вана иная натура. Он растаял пред ней. Вероятно, именно усилия наследного принца помешали королеве добраться до девушки. Правда думаете, что он пошел бы на такое лишь ради ее богатств? Будь дело в них, куда как лучше было бы постричь ее в монахини.

– Наследный принц питает чувства к девушке из Хёнэтхэкчу? – пробормотал себе под нос Ван Чон. Хотя он не знал, как так вышло, что наследный принц встретил эту девушку и влюбился в нее, совсем уж неубедительным заявление не казалось.

Они встретили ее во время похорон: ее льняная одежда была незамысловата, а сама девушка так красива, что глаз не оторвать. Даже исхудавшая после смерти отца, даже с покрасневшими от бесконечных слез глазами, под которыми залегли синяки. Нет, от того, как тосковала ее душа по усопшему, девушка казалась лишь прекраснее. Взирая на ту, что едва не стала ему супругой, Ван Чон не мог не чувствовать досады и тоски. Он, в ком кипела кровь, полюбил ее с первого взгляда.

Наследный принц любил ее больше собственной супруги; как брат Ван Чон не мог этого принять, но как мужчина понимал. Было в ней что-то, чего недоставало Тан. Что-то, от чего у мужчин в груди разливалось тепло, по голове будто обухом били, а по телу прокатывалась дрожь. Мало того что жена наследного принца была простодушна, у нее еще и соперница появилась! Новые волны ненависти закипели у Ван Чона в жилах.

– Мерзавец! Ненавижу! Не отдам, не позволю! Престол, она, Тан – они мои!

Он вливал в себя алкоголь, будто выплескивал масло на полыхающее тело. Вскоре Ван Чон обмяк, подобно рисовой лепешке, и рухнул на стол. Сон Ин тут же кликнул кинё и приказал тем увести его, а сам заказал еще арака, что юноша испил до капли, и легонько усмехнулся.

– Вот так простофиля. Оно и славно – его так легко удержать в своих руках. Он-то и станет моим ваном.

– Все, что рассказал Сохын-ху, – правда? Что жена наследного принца до сих пор девственна, что сам он влюблен в девушку из Хёнэтхэкчу, – заговорил Сон Панъён, чье присутствие до сих пор осталось незаметным.

Сон Ин, пожав плечами, потянулся к поданному алкоголю и наполнил пиалу.

– Правда, неправда – какая разница? Достаточно того, что он в это верит.

– Что? Так значит, ты ему солгал?

– Я не утверждал, что солгал. Доказательств у меня нет, но так сказала Муби, значит, считай, правда. Так сказала Муби. Сама Муби…

Сон Панъён не сумел избавиться от признаков раздражения, заметных в выражении его лица.

– Положение наше безвыходно. Солдаты, ушедшие вслед за Ю Симом, так и не вернулись, Мусок с девчонкой, что притворялась дочерью Ёнъин-бэка, пропали. А его настоящая дочь объявилась до того, как все ее наследство было растрачено, и даже оказалась во дворце. Когда нас разоблачат, попадем прямо в лапы Сунмасо[6]… – беспокойно покачивал ногой он. Никак не отреагировав на обеспокоенный взгляд двоюродного брата, Сон Ин молча подлил себе арака. К разговору с младшим братом нередко игнорируемый Сон Панъён вернулся крайне осторожно.

– Ну как же нам быть, если планы раскроются, братец?

– …

– Операция Ю Сима провалилась, и, прознай об этом Мусок, разве не стал бы он мстить?

– …

Сон Панъён пристально наблюдал за тем, как Сон Ин безмолвно выпил несколько пиал подряд. Сейчас он не игнорировал разговор так, как делал это обыкновенно.

– Братец, – тихонько позвал он своего младшего. И вновь никакого ответа. Вот он, Сон Ин: совсем рядом с Панъёном, но взгляд его затянут дымкой, и сам он глубоко в своих мыслях, где-то не здесь – в ином мире. С головой погрузился в составление новых планов. Такого выражения лица старший брат у него доселе не видывал; Сон Ина будто душа покинула. Душа ушла в пятки, сердце колотилось; Панъён резко закричал.

– Братец, ты слышишь?

Сон Ин вдруг поднял взгляд от пиалы на брата. «Ну что такое?» – так и кричал его взгляд, досадливо бегавший по Панъёну и ясно говоривший о том, что он наконец вернулся из того мира, в котором пребывал все это время.

– Говорю: мы в тупике! В минуты тревоги принимать решения я не могу – колеблюсь, но нельзя полагаться на одну лишь Муби. Ну что может эта девка? – ударив себя в грудь, крикнул он; Сон Ин лишь усмехнулся. Будто спрашивал: «Ну и чего шумиху разводить?»

– На нее – можно. Муби вполне достаточно, – одним глотком осушив остаток пиалы, Сон Ин прищурил глаз. – Да не переживай ты. Здесь не о чем беспокоиться – ни Мусок, ни остальные никогда не были связаны с нами напрямую. Небось прячутся вместе с девчонкой, притворявшейся госпожой. Та, возвратившись, ошалела; не знала, кому в конце концов достались торговые права, принадлежавшие ее отцу. Ни в каком мы не тупике. Это путь без единой ухабины. Все благодаря Муби и ее умению повлиять на поведение других людей… – захихикал он.

Сон Панъён глубоко вздохнул.

– Она, похоже, в этом мастерица, раз уж и с ваном играет. Он не из тех, кто долгое время держит подле себя одну женщину.

– Уж мне ли не знать, как она обучена. Все, кого ван доселе держал в своих руках, не ровня ей. Не зря и имя ей Муби – несравненная. Его величество выбрал на славу.

– Ну если она сумеет дергать вана за ниточки в угоду нашим планам, и хорошо!

– Королева умирает от ревности, а поделать ничего не может. Даже наследный принц нам помогает. Ха! Ха-ха!

– И правда…

Распущенно хихикавший Сон Ин поднял свою пиалу и, звонко стукнув ей по пиале брата, сказал:

– С получением торговых прав! Все смотришь на нее с недоверием, а Муби-то о тебе не забыла.

– Да, не стараниями своими, но силами ее мы получили чиновничьи посты.

– И это еще не конец, братец, – только начало.

– Да, да, ты прав.

Сон Ин одним глотком осушил пиалу. Сон Панъён же, нерешительно подняв было пиалу, поколебавшись, опустил ее обратно на стол. Тогда, будто в упрек, прозвучал обиженно вопрос:

– Ну и чего ты косишься на меня, как середа на пятницу?

– Беспокоюсь о тебе.

– Беспокоишься? С чего это?

– Изменился ты с некоторых пор. Как бы сказать… порой ты будто в ином мире. Будто решимость твоя притупилась и мучают тебя тревоги. Ты и сейчас выпиваешь, притворяясь безмятежным, но твое улыбающееся лицо окрашено мукой.

Резко выдохнув, Сон Ин подлил себе алкоголя.

– Ближе к делу.

– Все началось, когда Ок Пуён отправилась ко дворцу.

– Ты что же это? Считаешь, я мучаюсь от того, что отдал ее вану?

– Как его соблазнила она, так и тебя…

– Хочешь сказать, я потеряю рассудок от тоски по какой-то девчонке и пущу прахом всю нашу работу? Этого ты боишься? Мне и без нее женского общества хватает. Ты и понятия не имеешь, почему из всех я именно ее и зачем день за днем обучал премудростям плотских утех. Девушкой, которую я выбрал, была Пуён, но не в ней самой было дело. Она лишь средство достижения нашей цели, не более.

– Со стороны порой виднее. Как для вана она несравненна, так и для тебя ей равных нет.

Сон Ин ударил кулаком по столу, закуски разлетелись во все стороны. Глаза его полыхнули яростью; скрипя зубами, он безудержно рассмеялся и громко крикнул куда-то в сторону двери:

– Девок сюда, сейчас же!

– Эй!

Панъён пытался успокоить брата, но тот все кричал и кричал. К ним поспешно вошли две куртизанки, миленькие и хорошенькие. Когда одна из них подошла к старшему из братьев, Сон Ин позвал вторую:

– Ты тоже сюда иди!

Они стали по обе стороны от него, и юноша схватил их за груди.

– Раз братец так переживает, не стал ли я евнухом, нужно доказать: со мной все в порядке. Чем брать по одной, возьму обеих разом!

Он грубо раздел одну из девушек, будто разрывая ее наряд.

– О Небо!

Куртизанки закричали в испуге. Вторая девушка, та, что не попала ему руки, спряталась за спиной у Панъёна.

– Что ты творишь? Прекрати!

Крики его разнеслись по комнате, но вскоре бессильно смолкли. Его двоюродный брат безжалостно раздел девушку и принялся удовлетворять свою похоть, совершенно не беспокоясь о том, смотрит ли кто. Не находя в себе сил оставаться там и дальше, Сон Панъён покинул комнату.

– Больной! Душевнобольной!

Крики девушек и безумный смех Сон Ина, доносившиеся из-за двери, лишь подтвердили догадки о том, что значит для него Муби.

10
Заложник

Лин дочиста опустошил Кымгвачжон. Тренировавшиеся под его предводительством юноши, собрав свои пожитки, ожидали снаружи, врачевателям и переводчикам же уже несколько дней, как был предоставлен отпуск. Особый отпуск: перед отъездом в Юань. Работа над поручением привести юношей ко дворцу подходила к концу.

– Поскольку невозможно увести за собой каждого из тридцати трех юношей, его высочество наследный принц велел распределить их в его собственный дворец. Позаботься о том, чтобы в рядах королевской стражи царила гармония – никаких сумятиц.

– Да, господин, – вежливо склонил голову Чан Ый. Такие приказы не были нормальны, но он, привыкший к упрямству наследного принца, окружавшего себя лишь теми, кто абсолютно ему доверял, охотно повиновался Лину. Тот смотрел на него с сожалением.

– Уж прости, что до самого отъезда работать приходится. Как закончишь с делами, ступай домой, побудь с семьей, отдохни.

– Я в порядке. Это у вас в последнее время не было ни минуты на отдых.

Лин неловко улыбнулся – тот, кого утешал он, грустно глядел на него самого. Пройдет три дня, и они вместе отправятся сопровождать наследного принца в Тэдо. Но не будет это путешествие коротким, как прежде. Принц – внук его величества, но унаследует он зависимое государство, и потому должно ему надолго остаться в заложниках[7] в Тэдо. Династия Юань поистине намеревалась как следует обучить там наследного принца и превратить его в правителя, что подойдет будущему империи. Потому всем его спутникам следовало подготовиться надолго проститься с семьями. Вот почему всей свите перед отъездом Вон предоставил отпуска: пусть попрощаются со всеми в преддверии горестной разлуки. И лишь одно было в том исключение – Лин.

После возвращения Вона из прошлой поездки Лин был ужасно занят. Пока первый знакомился с молодыми учеными и заботился о становлении своей личности, последнему приходилось от имени наследного принца иметь дело со всеми ходатайствами и жаловать деньги нуждающимся. Несколько месяцев он провел вдали от дома. Если и появлялась хоть капля времени, он был вынужден, повинуясь приказу, следить, как идут дела в Кымгвачжоне. Вон, получавший малодушные доклады о том, где Лин находится и чем тот занимается, сделал все возможное, чтобы тот и на секунду не отклонился от исполнения указаний. А несколько дней назад вдруг сообщили, что в новом путешествии заложником станет и Лин.

– В этот раз, уехав, я, возможно, вернулись лишь годы спустя, и как быть! Ты будто часть меня самого, как мне оставить тебя здесь?

Как бы семья Лина ни сожалела о будущей разлуке, намерения наследного принца были для них естественны. Как и для самого Лина. Он давно решил: как Вон официально взойдет на престол – последует за ним. Куда игла идет – туда и нить, так и Лин за Воном. Но поскольку весть была неожиданной, а сам Лин ужасно занят, семья его пребывала в замешательстве. Страшились, вдруг до самого отъезда свидеться так и не удастся. На вопросы матери Лину оставалось лишь твердить, что он вот-вот прибудет домой. Вот знавший обо всем Чан Ый и сочувствовал его тяжкому положению.

– Раз с делами покончено, не отправиться ли вам домой? Всего три дня осталось.

– Думаю, да.

– Тогда сейчас же и езжайте. Там, кажется, недавно кто-то прибыл от Совон-ху…

– Сначала остальные разъедутся, затем уж я.

Чан Ый заколебался. Было у него и еще одно дело помимо Кымгвачжона: наследный принца приказал проследить, чтобы Суджон-ху, окончив все дела, возвратился домой.

«И отчего его высочество так щепетилен? Уж не сомневается ли в собственном свояке?» – подумал он.

Чан Ый прекрасно знал: Лина наследный принц особенно лелеял. И все же заставлял порой склонить голову в последнее время. Он был столь же щедр, сколь свободолюбив, и редко связывал себя церемониями. Особенно с Лином, и потому все это казалось странным.

«Неужто он сделал нечто, что породило в наследном принце сомнения? В чем-то противился его воле? – окинув взглядом Лина, смотревшего куда-то вдаль, Чан Ый покачал головой. – Быть такого не может. Нет в мире того, кто был бы предан ему больше Суджон-ху. – С тех самых пор, когда юноша только начал служить наследному принцу, он наблюдал за ним и потому прекрасно знал, каков тот был: честный и прямолинейный, готовый многое взять на себя, уже в десять лет благоговевший пред воинами. – Есть ли причина следить за ним и проверять его?»

Чан Ый был готов отступить, проигнорировав приказ наследного принца, как вдруг у широко распахнутых центральных ворот появился мужчина средних лет. Широкие ноздри вздернуты к небу, значительный вид. Он пересек внутренний двор и, задыхаясь, подбежал к Лину.

– Господин! – громко позвал он.

Заметив Чан Ыя, мужчина украдкой взглянул на него. И тот сразу его узнал – как мог он показаться незнакомцем часто бывавшему в Кымгвачжоне Чан Ыю. Все тело мужчины было изранено, не найти было целых участков; именно его Лин спас и определил на лечение к медикам Кымгванчжона. Он полностью поправился и был хоть и не молод, но активен. Кого нужно было отправить в путь вместе со всеми молодыми людьми, ранее пребывавшими здесь, так это его. Указав на мужчину, Чан Ый спросил:

– Его тоже ко двору?

Испуганно вздрогнув, Кэвон попытался избежать его взгляда и повернулся к Лину.

– Нет, он не здешний, лишь прибыл ко мне по делу. Езжай, не беспокойся, – ответил тот, растерянно поглядывая на Кэвона. Появление Больших ноздрей и ему было удивительно. Чан Ый видел. Слегка наклонив голову, он с недоверием взглянул на сжавшегося мужчину. Но теперь Суджон-ху не казался растерянным. Мягко улыбнувшись, он, будто успокаивая, спрятал Кэвона за своей спиной.

– Довольно. Он скоро уйдет.

– Господин…

– И я тоже вскоре отправлюсь домой.

Чан Ый не смел спорить боле и отступил. Он покинул Кымгванчжон вместе со своими людьми, хоть и знал: ему должно остаться и убедиться в том, что Суджон-ху отправится домой. Стоило внутреннему двору опустеть, Лин повернулся к Кэвону. Кожа его, и без того бледная, побелела, будто покрытая льдом.

– Почему ты здесь? Что-то стряслось с Сан?

– Да, стряслось!

– Что…

– Говорят, вы скоро отправитесь в дальний путь вслед за наследным принцем. И говорят, не знаете, когда вернетесь: через пять лет, а может, через десять. И все по долгу службы!

– Верно, – глубоко вздохнув, прикоснулся ко лбу Лин. – Это все?

– Все ли это? Хотите сказать, госпожа, нет, хозяйка должна просто смириться с чем-то серьезнее? Даже сейчас она прикована к постели и не приходит в себя. А вы спрашиваете, все ли это?!

– Сан… слегла от болезни?

Кэвон взирал на него с упреком.

– Вы месяцами ее не навещали. Она металась в ожидании, но вдруг услыхала, что вы на годы уезжаете в империю. Как было выдержать ее хрупкому тельцу? Вы, господин, ведь не приехали и не поведали ей лично, слово за слово, нет – ей донесли чужие языки. Сердце ее разрывалось. Неужто не было у вас ни рта, чтобы рассказать, ни рук, чтоб написать ей хоть строчку!

И несмотря на своевольность Кэвона, Лин лишь молча слушал его причитания, кусая губы. А после спокойно спросил:

– Кто рассказал Сан о моем отъезде?

– Наследный принц. Несколько дней назад он заезжал в Покчжончжан.

– Наследный принц… вот как. Спасибо, что проделал столь долгий путь. Ступай.

Лин отвязал лошадиные поводья от дерева. Угрюмый до той секунды Кэвон, растерявшись, дернул его за рукав.

– Отчего бы нам не отправиться вместе?

– Я еду домой.

– Но как же госпожа, нет, хозяйка? Он так страдает, даже встать не может!

– Надеюсь, она поскорее оправится от болезни… Передай мои пожелания.

– Но… но, господин! – Он споро схватил Лина, взобравшегося на лошадь, будто готовый стащить его вниз.

– До отъезда еще три дня, и вы вернетесь как раз вовремя, если прямо сейчас поскачет в Покчжончжан!

– Я не могу позволить себе такой свободы. Скажи Сан… что мне жаль.

– Господин, господин! Вы молоды и потому пока не знаете этого, но женское сердце не так сильно, господин. Пройдет хоть десять лет, хоть месяц – если рядом то и дело будет появляться красивый юноша, она и влюбиться может! С вашей беззаботностью ни одну девушку на всю жизнь не завоевать! Господин Сохын-ху приезжал к ней уже несколько раз.

– Вот как…

От горечи искусывая губы, Лин тронул лошадь. Кэвон поспешно взобрался на вторую и последовал за ним, взволнованно выспрашивая:

– Поедете, господин? Вы ведь поедете со мной?

– Нет.

В отчаянии перед господином, ответившим ему столь резко, мужчина замер у него за спиной. Да чтоб его! Брань так и вертелась на языке у Кэвона.

«Сонхва меня со свету сживет! – подумал он. На самом деле Сан не слегла от болезни. Она была шокирована, приуныла и явно пребывала не в лучшем состоянии, но все же бедственность ее положения была явно преувеличена. Таков был замысел Сонхвы, желавшей побудить Лина вернуться, но, когда все пошло прахом, Кэвон совсем обессилел. Он разочаровался, что не сдался и не отправился с ним в Покчжончжан, несмотря на эту ложь. – И как люди могут быть столь бездушны?»

Сам он помнил страстные времена своей молодости и оттого никак не мог понять ни спокойствия Лина, ни его хладнокровности. На самом деле непоколебимое спокойствие господина вызывало у него уважение с той секунды, как тот спас ему жизнь. Он пообещал себе однажды отплатить Суджон-ху и порой тайно проявлял свою преданность, о которой тот не просил. Оправившись от ран, он прибыл в Покчжончжан, чтобы встретиться с Ёмбоком, а там, как того советовала Сан, с головой ушел в дела; тогда его преданность стала принадлежать ей, а не Лину. Благодаря Сан Кэвону удалось вырваться из рук смерти, а после она и вовсе ему понравилась: выглядевшая поначалу дерзкой и надменной, эта горделивая девушка на деле оказалась добродушной, невинной и очень милой. Огненный Кулак был впечатлен ее щедростью и простотой в общении с обычными людьми – она игнорировала всякие социальные различия и запросто говорила со всеми. А когда Ёмбок поведал ему о любовной связи Лина и Сан, Кэвон был немало удивлен тем, как спокойно господин ведет себя в отношении своей возлюбленной.

«Делать нечего. Раз уж не могу привести его за собой, остается хоть поручение выполнить», – поразмыслил Кэвон. Объехав Лина, он преградил ему путь и схватил его лошадь за морду так, чтобы та подняла переднее копыто и не могла двинуться с места.

– Сказал же: не могу поехать с тобой, – хладнокровно осадил Лин.

– То-то и оно, господин. Знал я, что вы такой человек. Не в мои уж годы попусту шуметь, как грудное дитя. На самом деле я прибыл, чтобы доставить вам это, – и протянул ему небольшой шелковый сверток, сложенный квадратом.

– Госпожа сама сделала это, едва узнала, что вы отправляетесь в Великий улус, хотя доселе подобным не занималась. Вы ведь знаете, как прискорбны ее навыки в шитье? Но Сонхва говорит, что ради этого госпожа всю ночь не смыкала глаз.

– Спасибо, – не изменившись в лице, Лин забрал сверток и припустил лошадь.

– Даже не попытался! Хоть от боли злись, хоть от усталости, а под лежачий камень вода все равно не течет. Тут даже Сонхва б его не переубедила. Проклятье! – в пустую возмущался себе под нос Кэвон, прекративший преграждать Лину путь и отправившийся восвояси.

Когда голос его совсем потускнел где-то вдали, Лин тяжело вздохнул. В глубине души ему хотелось немедленно броситься в Покчжончжан. Но этому не бывать. Не потому, что времени недостает, не потому, что должно проститься с родными перед отъездом, но из-за душевных терзаний, разросшихся еще сильнее. Вернувшись в Корею, Вон поведал Лину о причинах прекращения обсуждений брака Сан и его брата.

– Высочайшим указом браки внутри монаршего клана будут настрого запрещены. Это касается всех, Лин.

Вон был крайне решителен в своих словах, и потому Лин не мог поведать ему, что любит Сан. Он не посмел бы пойти против принципов наследного принца – ему не хотелось обременять Вона, как было и в случае с Тан: когда ее выбрали на роль супруги его высочества. Ради друга Вон, конечно, ослушался бы деда и изменил своим принципам, сделал бы исключение! А это наверняка стало бы бременем для его политической фигуры.

«Я друг и подданый наследника престола. Как и Сан. Нам должно помогать ему, а не создавать проблемы в угоду собственным чувствам, – решил Лин. От совместного будущего с Сан он отказался без сожалений, а вот от любви к ней не смог. И не в браке было дело, а в том, что она стала огромной и значимой частью его жизни. Не мог он так просто о ней позабыть. – Если уж Сан, что теперь под защитой семьи вана, до конца своих дней не выйдет замуж, то и я останусь холост. Не смогу жениться на ней – не женюсь вовсе».

Решение Лина было непоколебимым, однако он не нашел в себе смелости поведать о нем Сан. Как смел бы он, не сумевший оправдать ее ожиданий, предстать перед ней? Да и дружить как прежде они бы не смогли – их отношения зашли слишком далеко. Ни как ее другу, ни как возлюбленному ему не хватило бы смелости взглянуть ей в глаза. Взгляни он на нее – захочет к ней прикоснуться, прикоснется – возжелает обнять, а если обнимет, не властен будет над тем, что произойдет дальше. А что дальше? Лишь его жадность и неспособность сделать для нее хоть что-то.

Так он и не сумел навестить Сан после встречи с Воном. Дела затянули его настолько, что и на продых времени было не сыскать, но Лин счел это везением. Ведь стоило появиться хоть крупицам свободного времени, как его тут же обуревало желание увидеть Сан. Поэтому он погрузился в дела и стал меньше спать, нагружая себя работой.

А если становилось так тяжело, что Лин не мог этого вынести, он, будто безумный, без продыху гнал своего скакуна к реке Йесонган[8]. Туда ему когда-то доводилось отвезти Сан, пожелавшую взглянуть на шумный порт с его торговыми кораблями. Устроившись на холме, откуда открывался вид на тот порт, он бесцельно наблюдал за множеством собранных там лодок, парусников, что везут из провинций урожай, собранный в пользу казны, и огромных торговых судов, пришедших из других стран, и его пылавшее жаром сердце понемногу успокаивалось. После заката на том берегу реки один за другим вспыхивали горящие огни, тогда Лин вспоминал, как румянец заливал ее молочно-белые щеки, и кусал свои щеки, пока те не начинали кровоточить. Так прошло несколько месяцев. Поэтому новость о том, что ему предстоит стать одним из заложников в Юань, принесла ему некое удовлетворение. Если они с Сан долгое время будут вдали друг от друга, остынет ли их страсть, подобно красной лаве, что со временем затвердевает? А если встретятся годы спустя, сумеют ли отнестись друг к другу так, словно объединяет их лишь дружба?

«Злись на меня, Сан. Ненавидь и презирай. Не прощай», – просил он в своих мыслях.

Лин крепко сжал в руке шелковый сверток. Он вдруг подумал, как ей, должно быть, волнительно и больно, но тут же затряс головой. А конь уже домчал его домой. Снаружи Лин казался спокойным, но душа его была не на месте. Он даже не заметил, как Чан Ый проследовал за ним до самого дома и отправился дальше, лишь убедившись, что тот вошел внутрь.

– Нет, ну как же ты можешь быть столь бездушен? – запричитала госпожа Хванбо, стоило ее сыну оказаться в доме. – Скоро в дорогу, а только сейчас приехал! Как можно так с родителями?

– Извини, мама, – не стал оправдываться Лин, лишь принес свои извинения.

Растеряв всякое желание и дальше упрекать сына за его поведение, госпожа Хванбо лишь цокнула языком.

– Ладно нас с отцом не навещаешь, но не чрезмерную ли невоспитанность ты проявляешь, не принимая приглашения хозяйки королевского дворца и наследного принца? Сегодня Чеан-гон устраивает небольшой прощальный ужин вместе с родственниками вана, не пропускай его, а завтра отправишься во дворец.

Она молча прикоснулась к щеке склонившего голову Лина. Кожа его пока оставалась чистой и гладкой, а сам он не походил на юношу, которому минуло двадцать лет. Годы спустя он вернется домой совершенно иным человеком! Сердце госпожи Хванбо разрывалось.

Она всегда чувствовала себя виноватой перед третьим сыном. Хотя упрямства ему было не занимать, характер его был достаточно мягок, а манеры прекрасны, и потому ему, не доставлявшему поводов для беспокойств, не уделяли должного внимания. Все ее сердце было занято его старшим братом, вторым сыном – оживленным, радостным, но беспокойным. И теперь она испытывала болезненное облегчение от того, что пленником станет третий сын, не второй. Надежный Лин не пропадет и в далеких землях, не то что второй ребенок – за него госпожа Хванбо всегда переживала. Дрожащими пальцами она гладила Лина по щеке и корила себя за то, что часто не заботилась о нем как следует. И было ей стыдно, ведь в глубине души она была счастлива провожать Лина, а не его брата.

– Вещи в дорогу собраны. Оставшиеся до отъезда дни будут хлопотными, так что другими делами я займусь сама.

– Хорошо.

– Если брат вернется, отправляйтесь в главный дом вместе.

– Он куда-то уехал?

– Похоже на то. Я искала его недавно, он не здесь… Я велела ему быть дома сегодня, какие бы там дела ни появились, так что, думаю, он не в Хёнэтхэкчу.

Госпожа Хванбо покачала головой. Голос ее сквозил недовольством к Сан, что поселило беспокойство в душе Лина.

– А что там с Хёнэтхэкчу?

– Что? Он ездит и ездит туда без всякого чувства стыда! Его величество велел им разорвать помолвку, а он никак не оставит ее. Знала б, что этим кончится, сыграли бы им свадьбу до возвращения императора на родину. Но отца схватили, и я замешкалась.

– Это тяжелое бремя, мама, – тихо ответил он, подавив свое недовольство. Прежде спокойное его сердце трепыхалось от гнева. Лин злился на брата, но сложно было точно сказать отчего: то ли потому, что тот пошел против воли наследного принца, то ли потому, что посмел притронуться к Сан.

– Она необычайная красавица, вот он и влюбился так легко. Но, говорят, мастерица из нее никудышная, да и с простым людом она якшается бездумно.

– У всех свои таланты. Да и не порок быть простой и великодушной. Таким и послушны простые люди, – вспылил он из-за слов матери, явно недовольной Сан. Глаза ее расшились, а он тотчас замолчал.

– Ты тоже с ней знаком?

– …Нет. Говорю, что слышал.

– Так она достаточно хороша, чтобы нравиться Ван Чону, Лин? Она ему подходит?

– Вопрос не в том, подходит ли. Им нельзя быть связанными узами брака. Такова воля наследника престола, воля вана и воля его величества императора, – выплюнул он и уверенной походкой отправился к себе.

Глаза госпожи Хванбо округлились от удивления – кто ж такое говорит, а сама она сперва замерла в смятении, но вскоре кликнула ноби, занятых подготовкой к намеченному ужину, и стала пристально наблюдать за их работой.

Лин же, войдя в комнату, улегся на постель прямо в одежде. После разговора с матерью совладать с эмоциями было ему в тягость. Сказав ей о том, что Ван Чону и Сан не бывать вместе, он, можно сказать, признал и иное: у них с Сан тоже нет будущего. И хотя он был в замешательстве и питал зависть к старшему брату, бесстыдно навещавшему ее в Хёнэтхэкчу, что пошатнуло самообладание Лина, так это вопрос его матери.

«Я и говорить-то о ней не имею права!» – терзался он.

Брат оказался куда смелее Лина. Пока сам он не смел и шага ступить, боясь предстать перед Сан, Ван Чон твердо стоит на своем и изо всех сил стремится добиться желаемого вопреки неодобрению семьи и общества.

«Глупец ты, Ван Лин, глупец, каких в целом свете не сыскать!» – отругал себя в голос юноша и вдруг почувствовал щекотку между пальцев – нечто гладкое скользнуло по его ладони. Он поднял шелковый сверток, о котором успел позабыть, и взглянул на него. Поднялся со своего места, медленно развязал веревочки, соединявшие сверток, и обнаружил светло-фиолетовый и не такой уж и небрежный мешочек, прежде завернутый в длинный квадратный лоскут толстой ткани. Сгодился бы для благовоний. Мешочек даже был вышит серебряной нитью. Лин и Сан. Их имена подле друг друга.

Лин потянулся к карману и достал оттуда несколько прядей ее волос. Тонкие и гладкие, они, перевязанные шелковой нитью, колыхались от любого прикосновения. Стоило ему провести рукой по тонкой пряди, по пальцам побежала дрожь. Он будто огладил длинные и мягкие локоны Сан. Вот бы свидеться. Его потряхивало от непреодолимого желания вновь увидеть девушку, чувства эти обернулись настоящей бурей. Лину показалось, будто откуда-то доносится ее запах, и он поднес локон поближе к носу. Вновь расцветающие орхидеи. Запах становился все ярче, а его чувства – смешаннее и запутаннее.

Сердце Лина трепетало, а ком жара, возникший где-то внизу живота, поднимался все выше. Будто под действием чего-то, он ощущал, как поначалу крохотное образование разрастается все больше, захватывая органы и заполняя все его тело. А когда этот ком, взорвался подобно огненному шару, что достиг своего предела и не способен был разрастаться и дальше, Лин вскочил на ноги. Не способный более давить в себе этот жар, он выбежал из комнаты и бросился через двор. Увидев, как он отвязывает коня, взбирается в седло и что есть мочи бьет того в бок, его мать, доселе раздававшая указы ноби, побледнела от страха и выскочила из дома вслед за ним.

– Лин! Куда же ты? До ужина совсем немного…

– Извини, мама. Я вернусь завтра к вечеру.

– Даже и не думай! А ужин? А дворец?!

Госпожа Хванбо пораженно наблюдала за тем, как ее идеальный третий сын, никогда не доставлявший поводов для беспокойств, будто ветер, несется прочь на своем коне.

– Теперь до того дерева и обратно!

– Вперед!

Детвора с криками принялась скакать на одной ноге. Сан, предложившая эту игру, начала прыгать самой последней – размахивая своей громоздкой юбкой из стороны в сторону и постанывая от усталости.

– Прыгают после «начали!», нельзя скакать просто так!

Не обращая внимания на ребяческие оклики, Сан припустила вперед; не думая о том, что соревнуется с детьми, она скакала изо всех сил. Вскоре один мальчишка, побоявшись, что его обгонят, перестал прыгать и побежал на двух ногах. Один за другим дети переставали прыгать, и, когда до нужного дерева оставалось совсем немного, единственным прыгавшим на одной ноге человеком осталась Сан.

– Не по правилам! Не следуете им – проиграли! И раз уж вы все мне проиграли, каждый читает пройденное за сегодня по пять раз.

– Не-ет, слишком много!

– Давайте по два!

– По одному!

Дети стучали ногами и шумели, но Сан, покачав головой, разбила их надежды. Они клянчили, жаловались и умоляли, как вдруг один смышленый малыш поднял руку.

– Давайте еще раз! Кто победит, пусть не читает!

Остальные закричали в согласии так громко, что у них на шеях проступили вены, и Сан сдалась – от шума разболелись уши.

– Но победитель будет только один, ясно?

– Тогда вы не участвуете! Пусть награду получит кто-то из нас!

– Хорошо! Но чтоб на этот раз правда на одной ноге прыгали. Вон до того дерева и обратно сюда. Начали!

– Побежалии! – закричали дети и бросили вперед как один.

Сан наблюдала, как они, толком не успев перевести дыхание, уже снова скачут наперегонки.

– Хм, настроение ваше явно лучше, госпожа. – Сан испуганно взвизгнула – никак она не ожидала столько внезапного появления Сонхвы. Та же оглядела ее со всех сторон и нахмурилась, беспокоясь зазря. – За обедом казалось, рухнете без чувств от тоски – лицо было бледным, аппетита никакого, откуда только силы с детворой носиться? Или это вы так голову очищаете?

– Что за очищение такое? От жары нет аппетита, и что? Тело очистится? Ничего подобного! – слегка наклонив голову вбок, скрестила руки на груди Сан.

Сонхва хмыкнула.

– Ой ли? А я-то думала, вы кое-кого ждете, раз уж с детворой на улице носитесь.

– Кого это я жду? Просто детям тяжело читать спокойно, вот я и дала им развлечься.

– Раньше рассвета Кэвон не вернется. Не тратьте силы на детей – их и так нет, пойдемте внутрь.

– Кэвон? Я даже не знаю, куда он уехал, с чего бы мне его ждать? – слегка подпрыгнула на месте девушка.

В яблочко. Сонхва хитро ухмыльнулась, будто отражение, взиравшее на Сан из зеркала.

– Вдруг господин прибудет вместе с Кэвоном. Чем оставаться здесь, пойдемте лучше внутрь и нарядим вас.

– Мне… мне все равно, приедет ли Лин! Я больше не жажду встречи с ним! – надувшись, мотнула головой Сан.

Сонхва недоверчиво усмехнулась.

– Совсем голову очистили, значит? От кле́шей освободились?[9] Да вы познали истину, госпожа.

– Я не вру! С чего мне жаждать встречи с тем, кто не приезжает повидаться со мной?

– Тогда отчего на лице вашем залегли тени? Кэвон отправился передать господину подарок, в который вы вложили всю душу, думаете, и это не заставит его приехать?

Сан опустила глаза вниз. Ее длинные ресницы, венчавшие тонкие веки, слегка подрагивали, а руки перебирали листья, раскинувшиеся по ветвям дерева, один за другим обрекая их на падение.

– Я лишь хотела, чтобы и в Тэдо он вспоминал обо мне хоть иногда. Все его внимание будет отдано Вону, и потому без этого подарка он, боюсь, вовсе позабудет обо мне. Хотя когда-нибудь он все равно позабудет. Лин ведь совсем не приезжает навестить меня.

– Почему? Почему же вы так думаете? – услышав глубокую печаль в голосе Сан, перестала поддразнивать ее Сонхва и заговорила всерьез.

– Вон запретил подзащитным монаршего клана заключать браки друг с другом, и Лин со всем искренностью последует этому указу. Он ведь предан ему, как никто другой. Покуда Вон не снимет этот запрет, Лин не приедет ко мне. Он не из тех, кто сам выскажет наследному принцу желание жениться на мне.

– А если вы сами поведаете все его высочеству?

– Это все равно что обезволить Лина по своему хотению. Если он не может рассказать все Вону, то и я не могу.

– Но господин ведь так любит вас…

– Недостаточно сильно, чтобы ослушаться приказа Вона. А может, я с самого начала нравилась ему не так уж и сильно. Может, ему просто стало меня жаль, вот он и притворился, будто влюблен…

– И что ж, по-вашему, все объятия и поцелуи тоже были притворством?

– Сонхва! – громко вскрикнула покрасневшая до ушей Сан.

А та, притворившись, будто никакого оклика и не было, продолжила говорить без всякого стыда и смущения:

– Характер господина мне не слишком-то по душе, но разве ж за него не говорят его поступки? Притворяясь влюбленным в кого-то, нужно лишь изображать чувства, а не целоваться, пока на губах живого места не останется.

– Нет, ну правда, Сонхва, ты!..

Сан уже подняла руку, чтобы приложить ладонь к губам Сонхвы, как вдруг ребенок, предложивший сыграть еще раз, всем своим маленьким тельцем прижался к ее юбке, пытаясь перевести дыхание. Вслед за ним один за другим к ним прискакали и другие ребятишки. Все они, выбившись из сил, глядели на нее уставшими глазами, и только взгляд мальчика, добравшегося обратно первым, сиял от радости.

– Я первый! Первый, госпожа!

– Да, Хяни первый.

Увидев странно раскрасневшееся лицо тихонько обнимавшей его Сан, мальчишка наклонил голову и спросил:

– Почему вы покраснели? Ведь это же мы прыгали.

– Просто так.

– Из-за взрослых разговоров. Иногда они заставляют людей краснеть, – конечно же, вмешалась Сонхва.

Сан оглянулась на нее, а малыш Хяни вновь наклонил голову.

– Взрослых разговоров? Но в прошлом году госпожу еще называли дедушкой…

– Не дедушкой, а девушкой – молодой госпожой! Вот ты болван.

Услышав это, девчушка, валявшаяся в траве неподалеку от Хяни, резко подала голос.

– Но ее называли не только молодой госпожой, но и дедушкой!

– Девушками называют подросших девочек, а дедушками – постаревших мальчиков. Госпожа – повзрослевшая девочка. Поэтому ее и называли девушкой, болван!

– Нельзя так обзывать друзей, – твердо сказала Сан, глядя на кучу ребятишек, глазевших друг на друга. – Больше не говори слово «болван», Нансиль. Не стоит его использовать. Ну… кроме как по отношению к настоящим болванам.

– Так, так! – хлопнула в ладоши Сонхва, привлекая внимание детей, развалившихся тут и там на траве. – Молодая госпожа, которую раньше называли девушкой, теперь уже взрослая. И есть дела, которыми ей, как взрослой, нужно заняться, поэтому вы тоже ступайте заниматься своими делами. Хорошо?

– А что за дело у госпожи?

– Вырастешь – узнаешь. И заодно – о том, отчего ж у нее лицо раскраснелось, – постучала Сонхва по лбу Хяни, смотревшего на нее с огромным любопытством, и, зная отличный способ разогнать детвору, громко сказала: – Кто быстрее до дома? Теперь бежим на двух ногах. Начали!

– Побежалии! – бросились вперед те, будто совсем не устали.

А когда, размахивая руками и ногами, они умчались так далеко, что стали походить на маленькие точки, Сонхва вновь взглянула на Сан.

– Пойдемте заниматься взрослыми делами.

– Ка-какими делами? – стала заикаться Сан, чьи горевшие от смущения щеки так и не остыли. Сонхва удивленно моргнула – странная картина.

– Турумаги так и не подшиты. Уже несколько дней лежат. Кто-то обещал быстро с этим закончить. И о чем таком вы там думаете, раз до сих пор краснеете?

Глядя в спину уходящей Сонхве, Сан закусила губу. Она не знала, как отвечать на такие подначивания. И все же, не сомневаясь ни секунды, она бодро зашагала вперед, обогнала Сонхву, а когда та остановилась, посмотрела вперед и поджала губы. Госпожа была полна решимости не поддаваться на всякие уловки. Но как бы то ни было, Сонхва не стала сдерживаться и сказала, что собиралась:

– Если ни объятия, ни поцелуи не помогают понять, влюблен ли он в вас, есть и другой способ.

– …

– Рассказать вам?

– …

– Я как-то уже говорила об этом.

– …

– Неужто позабыли? О том дне, когда я вошла в комнату своего супруга…

– Сонхва!

– Госпожа, вам нужно оказаться с ним в одной комнате! Ни один юноша не сможет удержать себя в руках, если окажется в одной комнате с возлюбленной.

– Лин не такой.

– Вы говорили так и раньше. Но в конце концов господин оказался таким же, как остальные мужчины.

– Этому не бывать, ведь, – остановившись, Сан с упреком взглянула на Сонхву, – через три дня он уезжает. А меня он и вовсе покинул несколько месяцев назад.

– Господин приедет, – ласково взяв девушку под руку, продолжила идти вперед Сонхва. – Не сдержится и приедет. Я наказала Кэвону, как вести себя, чтобы убедить его.

– А если… не приедет?

– Да приедет, приедет! Так что пойдемте-ка, омоем вас начисто в отваре тростника, нанесем вам макияж и подождем. Я постелила новые одеяла и велела никому и близко не подходить к вашим комнатам.

– Да о чем же ты говоришь, в самом деле? – обмахивая руками полыхавшее лицо, спросила Сан. Этот вопрос, конечно, не был одним из тех, на какие действительно ждешь ответа, однако Сонхва заговорила всерьез, будто наставляла госпожу:

– Вы потеряли маму совсем ребенком, и некому было рассказать вам о таком, так что я расскажу. Что тела, что души у мужчин и женщин сильно отличаются, поэтому они проявляют чувства по-разному, даже если они влюблены друг в друга. Женщине нужно время, чтобы открыть возлюбленному свое тело, но у мужчин все совсем иначе. И конечно, хорошо бы, окажись у господина некоторый опыт общения с девушками.

– Быть такого не может! – сквозь зубы прорычала Сан.

Сонхва понимающе покачала головой.

– Мужчины в его возрасте неопытны и гонятся лишь за удовлетворением собственной страсти. Не стоит говорить, что для вас это впервые, – он может совсем растеряться. Поначалу может быть волнительно, страшно, жутко или больно. Лучше расслабиться и доверить себя ему. Так вы меньше поранитесь.

– Поранюсь? А те-тебе тоже было больно?

В огромных черных глазах девушки промелькнул страх – она забыла прикрыть Сонхве рот ладонью и внимательно слушала, что та говорит. Она тепло улыбнулась наивной госпоже.

– С любимым человеком все будет в порядке. Если станет больно, просто попросите его быть нежнее.

Но будет ли в этом смысл, если он совсем растеряется? Спросить об этом Сан не решилась. Если Лин пожелает того, она, конечно же, доверит ему всю себя. Но проблема в том, что этого может и не произойти! Вдруг он не приедет. Нет, он никак не сможет приехать. Слишком поздно. Расширившиеся было в страхе глаза Сан вновь наполнились спокойствием. Но Сонхве это было неинтересно, и она решительно продолжала:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Панкат – широкополая бамбуковая шляпа, носимая в период траура (здесь и далее – прим. пер.).

Вернуться

2

Имена персонажей, а также географические и иные названия здесь и ниже приведены в соответствие с книгой «Влюбленный король. Том 1» (пер. Л. А. Михэеску).

Вернуться

3

Пэкчо – белая ткань, которую, как гласят исторические источники, в годы правления династии Корё носили все – от вана до простолюдинов.

Вернуться

4

Убусынджи – правительственный чиновник, в обязанности которого входит вести учет доходов и расходов вана.

Вернуться

5

Садэбу – выходец из знатного и обеспеченного семейства, под контролем которого находятся крестьяне.

Вернуться

6

Сунмасо – особая инспекция, созданная династией Юань на территории государства Корё, которая была сосредоточена на внутригосударственных делах: отвечала за охрану территорий в ночное время, ведала тюрьмами.

Вернуться

7

В древности принца или влиятельного человека, подписавшего соответствующее соглашение, могли взять в заложники с целью выполнения тех или иных обязательств со стороны другого государства.

Вернуться

8

Йесонган – река, расположенная на территории современной КНДР, где ее сегодня называют Рёсонган. Берет свое начало на горе Онджинсан, провинция Хванхэ-Пукто, и впадает в Желтое море неподалеку от Кэсона.

Вернуться

9

В буддизме кле́ши – омрачения сознания, в основе которых лежат эгоцентричные эмоции, мешающие воспринимать мир таким, какой он есть. Соответственно, освободиться от клешей – все равно что избавиться от злости, желания, соблазна, мучения в душе.

Вернуться