Хомбак Евгений
Моя большая античная типология

Глава 1. За три месяца до поездки

Спокойный летний вечер. Я сидел у окна, погруженный в свои мысли. Свет заходящего солнца наполнил комнату, а его лучи, лениво скользили по стенам, окрашивая их в теплые и золотистые тона, создавая в пространстве ощущение покоя. В голове, словно неугомонный рой, не переставал кружиться один и тот же вопрос: как удивительно устроен мир, где даже самый малый элемент, самая незаметная деталь, стремится к своей упорядоченности, к гармонии, к своему месту. Недавно я сделал открытие, которое, как мне показалось, способно было изменить, если не все, то многое в моем восприятии жизни. В тишине размышлений на свет родилась новая типология.

С древних времен человечество, движимое неутолимым стремлением к познанию, пыталось систематизировать, упорядочить реальность. Люди классифицировали звезды, давая им имена и объединяя в созвездия, растения и животных, стремясь постичь законы природы, классифицировали, казалось, буквально всё, что попадало в поле их внимания. Но зачем? Что заставляло их раз за разом стремиться к этой систематизации? Возможно, ответ кроется в извечном желании человека упростить общение, сделать его более точным и понятным, чтобы одно, емкое слово могло вместить в себя целый мир, избавить от необходимости длинных, многословных объяснений. Мы говорим: «поедем на море», и сразу, без лишних слов, возникает понимание, образ, не требующий уточнений вроде: «поедем в место, где есть большая масса воды, она соленая и теплая в определенное время года, и там можно загорать на берегу». Хотя вот ситуация: девушка просит парня подать ей спонжик для макияжа, и видит в ответ лишь искреннее недоумение. То же самое происходит, когда парень, занятый починкой, просит у девушки киянку, и сталкивается с таким же непониманием. Ситуация порой комична, но ведь это всего лишь вопрос терминологии, вопрос общих понятий, а значит и образования. И если с предметами, с вещами материального мира, все кажется более или менее ясным и определенным, то как быть с неуловимым, изменчивым миром человеческих чувств? Как классифицировать и упорядочить то, что по самой своей природе кажется столь зыбким и эфемерным?

В своих размышлениях, я обратился к самой тонкой, самой сложной и, пожалуй, самой важной сфере человеческого существования – к любви. Отчасти моя типология, которая постепенно обретала форму в моем сознании, не претендует на изобретение чего-то принципиально нового, неизвестного доселе. Ведь сами типы любви, ставшие основой моей системы, известны миру уже многие века, со времен античной Греции: Эрос, Агапе, Сторге и Филия – эти понятия не раз становились предметом изучения философов и ученых. Но меня занимал другой, более глубокий вопрос: а что, если предположить, что каждый человек несет в себе все эти типы любви одновременно? Не просто как некий набор абстрактных понятий, а как живую, пульсирующую реальность, вплетенную в структуру его психики, словно тонкие, но прочные нити в сложный, неповторимый узор.

Каково же было мое искреннее удивление, когда, погружаясь все глубже в эту тему, я начал осознавать, насколько мощно, почти невидимо, но неуклонно эти принципы, эта внутренняя структура, влияют на нас, на наши отношения с окружающими, на наш выбор близких людей, на наше понимание самих себя в мире чувств! Человеческая психика, как сложный музыкальный инструмент, не просто отдает случайное предпочтение какой-то одной ноте, какому-то одному типу любви, но, словно композитор, выстраивает целую мелодию, наделяя этот выбранный тип любви особой глубиной звучания, невероятной силой эмоционального переживания. Другие, не менее прекрасные виды любви, могут оставаться у конкретного человека в тени, звучать тише, быть менее заметными на первый взгляд, словно приглушенные голоса в общем хоре, а по сути драгоценные камни, скрытые от посторонних глаз в глубине шкатулки. Разве не случалось с вами такое, что, очарованные чьим-то вниманием, вы начинали надеяться, верить, что это начало чего-то большего, чего-то романтического, а потом, с легким разочарованием, понимали, что это была всего лишь теплая, искренняя дружба? Или, оказавшись в сложной ситуации, отчаянно нуждаясь в сочувствии, в понимании и эмоциональной поддержке, вы получали в ответ лишь рациональные, практические советы, от которых, вместо ожидаемого облегчения, становилось лишь тяжелее, словно вам предлагали лекарство от головной боли, когда на самом деле болело сердце? Люди так часто путаются в этих тонких, неуловимых оттенках любви, словно пытаясь разобраться в незнакомом, сложном языке, полном идиом, метафор и недосказанности, что, увы, неизбежно приводит к досадным недоразумениям, ненужным обидам и горьким разочарованиям.

По мере исследования типологии мне становилось ясно, что, несмотря на кажущуюся хаотичность и субъективность, в этой сфере все же существует определенная логика, своя стройная система. Погружаясь в изучение типологии, которая получила имя Аматорика, я пришел к выводу, что каждый из нас хранит внутри себя свой уникальный, неповторимый набор эмоциональных приоритетов, который и определяет наше личное, субъективное восприятие и проявление каждого из четырех типов любви. Одни люди, словно яркие звезды, от природы склонны к открытому, эмоциональному проявлению симпатии, к пламенному Эросу, другие, более сдержанные и надежные, словно крепкие скалы, ценят прочную дружбу и непоколебимое доверие Филии, третьи, словно заботливые родители, неустанно стремятся окружить своих близких Агапе – бескорыстной помощью и безусловной заботой, а кто-то, обладая даром мудрого наставничества, словно маяк, неутомимо стремится воспитывать, направлять и вести за собой, проявляя Сторге. Эти четыре типа любви, словно четыре стихии, четыре времени года, четыре стороны света, присутствуют в каждом из нас, но, словно в сложном пазле, расставлены в определенной иерархии, в особом, неповторимом порядке, словно мудрая Природа, создавая каждого человека, играла в замысловатые шахматы, распределяя роли и склонности, или, быть может, в шутку бросала игральную кость, определяя нашу эмоциональную конституцию, наш уникальный "аматорский код".

Тем не менее, несмотря на кажущуюся случайность, мне все больше кажется, что Природа, даже если и действовала с долей игривости, все же проявила свою извечную мудрость, распределив эти приоритеты таким образом, чтобы каждый человек мог в полной мере раскрыть заложенный в нем потенциал, развивая в себе именно тот тип любви, который наилучшим образом позволит ему проявить себя в личной жизни, в творчестве, в профессиональной деятельности, в отношениях с миром. Это тонкое, невидимое распределение эмоциональных акцентов, напоминает мне естественное, природное деление людей на «жаворонков» и «сов» – одни полны энергии и бодрости на рассвете, другие расцветают с наступлением сумерек, и каждый, в своем неповторимом ритме, выполняет свою важную, необходимую функцию, обеспечивая гармонию и равновесие в общем, человеческом сообществе.

Но зачем же, в конечном итоге, нам, современным людям, нужна эта типология любви, это сложное, на первый взгляд, кажущееся абстрактным знание? Результаты современных психологических исследований все чаще и убедительнее показывают, что глубокое понимание своей собственной типологической конституции может оказывать поистине преобразующее, почти волшебное влияние на наше поведение, на наш выбор жизненного пути, на качество наших отношений с близкими, а значит, и на всю нашу жизнь в целом. Аматорика, таким образом, становится не просто еще одной психологической теорией, но, скорее, практическим инструментом самопознания, своеобразным образовательным, просветительским проектом, который помогает нам лучше понять самих себя, разобраться в тончайших нюансах человеческих отношений, раскрыть тайны человеческого сердца и учит нас, как различать, ценить, уважать и принимать разные, порой такие непохожие, но по-своему прекрасные проявления любви в окружающих нас людях.

Изучая Аматорику, погружаясь все глубже в ее стройную систему, я с каждым днем все яснее осознавал, что именно благодаря этой типологии, этим невидимым, но действенным личным приоритетам, мы так по-разному воспринимаем, казалось бы, одни и те же проявления чувств – симпатию, дружбу, заботу, наставление. И, возможно, именно поэтому, я начинаю понимать, почему именно я, именно моя душа чувствует в себе такую непреодолимую, почти инстинктивную тягу к воспитанию, к передаче знаний, к наставничеству. Быть может, сама Природа, создавая меня таким, какой я есть, заложила в меня эту черту, это стремление, и теперь я просто не могу, не имею права игнорировать свою внутреннюю миссию, свое предназначение. Ведь воспитывать – значит не только сухо передавать накопленные знания, но и помогать другим людям лучше понять самих себя, раскрыть богатство их внутреннего мира, научить их различать тончайшие, порой едва уловимые грани любви, видеть красоту и многообразие человеческих отношений. И как только я осознал это, как только эта мысль окончательно оформилась в моем сознании, мой дальнейший путь стал яснее, четче, и я впервые почувствовал, что нахожусь на своем, единственно верном пути, что иду в правильном направлении.

С этими мыслями, словно окрыленный новым пониманием, я потянулся к клавиатуре компьютера, чтобы зафиксировать, записать свои размышления. И вдруг тишину вечера нарушил звонок телефона, моментально вернув меня из мира глубоких размышлений.

– Алло! Женя, друг мой, приветствую! – раздался в трубке знакомый, жизнерадостный голос.

– О, Витя, привет! – невольно улыбнувшись, ответил я, сразу узнав голос своего друга.

– Собственно, момент настал, время пришло! – с заразительной радостью в голосе произнес Виктор, словно сообщая о долгожданном чуде.

– Свадьба? Неужели? И когда же? – не скрывая удивления, спросил я, не сразу осознав смысл его слов.

– Через три месяца летим, в Грецию! Вышлю тебе на почту все подробные данные, – продолжил он, и в его голосе звучала неподдельная, искренняя радость, словно он делился со мной сокровенной тайной.

– До сих пор не могу поверить, что ты, наконец, решился! – не удержавшись от улыбки, произнес я, представляя себе Виктора, всегда такого осторожного, рассудительного, вдумчивого, и вдруг – такой решительный шаг.

– Ну, а что тянуть, давно пора. В общем, не буду тебя отвлекать от важных дел, увидимся на торжестве, жди приглашения, буду тебя ждать! – Виктор заливисто рассмеялся, и я почувствовал, как его радостное настроение, словно теплая волна, передается мне через невидимые волны мобильной связи.

Я отключил телефон и перевел взгляд к окну. Солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом, оставив на западе лишь легкий, едва заметный отблеск розового цвета. Что ж, мне предстоит путешествие на свадьбу друга, и не просто свадьбу, а свадебное торжество на берегах древней Эллады – в ту самую Грецию, где когда-то зародились философские идеи, которые я сейчас пытаюсь осмыслить, систематизировать и облечь в стройную форму. Греция, с ее величественными древними храмами, дышащими вековой историей, с ее бескрайним, манящим своей глубиной голубым морем, обещала стать не только живописным фоном для важного события в жизни моего друга, но и, возможно, открыть для меня новые, неизведанные горизонты в моих собственных исследованиях.

Я живо представил себе узкие, извилистые улочки древнегреческого города, где каждый камень, кажется, дышит историей, каждый уголок напоминает о великих философах, чьи мудрые мысли пережили столетия и до сих пор продолжают волновать наши умы. Может быть, именно там, среди величественных руин древних храмов, среди шепота вечного моря, я смогу найти недостающие звенья, ответы на вопросы, которые пока еще остаются загадкой, не до конца разгаданным ребусом. Возможно, непосредственное соприкосновение с культурой, в которой родились идеи о любви, встречи с новыми людьми, их личные истории, их собственные взгляды на жизнь, помогут мне глубже понять, как именно эти вечные типы любви проявляются в разных людях, в разных культурах, в разные эпохи.

Путешествие на греческую свадьбу, теперь я понимал это совершенно отчетливо, обещало стать не просто приятной поездкой в далекую страну, но и важным, возможно, решающим этапом на пути к полному осознанию собственной теории. Я представил себе, как стою на каменистом берегу Ионического моря, вглядываясь в бескрайние, мерцающие под лунным светом воды, и размышляю о том, как каждый из нас, независимо от места рождения, культуры и времени, несет в себе частицу древнего знания, как любовь, в ее самых разных, порой противоречивых проявлениях, невидимыми нитями соединяет нас с прошлыми поколениями, с теми, кто жил тысячи лет назад и размышлял о вечных вопросах бытия, и с теми, кто будет жить после нас, продолжая эту бесконечную историю человеческих чувств.

Мы все, в конечном счете, лишь продолжение этой древней, нескончаемой истории, и каждый наш шаг, каждое наше чувство, каждое наше переживание – это тонкая, но прочная нить, связывающая нас с теми, кто когда-то, в незапамятные времена, пытался определить, что же на самом деле означает любить. Возможно, именно в этой далекой, солнечной Греции, на земле, овеянной мифами и легендами, я смогу найти ту самую, недостающую часть мозаики, которая поможет мне завершить работу над моей типологией, и тогда я смогу не только лучше понять самого себя, но и, быть может, помочь другим людям чуть глубже понять их собственные, порой такие запутанные, но всегда прекрасные чувства.

Глава 2. Приключения начинаются

И вот я в Греции! Остров Корфу встретил меня ласковым солнцем и свежим бризом, словно распахнутые объятия долгожданного друга. Мой школьный товарищ, всегда известный своей свободолюбивой натурой и подчеркнутым нежеланием связывать себя какими-либо семейными узами, неожиданно для всех, и в первую очередь, для самого себя, решился на брак. И место для этого важного шага выбрал под стать своей натуре – один из самых живописных уголков Средиземноморья, зеленый и цветущий остров Корфу. Свадьба, планирование которой велось без малого год, обещала стать событием, достойным пера летописца, торжеством, о котором ее многочисленные гости будут вспоминать не один год. Неделя непрерывного праздника на фоне искрящегося бирюзового моря, под безоблачным лазурным небом, в окружении древних оливковых рощ, словно сошедших с полотен импрессионистов, и элегантных старинных вилл, казалось, должны были погрузить всех, без исключения, гостей в волшебную атмосферу настоящей греческой сказки, где время течет медленно и сладко, словно густой мед.

Гостей ожидалось внушительное количество – около пятидесяти человек, география которых простиралась от Москвы до Нью-Йорка: родственники жениха и невесты, школьные друзья, университетские товарищи, деловые партнеры со всего мира – все те, кто был по-настоящему важен и дорог моему другу. Для многих из приглашенных эта свадьба стала прекрасным поводом провести долгожданный летний отпуск на солнечном Корфу, удачно сочетая приятный отдых на берегу лазурного моря с участием в торжественном событии. Я тоже не стал исключением из этого правила, и пока воздушный лайнер стремительно нес меня к острову, мысленно прикидывал приблизительный план – какие достопримечательности успею посетить в перерывах между свадебными мероприятиями. В голове, словно мозаика, складывался приблизительный маршрут: древние монастыри, живописные уединенные пляжи, оживленные местные рынки, с их неповторимой, аутентичной атмосферой. Но все эти туристические размышления, конечно, были лишь легким фоном, некой приятной декорацией для главного – предстоящей свадьбы моего друга, которая, я не сомневался, станет ключевым, центральным моментом всего моего греческого путешествия.

Когда самолет коснулся посадочной полосы, и я, ощутив легкую дрожь от приземления, вышел из прохладного нутра аэропорта на трап, меня тут же окатило мягкой, обволакивающей волной теплого, почти горячего воздуха, насыщенного пьянящими ароматами моря, разогретой солнцем земли и запахом цветущих олеандров, которыми, казалось, был пропитан сам воздух острова. Я поймал взглядом свободное такси, приветливо махнул рукой водителю и уже собирался удобно устроиться на заднем сиденье, когда задняя дверь машины внезапно распахнулась, и в салон, словно порывистый ветер, буквально влетел молодой человек.

– Ох, прошу прощения, кажется, мы едем в одном направлении? – произнес он, слегка запыхавшись от спешки, но с широкой, обезоруживающей улыбкой на загорелом лице.

– Вполне возможно, – ответил я, с легким удивлением и невольным любопытством оценивающе глядя на моего неожиданного попутчика. Незнакомец был одет в простую, слегка помятую льняную рубашку и светлые шорты, за плечом висела видавшая виды сумка-мессенджер, в руках он держал профессиональную камеру внушительных размеров. В его облике чувствовалась какая-то творческая небрежность и свобода, словно он только что вырвался из водоворота интересных событий и готов был тут же окунуться в новые приключения.

Мы быстро разговорились и познакомились. Незнакомца звали Дмитрий, но предпочитал, чтобы его называли просто Димой. Оказалось, что он – свободный фотограф и, как он сам себя отрекомендовал, «художник в душе», с которым мой друг, будущий жених, довольно часто и плодотворно сотрудничал по бизнесу, реализуя совместные творческие проекты. Как выяснилось, Дима, как и я, прибыл на Корфу специально для участия в свадебном торжестве. Признаться, я был даже рад такой неожиданной встрече – приятно было осознавать, что в этом путешествии, вдали от дома, я не буду совсем одинок, и рядом окажется еще один человек, с которым можно будет разделить радость предстоящего события и впечатления от греческого острова.

– Наш друг, будущий молодожен, – настоящий вольный ветер, не правда ли? – заметил Дима, когда такси, наконец, тронулось с места, и мы покатили по извилистым дорогам Корфу, окруженными живописными зелеными холмами, словно бархатом, и стройными, устремленными ввысь кипарисами, похожими на темные стрелы. – Никогда бы не подумал, что он, такой непоседа и убежденный холостяк, решится на столь серьезный и, чего греха таить, ответственный шаг.

– Да, согласен, это и вправду несколько удивительно, – кивнул я, поддерживая разговор. – Он всегда был, как мне казалось, целиком и полностью сосредоточен на работе, на своих многочисленных проектах, на бизнесе, а не на личной жизни, не на создании семьи.

– Я, если честно, до сих пор пребываю в легком шоке, – продолжил Дима, и в его голосе вдруг проскользнули более серьезные, даже тревожные нотки. – Вот убей меня, не могу до конца понять, что же именно подтолкнуло его к этому, на первый взгляд, несколько спонтанному решению!

– Ну, люди меняются, – несколько уклончиво заметил я, стараясь сгладить нарастающее напряжение в голосе моего попутчика. – Возможно, он просто, как это часто бывает, встретил ту самую, единственную, женщину, которая сумела по-настоящему изменить его взгляд на жизнь, перевернуть его мир с ног на голову.

– Ты и вправду так думаешь? – Дима бросил на меня быстрый, скептический взгляд, полный сомнения. – Я вот, если честно, не уверен. Его невеста… Она, конечно, милая девушка, спору нет, но, как бы это помягче выразиться… Она, на мой взгляд, совершенно не пара нашему другу. У меня, если честно, возникает неприятное, навязчивое чувство, что она просто, без зазрения совести, вытягивает из него деньги, пользуясь его добротой и щедростью.

– Ну, не знаю, мне, признаться, она показалась вполне милой и искренней девушкой, – возразил я, хотя, признаюсь честно, в словах Димы прозвучала какая-то неприятная, но ощутимая правда, которую я, несмотря на все свое желание, не мог полностью игнорировать. Что-то в поведении невесты и вправду казалось немного натянутым и неестественным.

– Милой? – Дима иронично приподнял брови, словно не веря своим ушам. – Да она умудряется заставлять его работать еще больше, чем он привык, если это вообще возможно! Он в последнее время буквально не выходит из офиса, пропадает там днями и ночами, словно загнанная лошадь.

– Ну, работу он всегда любил, – попытался я снова, хоть и не слишком уверенно, оправдать поведение друга и его странный, на первый взгляд, выбор. – И, наверняка, между ними есть что-то большее, какая-то невидимая, но прочная нить, какое-то глубинное притяжение, которое и притянуло их друг к другу, несмотря на все внешние различия.

– Романтично, конечно, звучит, спору нет, но, по-моему, все это вызывает, мягко говоря, серьезные подозрения, – пробормотал Дима, задумчиво и как-то мрачно уставившись в окно, словно пытаясь разглядеть в мелькающем пейзаже ответы на мучившие его вопросы.

Пейзаж за окном и вправду был настолько живописен и красив, что на какое-то мгновение я невольно отвлекся от напряженного разговора, позволив взгляду скользить по зеленым холмам и синему морю. Но Дима, словно настойчивый камертон, не дал мне наслаждаться красотой греческой природы, вернулся к неприятной теме.

– Знаешь, что я тебе скажу, – почти шепотом, словно делясь сокровенной тайной, произнес он, внезапно повернувшись ко мне. – Я, пожалуй, собираюсь расстроить эту свадьбу.

Я невольно вздрогнул от неожиданности, подавив удивленный вздох. Повернувшись к нему, я увидел, как его темные, словно угольки, глаза внимательно, почти изучающе, следят за моей реакцией, словно пытаясь прочесть в моем взгляде ответ на невысказанный вопрос. В первые секунды я оцепенел, потеряв дар речи, не зная, что именно ответить на столь неожиданное и прямолинейное заявление, а потом, не выдержав внутреннего напряжения, неожиданно для самого себя, раскатился громким, искренним смехом.

– Ты сейчас шутишь, надеюсь? – с трудом выговорил я, все еще не переставая смеяться и качая головой.

– Нет, клянусь тебе, нисколько не шучу, – Дима резко повернулся ко мне всем корпусом и, серьезно сжав губы в тонкую линию, продолжил с неожиданной твердостью в голосе: – Я совершенно серьезен. Эта свадьба, если она состоится, неизбежно и безвозвратно испортит ему жизнь, я в этом абсолютно уверен. И, поверь мне, я не преувеличиваю. Моя святая обязанность, как друга, как человека, который по-настоящему ценит его, – спасти его от этой роковой ошибки, пока еще не слишком поздно.

Слова Димы прозвучали настолько неожиданно, настолько серьезно и даже как-то драматично, что мой смех тут же угас, словно задутый ветром огонь. В его темных глазах, несмотря на легкую улыбку на губах, горел какой-то странный, непонятный огонь, смесь непоколебимой решительности и неприкрытого отчаяния. Я снова потерял дар речи, не зная, что именно сказать в ответ на столь эмоциональный и категоричный выпад. Признаться, меня одновременно забавляла и, в то же время, несколько тревожила его неожиданная, почти маниакальная решимость.

– Дима, ну это же полная глупость, – наконец, собравшись с мыслями, произнес я, стараясь вернуть разговор в более разумное и конструктивное русло. – Ты ведь взрослый, умный человек, неужели ты и вправду думаешь, что можешь вот так, без спроса, грубо и бесцеремонно вмешиваться в чужую, по сути, совершенно незнакомую тебе личную жизнь? Это ведь не твоя свадьба, и, как бы ты ни хотел, не тебе решать, что для него лучше, а что хуже. Это его выбор, его жизнь, и он имеет полное право распоряжаться ею по своему усмотрению.

– Постой, постой, но ведь самоубийц же спасают, верно? – Дима, не отступая ни на шаг от своей неожиданной позиции, неожиданно провел прямую, хоть и несколько шокирующую, аналогию, словно пытаясь убедить меня в своей правоте любыми средствами. – Если человек, по глупости или по ослеплению, собирается совершить непоправимую ошибку, погубить собственную жизнь, разве друзья не должны вмешаться, помешать ему, спасти от неминуемой гибели?

– Дима, это, мягко говоря, совершенно некорректное сравнение, – возразил я, недоуменно качая головой. – Наш друг, насколько я понимаю, вовсе не собирается кончать жизнь самоубийством, а напротив, намерен строить свою счастливую, полноценную жизнь, создавая семью. Возможно, этот шаг и вправду важен и необходим для него именно сейчас, на данном этапе его жизни. И, кто знает, может быть, он просто не считает нужным делиться с тобой всеми своими сокровенными мыслями и чувствами, не посвящает тебя в тонкие нюансы своих отношений с невестой.

– Глупец! Ослепленный глупец! – Дима резко обернулся ко мне, и его взгляд, словно вспышка молнии, был полон искреннего недоумения, переходящего в неприкрытую ярость. – А еще, если ты хочешь знать правду, я тебе готов открыть один страшный секрет, чисто между нами, разумеется, – Дима понизил голос до доверительного шепота. – Когда я, несколько дней назад, решил спросить его прямо в глаза, без обиняков, любит ли он по-настоящему свою невесту, знаешь, что он мне ответил? Он просто промолчал! Представляешь? Он не смог ответить на этот простой вопрос! – Дима триумфально закончил свою тираду, словно приведя неопровержимое, железное доказательство своей правоты, и торжествующе воскликнул: – Шах и мат, как говорится!

Я вздохнул, чувствуя, как легкое внутреннее беспокойство начинает постепенно, но неуклонно нарастать, словно туча на горизонте. В голове, словно разрозненные кусочки мозаики, начали складываться в некую смутную, но тревожную картину слова Димы, его уверенность, его искренняя обеспокоенность судьбой друга… Возможно, Дима, при всем своем, казалось бы, несколько эксцентричном поведении, и вправду был в чем-то прав, чувствовал что-то важное, но его прямолинейный, категоричный подход к решению проблемы по-прежнему казался мне чересчур радикальным и, мягко говоря, не совсем уместным.

– Дима, мне кажется, ты сейчас, сам того не осознавая, находишься во власти своей собственной тени, – задумчиво произнес я, стараясь подобрать наиболее точные и деликатные слова.

– Во власти чего-чего? Какой еще тени? – недоуменно переспросил он, явно не понимая, о чем именно я говорю. – То есть? Что это вообще значит, по-твоему, «во власти тени»? И что это за тень такая, если не секрет? – в его голосе прозвучало явное раздражение, смешанное с нескрываемым любопытством.

– Это значит, – попытался я объяснить, – что в этой предстоящей свадьбе, в ситуации с твоим другом и его невестой, ты, возможно, невольно видишь и отражаешь какие-то свои собственные, нерешенные проблемы, свои внутренние страхи и комплексы. Возможно, ты проецируешь на эту ситуацию свой собственный, не до конца реализованный потенциал, какие-то важные аспекты своей личности, которые ты сам, по тем или иным причинам, невольно отвергаешь, стараясь не замечать.

– Ну, это ты сейчас как-то слишком уж заумно загнул, – проворчал Дима, нахмурившись. – Если можно, объясни попроще, на более понятном языке. А то я, признаться, не совсем улавливаю ход твоей мысли. Какие, интересно, такие «нереализованные потенциалы» и «отвергаемые аспекты» я, по-твоему, могу проецировать на эту ситуацию? Можно как-то поконкретнее?

Дима на какое-то время задумался, словно пытаясь переварить мои слова и найти в них хоть какой-то рациональный смысл. Его взгляд стал более сосредоточенным, погруженным в себя, словно он и вправду пытался сложить в голове какой-то новый, неожиданный пазл, разгадать сложную головоломку.

– То есть, по твоей логике получается, что на самом деле это я… Я сам втайне хочу жениться? Что ли? – наконец, несколько неуверенно, словно продолжая свои размышления вслух, произнес он, погруженный в собственные мысли.

– А разве нет? – неожиданно прямо спросил я, выдерживая его взгляд.

– Ну, не знаю, на своей девушке я, пожалуй, точно не могу жениться, – неожиданно откровенно признался Дима, словно продолжая свой внутренний монолог. – Она, конечно, милая, интересная девушка, она мне, безусловно, нравится, но… Но между нами, как говорится, целая пропасть, непреодолимая стена непонимания. Она меня, по правде говоря, совершенно не понимает, да и, если честно, не особо и пытается. Да и, пожалуй, не только в этом дело. У меня, если быть до конца откровенным, возникает неприятное, почти навязчивое впечатление, что я, на самом деле, не так уж и сильно ее люблю, чтобы вот так, кардинально, менять свою жизнь, связывая себя узами брака. То люблю ее, словно теряя голову, то вдруг, неожиданно для самого себя, понимаю, что, по сути, не испытываю к ней никаких глубоких чувств, кроме легкой симпатии и, пожалуй, привычки. Странно все это, запутанно как-то…

– Дима, – осторожно произнес я, наблюдая за его искренней, почти детской растерянностью, – все, что ты сейчас говоришь, неожиданно откровенно и честно. Но, если ты хочешь знать мое мнение, мне кажется очевидным, что все эти противоречия, эти эмоциональные качели, это и есть самый настоящий, классический пример проявления теневого аспекта твоей психики. Возможно, даже, если использовать терминологию Аматорики, я бы даже рискнул предположить, что это проявление твоего Третьего Эроса.

Дима снова нахмурился, почувствовав в моих словах что-то непонятное и, возможно, даже неприятное. Было видно, что он совершенно не понимает, о чем именно я пытаюсь ему рассказать.

– Так, стоп, погоди-ка, что это за странные, загадочные слова? «тень», «третий эрос»… Ты сейчас точно со мной разговариваешь? А еще вот так, с ходу, легко и непринужденно, ставишь свои собственные, ничем не подкрепленные, «диагнозы»! – в его голосе, несмотря на раздражение, уже явственно прозвучало любопытство, словно его зацепило что-то в моих словах.

– Послушай, я же не настаиваю, я только осторожно предполагаю, – поспешил я успокоить его, желая смягчить возникшее напряжение. – И, поверь мне, это вовсе не «диагнозы», и не попытка навесить на тебя какой-то ярлык. Это всего лишь… Ну, скажем так, один из возможных вариантов интерпретации твоих слов и твоего поведения.

– Да, но откуда ты можешь знать, что на самом деле переживает другой, совершенно незнакомый тебе человек? – Дима по-прежнему смотрел на меня с явным, нескрываемым недоверием, но в его голосе уже звучала явная, почти детская нотка неподдельного интереса.

– Пойми правильно, я, конечно, не знаю доподлинно, что именно сейчас творится у тебя на душе, и что ты на самом деле переживаешь, – терпеливо объяснил я. – Я могу только предполагать, строить гипотезы, исходя из того, что вижу в твоем поведении, в твоих словах, в твоих отношениях с окружающим миром. Ведь каждый человек, постоянно, непрерывно, буквально каждой своей фразой, каждым своим поступком, выражает свое личное, уникальное отношение к окружающему миру, порой даже не осознавая этого до конца. Вот и ты сейчас, рассказывая мне, совершенно незнакомому человеку, о своих сомнениях, о своих чувствах, о своих переживаниях по поводу свадьбы друга, уже невольно сказал мне о себе, на самом деле, очень и очень многое. Исходя из всего этого, вполне можно сделать некоторые, пусть пока и предварительные, выводы.

– Ну, это ты сейчас, конечно, загнул, – резко ответил Дима, но в его голосе, как я заметил, уже не было прежней, непоколебимой уверенности и категоричности. – Ты, по-моему, просто выдаешь желаемое за действительное, представляешь себе то, чего на самом деле и в помине нет. Это все, как говорят ученые, обыкновенное выборочное внимание, не более того, знаешь ли.

– Согласен, конечно, выборочное, спору нет, – покладисто согласился я, стараясь во что бы то ни стало не обострять и без того напряженную ситуацию. – Но, позволь мне заметить, твоя личная «выборка», в данном случае, делается, поверь мне, вовсе не на пустом месте, а на вполне определенной основе, на основе того, что ты сам, по своей доброй воле, только что рассказал мне. И это, Дима, уже вовсе не просто случайные, беспорядочные наблюдения, это самые настоящие закономерности, которые вполне отчетливо проявляются в твоих словах, в твоих поступках, в твоих реакциях. Ведь если что-то постоянно, из раза в раз, неизменно повторяется, значит, это, согласись, уже имеет определенную, вполне устойчивую форму, а если оно имеет устойчивую форму, то это, как ни крути, уже самая настоящая, закономерная работа твоей психики, хочешь ты того или нет.

Дима снова надолго замолчал, словно погрузившись в глубокие размышления, стараясь переварить мои, несколько неожиданные и непривычные для него, слова. Я видел, что он искренне пытается понять, как именно связать мои, пока еще не совсем понятные, рассуждения с его собственным жизненным опытом, с его личными переживаниями, и это, несомненно, вызывало в его душе определенный, не всегда приятный, внутренний конфликт, некое столкновение привычных представлений с чем-то новым и неизведанным. Наконец, спустя пару минут молчания, он резко поднял голову, и в его темных глазах, словно слабый луч света в густом тумане, неожиданно мелькнуло что-то отдаленно похожее на понимание.

– То есть, если я правильно тебя понял, по-твоему получается, что мое навязчивое, почти маниакальное желание во что бы то ни стало расстроить свадьбу друга, – это на самом деле не что иное, как мое подсознательное, глубоко запрятанное желание… Жениться самому? – неожиданно тихо, почти шепотом, спросил он, словно боясь вслух произнести столь крамольную мысль, и в его голосе, на этот раз, уже явно прозвучало заметное смягчение, агрессия и скептицизм, казалось, постепенно отступали на второй план.

– Дима, пойми правильно, я не утверждаю ничего наверняка, – мягко ответил я, стараясь не давить на него, и не настаивать на своей точке зрения. – Я лишь хочу сказать, что все мы, без исключения, – это, в конечном счете, продукт наших собственных мыслей, наших личных переживаний, нашего воспитания, нашего жизненного опыта. То, как именно мы видим окружающий мир, как воспринимаем других людей, как реагируем на те или иные события, – все это прямое и неизбежное следствие определенных, часто неосознаваемых, психических процессов, постоянно происходящих внутри нас. И понимание этих процессов, их классификация, их типологизация, может открыть перед нами совершенно новые, неожиданные горизонты самопознания.

– Так, погоди-ка, я, кажется, начинаю что-то понимать, – Дима вдруг оживился, словно вспомнив что-то важное. – Так ты, по-твоему, получается, психолог, и даже не психолог… Психоаналитик, что ли!? – неожиданно воскликнул он, с легким недоверием и иронией в голосе.

– Не совсем, – улыбнувшись, поправил я его, – аналитический психолог. И, если быть точным, не только психолог, но еще и типолог, и даже, если хочешь знать, автор собственной типологии.

– А-а, ну теперь все более или менее ясно, – протянул Дима с легкой усмешкой. – Значит, ты из этих… Из тех, кто верит в экстравертов и интровертов? Всю эту, с позволения сказать, «науку» мы, признаться, тоже изучали в университете, на курсе психологии, и, знаешь, что я тебе скажу честно, без обид? Мне, если честно, вся эта, с позволения сказать, «типология» как-то вот совсем не пригодилась в реальной, практической жизни. Как-то все это слишком абстрактно и оторвано от реальности, по-моему.

– Или, может быть, ты просто, по каким-то причинам, до сих пор так и не разобрался в ней до конца? – не без иронии заметил я, поддерживая его шутливый тон. – Те открытия, которые сделал Карл Густав Юнг необычайно популярны и востребованы в мире, настолько что породили научные направления в психологии и даже новые типологии, такие как, например, широко известный MBTI в Соединенных Штатах и, не менее популярная, Соционика в Советском Союзе.

– О-о, ну, это ты уже, по-моему, совсем в дебри «лженауки» полез, – скептически заметил Дима, слегка нахмурившись. – Про MBTI и Соционику я, признаться, тоже что-то краем уха слышал, и даже, кажется, что-то читал об этом в интернете. И, если честно, у меня сложилось стойкое впечатление, что все это, мягко говоря, не совсем серьезно.

– Ну, тут я, пожалуй, не буду с тобой спорить, – спокойно согласился я, стараясь не вступать в бессмысленный спор. – Официальная, «академическая» наука, действительно, относится ко всем типологиям, включая MBTI и Соционику, весьма скептически. Скажем так, есть традиционная, официальная психология, которая, безусловно, опирается на строгие научные критерии, на доказательную базу, на объективность и воспроизводимость результатов. В рамках академической психологии широко используются разнообразные психологические тесты, опросники, статистические методы, которые позволяют с большей или меньшей степенью достоверности обнаружить определенные, статистически значимые закономерности в человеческой психике. Типологии тоже стараются идти по этому пути и накапливать статистический материал.

– Ну, хорошо, допустим, с этим более или менее понятно, – согласился Дима, слегка кивнув головой. – Но, если не секрет, твоя-то, авторская, типология про что? Про что именно ты пытаешься типировать людей?

– Моя типология, – ответил я, – посвящена самой загадочной сфере человеческих отношений –любви. Возможно по культурологии, еще на первом курсе университета, ты изучал, что на самой заре человеческой цивилизации, понятия любви, в том виде, в каком мы привыкли понимать его сейчас, как такового, по сути, еще просто не существовало. Культура, как таковая, только начинала робко зарождаться, делать свои первые, неуверенные шаги, но, тем не менее, люди, уже тогда, в незапамятные времена, несомненно, заботились друг о друге, искренне стремились предупредить ближнего об опасности, поделиться последним куском хлеба, разделить радость и горе, помочь в беде. То, что мы сегодня, в XXI веке, привыкли называть высоким словом «любовь», тогда, на заре цивилизации, было, скорее инстинктивным, глубинным стремлением к выживанию, к продолжению рода, к сохранению своего племени, своей общины. Однако, по мере неуклонного развития культуры, эти базовые, животные инстинкты постепенно обрастали все новыми и новыми смыслами, наполнялись сложными эмоциональными оттенками, формировались устойчивые моральные и этические нормы, и постепенно, век за веком, складывалось то самое многогранное, непостижимое понятие любви, в том сложном и противоречивом виде, в каком мы знаем его сегодня.

– То есть, если я тебя правильно понял, любовь, как сложное, многогранное понятие, – это, по сути, лишь результат длительного и сложного культурного развития человечества? – уточнил Дима, стараясь осмыслить услышанное и уложить в голове новую, несколько неожиданную для него, информацию.

– Именно так, совершенно верно, – подтвердил я, удовлетворенно кивнув головой. – Понятие любви, в том виде, в каком мы знаем его сегодня, не возникло в одночасье, по мановению волшебной палочки. Это понятие, как и сама человеческая культура, развивалось, менялось, трансформировалось вместе с человечеством, век за веком, постепенно обрастая все новыми и новыми смыслами. И, с течением времени, люди, наконец, начали отчетливо осознавать, что любовь – это вовсе не просто примитивный инстинкт, не только стремление к продолжению рода, но и нечто гораздо более глубокое, тонкое и многогранное, неразрывно связанное с высшими, эмоциональными и даже духовными, аспектами человеческой жизни. Древние греки, как ты, вероятно, помнишь, стали, пожалуй, одними из первых, кто попытался по-настоящему систематизировать, классифицировать эти самые разные, порой противоречивые, аспекты любви, и, благодаря их мудрости и проницательности, мы, и по сей день, с благодарностью пользуемся такими емкими и точными терминами, как Эрос, Филия, Сторге и Агапе, пытаясь с их помощью постичь непостижимую тайну любви.

– Хм, интересно, – задумчиво произнес Дима, стараясь осмыслить услышанное. – Получается, что еще задолго до Древней Греции, любовь, как таковая, уже вполне себе существовала, как явление, но просто еще не имела четких, осознанных категорий, не была, так сказать, «классифицирована»?

– Совершенно верно, именно так, – подтвердил я. – Любовь, в самых разных ее проявлениях, всегда была неотъемлемой частью человеческой жизни, во все времена, во всех культурах, но вот именно само понятие любви, как таковое, как целостная, осознанная категория, не было четко сформулировано и осмыслено вплоть до определенного момента. Люди, безусловно, заботились друг о друге, воспитывали детей, создавали родовые общины, племена, города, но у них, попросту говоря, еще не было подходящих слов, подробных описаний, точных терминов, чтобы адекватно описать, выразить и классифицировать все эти сложные, тонкие, многогранные чувства. Со временем, когда культура и философия начали стремительно развиваться, достигая новых вершин, древние греки, словно мудрые первопроходцы, наконец, сумели дать этим вечным, неуловимым чувствам точные, краткие названия, и, что еще важнее, впервые попытались по-настоящему объяснить их глубинную, непостижимую природу, разложив сложное понятие любви на простые, понятные составляющие.

– И, все же, согласись, времена Древней Греции остались, мягко говоря, далеко позади, – заметил Дима, слегка нахмурившись. – Зачем, спрашивается, нам, людям XXI века, нужны все эти древние, пыльные понятия, эти философские категории в наш век торжества науки, высоких технологий и искусственного интеллекта? Неужели все это может иметь хоть какое-то практическое значение в современной жизни?

– Дима, несмотря на все стремительные внешние изменения, технический прогресс и культурные трансформации, базовая сущность человеческой природы, поверь мне, на самом деле, остается практически неизменной, – уверенно ответил я. – Люди, как и тысячи лет назад, по-прежнему будут дружить, любить, ревниво ненавидеть, искренне заботиться друг о друге, создавать семьи, воспитывать детей, предавать и прощать, радоваться и горевать, даже через тысячи лет, когда от нынешней цивилизации, возможно, останутся лишь бледные воспоминания. И, пусть в разные исторические периоды понятие любви, безусловно, неизбежно трансформируется, обрастая новыми смыслами и оттенками, его глубинная, базовая основа, его вечная, неизменная суть, по моему глубокому убеждению, все же остается неизменной, почти нетронутой временем. К примеру, современные научные исследования, безусловно, вполне успешно могут объяснять любовь через призму сложных биохимических реакций, неуловимых химических процессов, постоянно происходящих в человеческом мозге, через влияние гормонов, нейромедиаторов и нейропсихологических процессов. Но, несмотря на все эти, безусловно, важные и интересные, научные открытия, культурные и философские аспекты любви, ее вечные, неизменные категории, по-прежнему, как мне кажется, остаются актуальными, важными и, в каком-то смысле, даже незаменимыми для полного и глубокого понимания этого сложного, многогранного явления, которое мы называем любовью.

– И, как же, по-твоему, на протяжении всей человеческой истории, любовь, как понятие, все-таки менялась, трансформировалась, обрастала новыми смыслами? – спросил Дима, уже не пытаясь спорить, а, напротив, явно увлеченный неожиданно развернувшейся беседой.

– Например, – начал я объяснять, – в разные исторические эпохи и в разных социальных группах, как ты понимаешь, всегда существовали свои собственные, порой весьма отличные от современных, представления о том, что именно следует считать «настоящей любовью», каковы ее основные признаки и проявления. В античные времена, например, любовь, особенно в философских трактатах, часто рассматривалась, прежде всего, как нечто возвышенное, благородное, неразрывно связанное с добродетелью, мудростью и стремлением к высшему благу. В Средние века, в эпоху рыцарства и куртуазной любви, любовь была тесно связана с религией и духовностью, с поклонением Прекрасной Даме и служением Богу. В более поздние времена, в эпоху пышного и противоречивого романтизма, любовь, напротив, стала все чаще восприниматься как нечто иррациональное, страстное, порой даже мучительное и разрушительное, как всепоглощающая стихия, которая способна как вознести человека на вершину блаженства, так и низвергнуть в пучину отчаяния. В XX же веке, в век торжества науки и рационализма, любовь, как я уже говорил, стали все чаще и чаще объяснять, прежде всего, с точки зрения строгой психологии и холодной биологии, пытаясь свести ее к набору химических реакций и инстинктивных программ.

– Ну, вот это, последнее объяснение, мне, признаться, как-то ближе и понятнее, – неожиданно признался Дима, слегка улыбнувшись. – Поэзия, рыцарство, романтизм, страсть… Это, конечно, все звучит красиво и возвышенно, но как-то уж слишком далеко от реальности, по-моему. А вот химия, биология, инстинкты… Это уже, как говорится, что-то более конкретное и знакомое, более близкое к жизни, что ли.

– И это, Дима, на самом деле, вовсе не удивительно, – поддержал я его точку зрения. – Ведь каждый из нас, согласись, неизбежно воспринимает любовь, прежде всего, через призму своей собственной культуры, своего личного воспитания, своего индивидуального жизненного опыта, своих глубинных ценностей и убеждений. Но, несмотря на все эти неизбежные различия в восприятии, несмотря на все культурные и исторические трансформации, любовь, как таковая, неизменно остается той самой могущественной, непостижимой силой, которая, во все времена, объединяет людей, помогает им преодолевать трудности, справляться с жизненными испытаниями и, в конечном итоге, находить глубокий смысл в самой жизни, несмотря на все ее неизбежные противоречия и сложности.

– Но ведь любовь, как ты сам говоришь, может быть такой разной, такой многоликой, – сказал Дима, немного помолчав, словно переваривая услышанное. – Как же, в таком случае, можно вообще пытаться классифицировать, раскладывать по полочкам, что-то столь неуловимое, столь многогранное и противоречивое? Разве это вообще возможно – типизировать любовь?

– Именно поэтому, Дима, – улыбнулся я, – и существует насущная, постоянно растущая потребность в создании, разработке и применении различных типологий любви, которые, пусть и не претендуют на полное и исчерпывающее описание этого непостижимого явления, но, тем не менее, помогают нам хотя бы немного лучше понять, как именно проявляется любовь в самых разных формах, как она влияет на наше поведение, на наше восприятие окружающего мира, на наши отношения с другими людьми. И, что особенно важно, речь в данном случае идет вовсе не только о пресловутой романтической любви, которой, как правило, все и ограничивается в обыденном сознании, но и о дружбе, о заботе, о духовной привязанности, о родительской любви, о самых разных, порой неожиданных и парадоксальных формах проявления этого вечного, непостижимого чувства.

– То есть, если я правильно понял, твоя типология, – это, по сути, своеобразный инструмент для систематического изучения любви, попытка ее классификации и анализа? – уточнил Дима, в его взгляде появился неподдельный интерес.

– Совершенно верно, – кивнул я, чувствуя, как в душе разливается теплое чувство удовлетворения. – Аматорика – это именно типология, которая, как я надеюсь, поможет нам с тобой, и, возможно, не только нам, более глубоко и осознанно классифицировать и анализировать различные, порой весьма запутанные, формы проявления любви. Она позволит нам, если угодно, увидеть, как именно эти разнообразные формы вечного чувства взаимодействуют между собой, как они влияют на наше поведение, на наше восприятие других людей, на наш выбор жизненного пути. И, хотя современные, строго научные подходы, безусловно, вполне успешно могут объяснять любовь через сложные биохимические процессы, философские и культурные аспекты этого вечного явления, несомненно, по-прежнему остаются важнейшей, неотъемлемой частью нашего общего, человеческого понимания того, что же такое любовь, и как именно она проявляется в нашей жизни.

Дима снова задумался, словно переваривая услышанное, и в его взгляде, впервые за весь наш разговор, появился неподдельный, искренний интерес, сменивший прежний скепсис и иронию. Возможно, в глубине души он и вправду начал постепенно понимать, что его внезапная, почти маниакальная решимость вмешаться в личную жизнь друга, расстроить его свадьбу, – это, в конечном счете, тоже лишь одно из косвенных, неосознанных проявлений его собственного, субъективного восприятия окружающего мира, его личных, не всегда осознанных, страхов, сомнений и глубоко запрятанных переживаний.

– Погоди-ка, – вдруг оживился он, словно что-то важное и долгожданное, наконец, вспомнив. – Если ты в этом и вправду так хорошо разбираешься, как говоришь, то, может быть, ты, в таком случае, сможешь помочь и мне? Разобраться во всем этом… В моей собственной «тени», в моем «третьем эросе»? – закончил он, неожиданно улыбнувшись, словно признавая свое поражение в негласном споре.

Я не смог сдержать ответной улыбки. Внутри меня вдруг разлилось какое-то приятное, теплое и обнадеживающее чувство, когда я, наконец, отчетливо понял, что, возможно, смогу не только помочь Диме хоть немного разобраться в его собственных чувствах, страхах и переживаниях, но и, в процессе этого нежданного диалога, углубить и расширить свои собственные, еще не до конца оформленные, размышления о типологии любви, найти новые, неожиданные грани в моей теории.

– Хорошо, Дима, договорились, – твердо сказал я, с готовностью протягивая руку для дружеского рукопожатия. – Будем держаться вместе, помогать друг другу, и постараемся, как говорится, извлечь максимум пользы и удовольствия из этого неожиданного, но, надеюсь, интересного и плодотворного путешествия.

Мы крепко пожали друг другу руки, и в этот самый момент такси, слегка вильнув на повороте, неожиданно свернуло с широкой дороги на узкую, петляющую серпантином, дорожку, ведущую, как я понял, прямо к старинному, поросшему плющом и виноградом, дому, где, собственно, и должно было состояться свадебное торжество. Впереди, за поворотом дороги, нас ждали несколько дней непрерывного праздника, неспешных разговоров под южным солнцем, новых, неожиданных встреч и, кто знает, возможно, поистине судьбоносных открытий. Я почему-то отчетливо чувствовал, что это время, проведенное на солнечном острове, станет для нас обоих не просто приятным отдыхом вдали от дома, но и важным, незабываемым этапом в совместном поиске вечных смыслов и понимания того, что же такое на самом деле любовь, и как именно это вечное, непостижимое чувство проявляется в жизни каждого из нас, таких разных, но, в то же время, чем-то неуловимо похожих, людей.

Глава 3. Прибытие на свадьбу

Наконец мы приехали к месту назначения – небольшой, но элегантной гостинице, расположенной прямо на побережье. Залив, где располагалась гостиница, был в форме сердца, это добавляло месту особую романтичность. Средиземное море приветствовало нас ослепительным, почти режущим глаза солнечным светом и безоблачным, пронзительно синим небом, которое, казалось, простиралось до бесконечности. Воздух здесь был настолько свеж, что, казалось, дышать им можно вечно, не зная ни малейшей усталости. Мы, не теряя драгоценного времени, сразу направились к главному особняку, где и было запланировано свадебное торжество. Это оказался двухэтажный дом, утопающий в густой, сочной зелени, окруженный тенистым, раскидистым парком, который, казалось, был не просто пристройкой к зданию, а органичной, неотъемлемой частью самого дома.

Когда мы шли к гостинице, до нас вдруг донесся резкий, напряженный мужской голос, сразу за которым последовал приглушенный, испуганный женский крик. Приблизившись, мы увидели довольно неприятную сцену: опираясь спиной о дерево, стоял мужчина средних лет, одетый в помятый костюм, и что-то громко, невнятно выкрикивал, жестикулируя руками перед испуганной девушкой, которая, съежившись, пыталась протиснуться мимо него. Мужчина был явно пьян – это чувствовалось по его заплетающемуся языку, по нетвердой походке, по покрасневшему, одутловатому лицу. Было очевидно, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля. Дима, не раздумывая ни секунды, резко шагнул вперед и, не говоря ни слова, просто оттолкнул пьяного мужчину в плечо. Тот, потеряв равновесие, пошатнулся, неловко взмахнул руками и с глухим стуком повалился прямо на пыльную обочину дороги, чуть не угодив в придорожный кювет. Девушка, видно было, что она по-настоящему напугана неожиданным столкновением, лицо ее побледнело, а в глазах застыл испуг, но, тем не менее, она, не говоря ни слова, махнула рукой в сторону поверженного мужчины, и, схватив нас обоих под руки, буквально потащила за собой к дверям гостиницы.

– Уф, мерзкий тип, просто отвратительный, – со вздохом облегчения произнесла она, остановившись, наконец, в просторном холле гостиницы и нервно поправляя выбившуюся из прически прядь волос. – Ну вот, весь вечер, можно сказать, испортил, гад какой. Просто нет слов. – Затем, опомнившись, она виновато улыбнулась нам и представилась: – Вика, очень приятно познакомиться. Спасибо вам, ребята, что выручили. Я, если честно, уже испугалась не на шутку. – Оказалось, как и следовало ожидать, Вика тоже приехала на свадьбу, оказавшись в числе многочисленных приглашенных гостей.

– Да ладно, не стоит благодарности, – успокаивающе произнес я, стараясь вернуть на ее испуганное лицо хоть подобие улыбки. – Рады, что все так благополучно обошлось, и этот… Этот «тип» не успел вам ничем навредить.

– Да, все обошлось, слава богу, – с легкой дрожью в голосе подтвердила Вика, немного успокоившись. – Спасибо вам еще раз, ребята, настоящие рыцари, без преувеличения, – с благодарностью в голосе ответила Вика, окинув нас обоих быстрым, оценивающим взглядом.

– Да не за что, какие уж тут рыцари, – неловко отозвался Дима, пожимая плечами и отводя взгляд в сторону. – Пустяки, дело житейское, как говорится. Не стоит и вспоминать.

Пока мы, немного смущаясь, пытались успокоить расстроенную девушку, разговор как-то сам собой перетек в более непринужденное русло, и, пользуясь случаем, Вика с живым любопытством спросила:

– Скажите, а вы случайно не знаете Виктора? Ну, жениха нашего, если можно так выразиться? Вы, случайно, не его друзья, раз тоже приехали на свадьбу?

– Да, знаем Виктора, и, надо признаться, довольно давно, – ответил я, невольно улыбнувшись, словно вспоминая что-то приятное из прошлого. – Со школы знакомы, сколько лет прошло, уже и не сосчитать. Вместе выросли. – В памяти вдруг живо всплыли картины школьных лет, совместных походов, веселых вечеринок и жарких споров ни о чем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.