Евгения Жукова
Что-то из классики

От автора (в качестве аннотации)

«Бывает, хочется почитать что-то о любви. Светлое, трепетное, романтичное. И вот, берёшь в руки роман, начинаешь читать, а там вместо любви – трагедии, потери, борьба, интриги, эмоциональная зависимость, токсичные отношения во всех вариантах и прочие неприятности. И думаешь: «Сколько же можно? Разве это про любовь?». Неужели настоящей чистой романтике и просто счастью больше нет места на страницах, неужели это никому не интересно? Чувство влюблённости – освещает наши дни, любовь придаёт вкус к жизни, наполняет наш мир радостью и восторгом, делает нас лучше. Делает нас счастливыми.

Эта история о влюблённости и любви, о романтике и воодушевлении, о размышлениях и выборе, пусть и в современном мире, но такая, знаете, «как раньше». Надеюсь, в лице моих единомышленников, она приобретёт своих поклонников.

Выдуманная история любви невыдуманного англичанина, в которой все совпадения имён, событий, названий, фактов и мест, конечно же, абсолютно случайны.

Но, если бы эта история произошла на самом деле, какой она могла быть?»

С уважением, автор.

Рекомендации по ассоциативному ряду:

Музыка:

Сергей Баневич "Две Женщины" OST к фильму "Две Женщины"

Kansas "Dust in the Wind"

Aelyn "Your Love", DJ Feel original mix, downtempo mix

Кино:

Две Женщины, 2014г, реж. Вера Глаголева

Список Шиндлера, 1993г, реж. Стивен Спилберг

Грозовой Перевал, 1992г, реж. Питер Козмински

Кориолан, 2011г, реж. Рэйф Файнс

Гордость и Предубеждение, 1995г, мини-сериал BBC, реж. Саймон Лэнгтон

Книги:

И.С. Тургенев "Месяц в деревне" А.С. Пушкин " Евгений Онегин"

А.А. Блок "Скифы"

А.А. Блок "Избранные Стихотворения"

Х. Филдинг "Дневник Бриджит Джонс" 1 и 2 части

I

Он сидел на низкой скамейке у своего флигелька, рядом с цепкими веточками шиповника, смотрел на плетистые облака, чуть подсвеченные закатом, синеву сумерек после дождливого дня, и вспоминал, как поселился здесь – недели две назад.

Режиссёр, его давний друг-знакомец Иван Алексеевич, сам встречал его с самолёта. Потом выбирались сквозь пробки из пыльной Москвы, долго ехали трассой и тряслись лесочком по размокшим просёлкам, машина прыгала на ямах, обдавая обочные кусты жидкой рыжей грязью.

Иван Алексеевич всю дорогу что-то рассказывал на забавном англо-русском языке об усадьбе, её истории, о своих планах на фильм и на быт во время съёмок. Будучи за рулём, он часто замолкал на полуслове, перескакивал с темы на тему, оставлял неоконченные фразы и путал языки. В итоге на место прибыли благополучно, но с большим набором недосказанного и недопонятого:

«Я тебя пораньше выписал, ты уж не обессудь, друг мой. Приедем, поселимся, пока обживёшься, отдохнёшь, настроишься. Остальные чуть позже подтянутся, хотя уже часть приехала. Познакомишься. Оборудование, то да сё. Снимать начнём, может через недельку только. Как раз погоды подойдут…».

«Усадьбу в советское время восстановили, а то после революции там одни стены оставались. Переделали немного – под дачу, для пары-тройки высокопоставленных партийных сотрудников. С дореволюционных времён дворянских, почитай, ничего и не сохранилось-то, кроме фасада. Но внешний вид усадьбы, сад и планировку поместья – это аккурат как было восстанавливали. В 90х, конечно, туго пришлось. Чуть не разворовали всё… Директор в усадьбе – молодец. Идейный он. Коренной местный житель. Вроде как даже родственник, потомок, так сказать…».

«Места там – чудесные! Речка, запруды – барские ещё. Сосновый лесок, кленовые рощи да аллеи, луга-поляны. Рыбалка, ягоды пойдут, грибы. Приедем – с дороги сразу в баньке попаримся. Я распорядился».

«Он музей организовал, экскурсии различные, потом стал с разными организациями сотрудничать, с киношниками опять же… Вот на эти деньги всё и поддерживает, как может. Молодец мужик, да. Строгий очень, принципиальный. Ещё кастелянша, завхоз, то есть. Ну и бухгалтер – наездами с областного города бывает. Такие вот дела…».

«В общем, в музее будем жить и работать. Нам, да ещё паре человек с группы, директор выделил по флигельку. Остальную молодёжь в деревне расселим. Так что, считай, повезло тебе, что ты у нас звезда мирового масштаба, а то у бабки Нюры бы, в горнице за занавеской спал. Хе-хе».

«Ничего – ничего, скоро уже деревня, за нею усадьба. Такая красота! Не пожалеешь. Навсегда тут остаться захочешь!», – утешал его Иван Алексеевич, когда машина преодолевала самые грязные лужи, и хитро на него поглядывал.

И действительно, деревня открылась за поворотом, домики уютно жались друг к другу разноцветными заборчиками. Дорога сразу стала лучше, сухой щебень хрустел и постукивал под колёсами.

Подъездная аллея к усадьбе, тёмная между двумя ровными рядами высоких деревьев, навеяла на него какое-то особенное сказочное настроение. И главный усадебный дом в конце аллеи с первого взгляда очаровал его.

Иван Алексеевич вытащил из багажника свой огромный брезентовый вещмешок и два его модных чемодана. «Прибыли, слава Богу! Пойдём сначала поселяться. Потом окрестности покажу, и – в баню».

«Флигелёк», в который они пришли «поселяться», уже довольно-таки врос в землю, как пристройка к главному усадебному дому – соединялся с нею длинной галереей с окнами в рост. Две двери с каждой стороны флигеля вели сразу в сад. Большой куст шиповника раскрасневшимися почками заглядывал в окна, под козырьком крыши жались воробьи.

– Ну вот, добро пожаловать! – кряхтел Иван Алексеевич, протискивая в комнату багаж. – Жить будем с тобой через стенку, мои окна и вход с той стороны, а удобства у нас – общие. Вот дверь в коридор, прямо и, как говорится, налево. Душ, туалет. Тут графин с водой. Стаканы. Веточки-цветочки, видишь, тебе поставили. Для уюта. Спасибо Наталье Николаевне. Она нам ещё противопожарный инструктаж должна провести. Расписаться надо будет.

Комната была просторной, с большими окнами, когда-то, наверное, служила рабочим кабинетом. С добротной обстановкой, со старинными безделушками на полках между журнальных подшивок.

– Тут каждая вещь и каждый предмет обстановки почитай старше тебя, друг мой. Музей. Всё – музейные экспонаты, но в рабочем, так сказать, состоянии. Можно пользоваться. Топчан вот тебе хороший поставили, советский ещё. Жёсткий. Высыпаться будешь отлично, – по прибытии Иван Алексеевич окончательно перешёл на русский, так что ему удавалось схватывать лишь общий смысл, а уточнять и переспрашивать он не хотел, чувствуя себя пока что «не в своей тарелке».

– Ходить за тобой будет, опять же, кастелянша Наталья Николаевна. Она тут на самом деле вообще за все хозяйство отвечает. Завпитанием тоже она. А повариха – из деревни. Так что, если тебе из жизненного что-то надо, какие-то вопросы бытовые – это всё к ней. Ну или ежели она язык твой не разумеет, так ты мне скажи, – Иван Алексеевич доставал из своего вещмешка и развешивал рядком на крючках у двери: брезентовую куртку, свёрнутый плащ- палатку и душегрейку. Потом выдернул оттуда же огромные черные сапоги и с гордостью продемонстрировал их будущему владельцу, поставил в угол. – Жилище, конечно, скромное, не Хилтон прямо скажем, зато на природе и рядом с работой, – посмеивался.

Он отвечал, что жилище удивительное, и что с детства к роскоши не приучен, чему получил ответ:

– Это правильно, правильно. Сначала аскеза, потом награда, потом наслаждение. Ну, располагайся!

И его русский друг-начальник ушёл, а он остался посреди «музейных экспонатов», в некоторой, всё же, недоумённой растерянности. Чугунная борзая собака задумчиво смотрела на него с полки, люстра, чуть скособочившись, поблёскивала бронзовыми цветочками. В тяжёлой вазе на окне стояли тополиные ветки, наполняя комнату горьким ароматом, который всегда заставлял его вспоминать детство. Он прикоснулся к ярким клейким листочкам, взглянул в окно на прояснившееся небо, на оживившихся воробьёв, улыбнулся и опустился в старенькое кресло. Вытянул ноги, скинул обувь, включил торшер под зелёным абажуром. «Обживаюсь», – решил он, строго поглядел в ответ на чугунную собаку и полез за телефоном – искать значение слов «кастелянша» и «топчан».

***

Теперь, спустя две недели он чувствовал, что вполне освоился. Нашёл чем занять себя в свободное время, стал наслаждаться и сном, и пробуждением. Обычно птицы будили его рано, заводя ещё с пяти утра, одна за другой, свои трели. Сперва несмело, потом всё громче и дружнее они вступали друг за другом каждое утро в одном и том же порядке, как в хоре, пока их песня не становилась оглушительным радостным и восхищённым многоголосьем. Весна наступала неспешно, ночи обдавали морозной свежестью. Утром солнце отогревало первые листья, деревья до самых дальних далей, насколько хватало глаз, были покрыты зелёной лёгкой филигранью, ещё прозрачной и чистой, а под ними изумрудным пухом светились лужайки.

Проснувшись, он сперва лежал и слушал птиц, пока первый луч солнца не прорывался через занавески. Пылинки кружились в нём, исполняя свой балет. Потом вставал, распахивал настежь дверь в утро, садился на пороге подышать юным воздухом, который менялся день ото дня вместе с расцветающей весной.

Их киносъёмочный «пионерлагерь» постепенно наполнялся людьми, делами, гомоном голосов, аппаратурой, суетой и деловитостью, которую умело создавал вокруг себя Иван Алексеевич. Он всегда добивался, чтобы всё крутилось, кипело, спорилось и жило весело, шумно.

К нему приставили личного помощника, которым оказалась строгая дама в очках – Анна Ильинична. Та сразу же принялась гонять его по расписанию на день по утрам, и на всю неделю вперёд – по вечерам. Спасало то, что она с успехом являлась так же личным помощником ещё пары его коллег, и плохо знала английский. Удостоверившись в том, что он точно понял свои обязанности, она уходила на весь день – шпынять костюмеров и прочих подопечных. Иван Алексеевич любил рабочую суету и бурный котёл кинопроизводства, тогда как он, почти сразу впал, в этом волшебном месте, в созерцательное состояние, избегал суеты. Он наблюдал за людьми вокруг, за тем, как они общаются, смеются, жестикулируют, как складываются их отношения, о чём говорят их лица. Бродил по садовым дорожкам, отдыхая от гомона, а весеннее пробуждение природы рождало в нём душевный подъём и новые силы.

Коллектив принял его сперва, конечно, как почётного и редкого, но диковинного «иноземного зверя». И поскольку Иван Алексеевич строго-настрого запретил «таращиться», «шушукаться» и «приставать» – все таращились и шушукались исподтишка, но не «приставали». Потом, в общем-то, привыкли, и стали уже общаться почти на равных, «почти как с нормальным человеком». Это его забавляло и позволяло сохранять некоторую, комфортную ему, замкнутость.

***

Вечерами он с удовольствием возвращался в тёплый уют своего флигелька. Включал торшер, зеленоватый свет падал отблесками на паркет, подмигивал ему с круглых клавиш печатной машинки, замирал на синеватом стекле вазочки с печеньем. Ходики на стене приветливо тикали, веточки-цветочки, обновляемые женской рукой, наполняли комнату свежестью. Он задвигал занавеску, забирался на топчан под клетчатое одеяло, и зарывался в учебники, сценарий, словари, дебри русских склонений и ударений до тех пор, пока пересвист сверчков не начинал занимать его больше. Тогда он наливал себе чашку чая из термоса, открывал дверь, садился на пороге и провожал вечер.

Месяцы спустя он думал, что Тургенев или Пушкин, наверное, написали бы что-то о его душе в тот момент, которая стояла в преддверии чудесного, тянулась и ожидала, верила… Но нет. Ничего такого он не предчувствовал и не желал, напротив – его состояние было совершенно и спокойно, в душе царила удовлетворённость, которая сторонилась страстей и драм.

II

А Иван Алексеевич, харизматичный балагур, любил кипение страстей, бурную деятельность, и споры до хрипоты, заражал всех вокруг своим энтузиазмом, заставлял бегать, суетиться, делать, переделывать, поспешать, раздавать задания и вкладывать душу так, что к вечеру сил не оставалось «на глупости», и часто, засидевшаяся где-то молодёжь, подпрыгивала от звука его голоса, кидалась врассыпную в притворном страхе.

Его же, все эти вихри активности Ивана Алексеевича, обходили стороной. Он работал увлечённо, советы давал деликатно, и режиссёр не нарушал его созерцательного настроения. Энтузиазм и энергия Ивана Алексеевича мотивировали его, а его собственная рассудительность и терпение, похоже, импонировали Ивану Алексеевичу, и тот прислушивался к его мнению, это было приятно.

И вот среди такого «бурного моря жизни», за которым он обычно наблюдал вдали от треволнений, она однажды привлекла его внимание. Хотя бы тем, что раньше он её не видел. Он взглянул на неё мимолётно, через какое-то время ещё раз… В оправдание себе подумал, что кто-то новый в небольшом коллективе, конечно же, всегда вызывает любопытство.

Черты её лица были строгими и правильными, силуэт тонким, с идеальной осанкой, как на быстрых зарисовках тушью, когда в нескольких лаконичных лёгких линиях создано совершенство, не требующее иных прикрас. И его взгляд всё следовал и следовал за ней. Ему понравились её спокойные движения, и он с некоторым огорчением подумал, что через неделю-другую, поддавшись девичьим восторгам от мира кино, она станет оживлённо и бестолково скакать, точно, как другие «юные козочки». Несколько дней он с любопытством ожидал подтверждения своих предположений, однако видел её прежней, всегда подле Ивана Алексеевича, внимательно, и даже строго, она слушала его быструю речь.

Она показалась ему чужой в их киношном мирке, возможно поэтому он ощутил с ней некоторую общность. И далее – на следующий день, и через день, он стал искать её среди других. Поглядывал на неё беспокойно и задумчиво.

Когда все вокруг переживали шторм очередной выволочки от начальника, спорили, размахивая руками, срывались куда-то бежать, и всяк по-своему старались укрыться от всплесков режиссёрской «гениальности», это всеобщее клокотание её, видимо, нисколько не задевало. Она всё так же внимательно и дисциплинированно час за часом стояла за креслом режиссёра, с прямой спиной и сложив руки, как гимназистка. Вместе с тем, в её сдержанности не было надменного вызова, или холодного равнодушия. Он всё больше чувствовал в ней что-то родное, близкое, и не уставал ею любоваться. Иногда пытался заставить себя сосредоточиться на чтении книги или сценария, но его внимание скользило поверх строчек, и снова его взгляд притягивался к ней, помимо его воли.

– Так-с, друг мой, посмотри-ка вот сюда, – Иван Алексеевич плюхнулся на стул с ним рядом, – мне тут посоветовали, место действия перенести из сада в помещение, и ещё в сумерки, и Елене Юрьевне не чирикать в полный голос, а немного в шёпот дать, потише. Это будет лучше, как думаешь, а?

Но уже в который раз, он не успевал вернуться в действительность, всё витал, не понимал о чём речь, и режиссёр ворчал:

– О чём ты думаешь, Ральф Маркович, а? О чём? – и потом терпеливо повторял свои последние слова, медленнее и с расстановкой или начинал формулировать на английском.

А он думал о ней уже почти постоянно. Засыпал со смешанными образами её стройной фигуры, её серых глаз, и как-то по-новому вдохновлённого, тёплого впечатления от прошедшего дня.

По утрам он уже не слушал птиц за окном, а вспоминал, к примеру, чёткий абрис её рук. Уже за завтраком, в столовой, начинал искать её взглядом, и немного разочаровывался, не находя. С удовольствием видел её на своём месте – за режиссёрским креслом и не отводил уже глаз до вечера.

Сперва он воспринимал это пристрастие непринуждённо, как любопытство, но в конце концов, заметив за собой, что в рабочей сцене, перед креслом режиссёра, за которым она всегда бессменно стояла, он смущается её внимания и слишком добавляет эмоций там, где стоило бы сыграть их меньше; заметив за собой, что перед сном пытается припомнить и сосчитать все её взгляды в его сторону за день, а великолепие весны, пылающее на газонах бесчисленными жизнерадостными одуванчиками, уже не занимает его так как раньше; заметив за собой, что он сам, вперёд прочих, стремится к самовару бабки Анисьи, в надежде перекинуться хоть парой фраз, он понял – каким-то невероятным образом, случилось так, что он влюбился. Стоило признаться в этом самому себе, и к его удивлению, на него нахлынула тёплая волна вдохновений, надежд, оптимизма. А вслед в нём вспыхнули страсти, и он с жадностью смотрел на полоску кожи между джинсами и водолазкой, или на её шею, когда она запрокидывает голову и пересобирает волосы на заколку.

Всё это упорно забиралось в его мечты тихими ночами, не давало спокойно спать. Иногда утром он просыпался с сердцебиением, не помня точно сна, но ещё чувствуя покалывание в кончиках пальцев, что стремится назад, в фантастическую реальность; ещё чувствуя обволакивающее наслаждение, он радовался тому, что эти сны не выматывают его, а воодушевляют.

***

Он смущался выдать себя настойчивыми взглядами, что в то же время, казалось ему глупым. Спустя месяц, будучи уже полностью увлечённым ею, он ещё и полслова с ней не сказал, и даже не представлял, что с этим поделать. Не раз уж он наблюдал как молодчики разных видов киношной деятельности, принарядившись и приоткрыв бицепс, распушив хвосты, приближались к ней с бравыми улыбками, и, наверное, какими-то дежурными анекдотами. Принимали эффектные позы и заводили пустой, но «далекоидущий» разговор. В такие моменты мрачная ревнивая злость посещала его, в основном – от собственного бездействия. Однако поклонники быстро съёживались под её серьёзным взглядом, забывали заготовленные шуточки и терялись в кратких вежливых ответах. Им оставалось лишь откланяться, обескураженным, поскольку она не поддерживала их брачной игры. Это доставляло ему некоторое удовлетворение до тех пор, пока он не содрогался, представляя себя на их месте. И тогда он молча клялся, что лучше проведёт всё время в мечтах на расстоянии, чем поставит себя в такое же дурацкое положение, с хвостатой позой и бородатым анекдотом.

Вот так и получалось день за днём, что ему оставалось только смотреть и смотреть издалека, ведь она, в общем-то, не искала никакого особенного общества. Была пара девиц, видимо записанных в «подружки», был также Иван Алексеевич. В остальном она явно предпочитала свою обособленность, книги, музыку в ушах, своё одиночество, нисколько не стремилась «вливаться в коллектив» или заводить дружбу со «звёздами», что его «несколько удручало». Нередко он видел, как она убегала вглубь сада с книжкой, или сидела за столиком у бабки Анисьи совсем одна, с телефоном и чашкой чая, чем напоминала ему самого себя. Это пробуждало в нём пронзительное чувство близости. И он надеялся, что это чувство, эфемерное пока что, однажды станет реальностью.

III

«Чайный дворик» бабки Анисьи был местом всеобщего притяжения. Он тоже полюбил эти посиделки у самовара, где все болтали обо всём, но никто никому не мешал. Полюбил слушать витиеватую речь хозяйки, хотя порою понимал совсем мало. Добродушное кокетство старушки поднимало ему настроение, здесь он забывал про свою «иностранность».

Бабка Анисья уже давно подвизалась в музее торговлей душистым чаем, пирожками, ватрушками, лукошками, лаптями, семечками, сушёной рыбой и прочим тем, что её деревенские соседи могли предложить вкусного или сувенирного. На время съёмок она взялась держать и обеспечивать «копеечный» буфет. Из пузатого самовара разливала чай с лесными травами, продавала пирожки с разными начинками. И всё-то у неё было эдак ладно и смекалисто, приправлено русским колоритом. Всегда весёлая, бодрая и румяная, бабка Анисья, вряд ли видела хоть один фильм с его участием, но быстро уяснила, что народ там, где «звезда». Она смело подхватывала его под руку, с прибауткой усаживала на выгодное местечко поближе к самовару, вручала чашку с чаем, и начинала занимать разговорами, успевая поворачиваться к другим голодным или любопытным. Она знала массу историй об усадьбе, ещё дореволюционных, ещё от своей прабабки, да и сама повидала «партийных бонз» в усадьбе в советское время. Кроме того, знала всё о пользе и вреде каждой травинки из окрестного леса, и какие грибы в какой год лучше родятся. Помнила все приметы и церковные праздники, а также доцерковные традиции, поэтому, темы для застольных бесед, историй и разговоров не переводились у неё никогда. На её рассказы собирался народ, и деревенские пирожки только и поспевали с утра до вечера.

Беспрерывные посиделки за самоваром приводили Ивана Алексеевича в неистовство, с коим он налетал частенько на буфетную компанию. Он разгонял молодёжь «по местам» с ворчанием: «Вам бы только чаи гонять, и плюшки на боках отращивать, лентяи, метла по вам плачет!» Несмотря на его громогласие, никто не пугался его по-настоящему, но старательно делали вид.

Потом, конечно же, возникал спор с бабкой Анисьей, которую Иван Алексеевич без устали обвинял в «злостном вмешательстве в рабочий процесс» и призывал к её совести, а та без малейшего промедления вворачивала ему в ответ про «привлечение клиентов», «стандарт сервиса» и «процент с продаж».

Всё это было забавно, словно неписаная театральная постановка, которую все исполняли с отдельным удовольствием изо дня в день. Так и он, отставлял кружку с чаем, забирал с собой свою «звёздность», кланялся к ручке бабки Анисьи с парой английских фраз, и удалялся до следующего чаепития. Иван Алексеевич шёл, ворча, за ним, а бабка Анисья кричала вслед:

«Слышишь, Лексеич, шта он сказал-та?» И тот отвечал ей с разными вариантами что-то вроде: «Сказал пасибо тебе, Анастасия Фёдоровна за чай, за ласку, и что булочки твои так хороши, так хороши, видать никогда не зачерствеють!» Та притворно ахала, прикладывала ручку к щёчке, и, бормоча: «Жентльмен, ох, жентльмен!», садилась пересчитывать выручку.

***

Сегодня вокруг Анисьи царила пёстрая красота. На прилавках расцвели яркие розы, переплелись с узорами зимы и лета. Словно сказочные жар-птицы вспорхнули вокруг. Это она разложила на столах платки и шали на продажу. И сидела за самоваром, сама в платке на седых кудряшках, весьма довольная собою.

– Здравствуй, здравствуй, Ральф Маркович. Присаживайся вот сюда. Нравится? – повела рукою вокруг себя, – павлопосадские платки, самые красивые выбирала!

Бабка Анисья что-то рассказывала, наливала ему чай в «самую красивую чашку», предлагала сушки и печенье. А он смотрел на неё, как обычно – сидящую в одиночестве с книгой, как обычно – не замечающую его взглядов.

– Четвёртый век уж пошёл как платки эти на Руси славятся. И нет их краше. А знаешь вот как раньше рисунок проверяли? Ставали бабоньки на берегу речки Вохны с платком развёрнутым, а кто-то с другого берега смотрел. И рисунок должен был быть человеку виден да различим, что там – то ли вязь восточная, то ли цветочные гирлянды.

Он слушал краем уха, расслабленно, вытянул ноги, попивал свой чай. Подумал, что это странно – они тут почти вдвоём, почти наедине. И конечно же она знает, что он смотрит на неё. Не может не знать. Но не поднимет головы. Почему же? Что она чувствует? Безразлично ли ей, или может быть неприятно его настойчивое внимание? Или, наоборот – её смущает его взгляд, и сердце бьётся чаще? Он решил, что и в этом доля её притягательности. Именно в этой её строгости и замкнутости, такой хрупкой на самом деле. И эта замкнутость, кажется, прячет от него целый мир. Просто смотреть на неё – было уже удовольствием, частицей счастливого момента.

– Смотри-ка на меня, Ральф Маркович. Ась? Видишь, как на мне платок завязан? – бабка Анисья кокетливо повертела головой.

Надо лбом, чуть сбоку, красовался узелок платка – розой.

– Это я навязала платок «по-купечески». Купчихи раньше так платочки носили, дабы покрасоваться. А обычные мужние бабоньки попроще носили, «покромкой» – гладко булавкой заколешь под подбородком, а на груди расправишь, тогда все узоры хорошо видать, ну или просто «по-бабьи» внахлёст, да сзади завязала – так всего теплее да удобнее. Так и крестьянки часто носили. Ну-ка выбирай платочек то, какой твоей зазнобе английской больше приглянётся, как думаешь? Выбирай-покупай, покуда все не разобрали – поторапливайся.

Он усмехнулся. Взглянул на неё. Слышит ли она бабкины разговоры? Слушает ли? Сложил в уме правильные русские слова и медленно произнёс:

– А что, если бы, Анисья Фёдоровна, моя зазноба была бы русской, а не английской? Какой платок ей больше приглянётся, по-вашему?

– Так от характера всё зависит. От нрава. По нраву и выбирай. Какая она у тебя? Смешливая и бойкая? Цветёт как роза в майский день? Тогда поярче бери с россыпью из роз, бахрома чтоб подлиннее и блестела. Или как ручей прохладный, чистые струи переплетает и среди трав лесных таится? Тогда такой вот, смотри, серебристый и голубой с рисунчатой вязью, смотри какие нежные цвета. Или этот…

И она разворачивала перед ним одно расписное полотнище за другим и все – разные. А он поглядывал на то, как она читает и думал, угадал ли он её «нрав».

– Ах! Заболтал ты меня уже Ральф Маркович! Я ж на сьёмку-то опоздаю. Ох и влетит от Лексеича! – и увидев его удивление, с гордостью добавила: – Меня Лексеич в нескольких сценах снимет! Может и сказать что даст. Вот – наряд мой на мне такой. Купеческий. Видишь? Хороша я сегодня – купчиха?

– Чудо как хороша, – он отвечал по-русски Анисье, а в конце фразы взглянул на неё. Улыбнулась? Показалось?

Он встал, провожая убегающую от своих самоваров Анисью Фёдоровну, а когда оглянулся, увидел, что она тоже встала и куда-то заспешила, с телефоном у уха. Его радость сразу ушла вместе с нею, и не взглянув на него.

Забыла на столе свою книгу. Он подошёл узнать, что же она читала. Тургенев. «Письма». Пожал плечами. Видимо для работы, по заданию Ивана Алексеевича. И сам не зная, что его подтолкнуло, сорвал тоненькую ромашку, заложил между страниц и закрыл книгу. Подумал: «Символ прямоты и нежности, а может и несчастной любви, как у Шекспира, например: “There's a daisy: I would give you some violets, but they withered”»¹…

Сел допивать свой чай, думал ещё над словами Анисьи – какой из платков подошёл бы ей, понравился. Она вернулась вдруг, забрала свою книгу и ушла обратно. Он долго гадал потом о судьбе того цветка между страниц.

IV

Дни проплывали мимо, упоённые последними ароматами весны, такой запоздалой, такой свежей, с порывами ледяного ветерка в яркой зелени. И как красив был приусадебный сад, где сирень набирала цвет, а яблони уже осыпали белыми лепестками траву под собой.

Он скучал и томился, если не видел её, и скитался по округе в своём английском одиночестве, думал, что любуется природой, которой, впрочем, невозможно было не любоваться, но на самом деле неосознанно искал её, потому что ему не хватало её спокойного отчуждённого присутствия.

Однажды, время шло к обеду, день был тихий, дымчатый. Он искал уединения со своими мечтами в глубине сада, где кряжистая яблоня, вся в бело-розовых цветах, раскинулась над скамьёй. Старинной, с чугунными ножками, ярко-голубого «казённого» цвета, краска лупилась и отслаивалась. Кусты шиповника теснились вокруг, скрывали вид на усадебный дом.

И здесь он на неё набрёл, случайно. Поднял голову, остановился шагах в трёх, и отступить уж было нельзя, сбежать как мальчишке, и что сказать он не знал, вдруг в голове смешались разом все языки, все вежливые фразы. Так он и стоял, глядел на проблеск её волос. Она читала книгу в старом переплёте. Подол её платья падал со скамьи, а белые лепестки беззвучно кружились в воздухе, ложились ей на плечо, страницы книги, и на руки, скользнув с волос. Он молчал, а она не поднимала головы. Это повергло его в неимоверное юношеское смущение, которого он не ожидал, и даже вдруг осудил, словно какое-то предательство самого себя.

Наконец, приняв видимо, тот факт, что он не пройдёт мимо, да и не шёл мимо вовсе, она закрыла книгу, спокойным движением встала, сложила, по своему обыкновению, руки на манер гимназистки, сделала два шага и посмотрела на него. Нет, скорее взглянула в его сторону, будто мимо, сдержанно сквозь, полагая этим взглядом, что он её нисколько не побеспокоил, что она уже собиралась уходить, и с удовольствием уступит ему этот тихий уголок, лишь только он произнесёт положенные вежливые слова. А яблоня по-прежнему осыпала их своим цветом, лепестки медленно плыли и плыли вниз. Молчание делало воздух вязким, сгущалось.

– И всё же кто-то должен что-то сказать, не так-ли? Извините, я, видимо, нарушил ваше уединение, помешал вам, – проклинал свою растерянность. И конечно, ему потребовалось переступить пару раз с ноги на ногу, чтобы выдавить из себя эти фразы. Невольно, он шагнул вперёд, дистанция между ними сократилась, пожалуй, слишком даже, отчего он вновь онемел. Он заметил теперь, что волосы её того странного и почти обыденного русого цвета, который слегка отливает золотом и слегка зеленью, а ростом она – ему едва до подбородка. Он пытался придумать, как затеять светскую беседу. Спросить, к примеру, что она читает и откуда такие старинные книги, но она уже ответила на русском сдержанно:

– Это ничего, здесь красиво, просто яблоня уже отцветает, – и прошла мимо, к дому, лёгким жестом плеч как бы уступила ему место.

Он уселся на скамейку под яблоню и глядел ей вслед. Подумал, что хотя бы удостоился взгляда и слова. «Наконец-то!», вновь поёжился от досады на самого себя, свою внезапную робость. Яблоня, похоже, вздохнула вместе с ним и осыпала его новой порцией лепестков. «Просто яблоня уже отцветает». Грустно немного…

***

Дни и дальше проходили обычной своей чередой, природа понемногу развернулась к лету. Его взгляд продолжал следовать за нею везде, в любой расстановке фигур и действий. И после неловкой сцены в саду, он уже не заботился тем, чтобы прятать от кого-то свой интерес, стало это вдруг – всё равно. Томление его несколько поутихло, сменилось лёгким наслаждением своим чувством, таким романтичным всё же, в необычной обстановке, в какой он давно мечтал очутиться. Он радовался, что съёмки идут неспешно и запланированы по сезонам до поздней осени. Теперь он, и правда, думал иногда: «Господи, остаться бы здесь навсегда!» – улыбался потом этой мысли, и блаженствовал в своём умиротворении, лелеял огонёк, что теплился в его сердце.

Он стал читать на русском своих самых любимых классиков, стал лучше понимать бесконечные рассказы бабки Анисьи о былых временах. Это давалось конечно плохо, и с большим трудом, чаще он просто расслабленно сидел где-то с чашкой чая и книгой, слушал переливы русской речи, и – смотрел на неё. Так он плавно дрейфовал в окружающем бытии, наслаждался ею и её присутствием, как искусством, как окружающей природой, уже нисколько не стесняясь своей «зависимости».

***

Однако каждый вечер, после каждого упоённого дня, факт её равнодушия добавлял ему и грусти, и досады. Но всё же, он в это верил не совсем – какие-то предчувствия нашёптывали иное, согревали его надежды. Он пытался рассуждать сам с собою отстранённо и трезво, потом счёл, что это получается у него плохо, наверное, просто не хотел никакого холодного анализа, который неизбежно привёл бы к признанию банальности ситуации.

Поводов быть неуверенным в себе он не видел, но – не получалось. Он приближался – она отдалялась, от общих бесед отвлекалась и ускользала, всегда кто-то стоял между ними, требовал его внимания, мнения, совета, а она – молчала. Он уже было хотел приписать эту неудачу загадочной русской душе, или «женскому коварству», но решил, что это незрелые отговорки и, видимо, винить стоит лишь себя. Наверное, он не таков, не так себя ведёт, не ту играет роль. Его персонаж в этом фильме – мягкий, вежливый, не очень-то решительный, хоть глубокий и добрый до бесконечности человек, – однако не из тех, чья персона заставляет женщин творить безумства. Не слишком ли он «вжился»? Похоже, стал даже сутулиться. Откуда вся эта нерешительность?

Он раздумывал, подперев спиною перила парадного крыльца, пока она поодаль пила чай за длинным деревянным столом, вместе с девицей, которую все звали Лизетт. Он наблюдал за ними, невольно вспоминал выразительность немого кино, потом свои роли, потом мысли его перетекали к его любимым лучшим книгам. И вновь думал, что теперь-то он и сам не свой, но, очевидно, не тот, и нужно взять какую-то противоположность. Хитклиф, например, сильная фигура, хотя, наверное, не так похож на него самого, как нынешний Ракитин.

Лизетт – бойкая и смешливая пышная блондинка, живая, курносая. Сидела нога на ногу в позе расслабленной и вальяжной, иногда подставляла нос солнышку и щурилась как кошка. А она сидела к нему в полоборота, как всегда с прямой спиной, держала в руке красивую фарфоровую чашечку. Поза её была точёной и напряженной, а движения и жесты, как обычно, скупы. Лизетт любопытная, вездесущая, насмешница и кокетка, не упустит возможности посплетничать, но он знал, что в этой интриге она скорее на его стороне, наверняка станет её поддразнивать и «сватать».

«О чем они болтают, интересно? Может быть обо мне. Надеюсь, что обо мне». По Лизетт, наверное, можно было бы читать всю их беседу и без слов. Слышать их он не мог, только звонкий Лизин смех доносился иногда. И он представил, что Лиза, говорит что-то типа: «Что же, гляжу наш англичанин всё глаз с тебя не сводит?», а она отвечает коротко и мало, наверное: «Да, все по-прежнему», – не меняя позы, высоко и прямо держа голову, стараясь, чтобы руки спокойно лежали на столе. «Давно ли?», «С самого начала. С первого же дня».

Лизетт на неё смотрела, кажется, с лёгкой завистью, говорила со смехом, бросала в его сторону «неположенные» игривые взгляды, и он уверился что речь у них о нём, без всяких сомнений. Она уже пару раз засмеялась легко и смущённо. Как именно Лизетт её дразнила, он не знал, но она похоже совсем стушевалась под градом Лизиных намёков и его пристальным взглядом. Невольно оглянулась, точнее повернулась и начала вставать, готовая сбежать. Подняла на него глаза и взгляды их наконец-то и определённо встретились.

И она смотрела и смотрела на него, и он отчётливо понял – вот сейчас, сейчас – что-то изменилось.

Лизетт немного наклонилась к её уху, что-то шепнула ей с видом шпионским и нарочитым, прикрывшись ладонью. Тут же у них всё смешалось в Лизкином хохоте и её прорвавшемся волнении, невероятном смущении и замешательстве, её улыбке, трепете ресниц. Она, видимо, забыла уже зачем и почему встала, отведя от него взгляд, опустила голову, растерянно поведя руками над столом, попыталась найти что-то, чего там не было. Волосы волной упали ей на щеку, она поправила их таким извечно – откровенным женским движением, не сдержавшись, и вновь, из-под волос взглянула на него.

Именно в этот момент его отвлёк Иван Алексеевич с предложениями по следующим сценам, и он лишь краем глаза видел, как Лизка со смехом послала то ли ему, то ли им обоим шикарный воздушный поцелуй и пошла восвояси. «Совершеннейше обаятельная нахалка!» – подумал он про Лизетт и прослушал, что ему говорили. Он улыбался торжествующе, краешком губ, и эта улыбка предназначалась только ей, ей одной.

V

С того момента и правда что-то изменилось. Он чувствовал это. Нет, её светская отчуждённость не исчезла, но словно какая-то струнка протянулась между ними. Когда он играл, она заворожённо смотрела только на него, и он замечал, что вспыхивала, бывало, от его взгляда, словно он прожигал её насквозь.

Может быть от смущения, может быть, цепляясь за своё душевное равновесие, она стала избегать его. Избегать всех мест, где он обычно был, и стоило Ивану Алексеевичу просопеть своё «финита на сегодня» – она исчезала. Это огорчало и, кажется, злило. «Несносная девчонка!», – думал он про себя и с досадой, и с нежностью. Пропадал подолгу в одиночестве на своей веранде, глядя в пространство с горечью или скукой. И в дружных вечерних компаниях за чаем, за песнями под гитару, не было видно ни его, ни её.

– Заскучал по родимому Альбиону наш англосакс, отпуск треба, – говорил сторож Сергей Никитич, подсаживаясь на завалинку к кастелянше Николаевне и закуривая.

– Никитич, а ну не кури свои беломорины туточки, где люди у меня чай пьют! – ругалась на него бабка Анисья.

Вечерняя пёстрая жизнь летела дальше мимо него, оставляя с ним тоскливые минуты.

***

Однажды, когда она уже собралась, было, улизнуть по своему обыкновению, вездесущий голос режиссёра в спину, её остановил:

– Мамзель моя дорогая, извольте завтра с самого ранья пожаловать на работу к бане на высокий бережок нижнего пруда.

– Дядь Вань, завтра ж выходной, потом ночь на Купалу бессонная. Народ возмущаться не начнёт?

Он прислушивался к их разговору, делая отвлечённый вид, старался разобрать её тихие ответы и быструю речь Ивана Алексеевича.

– С утра отснимемся с нашим любимым британцем и Ленкой малой компанией, потом тот народ подтянем, чтоб не возмущался, и весь день баню топить будем для желающих, чаи гонять, квас пить, шашлык-машлык есть. Анисья трав насобирала, взвары с мёдом обещала. Песни бум петь, хороводы водить, на гитаре тренькать, рыбу удить. Банный день, в общем. Атмосфера, так сказать, традиции, погружение, культур-мультур. Вот и Ральфу Марковичу нравится это всё наше, родное. Пожить тоже хочет как человек, небось. Вечером костры будем жечь и байки слушать, уху варить. Так вот и попразднуем. Или что? Тебе самой-то просто подыматься рано лень? Ты мне тут не это-самое! Тут работа у нас! Так что завтра в семь утра, чтоб как штык, глаза продрамши. У бани жду.

– Дядь Вань, ну я-то вам зачем. Там же интимная сцена будет. Актёрам нужен настрой, уединение. Может я потом, как-нибудь позже, материал отсмотрю?

– Такс, Катерина Александровна! Когда отец твой тебя на лето это, напросил на практику, консультантом неким, значит, по психологии подачи материалу, дык я об таком и не слышал никогда, и зачем ты мне тут сдалась. Думал, так – приютить по-родственному, чтоб ты лето за занятием хоть каким провела. Но теперь вижу – дельно ты советуешь. Видать, правильно тебя на вашей кафедре пропаганды или как там это теперь называется, обучають. Меньше трудов. Оживает всё сразу. Так что ты давай, работай, не ленись, раз такое дело. Или ты что предлагаешь – ты материал позже посмотришь, а потом мне англичанина с Ленкой снова раззадоривать да в баньке укладывать? И так до бесконечности?

И в этот момент рядом с ним уселась Елена Юрьевна:

– Ральф Маркович, наш режиссёр, бог и хозяин велел нам в тишине загодя обсудить завтрашние съёмки ещё раз. Он хочет получить совершенные кадры сразу же, не растягивая удовольствие на повторы.

Слово «удовольствие» она произнесла с особенной интонацией, но едва уловимой, ускользающей.

– Итак, план сцены у вас есть, вот специальные пожелания Ивана Алексеевича – что ему нужно увидеть «на выходе». Просил дополнительно, тет-а-тет, обсудить наши с вами барьеры, – и она добавила тоном уже откровенно игривым и шутя: – Дорогой партнёр, какие у вас барьеры, запретные зоны, которых мне следует избегать завтра в баньке?

Она была чрезвычайно привлекательная женщина, умная, талантливая, очень женственная. Лучшей партнёрши в этом проекте он для себя и желать не мог, наверное. Почему-то именно сейчас он подумал о том, что Иван Алексеевич рассчитывал на некую химию между ними и очень грамотно сделал, что пригласил именно её на главную роль. Синие с искоркой глаза, густые тёмные волосы, очень нежная белая кожа, красивые губы, улыбка с хитрецой, вся полна обаяния и какой-то обволакивающей магии, ну прямо ведьма. Иван Алексеевич, наверное, думал, что он пропадёт в этих синих глазах с первых минут и всё -то у них пойдёт как по маслу, но…

Он что-то отвечал Елене Юрьевне, потом понял, что не дослушал разговора, повернул голову к ним, но её уже не было рядом, а Иван Алексеевич кричал кому-то, так, что слышно было «за версту»:

– Федюня! Эй, Федька, говорю! В деревне был, что ль? Девок крепостных каких на массовку купания мне набрал? Тощщых не надо! Тощщых полно! Слышишь! Иди приглашай мне пару красивых чтоб было. Чтоб красота у них со всех мест выпирала, и чтоб румянец во всю щеку! Понял, что ль?

Он сделал Елене Юрьевне пару нехитрых комплиментов, спросил, как ему вести себя, чтобы её саму не шокировать. Ничего, кроме уже сто раз обговорённых моментов, они не выяснили, но по крайней мере Иван Алексеевич увидел, что его распоряжение выполнено. Потом рассеянно слушал как Елена Юрьевна что-то говорит о завтрашнем погожем дне, и прозрачном озерце, с водой холодной, но после парилки – в самый раз; о стройных соснах на берегу; о тонких струнах гитары и задумчивых грудных голосах; и о мечтах, которые живут старыми романсами, спетыми у костра – в благоухании летней ночи. Подумал, что она, видимо, пытается настроить его на нужный лад, или сама настраивается, и вместе с тем вновь с огорчением отметил, что прослушал окончание разговора.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«А вот ромашки. Я хотела дать вам несколько фиалок, но они все завяли» … Уильям Шекспир «Гамлет», из монолога Офелии о цветах. Перевод на рус. А.Д. Радлова

Вернуться