Название: Жнивьё

Автор(-ы): Мэд Эссенс

Шаг первый. Отрицание.

Шаг первый. Отрицание.

Я помню, как миллионы людей по всему земному шару разговаривали вполголоса, чтобы излишне любопытные не проболтались о них соседям. Сломанный телефон, фонящее радио. Вот ты говоришь о том, что беды соседей нас не коснутся, а потом весь квартал говорит о тебе, как о разносчике скверных мыслей, что ничего лучше не придумал, как «наговаривать». Не любят их таких, наговорщиков. Во времена, когда лишнее движение в сторону воспринималось как дурной знак, а неосторожно оброненное слово могло забросить тебя в могилу, было страшно говорить вообще. Народ наш не очень хотел держать себя в руках. Всё искали оправдание своей злобе, искали причину в ком-то другом, хотя сами прекрасно знали, что ни они, ни кто-либо другой в этом не виноват.

Я помню, как бессонными ночами слушал крики и плач, которые, как мне казалось, очень громко сверлили собой стены вокруг меня. Такие пронзительные и острые, они застревали в кусках бетона и ещё долго эхом пытались пробиться дальше, вниз по высотке, но глубже моего маленького детского ума не уходили. Я запомнил это лишь потому, что в будущем очень редко слышал что-то подобное, что-то настолько же реальное и почти ощутимое, насколько невозможное. Вы могли подумать, что причиной тому стали смерти и горе. Возможно, близкие родственники потеряли ребёнка. Может быть, обманули кого-то, раздели до самой последней нитки и подло сбежали? Нет.

Радиолы у тех, что побогаче, а у простых рабочих маленькие кухонные радиоприёмники не смолкали круглыми сутками. Вот уже несколько месяцев к ряду новостные частоты трубят о том, что мир разваливается на куски. Ещё совсем недавно они смело и отчаянно били себя пяткой в грудь и заявляли о том, что нас это никогда в жизни не коснётся, что все беды обойдут стороной, а правительство уже предприняло все шаги к решению этой проблемы.

Шёл 1960-ый год, и маленького мальчика по имени Энтони, что безостановочно слушал эти радиопередачи прямо в машине, везут далеко-далеко за границу, вглубь огромного материка, чтобы хоть там ни одна напасть нас не сломила. Так говорила мне мама. Уверяла, держала мои маленькие ручки в своих, больших и тёплых, смотрела прямо в глаза и просила быть очень смелым и мужественным. А я, признаться честно, и не боялся ничего, не понимал всей суматохи и паники. А потом началось землетрясение.

Вы когда-нибудь слышали, как трещат камни? Имеете представление о том, как рвутся пласты земли? Может быть, когда-нибудь слышали о том, с каким треском падает гигантская секвойя? Всё это меркнет перед тем, какую картину нарисовало моё детское воображение. Невозможно было ехать по дороге, которая трещала по швам и расходилась от вибрации, опрокидывавшей людей на землю. Я никогда в своей жизни больше не слышал такого количества фраз «Это невозможно!». Моё маленькое тельце сидело на трясущейся словно желе земле и смотрело вдаль… На то, как падают линии электро передач. Как многотонные стальные опоры гнутся и заваливаются в сторону, обрывая толстенные кабеля. Как трясутся и хрустят деревья – всё равно какие, потому что ни одному из них не удалось устоять. Маленькая заправка, которую мы только-только проехали, потрескалась, словно пересохшая грязь под ногами – пластами, различными ромбами и квадратами, вся в сеточку. Но магнитола в машине всё также несмолкаемо твердила нам, что бояться нечего, и проблемы остального мира не смогут нас коснуться. Мне было пять лет, когда я впервые понял, что наше правительство нас обманывает.

Я никогда более не смог по-настоящему оказаться «дома». Мы жили в машине, постоянно переезжали всё дальше и дальше вглубь, подальше от побережий, подальше от скал, часами рассматривали карту, на которой мама и папа показывали мне крохотную точку среди всего разнообразия названий, синих линий рек, коричневых хребтов гор, куда больших точек столичных городов и многого другого. Я спрашивал, почему мы не поедем в большой город, на что они всегда находили причину. Мы были бедны, часто голодали, иногда воровали и бензин, и еду. Я плохо помню нашу жизнь в дороге, потому что много спал – мать говорила, что так мы быстрее путешествуем, как бы перемещаемся во времени. Но совсем не говорила, что позволить себе покормить меня чаще раза в сутки они не могли.

Они, мои родители, как и многие другие бежавшие в центральные регионы, бежали в первую очередь от самих себя. Много позже, когда землетрясения стали нормой, магнитола в машине стала рассказывать, куда лучше всего поехать, чтобы минимизировать последствия этих трясок. Даже после того, как ведущие и правительство нагло лгали прямо в глаза… «Ошиблись. Ничего страшного.» Они не верили в худшее до последнего. Не читали умных книг, не смотрели правде в глаза, не считали нужным предугадать дальнейшие события. Высшее образование, учёные степени, а ведут себя как подневольные солдаты, которым сказали бежать, но не сказали куда и сколько. Проезжая мимо крупных городов мы видели лишь очереди и толпы, которые покупали на последние деньги еду и тёплую одежду. На всех больших дорогах заторы из машин тянулись на многие километры, но все как один говорили, что едут «в гости, посмотреть страну, полюбоваться». Вероятно, они говорят это при мне, дабы не вызывать панику и лишних вопросов, но они не знают, что этого бреда я наслушался на три жизни вперёд. Я не верю вашей милой улыбке, мистер Пэррой. Я вижу, как потеет ваш лоб и дёргается глаз, а ваша жена прячет мокрое от слёз лицо руками. Но будь по вашему, я подыграю в этой «игре в отрицание».

Крохотные точки на карте зачастую оказывались деревнями. Старыми, пыльными, затхлыми, едва живыми, такими, что по одному лишь виду их жителей можно было назвать примерную эпоху, в которую они родились. Отрезанные от всякой цивилизации, забывшие про телефоны и радио, про телеграммы и электричество, про газ и машины как таковые. Вековые старики и старухи, не способные даже собственного имени вспомнить, показывали нам место, в котором мы могли спрятать машину и сами переночевать несколько ночей, чтобы потом двинуться дальше, потому как тряска не прекращалась даже тут. Ослеплённые невидимой опасностью, которая словно преследует нас, родители всерьёз обратились к вере, и во многих относительно крупных городах, в который мы останавливались проездом, они часами зависали в Церкви. Тысячи их таких было. Неспособное уместить в себя такую ораву людей здание трещало по швам, так что священники устраивали службы прямо на улицах. На меня, увы, это впечатление не произвело. Вполне наоборот, стало грустно и тревожно от того, что вместо поиска причины они убивают время, лёжа у земли и прося кого-то другого решить за них проблемы.

В одном из городов, дабы отвлечь свои мысли от этой нескончаемой дороги, я попросил у родителей книжку. Совсем безликие и напуганные, родители отмахивались от меня как могли, но в конце концов просто проехали мимо разграбленной квартиры, из которой кто-то вышвырнул целый шкаф, набитый книгами, и забросали этими самыми книгами весь багажник. Из них я и узнал, что худшее только впереди.

Землетрясения по всему земному шару спровоцировали вслед за собой мощнейшие извержения подводных вулканов. Целые цепочки подземных толчков всколыхнули самые опасные сейсмические зоны, которые впоследствии, как не трудно догадаться, вызвали не менее мощные цунами и наводнения. Морская солёная вода, насыщенная выбросами вулканов, в огромных количествах стала попадать на сушу. За первые годы после начала землетрясений и наводнений под воду ушли многие островные государства: Япония, Индонезия, большая часть Австралии, многие страны Европы, находящиеся у берегов океана, размытыми оказались огромные территории у побережий Африки. Более того, солёная вода стала смешиваться с речной, в свою очередь вызвав мор пресноводной рыбы и засаливание почвы, растворённое же в воде железо привело к её чрезмерному подкислению. Многие миллионы гектаров ранее плодородной почвы оказались безвозвратно потеряны. На уже существующих полях и посевных массово стали гибнуть растения, потому как агротехники не поспевали защелачивать почву – всё большие и большие вулканы, которые спали тысячи лет, стали извергаться со дна морского, что приводило ко всё более разрушительным наводнениям. Заменить почву было непозволительной роскошью и неоправданным риском, так как совсем непонятно было, в какой момент случится новое наводнение, что пустит все усилия коту под хвост.

Всё это привело к губительному голоду. Быстро вымирающие продовольственные культуры на кислых полях не могли прорасти год за годом. Не было таких производственных мощностей, чтобы удобрить миллионы гектар земли, не было столько рабочей силы, чтобы осушить затопленные низины, которые превратились в целые солёные озёра, отравляющие всё вокруг. Но даже катастрофа такого масштаба не остановила неверующих. Многие страны, приняв новые правила этой природной «игры», стали интегрировать новые подходы в свои образовательные системы. Ранее подвергавшиеся сомнению концепции и теории быстро стали завоёвывать своё место среди традиционных наук. Так на свет появилась генная инженерия. В обход всех этических норм, в обход всех рисков и предубеждений, что вмешательство в любое живое существо на таком глубоком уровне явит свету мутанта, что будет способен ужаснуть любого на него смотрящего. Многие учёные, стоило им только узнать о внедрении первых исследователей в области генной инженерии в лаборатории, высказались против этой задумки, но спонсировавшие эти исследования государства высказались за однозначное вмешательство – в генной инженерии видели невероятно перспективный способ решения насущной проблемы и чем быстрее учёные смогут продвинуться в своих исследованиях, тем менее болезненно пройдёт восстановление земель и сельскохозяйственных угодий после катаклизма.

Выбор пал на «царицу полей» и ближайшую «сестру» – на пшеницу и рожь. Первые эксперименты над зёрнами пшеницы и ржи были направлены на развитие их способности прорасти в сильно кислой среде, которая образовалась на бесчисленных километрах посевных. На тот момент немногие знали, как воздействовать на геном, кроме радиации или любого другого излучения, способного вызвать мутацию в организме. И хоть такой подход был абсолютно негуманным и далёким от успешного, во многом именно благодаря экспериментам с гамма-излучением были достигнуты первые результаты. Каких только опытов не ставили над зёрнами и маленькими ростками – прививали их к здоровой взрослой пшенице, облучали радиацией различной интенсивности, использовали химические гербициды в различной концентрации, дабы выработать в последующих поколениях устойчивость к ним. Яды, излишки удобрений, чрезвычайно кислая или, наоборот, щелочная почва, полив солёной водой, вмешательство в строение клеток, прививание к различным растениям, и, наконец, внесение изменений в уже мутировавшие и «изломанные» цепи РНК. К 1980-ому году на свет родилось нечто, чему предрекли спасти всю Землю.

Пшеница, крепкая как дерево, которую «снабдили» отдельно взятыми генами других растений. Она росла на несколько сантиметров в день благодаря части генома бамбука, корневая система её была устойчива к излишку воды и соли – спасибо мангровым деревьям, а специфическая наработанная селекцией устойчивость ко многим губительным факторам почвы делала её почти неуязвимой. Само по себе создание такого растения считалось чудом, чем-то невозможным, но там, в глубинах лабораторий и исследовательских центров, росли прямо на глазах первые стебли и колосья.

Не мудрено, что окрылённые успехом министерства и администрации за одну секунду выдали разрешение на проведение полномасштабных экспериментов, в результате чего было засажено целое поле на несколько гектаров. И результаты превзошли все ожидания – казалось, что всего через несколько недель это поле уже даст первые колосья, вне зависимости от наличия пригодных погодных условий. Но именно здесь начались проблемы, которых никто не мог предвидеть. Мутировавшие растения, чей геном был начисто пересобран и сломан, стали бесконтрольно расти. Крепкие и мощные стебли, вбиравшие воду словно насосы, через несколько недель не заколосились, а вымахали в огромные "пшеничные деревья" высотой в несколько метров и, судя по всему, даже не думали переставать расти. Мелкие зелёные почки, которые должны были, судя по всему, превратиться в листья, отсыхали и отваливались, а колосья, на которые так рассчитывали учёные, гигантской копной свисали высоко у них над головами, утыканные острой бахромой из остей.

Спустя месяц наблюдений и несколько проб, взятых из зёрен, стало ясно, что в пищу они не пригодны – зёрна и молодые стебли накапливали в себе гликозиды и соланин, вероятно, из-за предшествующих скрещиваний с другими растениями. И хоть по всем признакам полученное растение было пшеницей, но пищевой пользы от неё не было. Ещё одним открытием стало то, что засеянное поле стало расширяться. Исследователи отмечали, что высаженные зёрна на разных этапах созревания не дали всходов, однако те самые отсыхавшие почки, подхваченные ветром и разносимые по сторонам, дали основание предполагать, что данное растение размножается вегетативным способом.

Всё это ставило в тупик учёных. Обескураженные, они день и ночь проводили в лабораториях, лишь бы сделать хоть какие-то выводы из полученных результатов. Гигантский лес, который разросся посреди ранее пустовавшей равнины, заставил людей паниковать. Оголодавшие, они стали воровать опадавшие сухие колосья и употреблять их в пищу, пытались засеивать ими свои поля, собирали с экспериментального поля мелкие всходы с корнями, чтобы посадить их ближе к себе. Хлеб из ядовитой муки стал одной из последних капель. И без того отчаявшиеся люди, что бросили все свои пожитки в городах за сотни километров от их нынешнего места обитания, разрозненные, напуганные, голодные и больные – именно в таком обществе рождается главное противоречие, ломающее остатки здравого смысла…

"Они хотят нас убить. Выращивают специальное растение, которому даже солёная вода ни по чём, засаживают им целые поля и провоцируют обезумевших от голода людей его есть!". Так они говорили. Думаете, у них была хоть минутка на размышление? Хоть маленький червячок сомнений, хоть частичка рассудка, которая сказала бы им: "Они делают всё, чтобы спасти нас от голодной смерти"? Нет.

В крупнейшем исследовательском центре страны Н., уже спустя два месяца после начала эксперимента под кодовым названием "Рождение", начались погромы и нападения на персонал со стороны жителей ближайших городов и поселений. Так, местная газета писала: «Больницы провинциального города Номерда оказались переполнены деревенскими жителями, получившими серьёзное отравление "ядами растений". Опрос среди пациентов показал, что практически 90% из них так или иначе контактировали или употребляли в пищу колосья или стебли недавно выведенного сорта пшеницы». С другой стороны, спустя короткий промежуток времени, те же газеты писали о том, что в больницы стали поступать учёные, ответственные за разработку и исследования новых образцов растений. Работа по дальнейшей стабилизации полученных растений окончательно застопорилась в 1987 году, после того, как огромная территория, отведённая под поля, окончательно оказалась оторванной от остального мира, оборвав всякие пути сообщения из-за беснующихся людей и проблем с поставками.

Крупицы этой истории многие узнавали из сухих новостей, которые стали гораздо более редкими. Более не слышно было разрывавшихся комментаторов и ведущих, лишь на некоторых телеканалах стран в открытую говорили о том, что страна Н. проводит эксперименты на генномодифицированной пшенице и ржи. Я же знал гораздо больше, и вся эта история в один момент стала разворачиваться на моих глазах.

Лишь когда мне исполнилось 7 лет – в 1962 году – мои родители решили слегка остепениться и осесть в городе Лодермейн, чтобы я получил образование несмотря ни на что. В маленькой, почти деревенской школе немного было тех, кто осмеливался остаться на одном месте достаточно долго. Сам Лодермейн находился достаточно высоко относительно уровня моря, был сухим и более-менее устойчивым в плане сейсмической активности. Одним минусом было лишь положение города – самый центр исследовательской зоны, в которую попадал позднее и проект "Рождение" со всеми своими лабораториями. Каких-то несколько десятков километров отделяли черту города и заборы с колючей проволокой, которые встретят вас предупреждающими знаками о "запрете нахождения вблизи охраняемой территории".

В таком относительном спокойствии и прошла моя юность – голодная, несомненно бедная и полная отчаяния, но практически лишённая жизни в дороге и ночёвок в холодных, сырых и гнилых деревенских домах. Резкое сокращение посевных привело к тому, что закрылись практически все магазины и торговые центры – они переоборудовались в склады, на которых скапливались огромные очереди в ожидании "раздачи". Талоны на еду в скором времени также пропали, сменившись на суточные рационы питания без излишков, про нормальную одежду можно было также позабыть, потому как хлопок стал редкостью. Падение рождаемости и скачки смертности привели многие предприятия к упадку и банкротству, сократились морские грузоперевозки, добыча многих полезных ископаемых и их доставка в разные страны заметно снизилась, что также создало проблемы в топливной промышленности. Буровые вышки, находившиеся в океанах, практически все оказались сметены чудовищными штормами и землетрясениями, многие порты были затоплены вместе с кораблями и огромным количеством грузов, ожидавших отправки. На морском дне покоились миллиарды долларов и тысячи, миллионы тонн так необходимых людям припасов и ресурсов. К 1973 году я окончил школу и практически сразу стал помогать отцу – он работал на швейной фабрике мастером-красильщиком. Суровые и тяжёлые времена, которые прокатились эхом по земле спустя десяток лет после первых землетрясений, на долгое время отняли у меня возможность продолжить обучение.

Губительный проект "Рождение" не переставал доставлять проблем. "Пшеничный лес", за которым пристально наблюдали учёные, разросся до исполинских размеров в несколько десятков метров в высоту, погрузив гигантскую территорию в сумрак своими пышными колючими кронами из колосьев. Достигнув такого размера, сами колосья стали увеличиваться в объёме, да так, что одно зерно вырастало размером с голову человека. Только после того, как колосья стали созревать и внезапно осыпаться на головы людей, проект было решено прекратить. Всего за несколько лет с момента начала засева небольшое поле в несколько гектаров превратилось в непроглядный, тёмный и густой лес в десятки раз больше из толстых и крепких "пшеничных деревьев", которые практически не брала ни одна отрава. Летом 1989 года на заводе, что поставлял агрессивные гербициды в лаборатории, случилась авария – тысячи литров опаснейших реагентов утекли в землю, и впервые с начала эксперимента нанесли значительный урон пшенице, ослабив её. Сырость и жара сыграли своё – природная спорынья, ранее не имевшая возможности заразить крепкую и здоровую пшеницу, распространилась словно огонь по сухостою.

Я очень много времени проводил за наблюдениями. До 1980-го года, когда вся эта канитель с пшеницей с шиком была представлена общественности, я и знать не знал о том, что происходило за заборами с колючей проволокой. Я каждый день проходил мимо гигантского леса, что подбирался к городу всё ближе и ближе, и долгими ночами всматривался в яркие точки на горизонте, которые были огнями прожекторов исследовательского центра где-то далеко от меня и моих проблем. Идея с обучением в Институте как-то утихла сама собой, чему несказанно рады были мои родители, да и мозги мои к двадцати пяти годам стали, так сказать, "костенеть" и всё хуже впитывать новые знания. Может быть, отец действительно был прав, когда говорил, что учёные придут к какому-нибудь решению сами собой, что они действительно знают больше и делают как лучше. Но… Такое раннее знакомство с чудным миром науки посеяло в моём сердце сомнение и сокровенное желание. Я ведь тоже мог быть причастным к спасению людей.

Жизнь вблизи лабораторий и исследовательских центров в какой-то момент решила за меня, чем мне заниматься в дальнейшем и какую профессию выбрать. Я стал усиленно заниматься, облазил все библиотеки и даже наведался в Мейсон-сити, где и располагался Институт. Позабывшие о тревогах родные с опаской восприняли моё решение стать генетиком, потому как знали, что мои усилия будут направлены туда, откуда и пришла беда – на изучение «пшеничного леса». Они отговаривали меня, клялись, что запрут дома и не выпустят из него, отец самолично запретил мне даже приближаться к Институту Биологии и Естествознания, который курировал многие испытания Академии агрокультур, в которой и родилась пшеница. «Тебе нечего там делать. Учёные сами знают, как бороться с этой проблемой, нет оснований полагать, что всё вышло из под контроля! Никакой опасности нет!».

К моменту, когда проблемы леса стали настолько очевидными и пугающими, что даже редкие новостные издания стали трубить об этом вовсю, я проходил курсы при Институте, с головой погрузившись в новые, до того незнакомые для меня глубины анатомии, химии, цитологии и других сложных названий. Среди бывших детей я смотрелся как беспросветно старый и древний дед, но даже для тридцати лет лет я выглядел свежо и опрятно, а тяжёлая работа на фабрике рядом с отцом закалила моё тело и позволила поднабрать неплохую форму.

Авария на заводе случилась через три дня после того, как я тайком уехал в Мейсон-сити подавать документы. Наверняка, в тот момент они проклинали тот день, когда груда книг из шкафа попала в мои трясущиеся от предвкушения руки.

Сам город Мейсон-сити располагался в пятидесяти километрах севернее Лодермейна и почти вплотную прилегал к «пшеничному лесу». Академия агрокультур находилась в самой глубине «леса», более чем за семьдесят километров от города, но имела постоянную радиосвязь с Институтом, а рабочие совершали периодические вылазки за припасами – дороги к тому моменту полностью были иссечены стенами из «деревьев», так что на машинах оттуда было добираться куда сложнее, чем многие думали, да и ограниченные запасы топлива этому не способствовали.

За годы моего обучения лес изменился. Поражённый спорыньёй, он стал рассадником ядовитых спор, которые заражали пшеницу всё больше и больше. Многие считали это хорошим знаком – больная пшеница не могла размножаться, а значит в скором времени вымрет сама собой, но они совсем забывали о том, что там, в глубине леса, «захваченными» оказались целые города и деревни, которые не воспринимали предупреждений учёных, а многие даже и не слышали о них. Люди, лишённые источника пропитания, всё также употребляли в пищу молодые побеги пшеницы и колосья, только теперь они были отравлены не только растительными ядами, но и спорами, которые вызывали галлюцинации, сильнейшие отравления, изменения поведения, слепоту и гангрены. Как только исследователи из Института пришли к выводу, что в скором времени заражение коснётся и Мейсон-сити, то многочисленные рабочие, ранее слонявшиеся без дела, выступили в роли «огневой бригады», которая стала сжигать пшеницу вокруг города, погрузив его в вечную дымку и смог – работа опасная, в которой по собственной неосторожности гибли многие. Жителей города вооружили противогазами и защитными респираторами, которые стала поставлять армия, а сам город оказался оцеплен нескончаемым кольцом из пламени. Все короткие новости по телеканалам замолкли окончательно в виду того, что предполагаемая паника могла свести на нет шаткий порядок во всём мире. О Мейсон-сити, об Академии агрокультур и проекте «Рождение» все поспешили забыть. Письма, что изредка приходили из других Институтов по всему материку, говорили о том, что упоминания катастрофы в Академии всячески замалчивались, а некоторых особо рьяных деятелей даже «просили о том, чтобы они помолчали, иначе разговор пойдёт совсем в другом русле». Отрицание проблемы на всех уровнях привело к тому, что Мейсон-сити фактически остался наедине с этой катастрофой, остальные же решили забыть обо всём, как о страшном сне, который внезапно закончился. Но по правде говоря, он только-только начинался.

Любой удобный момент я использовал для того, чтобы навестить родителей. Они всё также отрицали любые проблемы, которые могут возникнуть, если вдруг заражение перекинется и на их город. Считали меня «заучкой, который сыплет умными словами, в которых и правды-то нет», уходили от разговора, меняли тему так часто, что мне становилось очень некомфортно и я уходил от них спустя несколько часов. На последнем курсе, когда многие из ранее амбициозных и таких же упрямых людей, как я, в страхе покидали город, боясь оказаться «очередным уродом без глаз», каких иногда привозили на вскрытие из леса, я поддался уговорам родителей, что настойчиво просили «бросить гиблое дело» в начале учебного года, и подумывал вернуться в Лодермейн сразу после того, как получил диплом после ускоренной программы обучения, как раз основанной на нескольких годах курсов и нескольких годах плотного обучения в самом Институте. Побыв в городе пару месяцев, подрабатывая в том же Институте, желание уехать нарастало всё больше. Начали ходить слухи, что к «кольцу» города стали наведываться жители ближайших городов и они отнюдь не помощи просили. Озлобленные, агрессивные, уродливые. Поговаривали, что эти заражённые спорыньёй люди стали нападать и на «бригаду».

Я стал искать способ незаметно покинуть город и даже подыскал человека, который поможет мне это сделать за определённую плату. Но оказалось, что возвращаться мне некуда и там меня уже никто не ждёт. Залитый тенью город был усеян «пшеничными деревьями», на которых даже издали можно было разглядеть шишки из чёрного грибка. Приняв отчаянную попытку доехать до дома родителей, водитель ещё на подъезде к городу отказался ехать дальше, высадив меня в километре от первых домов, на более-менее чистом участке дороги. Я не стал с ним спорить, просто попросил его приехать на эту же точку вечером, чтобы увезти меня как можно дальше отсюда – страх, что в какой-то момент и сам Мейсон-сити окажется поражён спорыньёй, одолевал меня с каждой секундой пребывания в Лодермейне всё больше. Пустынные, заваленные изуродованными трупами улицы стопорили меня чуть ли не каждую минуту. Мысль о том, что я иду на собственную гибель, просто разрывала сознание и вышибала слёзы из глаз. Но стиснув зубы и натянув защитный респиратор поплотнее, я делал ещё один шаг. Сумрачный город, в который почти не попадал солнечный свет, был невероятно тих и будто скован деревьями. На растрескавшейся дороге, где корни пшеницы выкорчёвывали куски асфальта, тут и там лежали окоченевшие, покрытые пылью и тёмной плёнкой липких спор тела людей, навсегда застывшие в неестественных позах из-за судорог. Лежало битое стекло, повисшие на петлях выломанные двери домов словно пасти убитых животных пускали кровь из выброшенных на улицу вещей и мебели. Полнейшая разруха вокруг угнетала и видом своим вбивала клинья сомнений – не могло ни одной живое существо пережить подобное. Но вера, что ещё не всё потеряно, помогала мне справиться и пересилить эту дрожь в ногах и приступы тошноты.

Кое-как добравшись на нужную улицу, последняя надежда на благополучный успех канула в лету – двери моего дома были также выломаны и лежали сейчас где-то в глубине коридора. По грязи и песку на полу можно было сразу сказать, что здесь побывал не один десяток людей, которые хотели поживиться остатками еды, раскурочив каждый ящичек и каждую полку в доме, перевернув диван, раскидав все вещи из платяных шкафов. Мать я нашёл в подвале – забившись в угол, она сидела на полу, поджав ноги к груди, уже покрытая пылью. Отец лежал в спальне, засохшая пена у рта, слепые белёсые глаза…

Слёз уже не было. Пришло лишь уничтожающее опустошение, губительный страх и всё тоже мерзкое, лживое чувство невозможности происходящего. Это другие люди. Это не могли быть мои родители. Может быть, я ошибся улицей? Кажется, и дом мой выглядит по-другому… Я поспешил убраться отсюда, и уже на выходе наступил на женское платье, которое хрустнуло у меня под подошвой. Откинув его ногой, я в ступоре, остекленевшим взглядом смотрел на семейную фотографию, на которой счастливая пара обнимает ребёнка. Мама. Папа. И маленький мальчик Энтони. За месяц до первого землетрясения.

Я не помню, как вышел из города. В ушах звенело, глаза потеряли всякий блеск и ясность, в голове не осталось ни одной здравой мысли. Водитель ждал меня на условленном месте и по одному моему виду понял абсолютно всё. Не говоря ни слова он открыл мне двери, усадил на пассажирское кресло и спросил лишь один вопрос: «Куда?». А я смог лишь прошептать: «За сотни километров отсюда…».

Мы совсем не знали о том, что армия давно оцепила весь регион. В министерстве считали, что проблем не в спорынье, а в какой-то болезни, которую непременно надо остановить, не выпуская из заражённого региона ни одну живую душу. На границе нас встретила длиннющая колонна из оставленных пустых машин, брошенные вещи, чемоданы, полные еды и украшений, очевидно нажитые мародёрством. Как только наша машина подъехала к посту, то на нас тут же уставились дула десятка автоматов, свет прожектора и отряд из солдат в противогазов. Увидев мои воспалённые, стеклянные глаза и бледную кожу, у них не возникло ни капли сомнений в том, что я один из заражённых – если бы не водитель, меня бы расстреляли на месте. Он кричал им, что мы едем из Мейсон-сити, последнего «чистого» города в регионе, что на нас противогазы были всю дорогу. Он назвал меня учёным. И этот факт очень сильно их озаботил. Солдаты вытащили нас из машины и бросили на землю. Затрещали рации и шумные, плохо различимые за противогазами переговоры. Я не слышал, о чём они говорили, но уже спустя минуту они поволокли меня по земле в направлении бронированной машины, а водителя оттащили подальше. Он кричал и матерился, сыпал угрозами, даже вырвался и попытался убежать, но как только двери бронетранспортёра закрылись за моей спиной, я дрогнул от приглушённого, одиночного выстрела.

Меня заковали в наручники и надели мешок на голову. Мы ехали, похоже, несколько часов, и сопровождавший меня солдат всю дорогу говорил мне, что таких беглецов «там» ломают за секунды. Я не мог выдавить из себя ни слова, лишь сдавленно мычал от ужаса, когда наконец машина остановилась и меня вытолкнули из неё на холодную землю. Подхватив за руки, солдаты потащили меня по земле. Мешок не давал мне покоя: я мог только полагаться на звуки вокруг, и эти звуки мне очень не нравились, потому как повсюду лязгал металл, трещали и шипели рации, звенели автоматы, словно в тюрьме двигались металлические решётки. Грубо затолкав меня в маленькое помещение, солдаты, наконец, сняли с меня мешок и противогаз, и впервые за долгие часы я смог произнести хоть один звук. Я кричал. Орал как безумный, когда осознал, что они действительно бросили меня в тюремную камеру. На мой крик отозвались десятки, сотни голосов других заключённых, после чего несколько коротких очередей из автоматов разрезали стену крика, отчего мы все разом замолчали.

– А ну заткнули пасти! – ревел один из солдат.

В отчаянном безумии мой мозг заставил меня забраться под койку, спрятал моё тело от всех вокруг. Руки и ноги тряслись от нескончаемой дрожи, глаза ошалело бегали от одной стены к другой, как вдруг всё тот же голос закричал:

– ОТБОЙ!

Холодный свет жужжащих люминесцентных ламп погас, отчего заключённые застонали. Я не стал вновь поднимать панику, но из моего рта против моей воли полилось вялое блеяние, какие-то невнятные слова и мольбы о помощи. Не сомкнув за всю ночь глаза, лишь под самое утро истощённое нервами тело без моего ведома попросту отключилось.

Уже утром несколько десятков людей вместе со мной вывели из камер и повели по длинному коридору, что вёл на свободу. Нас снова погрузили в несколько бронетранспортёров и повезли уже свободнее, без мешком и наручников. Оказалось, что тюрьма – лишь перевалочный пункт, и судя по разговорам солдат всех заключённых держат там пару дней, после чего развозят обратно в город на «самую лучшую для них работу» – в огневые бригады. В один момент все бегущие из города стали дезертирами и, без суда и следствия, приговорёнными к заключению, которых вместо тюрем бросали на «полезную для города» работу. Стоило мне глянуть в маленькое окошко, как я тут же смиренно откинулся на спинку кресла – горящие стены из пшеницы заставили меня неприятно поёжиться. Мы снова ехали в Мейсон-сити.

Мир в огне.

Мир в огне.

Мне казалось, что я больше никогда в своей жизни не увижу здание Института. Такое холодное, сырое и мерзкое, вздымающееся высоко над остальными зданиями небольшой колокольней. Поверить сложно, но считанные месяцы потребовались для того, чтобы начисто убрать научный интерес ко всему происходящему и выкинуть из головы знания, полученные за пять лет. Я хотел бы сейчас находиться где угодно, хоть в эпицентре землетрясения, но никак не в стенах учебного заведения, которое дало мне работу и необходимые для этой работы знания. Особенно после того, как я внезапно стал дезертиром.

Нас всех везли по улицам города и по одной лишь густой дымке, которая витала в воздухе, я мог понять, насколько плохи дела. Многочасовые очереди за индивидуальными рационами питания тянулись на целые кварталы, сами люди стали выглядеть куда более блёклыми и зажатыми, напуганными внезапной сменой обстановки. Ректор Института отчитывался несколько месяцев назад о том, что оснований для паники нет и не предвидится, потому как заражение спорыньёй уходит на юг и восток, лишь частично движется на запад и виной всему погода. Затем он стал менее категоричен в своих высказываниях, лично поддержал организацию «огневых бригад», выделил первых людей, связался с армией, чтобы они помогли в снабжении людей защитными костюмами, а в итоге попросту заткнулся и перестал вообще выходить на люди. Об этом мне рассказал мой товарищ по несчастью, который помогал этому человеку составлять речи и заявления. Я же в это время, пока работал в Институте, всё чаще находился в пшеничном лесу и мало обращал внимание на его пространные речи. Как оказалось, зря.

На нас снова нацепили противогазы и наручники и длинной колонной повели в здание Института. Я не преминул возможностью осмотреться и то, что я увидел, удручало с удвоенной силой. После организации «огневых бригад» весь город погряз в дыму и пепле, от которого не так уж и защищал противогаз. Куда ни глянь – увидишь, как люди пытаются отстирать чёрную от хлопьев пепла одежду, как опрыскивают её водой и спиртом, чтобы она не воняла жжёной гнилой соломой, как вечно отирают защитные очки от налёта из сажи и пыли. Вечная огненная стена, которая не затухала ни на день, подняла температуру в городе, отчего многие ходили по пояс раздетыми, что также требовало от них постоянно протирать кожу мокрыми тряпками, которые тут же становились чёрными. Если этот город водитель назвал «последним чистым в регионе», то он крупно ошибался.

Когда мы подошли к дверям здания, то нас тут же грубо распихали в стороны несколько крепких парней в тяжёлых пожарных костюмах, которые тащили за руки и ноги обожжённое тело. На многих из колонны это подействовало уж слишком быстро – завопившие от страха, они стали пытаться выбежать из строя, но их тут же осаживали сопровождавшие солдаты, пытаясь как можно быстрее запихнуть нас всех в здание Института. Внутри нас встречало не светлое просторное помещение вестибюля, а заставленное мебелью и хламом узкое пространство, условно поделённое на несколько коридоров, ведущее вверх по лестнице на кафедру «Природы человека», налево, в крыло «Естественных наук», направо, в крыло «Биологии и ботаники» и вниз по лестнице к студенческим лабораториям и практическим кабинетам. Старые деревянные двери аудиторий заменили на стальные, что запирались на широкие засовы снаружи, и как раз в одну из таких нас и поместили. Около двух десятков людей расселись на холодном полу, потому как все стулья, как и парты, вынесли в коридор.

Голова отказывалась думать. Всё это было похоже на чудовищную ошибку, в которой просто никто не хотел разбираться. Солдаты сторожили нас и снаружи, и внутри аудитории, держали стволы наготове и даже дёрнуться было страшно – так быстро они реагировали и направляли оружие на тебя. Спустя примерно полчаса времени в нашу аудиторию заявился ещё один солдат, который тащил позади себя тележку, наполненную огнеупорной формой пожарных. Её раздали практически всем, кроме меня и ещё нескольких человек. Укомплектованных далеко не каждому подходящей по размеру формой людей стали по одному провожать из аудитории, выдавая на выходе защитные респираторы и баллоны с воздухом. Я смотрел на этих людей и мысленно провожал их в последний путь, который, судя по всему, предстояло пройти и мне. Я очень устал из-за бессонной ночи и крайне раннего подъёма, отчего, наверное, не совсем понимал всю опасность и безвыходность своего положения. Подумать только – всего несколько месяцев назад я был одним из перспективных аспирантов, который подумывал над тем, чтобы пойти на вторую ступень образования, а теперь я сижу в пыльном, усыпанном сажей и песком кабинете, готовящийся встретить свою судьбу как дезертир и беглец!

Может, это действительно ошибка? Надо узнать у ректора. Он ведь должен что-то знать обо мне, так ведь? Они ведь кому-то рассказали, что везут учёного. Вдруг, мне уготована совсем другая задача?

– ЭЙ! – крикнул я солдату, отчего он тут же повернул ствол на меня.

– Заткнись. – ответил он, шумно выдохнув через противогаз военного образца.

– Я тот самый учёный, которого поймали на выезде! Мне нужно поговорить с ректором!

– Заткнись, я сказал.

– А то что? Пристрелишь меня? – блефовал я. Мне совсем не казалось, что они будут заботиться о каждом преступнике, которого привозили сюда.

Солдат моей уверенности не оценил и, быстро подойдя ко мне, ткнул дулом автомата прямо в щёку, прижав меня к полу.

– Да, пристрелю. Таких как ты тут вагон и малая тележка. Бестолковые заучки.

– Я слышал, как твои дружки переговаривались по рации, когда нашли меня!

– Хах… Да мы о каждом беглеце докладываем, идиот. – усмехнулся он, после чего отвесил мне прикладом по лицу, отчего я завалился на спину, отплёвываясь от крови во рту. – Сиди тихо и жди своей очереди.

Я не знаю, сколько ещё мы прождали в этой аудитории. После удара по лицу расползлась здоровенная гематома, меня тошнило, ужасно кружилась голова, мой опыт предостерёг оставшихся в комнате людей предпринимать попытки заговорить с солдатами. Наконец, когда солнце за окном здания Института скрылось, а на двор упали тяжёлые, ещё более густые из-за дыма, сумерки, то двери с железным лязгом открылись и нас ослепило светом прожекторов.

– Вот этих троих к ректору, остальных на работу. – сказал человек из коридора.

Нашу тройку тут же подхватили за руки и приковали друг к другу. Мы шли, спотыкаясь о собственные ноги, жались в страхе друг к другу, потому как не до конца осознавали, что нас ждёт. Если это не работа в бригаде – то что тогда? Какую ещё задачу могут поставить перед преступниками, за жизни которых никто особо и не переживает? Было зябко от осознания того, что я обращаюсь к самому себе как к живому мертвецу. Я не сделал ничего плохого, лишь пытался спасти свою жизнь, но вместо этого поставил себя перед выбором: либо смерть, либо нечто, о чём и подумать страшно. Неизвестность угнетала, страшно становилось от того, что вместо самоубийственной задачи предполагается нечто более ужасное.

Нас силком запихнули в кабинет и закрыли снаружи. В тёплом и светлом кабинете, который обогревался воздушной пушкой, сидел только мистер Ллойд – ректор этого Института. Сухой и порядком побледневший мужчина в строгом чистом чёрном пиджаке и белом лабораторном халате, изрядно потрепанном и мятом. Он посмотрел на нас усталыми и тусклыми глазами, которые едва выглядывали из мешков морщин, остановил свой взгляд на мне и крикнул за двери:

– Здоровяка оставьте, остальные пусть подождут за дверью!

Солдаты быстро вошли в кабинет ректора и вытолкнули двух людей за двери, оставив меня и мистера Ллойда наедине. Он разочарованно завертел головой, осматривая меня с ног до головы, после чего тихо, с досадой протянул:

– Какого чёрта, Энтони…

– Хотел бы я знать, мистер Ллойд.

– Ты хоть понимаешь, во что ты втянул свою душу?

– Даже не могу представить… – тихо ответил я. – Может хоть вы объясните, что здесь происходит?

Мистер Ллойд тихо выругался, отвернул голову в сторону и замолчал. Я был прилежным студентом, охотно возился с работой, которую многие из персонала считали слишком опасной или неподобающе грязной для учёного. Много времени ошивался в пшеничном лесу, брал пробы, исследовал молодые ростки, одним из первых предупредил Институт, что пшеница, судя по всему, ослабла и заболела. И хоть знаний моих не хватало для того, чтобы считаться не то что экспертом, но даже коснувшимся верхушки этого дьявольского творения генетиков, знал я явно больше, чем остальные студенты. Возможно, это и сыграло роль в дальнейшей моей судьбе. Мистер Ллойд, серьёзно посмотрев на меня сквозь заплывшие глаза, тихо стал говорить:

– Они крепко взялись за наши gluteus maximus musculi, сынок. Да так крепко, что мы оказались заперты в этом чёртовом городе. Министерство здравоохранения полтора месяца назад поставило вопрос ребром – на самом ли деле заражённые спорыньёй люди страдают от спорыньи, а не от какой-нибудь чумы или сибирской язвы, споры которой вымыло вместе со слоями почвы наружу?

– Но мы ведь… Вскрытия людей. Все результаты задокументированы. Чего они хотят? – недоумевал я.

– Их это не убедило. Они настаивали, что в нашем регионе не так много людей, которые проживают внутри треклятого леса. А тот факт, что они самолично выходили из лесов и кидались на наших работников дал Министерству новую мысль – бешенство или отравленные грибы.

– Бред какой-то.

– Они на этом бреду собаку съели. Думаешь, я не понимаю, что им просто очень удобно огородить весь регион и недопустить, чтобы хоть одна живая душа изнутри разнесла правду? Они быстренько состряпали план законопроекта, приняли его «для нашего же блага» и довольные уселилсь обратно в кресла, чтобы плевать в потолок и ждать, пока проблема уладит сама себя! Чёртовы кретины! – злился мистер Ллойд. – А то, что сраная пшеница за сотню километров отсюда разбрасывает семена по ветру их, оказывается, не очень то и волнует!

– Так что же нам делать? Мы ведь не сможем достучаться отсюда до самого Министерства! Нам попросту не дадут это сделать.

– Проблема не только в этом. Мы буквально отрезаны от всего мира. Армия хоть и поддерживает решение Министерства, но также обязана поставлять нам топливо, еду и средства защиты. И поверь мне, они очень этому не рады. Генерал Маклин, будь он не ладен, открыто говорит, что лучше бы мы все тут подохли, чем впустую тратить важные ресурсы на безнадёжных людей. Мол, весь мир страдает от катаклизмов, а с нами сюсюкаются, как с малыми детьми. Я не могу его судить, потому что со стороны всё действительно выглядит именно так…

– Насколько всё плохо? Я видел Лодермейн, когда хотел навестить своих родных и…

– Все погибли? – спросил он, сурово посмотрев мне в глаза. – В том и суть. Даже обладая всеми средствами защиты мы страдаем от собственных действий. Противогазы и респираторы быстро приходят в негодность из-за сажи и пепла, что летает в воздухе. Отрезанные от поставки медикаментов и чистых фильтров, мы в скором времени станем погибать от пневмонии и обструктивной болезни лёгких. Если же мы прекратим жить как в костре, то нас очень быстро съест повисшая в воздухе спорынья. Симптомы ты знаешь. Если уходить в более чистые регионы, то огромный уровень влажности и плесени в скором времени подкосит наши ослабленные отсутствием солнечного света тела, а затем за нами в скором времени придёт вездесущая пшеница. Люди ходят бледные и поникшие, у них и без того из-за анемии и авитаминоза страдают все системы органов.

– Это… Патовая ситуация. Куда ни глянь – скорая кончина.

Мистер Ллойд тяжело вздохнул, после чего добавил:

– Есть у нас одна задумка. Безумная как сама эта дрянная жизнь, но если не попытаться, то все на этом клочке земли вымрут подчистую. Я даже не представляю, как они будут избавляться от пшеницы, когда она захватит тысячи гектаров земли. Бомбы, напалм, «Agent Orange»?

– Что за задумка? – неуверенно спросил я.

– Слушай, Энтони. Мне нужно, чтобы ты понимал простую истину – они тебя не выпустят. Я здесь никто, просто пешка в их игре, которую нарекли местным королём. Администрация города, мэр, полиция – ха… Теперь у руля военные, теперь солдаты правят балом.

– Я… Понимаю… – моя последняя надежда на скорое освобождение только что рухнула.

– Им нужно, чтобы существовал человек, который якобы держит всё под контролем. Не пойдёшь ты – они заставят меня сделать так, чтобы пошёл. Вывезут тебя за город, окунут пару раз в затхлое солёное болото, посчитают рёбра берцами. Мы это уже проходили…

– У меня есть выбор? Что вообще от меня требуется?

– Выбор у тебя не богатый, парень. Либо ты отказываешься тут же и тебя направляют в бригаду, либо я объясняю тебе план и ты становишься его участником. – серьёзно проговорил он.

– Расскажите, в чём суть плана, и тогда я подумаю. – совсем не в моей ситуации было выбирать, но то, как юлил мистер Ллойд, мне не нравилось.

– Коротко и ясно. Надо отправиться в Академию агрокультур.

– Прямо в центр леса?! Вы в своём уме? Там давным-давно всё заражено спорыньёй! Да там живого места уже не осталось, всё разрушено корнями пшеницы и безумцами, сошедшими с ума после заражения!

– Дружеское напоминание – средняя продолжительность жизни члена «огневой бригады» примерно три недели. Обычно меньше. И этому как раз-таки способствуют те самые безумцы, о которых ты говоришь.

– Да вы… Это какая-то шутка. Очень и очень плохая шутка.

– Давай на чистоту, парень. Хочешь ты или не хочешь – тебя привлекут к бригаде. Силой, угрозами, побоями. Они чётко осознают, что им за это ничего не будет. Моё слово ничего не решит, как я уже сказал ранее. Поэтому я просто даю тебе выбор – продержаться пару недель и сдохнуть в огне или от лап уродов, или же в составе группы отправиться в центр пшеничного леса и провести кое-какие манипуляции.

– А что, если я просто сбегу? Не могут же солдаты караулить каждый метр чёртовой границы? Наверняка есть лазейка, укромное место, где можно переждать, дыра в заборе, обычные леса, в конце концов! – негодовал я.

– Глянь сюда. – мистер Ллойд откинул первую страницу здоровенной рабочей тетради и показал мне карту, на которой красным цветом была выделена зона, подписанная как «Опасно для жизни». – С каждым днём эта зона растёт. Сколько тебе потребуется времени, чтобы усыпить бдительность и незамеченным пройти к границе? Неделя? Две? За это время «красная зона», которая пока ютится на северо-востоке, продвинется глубоко на запад. Военные, которые обязали меня докладывать обо всех изменениях этой зоны, оперативно усиливают границы и в скором времени, должен полагать, перестанут вообще церемониться с подъезжающими машинами. Я уже сказал, парень – армия держится из последних сил, чтобы не поубивать нас всех на месте. Стоит тебе сунуть нос на открытую местность – твои мозги заляпают последнюю зелёную траву.

В растерянности я потерял дар речи. Невозможно было представить, чтобы всё было настолько безвыходно. Ослеплённый глубокой задумчивостью, я неморгающим взглядом сверлил лежащую перед собой карту и фотографии, на которых уродливые и почерневшие стволы пшеничных деревьев лохмотьями сбрасывали кору и колосья в мутные лужи солёной воды. На других снимках было видно, как целые гарнизоны солдат выстраивают заставы в наиболее людных местах, стоят в пробках армейские машины, заполненные брусом и колючей проволокой, цементом, кирпичом. Не в силах придумать более ни одной подходящей идеи, которая способна была вызволить меня из тупика, я со слезами на глазах выдавил:

– Что… Нужно сделать?

– Я знаю, это нелегко. Я тоже каждый раз… – мистер Ллойд устало схватился за лоб рукой. – Ночи превратились в бессонные кошмары из-за каждого, кого мои руки направляют на смерть. Под дулом автомата сделаешь всё, чтобы не допустить смерти всего города. Мэр не была такой сговорчивой и её убили ещё два месяца назад, когда Министерство стало задавать первые вопросы. Крис, мой помощник, которого, ты, наверняка, уже увидел, после всего этого тоже решил бежать. И вот он здесь.

– Перестаньте оправдываться. Просто скажите уже, зачем вам нужен я! – злость распирала меня изнутри, я не мог более слушать о том, как тяжело было мистеру Ллойду, который сидит в тепле и решает за всех, жить им или умереть.

Ректор уловил мой настрой и понимание ситуации, так что просто недовольно поджал губы и начал объясняться:

– Мы практически всегда держали связь с Академией по радио. Каждый вечер мы разговаривали с Кэрри Уильямсом, директором Академии, о том, что делать людям по ту сторону леса. Он докладывал обо всех изменениях, которые касались «первородного» леса – самых старых пшеничных деревьев, которые они вместе с другими учёными высаживали самыми первыми. Они пришли к очень неутешительным выводам – пшеница, поражённая спорыньёй, гибнет, это факт, но на место старой в скором времени приходит молодая. Предположение, что после заражения всего леса можно будет позабыть о проекте «Рождение» как о страшном сне, тают просто на глазах. Лес будет возрождаться и заражаться каждый раз в виду того, как быстро он размножается и как стремительно он вырастает. Темпы размножения быстрее темпов заражения, и даже силы жителей, которые употребляют молодую пшеницу в пищу, не могут сдержать эти темпы. Кучность самой пшеницы блокирует все дороги, погода не играет нам на руку. Казалось, что сжигание пшеницы по периметру города в скором времени превратиться в пожар, который затронет и весь лес, но сильные дожди всячески этому мешают. Уильямс пришёл к выводу, что вместо того, чтобы искать средство по сдерживанию роста, Академии из последних сил придётся быстро искать способ убить пшеницу в зачатке – в земле. Один раз выброс ядовитых химикатов в почву сыграл свою роль, ослабив деревья, предполагалось, что выброс куда большего количества химикатов может помочь и во второй раз.

– Я слышу недосказанность. – угрюмо прервал я мистера Ллойда.

Ректор прочистил горло и медленно продолжил:

– Уильямс пропал. Связь с Академией прервалась неделю назад. Он говорил, что команда учёных редеет с каждым новым днём, но наработки яда у них уже есть. А потом тишина. Нам нужны эти наработки, Энтони. Привези их сюда, а уж тут мы доведём всё до ума. Если слова Уильямса верны и он сам не потерял светлый ум из-за заражения, то мы сможем планомерно выкосить всю пшеницу и убить её. Сработает – расскажем об успехе солдатам, а те передадут всё в Министерство, и будем надеяться, что поделятся этой информацией с другими странами, если вдруг пшеница вылезет у наших «соседей». Так просто. И так тяжело одновременно.

– Кто ещё пойдёт со мной? Я ведь не стану делать это в одиночку, так ведь?

– Мы бы давно отправили туда обычных солдат или таких же беглецов, которые приехали с тобой. Но если верить Уильямсу, то там тысячи страниц, в которых написаны результаты всех экспериментов, даже неудачных. Должен быть как минимум один человек в отряде, который разбирается в химии ядов и сможет выцепить именно нужные знания, а не кучу барахла. Там нет волшебной странички с формулами, на которой написано «Идеальный рабочий вариант!», мы не знаем точно, как выглядят последние исследования и их результаты, а кишащая там живность в лице поехавших уродов вряд ли даст необученному человеку время на разбирательства. Нужен человек, который сходу отделит зёрна от плевел.

– Почему не выделили кого-то из Института? Неужели не осталось хоть кого-то, кто также перед лицом смерти не решился бы пойти в лес?

– А почему убежал ты сам, Энтони? – спросил мистер Ллойд и по одному лишь его взгляду я понял, что мой ответ он уже знает.

– Я… Видел Лодермейн. Как умерли родители. Они до последнего отговаривали меня, просили уехать как можно раньше. Я не послушал. Но после того ужаса, что творился в заросшем пшеницей городе, я понял, что перспектив практически нет. Как и возможностей для спокойной жизни…

– Многие работники Института увидели гораздо больше, чем ты. Держались до последнего, но у всех них был предел. Они тоже уезжали, их тоже возвращали сюда солдаты, но все они отказывались и предпочитали короткую, опасную жизнь, чем попытаться дойти до Академии. Даже тогда, когда связь с Уильямсом и его командой была постоянной. Последние несколько недель мы только и делаем, что ищем человека, который подойдёт для отправки в лес. Наша команда учёных и без того сократилась настолько, что доработка яда будет долгой и очень сложной. Я берегу лучших из лучших, пока они сами этого хотят. А с тобой… У нас появилась надежда.

– Хотите сказать, что за всё время с начала оцепления сюда не притащили ни одного бывшего студента? – по-прежнему недоумевал я.

– Пойми ты наконец, что не в студентах дело! Когда перед ними ставят выбор: принять судьбу и в скором времени угореть в пожаре или попытаться спасти всех – у них даже мысли в голове не пробегает! Я помню отзывы учителей о тебе, Энтони! Они говорили мне, что ты прекрасный толковый парень со светлой дорожкой в будущее. Так подумай хоть ты о том, насколько важно для всех в этом дрянном городе поиметь надежду на спасение. Ты простой человек со своими страхами – это ясно как день, но пойдёшь ли ты на то, чтобы переступить через эти страхи и помочь нам всем в избавлении от ужасной ошибки, совершённой наукой? Скажи мне, только «да» или «нет».

– Это гораздо сложнее, чем вам может показаться, мистер Ллойд…

– «Да» или «нет», Энтони.

– Академия наверняка уже развалилась на куски. Это самоубийство!

– «Да» или «нет».

– Я покойник, если соглашусь на такое! – крикнул я.

– Ты уже покойник, парень! Ровно в тот самый момент, когда твоя чёртова машина подъехала к блокпосту! – крикнул в ответ мистер Ллойд, брызжа слюной. – Я устал напоминать о том, что мы все здесь под дулом автомата! Стоит только Министерству щёлкнуть пальцами – и весь город будет усеян трупами.

– Хорошо! – махнул я руками в гневе. – Будь по вашему, мистер Ллойд. Хотите сделать из меня долбанного «героя в обтягивающем трико» – будет вам герой.

– Это не игры, парень. Мы здесь не играем в героев и злодеев, я просто хочу жить! – ректор сильно и гулко закашлялся, захлёбываясь мокротой и слизью. Он поднялся со своего места и на дрожащих ногах подошёл к небольшой урне, в которую сплюнул кровавую слюну. – Я не хочу закончить свою жизнь в этом отстойнике без возможности получить медицинскую помощь. Хочешь также? Валяй, оставайся в городе. Чтобы каждое утро соскребать куски лёгких с раковины в туалете. Солдаты просто ждут удобного момента, пока вот таких, как я, станет слишком много. Тогда они смогут подсказать Министерству, что зараза пробралась в город и нам точно всем крышка. Мы просто должны доказать, что эта затея не провальна, и тогда нас смогут выпустить из этого гадюшника.

Вид мистера Ллойда стал ещё более болезненным. От натужного кашля покраснели глаза и ещё сильнее побелела кожа, капля кровавой слюны побежала по морщинистом подбородку, а трясущиеся ноги почти не держали его, отчего ему пришлось схватиться за стол слабыми руками. Он почти умоляюще смотрел на меня и ждал ответа, отчего мне стало зябко и некомфортно. Я всё же был ходячим покойником, у которого выбора не было вообще. Совсем не хотелось так просто расставаться с жизнью, но… Какое-то странное чувство ответственности за город сдавило мне горло. Стало казаться, что это действительно мой единственный шанс выбраться живым из передряги, в которую я попал совершенно случайно. Меня не должно было быть здесь. И всё-таки я стою перед умирающим человеком, который предлагает мне стать героем для всех вокруг, даже ценой собственной жизни. Кто знает, как на мне отразиться этот поход? Как далеко мы сможем зайти в целостности и сохранности, пока на нас не нападут больные безумные люди, страдающие от галлюцинаций и неконтролируемой агрессии? А споры? Смогу ли я уйти незаражённым? В голове творилась самая настоящая каша из сотен мыслей и страхов за себя, свою жизнь и будущее, которые давно были перечёркнуты этим арестом, но вновь обрели слабую, едва различимую надежду.

– Готовьте группу. Я участвую. – тихо прошептал я.

– Охрана! Уведите здоровяка в квартиру. Подготовьте группу, завтра утром вы уже должны будете выйти из города. – мистер Ллойд устало завалился обратно в кресло, после чего сказал солдатам: – Дайте нам ещё минуту.

– Жду за дверью, пацан. – сказал мне солдат и быстро вышел в коридор.

– Что-то не так? – взволнованно спросил я.

– Просто хотел сказать тебе спасибо. Ты… – он хотел ещё что-то сказать, но запнулся на полуслове, а в глазах его появились слёзы: – Ай. Забудь. Просто спасибо.

Я вышел из кабинета и меня тотчас приковал к своей руке один из солдат, в то время как второй шёл за моей спиной. Меня провели по длинному коридору, который всё также освещали яркие прожектора, и увели вниз по улице, в одно из общежитий, в котором теперь жили солдаты. Пока мы поднимались по лестнице на верхний этаж на нас вовсю глазели другие солдаты, которые стали перешёптываться и посмеиваться. Уверен, что они прекрасно знали о планах ректора по отправке группы вглубь леса, потому и относились ко мне, как к заведомо мёртвому человеку, который поехал головой настолько, что поверил, будто Академия действительно может нам как-то помочь. Не было жалости, не было уважения, не было сострадания. Были лишь насмешки, глупые шуточки, кто-то делал ставки на то, как долго мы сможем протянуть в лесу и сможем ли мы выбраться оттуда. Ни мой рост, ни достаточно внушительная мускулатура не давали мне никакой форы – я был всего лишь посмешищем, идиотом и сумасшедшим в глазах этих людей.

Когда мы наконец дошли до комнаты, в которой мне предстояло провести ночь, то один из солдат, к которому я был прицеплен наручниками, вошёл вместе со мной в комнату, положил на кровать индивидуальный рацион питания, заботливо налил несколько стаканов горячей воды, после чего перецепил наручник со своей руки к кровати. Я крайне подозрительно посмотрел на него, боясь снова получить по лицу прикладом автомата, но он лишь мирно поднял руки и сказал:

– Всё в порядке. Извини, но таковы правила. – внимательно посмотрев в мои испуганные и бегающие глаза, солдат попытался меня поддержать: – Ты совершаешь правильный поступок, брат.

– В отличие от вас. – злобно прошипел я в ответ.

Солдат лишь усмехнулся.

– Мы не лучшие ребята, тут ты прав. Но парни на границе куда хуже нас. Они даже нас порешать могут, понимаешь? Просто дай им причину и – пуф! – он сложил руки пистолетом и притворно выстрелил. – Доктор Ллойд хороший малый, если бы не он с этой сумасбродной идеей, то всему городу кранты. Я не убийца. Я солдат, я убиваю лишь тех, кто может убить меня и обязательно это сделает, если у него будет возможность. Убей или будь убитым, понимаешь?

Я нехотя мотнул головой в знак согласия.

– Вижу, что понимаешь. Мы не такие уж и разные. Ты также стоишь перед этим выбором и также, как и мы все, хочешь жить, поэтому ты убьёшь. Когда твоя жизнь зависит от этого выбора, то ты просто не можешь не убить.

Его слова придали мне сил. Стало немного легче верить в собственные силы. Я обязательно выберусь из этого ада. Ведь я просто не могу не убить, когда моя жизнь зависит от этого выбора.

– Поешь немного, отоспись. Завтра утром ранний подъём, вас будет семеро. На первых порах вас повезёт транспорт, потом придётся идти пешком – дальше нескольких километров в лес машина вас просто не протащит по этим кочкам и развороченной корнями дороге. Парочка солдат для прикрытия, один химик – ты, получается – и ещё несколько крепких ребят, которые ладят с радиоэлектрикой и всякой механикой. Помогут достучаться из Академии до города, а уж там, если всё пройдёт по плану, вас заберёт вертолёт.

Я хотел было возмутиться настолько несуразному плану, но солдат словно прочитал мои мысли и тут же добавил:

– Нет, сразу на вертолёте туда не долетишь, иначе придётся оставить весь город без топлива. Генерал Маклин будто от сердца отрывает каждый противогаз, который мы отдаём вам, а уж потратить столько топлива, которому просто неоткуда взяться… Многие города и без того живут по расписанию, потому как почти все электростанции затопило ещё при первых наводнениях. А бензин и керосин… а, да ты и сам знаешь. В любом случае, дорога назад будет побыстрее. Либо на тот свет, либо с ветерком обратно в город. – солдат широко улыбнулся, отчего улыбнулся и я. – Улыбаешься. Это хорошо. Боевой дух это очень важно. Отдыхай, брат. Встретимся утром.

Солдат вышел из комнаты и запер её на засов с обратной стороны. Его слова действительно меня поддержали. Видимо, не все солдаты разделяют позицию правительства, и если вдруг успех нас настигнет, то они даже смогут нам помочь – как минимум, некоторые из них, судя по всему, действительно ждали хоть какой-нибудь возможности дать жителям региона попытаться разобраться с пшеницей, а не с пустыми головами, в которых было лишь слово «ПРИКАЗ», убить здесь всех. Будущее уже не казалось таким уж безрадостным: ободрённый и насытившийся едой и тёплым кофе, я пристроился поудобнее на чистой кровати и практически тут же провалился в глубокий, спокойный сон, хотя казалось, что пережитое за день не даст мне спокойно заснуть.

Шаг второй. Гнев.

Шаг второй. Гнев.

– Проснись и пой, пацан! – крикнул солдат мне прямо на ухо, отчего я с силой дёрнул рукой, прицепленной к кровати, и едва не сломал её.

– Ты совсем кретин?! – вскипел я и отпихнул его от себя ногой. – Только попадись мне на пути, я тебе твою тыкву на куски развалю!

Жестокая улыбочка растянулась на лице умалишённого идиота, что вытащил из кармана складной нож и угрожающе начал подходить ко мне.

– Уверен, сопляк? А что ты скажешь на это?

Внезапно в двери ворвался тот самый солдат, что сопроводил меня в эту комнату и дал еды. Он громко рыкнул на вооружённого парня, после чего буквально впечатал его всем телом в стену, выбил нож на пол и заломал одну из рук так, что нападавший слёзно заскулил.

– Капитан! Это… А, чёрт… Это шутка!

– Дохрена шутник, капрал? Тебе была дана простейшая задача, а ты решил состряпать из себя самого мерзкого говнюка, которого только видел этот город, а? – капитан ещё сильнее надавил на руку, почти выгнув её в дугу. – Я не слышу ответа, придурок?!

– Никак нет, сэр! – из глаз капрала брызнули слезы и голос его стал уж очень тонким.

– Признаешься, что любишь нападать на беззащитных людей, как чёртов маньяк, капрал?

– Никак нет, сэр!

– Может быть, спустишься этой ночью в казарму и покричишь как петушок на ухо капитану Керигу, а?

– Никак нет, сэр!

– Что ж за напасть! А я так хотел услышать твой сладкий голосок!

– Сэр, вы сломаете мне руку! – взмолился капрал.

– Думаешь, стоит проявить чуток милосердия к такому дерзкому нарушителю спокойствия? Громче, сопляк!

– Сэр, так точно, СЭР!

– Тогда свали с глаз долой, пока навечно не поселился в сортире, мудак! Ещё одна такая выходка и будешь день и ночь толчки швейной иглой отмывать! Отличный способ больше не думать обо всякой херне! – с силой пихнув капрала лицом в пол, капитан ударил его берцем по рёбрам, после чего дал пинка под зад и прикрыл двери. – Этот сын собаки ещё у меня попляшет…

– У вас все подчиненные такие отморозки? – тихо сказал я, вжавшись в угол на кровати. – Это у них шутки такие?

– Извини, парень. С тех пор как их направили сюда они только и знают, что слоняются без дела. Менять друг друга на патрулях и в сторожках, да по полдня сидят и плюют в потолок. Считают это чумовым развлечением, чёрт их дери.

– Что, совсем нечем заняться? Я думал, что армия…

– Так. Я бы с огромным удовольствием заставил этих остолопов побегать километров пятнадцать в противогазах, но не хочу стать врагом самому себе, ясно? Мир трещит по швам. Сдохнуть можно в любой день, если вдруг что-то пойдёт не так. Думаешь, я смогу сдержать роту солдат во время бунта? Тогда ты очень хорошего обо мне мнения. Вставай. Ваша группа уже собирается. – сказал капитан и подкинул мне ключ от моих наручников.

– Это прям необходимо было?

– Окна тут всё же не железные. Одного осколка тебе бы хватило, чтобы отправиться к праотцам. Но ты нужен этим людям. Без тебя доктору Ллойду пришлось бы хрен знает сколько искать замену. Но боюсь, что генерал Маклин бы этого не одобрил.

– Да кто такой этот Маклин? – потирая покрасневшую руку спросил я.

– Он командует всей этой операцией. Президент лично назначил его, а Министерство Обороны и Министерство Здравоохранения очень рьяно выказывали поддержку его назначению. Он здесь царь и бог, брат. Захочет – сотрёт весь город с лица земли, а захочет – так и вовсе оставит от этих мест выжженный клочок грунта.

– Да уж…

– Пошли. Они, конечно, без тебя не уйдут, но и злить никого не надо. Пора привыкать к тому, что все мы живём в поле, которое с одной стороны печётся на адском огне, а с другой затоплено зловонной солёной жижей. Всем сейчас непросто и все хотят либо сдохнуть, либо прекратить мучения более цивилизованным путём. Наберись терпения и уважения.

Капитан отчитался по рации, что я цел и невредим и за всю ночь ничего с собой не сделал, получил задачу привести меня на точку сбору, после чего мы неторопливо вновь прошли по общежитию. На сей раз лица сопровождавших меня солдат были куда злее. Они думали, что вчерашним приёмом смогут сломать меня, заставить наложить на себя руки или сделать что-нибудь глупое, что навлекло бы беду на всю затею с вылазкой в лес. Но я выдержал. И, вероятно, поэтому в их взглядах сейчас читался ощутимый гнев и злость, какая-то непонятная ненависть ко мне, как будто я уже сделал что-то плохое для них всех.

– Не обращай внимания. Они просто понимают, что после отправления группы солдаты отправятся зачищать поражённые города. Мы обязаны сдерживать распространение заразы изнутри, будь это инфекция или споры спорыньи – не важно. Греть задницы в тёплом общежитии куда лучше, чем с огнемётом за спиной лезть в загаженный гнилой чёрной пшеницей разваливающийся на сырую щепу дом, чтобы спалить его до тла. Я предупреждал их, что с началом гражданской операции начнётся и военная операция, но они лишь смеялись в ответ. Вот теперь и посмеются, да, рядовой?! – капитан крикнул последнюю фразу в лицо одного из стоявших в двери солдат, отчего тот даже отшатнулся, презрительно скорчив мину.

– Неужели за несколько месяцев пшеница так разрушает дома?

– Э-э, нет, брат. Не пшеница. А её гниющие останки. Видишь ли, заражённое спорыньей пшеничное дерево со временем наполняется водой и слизью. В воде этой – уйма спор, и как только целый фонтан из разваливающегося "брюха" начинает подтапливать собой нижние этажи домов, то там уже начинает играть плесень. Бах – и весь первый этаж засажен грибами и воняющей сыростью чёрной плёнкой, под которой дерево такое, что хоть на хлеб намазывай. Несущие стены гнутся как тонкие ветки на ветру, заваливаются на бок, а вместе с ними и дома. Вот тебе и результат – от крепкого дома до затопленной чёрной жижей горы мусора около полутора месяцев. Получи и распишись.

– Я и не знал…

– Ты многое пропустил. Я знаю, что ты много времени проводил в лесу во время учёбы, но за последние месяцы лес… Это не тот лес, что был раньше, ясно? Бьюсь об заклад, что там теперь темно как ночью из-за висящих чёрных гроздей заражённых колосьев. Не везде так, на ваших картах будет отмечен маршрут, по которому вы сможете более-менее безопасно пройти, почти не встречаясь с "грязными" территориями. Последние люди прошли туда и обратно почти неделю назад, но они повернули назад далековато от самой Академии. Так что карты так или иначе помогут вам не помереть на первом же повороте.

– Стой, там были люди? Совсем недавно? – взволнованно спросил я. – Что они видели?

– Да… Ничего. Вернее, мы не смогли от них ничего добиться. Они наглотались. Вернулись уже сумасшедшими до самого мозга костей. Говорили, что их вернула в город Мать Природа. Как сейчас помню: заляпанные грязью и этой чёрной жижей, утыканные тонкими веточками, венки себе сделали из молодых колосьев. И бубнят, бубнят под нос, что Мать Природа там… Внутри этого леса. – капитан уставился неморгающим взглядом на верхушки горящих пшеничных деревьев, которые гигантскими снопами искр осыпались на головы членов огневой бригады. – Не стоило мне тебе этого говорить.

– Да нет… Всё же стоило.

– Я не хочу тебя напугать. Я знаю, что каждый герой в камуфляжной майке, что сидит в этом здании, мочит свои портки чуть ли не каждую ночь. Они кажутся крутыми и спокойными, но поверь мне – почти что каждый из них тащил на себе хотя бы раз обезображенный труп, который на своих двоих приползает из леса. Они знают, что с людьми делает лес. Как знаешь и ты.

Мы вышли из общежития на улицу, на которой уже давненько растянулась длиннющая очередь из людей в масках и противогазах, которые ждали раздачи пайка. На многих из них невозможно было смотреть без сожаления и жалости: скорченные, больные и бледные тела, которые чуть ли не каждую минуту стягивают маски, чтобы прокашляться и сплюнуть серо-чёрную слизь, сидящую у них в глотке, горожане были молчаливыми и с живым интересом разглядывали меня и капитана, как будто уже давным-давно знали о том, какая участь мне уготована. Это не был злой интерес или зависть, скорее надежда и искреннее желание, чтобы всё прошло согласно плану. Когда мы подобрались к самому началу очереди, то один из горожан, тощий и покрытый мелкими язвами человек, окликнул меня и сунул в руку банку с консервами.

– Я… Зачем мне это? – моему удивлению не было предела. Эти люди по полдня стоят в очередях, чтобы получить свою порцию, но вместо того, чтобы спешно укрыться в доме и не дышать гарью, парень просто отдаёт мне часть долгожданной еды.

– Там тебе пригодится. Говорят, что лес не прощает никого.

– Это глупые байки. Лучше сохрани у себя. Не нужна сейчас – понадобится позже.

– Всё, что нас окружает, имеет свои чувства, мистер. И этот лес злится так, будто это не мы родили его.

– Мы родили. Действительно. Но мы же и попытались убить.

Мужчина, что тянул мне банку, обречённо опустил руку.

– Думаете, что мы правда грешны и ответственны за то, что с нами сейчас происходит?

– Это не вопрос веры, друг. Если бы бог увидел эту землю, то наша судьба была бы ещё более незавидной.

– А наука простит нам грехи?

– Я… – казалось, что мужчина совсем меня не слушает, но всё-таки хочет найти в моих словах успокоения, будто я пастырь совсем незнакомой ему религии, которая ничего общего с богом не имеет. Мне очень не хотелось лишать его хоть какой-то надежды на лучшее, хоть я и сам до конца не верил в успех нашей миссии, но решил приободрить его: – Силами науки мы создали этот лес. И если это не доказательство её всесилия, то избавление от этого леса уж точно им станет. А уж об этом мы позаботимся.

Я мог слышать как он довольно усмехается сквозь противогаз. В глазах его на секунду пробежала радость, он покрепче сжал армейский пакет и несколько раз кротко поклонился мне, будто я действительно был каким-то священником.

– Спасибо вам. И удачи.

Капитан быстро выхватил меня за руку и оттянул подальше от толпы людей. Мы заметно ускорились, чтобы не терять время на подобные диалоги и вскоре прибыли к окраине города на один из блокпостов, занятых армией. Там уже стояла моя группа в точности так, как описал её капитан Кериг: два солдата с автоматами и маломощными переносными генераторами за спиной, двое, как я предполагал, электриков, что проверяли большие фонари, и двое людей с армейскими походными рациями и большими сумками, из которых торчали провода, ключи и бог весть что ещё. Рядом с ними стоял мистер Ллойд и незнакомый мне мужчина в деловом костюме в окружении нескольких солдат. Чуть поодаль стоял бронетранспортёр, в который закидывали наши сумки.

– А, Энтони! – крикнул мне мистер Ллойд. – Ты припозднился. Группа уже готова к отправлению.

– Моя вина, док. Небольшой инцидент по утру, но ничего серьёзного. – ответил за меня Кериг. – Всё в порядке?

– Порядок, капитан. Генераторы заправлены, фонари исправны, люди подготовлены.

– Итак… Каков наш план? – тихо спросил я.

– Эй, народ! Подошли сюда. – окликнул остальных членов группы мистер Ллойд. – Коротко напомню ход действий. Это не боевая задача. Вам всего лишь надо дойти до Академии, забрать оттуда нужные документы, проверить группу учёных, что осталась в здании, а потом подать сигнал по рации и дождаться вертолёта.

– И в чём подвох? – спросил один из солдат.

– У каждого из вас будет карта, на которой указаны красные зоны. Старайтесь как можно дальше обходить их стороной – там концентрация спор заметно выше, чем в любой другой точке леса. Сторонитесь деревень и городков на пути – никто не знает, что от них осталось, заражённые люди до сих пор могут там находиться и одному богу известно, на что они сейчас способны.

– Замётано.

– Транспорт забросит вас так далеко, как позволит дорога. Дальше – на своих двоих. Ориентируйтесь по компасу и двигайтесь согласно карте, потому как в этих дебрях других указателей можно и не встретить вовсе. Держитесь вместе, оружие старайтесь не использовать, потому как громкий шум может привлечь заражённых. Для ночлега лучше использовать пастушьи дома или хижины на отшибах, если таких не встретиться – по-тихому выбирайте себе дом в ближайшей деревне и баррикадируйтесь там. Если всё пройдёт по плану, то уже через несколько дней вы будете на месте. Академия – эпицентр всех наших проблем, так что чем быстрее вы пройдёте научный городок, тем лучше будет для вас.

– Что нам делать с заражёнными? – спросил уже я, потому как этот вопрос волновал меня больше всего. – Они шныряют прям совсем близко к городу и нападают на горожан. А что, если нападут на нас?

– Решать вам. Они больны, Энтони. Совсем не отвечают за свои действия. Спорынья нарушает функции головного мозга и вызывает изменения в поведении человека. Вам повезёт, если на своём пути вы повстречаете лишь лунатиков, которые своими бреднями будут вам мозги пудрить.

– А если нет?

– Это обычные люди, в конце концов. Из плоти и крови. – с намёком ответил мистер Ллойд.

– Бах! – шикнул солдат и дёрнул автоматом.

У меня в горле встал ком. Я ведь не убийца! Совсем не хотелось полагаться на гремящих стволами солдат, для которых это, видимо, словно игра. Нервная дрожь снова начала бить по телу, будто меня окатили ледяной водой, но в голову тут же пришли слова Керига: "Убей или будь убитым".

– В ваших сумках лежит всё необходимое на несколько дней вперёд: еда, немного медикаментов, ножи, походные спички, сухой спирт для розжига, маленькие палатки. У механиков будет топор, если вдруг понадобится пройти сквозь гущу молодых стеблей. Генераторы не бог весть какие, но позволят вам подзарядить аккумуляторы в фонарях, используйте их по уму. И… В общем-то, это всё. Держите рации близко, мы всегда на связи и если вдруг что-то пойдёт не по плану – не геройствуйте. Вы нужнее здесь живыми, чем там укутанные в гнилые корни.

Отряд замолчал. Все мы собирались с мыслями, думали каждый о своём. По правде говоря, совсем не понятно было, о чём же думать мне самому. Наверняка, каждый из этих парней думает сейчас о семье. Может быть, о детях и жене, родителях. Я же с абсолютно пустой головой не мог собрать самого себя в кучу, поставить себя мысленно на ноги и приготовиться к невесть чему, что может ждать в этих густых зарослях.

– Генерал? Может, вы хотите что-то добавить?

Мужчина в деловом костюме тряхнул головой, прочистил горло и грозно заявил так, чтобы услышали все:

– Это ваша последняя надежда на благоприятный исход, парни. Больше армия ждать не будет и по первому же требованию Министерства…

– Пошёл ты. – прервал его я на полуслове и побрёл к бронетранспортёру. Плевать я хотел на его угрозы, уж об этом сейчас мне точно не хотелось думать.

Вслед за мной, не ставь слушать генерала, пошли и остальные члены отряда. Думалось мне, что они также хотели побыстрее всё это начать, а не ждать у моря погоды. Как назло начал накрапывать мелкий дождь, который почти сразу же шумной стеной свалился на крышу транспорта, стоило нам только залезть внутрь. Громко затарахтел старый двигатель, поднявший целые клубы черноватого дыма, после чего машина медленно тронулась. Я посмотрел в окно и встретился взглядом с мистером Ллойдом, который всё также стоял под проливным дождём и провожал нас. Молча, даже не двигаясь с места.

Транспорт резво поехал по кускам оставшейся в живых дороги. Совсем скоро мы подъехали к чёрной полосе выжженной земли, на которой тут и там проглядывались маленькие зелёные стебли растущей пшеницы. Чем ближе мы подъезжали к самому лесу, тем явственнее и удушливее становился запах гари, который просачивался даже за плотно закрытые двери машины. Мы ехали в абсолютной тишине, никто из отряда даже не думал что-либо говорить, погруженный в свои собственные мысли. Жёлтый свет стал заливать пол сквозь небольшие оконца, расположенные около крыши. Огромная огненная стена пламени, что адским кольцом сомкнулась вокруг городской черты, слепила глаза.

Мы проезжали мимо рабочих огневой бригады, которые забрасывали высоченные стебли-деревья зажигательными смесями, поливали молодые побеги огнём из импровизированных огнемётов, стаскивали уже поваленные и распиленные на части стволы к здоровенным кострам. Вокруг стоял ужасный треск, крики рабочих, свистящий шум огнемётов, стоны падающих деревьев, шипение испаряющейся воды, стук колёс об вылезшие на поверхность камни и обломанные куски асфальта. От всего этого гвалта разболелась голова, кружащее вокруг зарево и искры заставляли паниковать, будто в любой момент на наши головы может упасть горящее дерево и сварить заживо в этой консервной банке.

Стоило только машине уехать чуть дальше вглубь леса, как все звуки внезапно пропали. Стало казаться, будто мы углубились не на несколько сотен метров, а на сотню километров в абсолютную глушь, где никогда ранее не ступала нога ни человека, ни животного. Лишь кряхтение старого бронетранспортёра, что медленно опускался вниз и буксовал на кочках, вышвыривая позади себя песок и глину. Стало заметно темнее, чем на подъезде к лесу – с каждым метром своеобразные кроны из сотен крупных колосьев, что цеплялись друг за друга острыми остями, скрывали солнечный свет всё больше. Сырая, мокрая земля стала превращаться в лужи солёной воды, к шуму песка добавились ещё и громкие всплески.

Совсем скоро стало почти невозможно проехать без дополнительного источника света, машина включила большие фары по периметру и впервые с начала поездки остальные члены отряда с плохо скрываемым волнением стали подглядывать в окошки, в которых теперь совсем немного были видны глубины леса.

– Темно хоть глаз выколи. – сказал один из электриков. – Фонари, конечно, мощные, но я и подумать не мог, что большую часть пути мы будем идти в такой темени.

– Там есть пролески, если верить Ллойду. Он говорил, что из-за пепла и золы тут земля стала плодороднее, потому так густо и заросло. – ответил солдат. – Этот… Как его… Щёлок! Типа земля здесь кислая, а щёлок в золе нейтрализует кислоту или типа того.

– Мы от пепелища на километра два уехали, гений. – ответил другой солдат. – У нас химик для ответа на такие вопросы имеется, вообще-то.

– А? – дёрнулся я, отвлечённый от своих мыслей.

– Какого чёрта тут всё так поросло? – повторил вопрос солдат.

– Пепелище, да. Возможно, дождевая вода размывает залежи пепла и уносит его вниз по склону. Горит тут всё постоянно, так что пепла меньше не становится, вот он и стекает вместе с водой всё дальше и дальше.

– Ха! Говорил же.

– Этим сорнякам вообще побоку на солёную воду? – спросил один из связистов. – Годами ничего не росло, а мы как будто в охраняемом заповеднике едем.

– От пшеницы осталось почти что одно только название. Учёные пересобрали геном растения, "вкрутили" в него всё, что только могли придумать. Длинные корни в почве тянут воду из подземных источников, а наземные корни почти всегда голые, как у мангровых деревьев и да, им не страшно засоление. В конце концов, здесь постоянно идут дожди, концентрация соли постепенно снижается. – тихо отвечал я.

– Учёные… И кто их только просил… – флегматично говорил другой связист.

На это я промолчал. Не хотелось затевать дискуссию о необходимости экспериментов и постепенного прогресса. Только не с этими людьми.

Мы довольно медленно продвигались в чащу, всё чаще буксуя в размоченной глине и глубоких лужах. Судя по часам, мы ехали уже три часа, но по ощущениям не продвинулись дальше десятка километров. Водитель отчаянно мучал бронетранспортёр, но с каждой новой лужей и каждым новой выбоенной, которую становилось всё труднее и труднее объезжать, он сдался и сказал нам, что дальше машина не поедет, иначе он рискует сесть в какой-нибудь яме.

– Вот тебе и приехали. – сказал солдат и плюнул на землю.

Когда водитель стал сдавать назад, чтобы развернуться обратно, то наглухо завяз в грязи. Похватав свои вещи, мы вылезли из машины и, осмотревшись по сторонам с фонарями, удостоверились, что незваных гостей поблизости нет.

– Толкнём? – спросил нас водитель.

– Попробуем. – ответили мы и рядом встали у капота.

Это было похоже на каторгу. Машина, громко завывая хрипящим двигателем на всю округу, надрывалась и скрипела, пока мы всеми силами, с ног до головы измазавшись в грязи, пихали её из этого месива. В конец потеряв всякое терпение, один из солдат громко выругался и ударил машину по бамперу.

– ДА ПРОВАЛИСЬ ТЫ НА ЭТОМ МЕСТЕ, СКОТИНА!

– Патрик, не ори. – осадил его другой солдат.

– Пошёл ты, Терри! Мы как идиоты сейчас до ночи провозимся с этой колымагой!

– Есть идеи? Так предлагай, умник!

– Да хоть бы ветки подложить под колёса. Я сомневаюсь, что в загашнике тут валяются специальные цепи. Парни, поищите приличные доски внутри. На худой конец обломанные стволы сунем. Это же лес, мать его.

Отряд отошёл от машины и стал жариться по сторонам. Как и ожидалось, ни цепей, ни досок внутри транспорта не оказалось, так что люди разбрелись чуть по сторонам в поисках небольших брёвен. Машина горела словно новогодняя ёлка, так что потеряться здесь было почти невозможно. Я отошёл чуть вперёд, разгребая ногами пожухлые мокрые колосья и здоровенные листья, подсвечивая фонарём землю. Внезапно я замер на месте – откуда-то их глубины леса явственно послышался всплеск воды.

– Парни? – негромко сказал я и обернулся. Свет фонарей был всего в десятке метров от меня, но ни разговоров, ни чавканья грязи под ногами слышно не было совсем.

По лбу покатились капли холодного пота. Сердце в груди стало гулко стучать, а глаза забегали по тёмным, стоящим слишком близко друг к другу стволам пшеницы. Я боялся шелохнуться, свет фонаря бегал от дерева к дереву, но никого видно не было. Я не стал испытывать судьбу и медленно стал пятиться обратно к машине, как вдруг услышал тот же всплеск воды ещё раз, но уже ближе.

– Кто здесь?! – вскрикнул я.

– Химик, ты в порядке? – послышался голос солдата, Терри.

– Я… ТВОЮ МАТЬ! – не своим голосом закричал я. Прямо перед глазами, подсвеченный ярким светом фонаря, прошёл человек в грязных обносках.

– Ты чего… СУКА! Какого хрена? – закричал связист. – Какая падла камень швырнула?!

Лес был тихим, и от того до одури пугающим. Если бы не эти всплески воды, то невозможно было бы сказать, что здесь кроме нас кто-то есть. От ужаса я завалился на спину прямо в гнилые листья и стал ползти к машине, сбивчиво дыша. В одно мгновение яркая, слепящая боль пронзила всё тело – прямо в спину мне прилетел острый камень, затем ещё и ещё.

– Ох и сволочи! – зарычал Патрик. – Пошли нахрен отсюда!

Я видел в свете фонаря, как он щёлкнул предохранителем и дёрнул на себя затвор автомата. Спустя считанные секунды яркие вспышки озарили пространство вокруг – толком не зная куда целиться, Патрик выпустил несколько пуль в сторону леса. За тёмными стволами, скрытыми уже густой чернотой, послышалось шлёпанье босых ног по мокрой листве.

Голоса стали стихать. Фонари один за одним стали падать на землю, пока Патрик всё пугал заражённых одиночными выстрелами, тем самым привлекая их всё больше. Я поднялся с земли и попытался подбежать к машине, но поскользнулся на мокрой земле и сильно приложился коленом о торчащий из земли корень. Камни стали лететь всё выше, разбивая прожектора на машине, так что совсем скоро единственный полноценный источник света погас. Со стороны донёсся дикий, истошный вопль Терри:

– А-а-а!! Снимите эту тварь! СНИМИТЕ ЕЁ С МЕНЯ!

В темноте совсем сложно было сориентироваться. Я покрепче сжал фонарь в руке и сквозь стреляющую боль в колене поковылял в сторону, где до этого стояла машина. Пройдя несколько метров, я вновь зацепился за что-то, что теперь совсем не напоминало корень. Подсветив фонарём землю, я в панике задрожал и стал хватать ртом воздух, будто меня ударили прямо в грудину. У моих ног лежал механик с проломленной головой, из которой торчал острый обломок камня. Под ним уже натекла тёмная лужа крови, всё лицо его было заляпано красными каплями, в перемешку с бурой глиной. В истерике я оттолкнул его тело ногой и поплёлся дальше, на ходу оттирая грязь и слёзы, катящиеся градом.

Я с ужасом отметил, что не слышу больше ругани Патрика, не вижу больше ни одного фонарика, едва различаю очертания машины в абсолютной темноте. В ушах громко звенело, сердце качало кровь как сумасшедшее. Почти наощупь, совсем забыв про собственный фонарь я нащупал холодный метал бронетранспортёра и держался за него рукой до тех пор, пока не нащупал лестницу, ведущую внутрь кунга. Стоило мне схватиться за неё всеми силами, как сильным ударом ноги прямо в лицо меня повалило на землю. Едва я приподнялся, как следующий удар впечатал меня в землю и я потерял сознание.

Деревня.

Деревня.

– Ш-ш-ш…

– … А?

– Ш-ш-ш… тони… Ш-ш… рик, Терри?… Ш-ш-ш…

– Я…

– Кт… будь… Ш-ш-ш… Эт… Ллойд… Мейс… ити…

– Ох… Голова…

– Приё… Ш-ш-ш… Слыш..?

– Где я?

– Ш-Ш-Ш-Ш!!!

Рация. Это была рация. От громкого треска в эфире заболели уши, что заставило меня едва разлепить глаза. Вернее, один глаз – второй опух и никак не хотел открываться. Я… Вверх ногами?

– Чёрт возьми… Как плохо…

Я чувствовал, как по моему лицу бегут капельки крови, падая на пол. Едва борясь с тошнотой, я запрокинул голову и сдавленно зашипел – подо мной натекла целая лужа, которая уже успела почернеть и впитаться в трухлявое дерево. Я находился в каком-то старом деревенском доме – как раз в таком мы частенько прятались во время бесчисленных часов езды в давно забытом детстве. Отвратно пахло гнилым деревом и кровью, пылью и сырой затхлостью. Но голова… Ох, она путала всё ещё больше. Меня нестерпимо тошнило, кровь то и дело затекала в приоткрытый рот, отчего я чувствовал сильный железистый вкус, из-за которого всё становилось ещё хуже. Перед глазами плыло, всё крутилось и размывалось, будто прицепленное к вращающемуся колесу. Но одно я знал точно – меня подвесили вверх ногами.

– Верёвка… Должна быть… Верёвка.

– Ш-ш-ш… Чёрт… Ш-Ш-Ш-Ш....

– Я вас слышу, мистер Ллойд… Сейчас…

Я медленно осмотрелся вокруг и не ошибся – почти на расстоянии вытянутой руки была натянута верёвка, привязанная к крюку в стене. Мои руки не были связаны, но я совсем про них забыл – они затекли и потеряли всякую чувствительность, отчего перестали слушаться. Стоило мне дёрнуть ими, как тысячи мелких иголочек впились в онемевшие мышцы, отчего мои зубы застучали в попытке сдержать стон.

– Та-ак… Раз… Два… Три… – я совсем немного раскачался и потянулся к верёвке, схватившись за неё рукой. Стоило мне попытаться притянуть своё тело к крюку, как он с тихим треском стал дёргаться в деревянной стене.

– Да… Гнилая сволочь, давай… Ещё чуток…

Было нестерпимо больно хвататься онемевшими руками за грубую верёвку, изгибая всё тело. Не знаю, сколько я здесь провисел, но телу было крайне сложно и болезненно делать хоть какое-то движение, даже самое-самое мелкое. От сильного покалывания в теле начало перехватывать дыхание, я громко пыхтел и с силой выдыхал воздух из забитых лёгких, что заставляло меня на момент отпускать верёвку и соскальзывать в самое начало. Наконец, признав, что я не смогу дотянуться до крюка, я стал из последних сил дёргать за верёвку и барахтать телом, надеясь таким образом вытянуть уже поддавшийся крюк из мокрых брёвен стены. В конце концов это дало свои плоды – крюк, разболтанный моими движениями, начал скользить внутри своего гнезда, спустя несколько минут, которые казались самыми болезненными минутами в моей жизни, верёвка чуть ослабла, а потом и вовсе провисла – послышался глухой металлический лязг и в ту же секунду верёвка засвистела по прибитой к потолку железной петле. Высокий потолок деревенского дома крякнул, но ещё до того момента, как крюк вместе с верёвкой успел долететь до потолка, я распластался на залитом кровью полу, после чего рядом с моим телом, едва не угодив на спину, прилетел и тяжеленный, как оказалось, чугунный крюк.

– Ох, твою мать…

Тело непослушной куклой валялось на гнилом дощатом полу дома. Голова, раскалывающаяся на куски, забитые мышцы рук и ног, ноющие после падения спина и рёбра… Ещё несколько минут я мало-помалу разминал кисти, аккуратно двигал ступнями, медленно сгибал и разгибал руки. Такое долгое нахождение вверх ногами было опасным – вставать резко было нельзя, да и совсем не хотелось. Лёжа на спине я разглядывал дом: высокий сруб в два этажа, где второй этаж плавно перетекал в чердак, на стенах какие-то старые картины, давно замызганные грязной водой и чёрной плесенью, которая тянула свои мелкие грязные веточки-кляксы от подрамников, что набухли и стали сыпаться на волокна. Из разбитых окон задувал прохладный ветер, мебели как таковой и не было – так, небольшой столик, парочка табуретов, да старая кирпичная дровяная печь, которая играла роль перегородки – скорее всего, за ней стояли шкафы с одеждой или любая другая мебель, как это было принято в местных деревнях. В углу, прямо рядом с печью, лежали разорванные рюкзаки – старые и пыльные, самых разных расцветок и форм, и среди всей этой кучи синтетического и холщового тряпья я увидел свой.

– Вещи! Я слышал рацию! – пронеслась в голове мысль.

Аккуратно поднявшись на четвереньки, я пополз к груде тряпок, шаркая по полу коленями – медленно, так, будто пол подо мной грозился рухнуть в любую секунду. Наспех раскидав ошмётки бывших рюкзаков, я таки добрался до остатков своих вещей и с диким разочарованием шмякнулся на зад – он был пустым, абсолютно пустым. Но я ведь слышал! Шипение рации! Так явственно и громко!

Пошатнувшись, я поднялся на ноги, борясь с отвратительным головокружением. Мерзкие запахи, наполнявшие всё вокруг, вкупе с переворачивающимся вверх дном домом добили меня – снова упав на колени я закашлялся, после чего меня вырвало ужасно горькой желчью несколько раз. Лишь сейчас, осознав, что я наделал слишком много шума, я стал прислушиваться к звукам вокруг и понял, что ничегошеньки не слышу. Совсем. Оперевшись на стену, я на дрожащих ногах поплёлся к печке и завалился на неё. Внезапно я вновь услышав сильный треск и фон рации, отчего сердце гулко затрепетало.

– Да…! – я шумно задышал, перебарывая дрожь в теле, после чего истерично засмеялся, почувствовав должное облегчение. – Работает…

Сделав несколько шагов вдоль печи я увидел ещё один стол, на котором целой горой валялся разный мусор, очевидно, добытый из порванных сундуков. Не мудрено, что людей, живущих здесь, совсем не интересовали рации, карты, личные вещи, фотографии и множество других нужных другим, но бесполезных для деревенщин вещей. Они забрали еду, коробочку с медикаментами, нож, палатку – всё то, что помогло бы им выжить. Я быстро разгрёб руками кучу хлама и наткнулся на свою карту, где были отмечены красные зоны – теперь это была бесполезная мокрая тряпка, на которой красные чернила огромными кляксами растеклись по всему лесу, затрагивая и сам Мейсон-сити, и даже соседние страны. Нашлась и рация – антенна едва держалась на порванных проводах, экран был разбит и, судя по всему, часть кнопок была залита водой.

Кое-как приладив антенну на место, я трясущимся от холода и боли руками стал скручивать порванные провода вместе. Фон стал громче, рация затрещала, но после того, как последние провода были скручены, всё затихло и послышалось лёгкое сипение. Я не знал, радоваться мне или нет – она, вполне возможно, уже была сломана, но я не терял надежды ещё раз услышать голос мистера Ллойда или треклятого генерала Маклина.

– Давай… Давай же…

– Ш-ш… Энтони… Патрик… Терри… Роуэн… Ли… Дэрил… Джон… Вы… Слышите…? Это… Ллойд… Из… Мейсон-сити… Приём…

– Ха!! – радостно прикрикнул я. – Мистер Ллойд! Это Тони! Приём, как меня слышно?! Мистер Ллойд???

– Тони..? Ты… Ш-ш… Где… Ты…? – связь была просто ужасной, я едва мог различить голос доктора за стеной из частотных помех и треска. – Что… Происходит…

– Чёрт возьми, как же я рад! Я понятия не имею! На нас напали заражённые в лесу! Я не знаю, сколько осталось в живых, но они притащили меня в какую-то деревню! Ни карты, ни припасов – всё забрали, я очнулся в доме, подвешенный к потолку.

– Где… Отряд..? Ты… Один…? Тон… Ш-ш-ш…

– Да!! Совсем один! Никого вокруг нет!

– Мы… Смотрим… Карту… Ш-ш-ш… Вы… Далеко… Заш-ш-ш…

– Километров десять, может меньше! Док, вытащите меня отсюда, чёрт возьми! Всё пошло к чертям!

– Мы… Кх-х… Вышка… Связи…

– Приём? – в панике зашептал я пропустив в помехах целый кусок из слов Ллойда. – Повторите!

– Ты… Юг леса… Деревня… Рядом… Ещё одна… Смотри.... Вышка… Там… До связи… Ждём…

– Приём?!! Нет! НЕТ! МИСТЕР ЛЛОЙД! Приём!

Но рация молчала. Громкое шипение раздавалось раз в несколько минут, но больше на связь город не выходил. В полнейшем опустошении я сполз по влажной стене на пол и сжал двумя руками рацию. Голос дрожал и надрывался, я не терял надежды достучаться до них ещё раз, по-всякому двигая антенной рации, чтобы восстановить контакт проводов между собой.

– Город! Это Энтони! Энтони из Мейсон-сити! Как меня слышите!?

Треск усилился, смешиваясь с высоким писком, но ответа не было.

– Доктор Ллойд! Это Энтони из Мейсон-сити, как меня слышно?

Треск не прекращался, то стихая, то вновь становясь излишне громким. Я начал одышливо задыхаться и волноваться, паника лёгкими прикосновениями стала гулять по телу.

– Генерал Маклин! Это Энтони из отряда, идущего к Академии! Как меня слышно!? – голос стал медленно срываться на крик, всё тело дрожало от подступающей панической атаки.

Рация почти полностью замолчала, лишь лёгкое шипение прерывалось клокочущими звуками.

– Мать твою, мистер Ллойд! Город! Генерал Маклин! Сука, хоть кто-нибудь!!! ОТВЕТЬТЕ! – по лицу побежали крупные слёзы, подбородок ходил ходуном от рыданий и всхлипываний. Из груди вырывались громкие стоны, я положил голову на колени и взвыл от нестерпимой горечи всего происходящего.

– Я не хочу умирать вот так!!! Мать вашу, вытащите меня отсюда! Уж лучше я сдохну в огне, чем от рук ублюдков-каннибалов! – кричал я в динамик рации, после чего бросил её на кучу хлама на столе.

В один момент силы полностью покинули меня. Нервный срыв попросту вытянул последнее, что оставалось в моём теле. Бессильным мешком я сидел около стены и бездумно пялился в потресканную стенку печи, абсолютно не понимая, что мне делать дальше. Выжили ли остальные? Я точно знаю, что один из нас был мёртв ещё рядом с бронетранспортёром. Где я? Где остальные? Как далеко от машины нас утащили?

Мысли просто роились в голове. Хотели ли меня съесть или ждали, что я умру от прилива крови к голове – зачем-то меня притащили в этот дом, в котором, судя по всему, я был далеко не первой жертвой. Юг деревни, вышка связи… Работает ли там хоть что-нибудь? Или как и всё вокруг – заржавело, сгнило, развалилось после землетрясений…? Это был мой единственный шанс. Я был на очень вежливое «Вы» с электроникой, особенно с такими сложными штуками, как рация, поэтому ни за что бы не починил её своими силами. Мне оставалось лишь уповать на то, что на вышке всё будет исправно работать и я смогу без особых усилий поймать частоту, на которой вещают из города. Если там вообще будет хоть одна живая деталь…

Громко выдохнув, я поднялся с пола и стал искать среди кучки разорванных рюкзаков более-менее целый. Мой был безнадёжно испорчен – эти люди вспороли его вдоль боковины до самого дна, так что оттуда вываливалось вообще всё. Подобрав таки небольшой рюкзак с оторванным верхом, в котором всё же можно было уместить парочку вещей, я уложил туда рацию с надеждой на то, что смогу найти кого-нибудь из членов отряда и починить её; рядом закинул найденный компас – слегка пошарпанный, но целый; с помощью найденной пачки бритвенных лезвий я обрезал верёвку, так много, как только удалось достать, а среди десятка кошельков завалялся совсем крохотный складной инструмент для починки велосипедов – две отвёртки, шестигранный ключ, и маленький, но острый нож; там же, среди кошельков, лежали маникюрные ножницы, но они оказались ржавыми и затупившимися, так что от них пришлось отказаться. Но я был рад и этому.

Несколько раз вдохнув и выдохнув, чтобы унять сбивчивое дыхание, я аккуратно вышел из большой комнаты и прошёл вдоль пустого коридора к двери, рядом с которой висело грязное зеркало. Случайно бросив взгляд на него, я болезненно шикнул: в отражении стоял человек с огромной шишкой на лбу, залитым бурой кровью лицом и безумными, широко раскрытыми от страха глазами; одежда на мне была порвана в нескольких местах и пропиталась влажной глиной, мускулистые руки были иссечены мелкими кровоточащими царапинами, широкая грудь увенчана воротником из засохшей крови. Кто бы ни притащил меня сюда – они здорово поработали над моей физиономией, но я этого совсем не помню.

Выглянув за двери, я предельно осторожно осмотрелся по сторонам: несколько рядов покосившихся домиков стояли безжизненными столбами среди редеющих жухлых кустов и небольших огородиков, обнесённых уже сломанным заборчиком. Здесь не было так темно, как в самом лесу, пшеничные деревья особняком стояли даже посреди улицы, если их можно было так назвать, но среди них тут и там проглядывало хмурое небо, рассеивающее сумрак, отчего становилось немного светлее. Ни одной живой души не было видно, не было слышно голосов, щебетания птиц или жужжания насекомых, что было особенно странно для деревенской глуши. С густых светлых крон капали крупные капли воды, большие мутные лужи словно маленькие грязные озёра испещрили землю под ногами, было довольно прохладно, но после удушливого смрада внутри дома дышать было невероятно легко. Высоченные стволы пшеничных деревьев стояли словно покусанные со всех сторон: на одних висели загнанные по самую рукоять топорики, другие довольно сильно истончились к самому основанию, отчего гуляющий ветер гнул их и заставлял качаться, вот-вот грозясь сломать; вырезанные куски стеблей валялись на земле, собранные в подобие снопов и связанные обрывками тряпок, рядом с ними стояли большие кастрюли, выгоревшие в костре чаны и небольшие чугунные котелки, подвешенные на колья над уже затухшим кострищем. Из-за густой темноты почти невозможно было сказать, утро на дворе или вечер, но судя по тому, что облака достаточно светлые, было довольно рано.

Понаблюдав со стороны несколько минут я внезапно спохватился и задержал дыхание.

– Безопасность, Тони. – думалось мне, так что я сразу заскочил обратно внутрь дома, распустил кусок верёвки на более тонкие нити и связал себе подобие плотной маски из остатков рюкзаков, проверил, затянув её на лице так туго, как только мог, после чего сделал прокладку из резинового сапога, найденного там же, и уж только после этого натянул саму маску – получилось весьма неплохо.

Медленным шагом я вышел из дома и стал двигаться вдоль соседних зданий, чтобы не привлекать к себе внимания, держась низко. Колено слегка ныло, но я совсем не обращал внимания на эту боль. Мелких кострищ, на которых, судя по всему, люди готовили ядовитые стебли пшеницы, было очень много – тут и там они стояли десятками и окружали большой костёр, который медленно тлел, заливаемый каплями, падающими с крон.

Я заглядывал во все дома снаружи, рядом с которыми проходил – как я и подозревал, многие из них пришли в абсолютную негодность, потому и готовили люди на улице. Где-то пол провалился под тяжестью печи, где-то рухнул потолок, изъеденный чёрной плесенью, разваленными кусками после землетрясений стояли и сами печи, а многие дома уже ютили в себе молодые ростки пшеницы. Но даже так они не оставались полностью заброшенными: на более-менее целых кусках пола лежали относительно чистые матрасы и одеяла, кое-где были расставлены палатки, очевидно, украденные у бывших владельцев, тлели печки, внутри комнаты были вполне опрятными и убранными, насколько позволяла обстановка. Это определённо была жилая деревня, где остались жить люди, вот только мне сосем не хотелось проверять, в своём они уме или нет.

Проснулся голод. Я даже подумать не мог о том, сколько я не ел. Нужно было срочно раздобыть хоть что-нибудь, что не состояло из пшеницы, иначе далеко я точно не уйду. Заглянув в очередной дом я увидел тлеющую печь, рядом с которой были разбросаны консервные банки. Призрачная надежда на то, что внутри них оставалась малейшая крошка толкнула меня на то, что я решил рискнуть. Аккуратно обойдя дома со стороны, я подошёл к входной двери и с удивлением обнаружил, что она была не заперта. Скрипящие петли, поржавевшие от сырости и старости, громко засвистели, отчего я попытался как можно быстрее прошмыгнуть внутрь. Вжавшись в стену одной из маленьких комнат, которую использовали как крохотный тамбур, я стал вслушиваться в звуки, доносящиеся из дома. Но нет, тишина. Такая… Необычная тишина. Такая, будто все жители деревни решили в один момент исчезнуть, оставив и горящие костры, и тлеющие угли в печах, и всё, что напоминало об их присутствии. Я на корточках медленно подошёл к печи, оглядываясь словно сумасшедший по сторонам и вздрагивая от любого шороха, даже если его источником был я сам, и стал тихо проверять банки. Почти все из них, к большому сожалению, оказались пусты, но в парочке из них прям на самом дне ещё оставалась еда. Жадно заглатывая куски непонятно чего из банки, я совсем забылся. Внезапно за моей спиной кто-то тихо выругался, отчего я подпрыгнул на месте и тут же в ужасе вжался в стену, тыча ножом в воздух.

– Ты ещё кто такой? – передо мной стоял тощий старик в балахоне из мешка и не менее испуганно, чем я, жался в дверной косяк.

– Стой на месте!!! – крикнул я, после чего заметно тише стал цедить слова сквозь стучащие зубы: – На месте. Стой на месте…

– Да ты же… Безумец из леса. Один из них!

– Нет!

– Да ты себя видел вообще?! Морда в крови, небось сожрал уже кого!

– Меня избили! Чёртовы заражённые! Всех перебили!!! – в панике кричал я, махая маленьким ножичком.

– Всех… – старик на секунду задумался, не совсем понимая о чём я кричу. – Кого всех? Ты из какой деревни, подлец?!

– Я из города!

– Города? Из Мейсона? – старик удивлённо выглянул из-за двери и чуть подался ко мне. – Что здесь делают городские?

– Мы… Наш отряд… – челюсти дико дрожали, говорить было очень сложно из-за сбивчивого дыхания и дико скачущего сердца.

– Тише, парень! Спокойнее. Тут уж никто не обидит. – серьёзно проговорил старик и медленно стал подходить ко мне.

– Стой!

– Да опусти ты зубочистку свою! Нет тут заражённых! Деревня эта ближе к городу, чем любая другая!

– Какого хрена я здесь оказался!? – спрашивал я, по-прежнему держа нож в руках.

– Наверное, Бишоп. Они с парнями по лесу рыщут в поисках припасов, которые эти больные ублюдки у таких, как ты забирают. Они местные, но вполне могли принять тебя за одного из заражённых.

– И потому к потолку привязали?!

– А как им ещё проверить?! Ты в отключке был, судя по всему, сказать им нихрена не мог, а выглядишь так, будто только что чью-то ногу грыз! – огрызнулся старик.

Я опустил руку. Его объяснения показались мне вполне разумными, я успел оглядеть его с ног до головы в свете огня печи, который был уж точно более ярким, чем сумерки на улице, и никаких следов заражения на нём не увидел. Старик также вгляделся в меня, усмехнулся и чуть более спокойно подошёл ближе.

– Самодельная маска. А ты умён, парень. Нечего тут без неё шастать.

Мне было не по себе. Я не спускал глаза со старика, следил за каждым его движением. Он медленно обошёл меня со стороны, достал из импровизированного кармана несколько небольших клубней картофеля, совсем маленького, и пару крохотных морковок, следом вытянул небольшую рыбину, извалянную в песке.

– Всё лучше собачьего корма.

– Это был…?

– Люди здесь и не до такого доходили. Я не осуждаю. – старик принялся вновь раздувать угли в печи и подкидывать туда свежие поленья, крючковатые, с сучками и уже начинавшие подгнивать, но сухие.

Меня снова затошнило – поверить только, ещё прошлой ночью я не без страха, но с определённой долей комфорта ел тушёную говядину с рисом, запивая горячим кофе, а уже сегодня ем из ржавых банок остатки собачьего корма…

– Тебе б лучше умыться. Я не брезгливый, но грязь и глина это явно не то, чем стоит залечивать раны. Я принёс свежей воды, стоит в тамбуре, ещё тёплая. Сходи.

Я осторожно коснулся своего лица и с отвращением отметил насколько же плотная корка из запёкшейся крови и пыли лежала маской на моём лице. Медленно, чтобы не выпускать из виду старика, я попятился к тамбуру, после чего закрыл за собой двери и стал умываться. Были чертовски приятно ощущать тёплую, почти горячую воду на лице и руках после холодного ветра и сырого домишки. Это… Ободряет. Приводит в чувства, заставляет радоваться даже такой, казалось бы, мелочи. Аккуратно зачесав волосы своей пятернёй, я нащупал на голове большую ссадину, которая всё ещё слегка кровоточила. Надо было срочно что-то сделать с этим, иначе я рисковал подцепить какую-нибудь заразу, которая в этой сырости и слякоти, скорее всего, просто цвела и пахла.

Тихо зайдя обратно в комнату, я увидел, как старик неспешно нарезает овощи, помешивая воду в котелке, что уже стоял на огне. Инстинкт самосохранения не давал мне так легко обратиться к нему за помощью, но что-то внутри меня подсказывало, что… В этом доме мне умереть не дадут.

– Я… Прошу прощения, но…

– Чего ты там мямлишь, парень? – сказал старик, даже не поворачивая ко мне головы.

– Ссадина на голове. Здоровая. Мне бы бинт с антисептиком. – отрывисто произнёс я.

– Есть чистая тряпка и самогон.

– Сгодится…

Старик наклонился к небольшому шкафчику рядом с печкой, достал из него бутылку и рулон чистой белкой ткани и оторвал приличный кусок, после чего щедро полил его самогоном и протянул мне. Тут же он достал маленькую рюмку, плеснул туда самогон, после чего вылил его в кипящую воду, в которой барахталась одинокая варёная рыбка. Следом снова наполнил рюмку и протянул её мне.

– Держи. Согреешься, подуспокоишься.

Я залпом опустошил рюмку, после чего сразу же приложил смоченную ткань к ссадине и болезненно зашипел – рана саднила и сильно болела, а теперь ещё и пощипивала мелкими уколами, которые тонкими разрядами прошивали всё тело.

– Сядь ты. Скоро будет готова уха. Совсем темнеет тут очень рано, так что если не хочешь слоняться по непроглядной темени, то лучше бы тебе остаться.

– Да… Спасибо… – я устало привалился на маленький табурет, который был скрыт от глаз широким полотнищем, бывшим когда-то шторой, и протянул руки к теплу печи.

Старик мельком глянул на меня и снова ухмыльнулся.

– Да, нет ничего лучше тепла. Оставшись без всего, даже без маленького лучика солнца, что заглядывает в окно по утру, мы начинаем ценить те вещи, которые кажутся нам сами собой разумеющимися. Чистая вода, солнечный свет, твёрдая почва под ногами, свежий воздух. Мы не думаем о деньгах, роскоши, жирнющем куске мяса на тарелке. Потому что без всего этого мы можем прожить, а вот без природы…

– Природа и сделала с нами это. Оставила без всего.

– А кто сказал, что она? Не люди ли рады стараться, чтобы придумать всё новые и новые способы убрать себе подобных как можно быстрее да побольше?

– Они, да. Но не они затопили половину стран в мире морской водой, уничтожив тысячи километров посевных и смыв в океан всю топливную промышленность.

– Есть такая вещь, как последствия, парень. Если б они только подумали о том, какие последствия принесёт малышка ядерная бомба для природы, а не человека, то гораздо тщательнее бы следили за своими руками, которые жмут на красные кнопочки. Посеешь ветер – пожнёшь долбанный ураган, который сметёт всё на своём пути. Но я думаю, что ты сам понимаешь – кто-то всё таки должен посеять ветер. Он не возникает из ниоткуда.

– Может, ты и прав…

– Глянь на этот лес. Чёртово поделие учёных, которые вряд ли вообще думали, что он вырвется за пределы экспериментального поля. Это не природа. Это люди.

– Никто не может быть застрахован от всех неудач. Без них не будет прогресса. Без ошибок не родится успех. Жизнь – это тебе не толстая книга, где легко можно заглянуть в концовку! – взвился я.

– Тогда скажи мне, умник, кто эти ошибки исправлять собирается? Дядьки в деловых костюмах, что сидят за сотни километров отсюда в тёплых кабинетах и кожаных креслах? Зелёные человечки с автоматами наперевес? Или ты? – он хмыкнул и снова принялся помешивать суп. – Хочешь поправить катастрофу такого масштаба – дай природе всё сделать по своему. Без этой строптивой барышни нас бы вообще не существовало.

– А если не сделают люди – то перестанем существовать. И очень быстро.

– Ха. Так кто ты такой? Какой леший тебя в лес затянул?

– Я учился в Мейсон-сити. Пытался уехать отсюда после того, как пшеница сожрала город, где жили мои родители… Но армия решила по своему. Они искали знающего человека, который в составе группы отправится за важными документами в Академию. Хотели… Доработать гербицид и прикончить эту треклятую ошибку, что зовётся теперь "пшеничным лесом". Эх, но всё пошло коту под хвост…

– Хм… Бишоп не говорил про других выживших. По правде говоря, они достали тебя чуть ли не из пастей этих животных, избитого, без сознания. Думали, что ты уже заразился давно, хапнул спор. Хотели прибить тебя, ежели драться бы стал или бредить, а нет – так сами бы выпустили по утру. А ты вон какой, сам удрал… – старик говорил тихо и мягко, хоть и слегка сварливо.

Он разлил суп по тарелке и передал мне. После собачьего корма запах супа казался мне просто божественным, да и на вкус он оказался очень даже хорош.

– Откуда овощи?

– Старые запасы. Как видишь, почти закончились… Хорошо хоть рыба кое-где осталась. Эту гадкую похлёбку из ядовитых стволов пускай остальные жрут, я на это в жизни не подпишусь.

– Зачем же они её едят, если знают, что она отравлена? – спрашивал я, аккуратно прихлёбывая обжигающе горячий суп.

– Вот что зовётся отчаянием. У многих из них и запасов то уже не осталось, на этой земле ничерта не растёт ещё со времён потопов. Пытались мы землю спасти, да… Понапрасну потратили ценный ресурс. А потом пришла пшеница. Стебли сочные, крахмалистые – совсем не такие, как у обычной пшеницы. Вот ей они и стали травиться, а как полегло треть деревни, так после этого только самые отчаянные её есть и продолжили. Вываривают часами, сцеживают воду, по новой заливают свежую солёную. Говорят, что очень недурно выходит, да только сами морщатся от каждой следующей ложки всё хлеще и хлеще.

– А животные?

– Без еды ни одна тварь божья долго не протянет. Сначала ловили, да. А потом всё же реже и реже. Находили уже гниющие трупы, скелеты. От солёной воды у них почки что камни были, а без свежей травы или ягод у них и шансов не было спастись. Земля здесь кислая и солёная, никакой дождь не спасает, оттого вся нужная зверью растительность и пожухла, а потом и вовсе сгнила. А следом за ней и они сами. Без кабана и оленя на столе люди стали звереть, пожрали всех собак и кошек деревенских, бегали в соседние деревни, тащили еду у них. А потом уж только трава… Вовек бы её не видать.

– Заражённых у вас тут нет? Совсем?

– До нас эта напасть ещё не добралась. Ходят слухи, что на пару километров западнее появляются первые чёрные колосья, но… Понимаешь, люди сейчас друг другу совсем не друзья. Каждый борется за свою жизнь и как пить дать – ежели появится шанс напакостить и поиметь с этого выгоду, то они это сделают. Потому мы аккуратничаем, не ходим по одиночке, носим маски и противогазы, но и на слово не всегда верим.

– А вы сами видели больную пшеницу? В городе говорят, что она на части разваливается от воды и плесени, но это… Очень необычно для растения.

– Я в поле работаю с самого детства, дружок. И рожь, и пшеница – на всяк злаке видел. Но что творится с этими исполинами… Сами по себе колосья раз в десять больше обычных, а рожки спорыньи на них и того больше. Как только они сваливаются на землю от порывов ветра, то ночью, что стали заметно холоднее из-за высокой влажности, они начинают прорастать. Обычный грибок ты едва заметить сможешь, а эти лапти, прорастая, устилают всё вокруг фиолетовым мхом, который затем разлетается по округе. Это и есть первичные споры. Они попадают на здоровые стволы, цепляются за молодые цветущие колосья и растут с ними, выделяя сладкий сок, который тоже просто кишит спорами. Сока этого так много, что он целыми струями стекает по листьям на землю. Оттого и кажется, что они наполнены водой. В природе этот сок – иногда зовут его медвяной росой – становится рассадником и других грибков. Думаю, два плюс два сложить ты можешь.

– Да… Я часто работал со здоровыми деревьями во время обучения, но болеть они стали не так давно, я не застал этого момента…

– А люди прошаренные. От зверского голода они стали эти грибы жрать и запивать этой самой росой, путая её с чистой дождевой водой. Тогда-то у них башни и посносило. Эффект для всех разный, но я ещё ни разу не видел вменяемого человека. Кто-то бредит, у кого-то дичайшая паника, другие на себе подобных кидаются. И язвы. Жуть… Если хочешь, то можешь подождать Бишопа – он тебе нарасказывает с три короба про этих уродов. Они рыщут по лесу, захаживают в деревни и шарят по домам в поисках еды или отбирают её у безобидных жителей, которые от одного их безобразного вида бегут куда глаза глядят. Помогать им никто не станет, да и не смогут вдали от города, а проблем от них выше крыши. Вот парни из деревень их и давят, как клопов, заодно тащат награбленное ими нуждающимся.

– То есть, они не живут здесь? – удивлённо спросил я.

– Частично. Парочка ребят местные, да, но они курсируют как чёртов корабль от одной деревни к другой, разнося припасы. Иногда останавливаются на ночлег, разгребают вещи. Тебя, вот, притащили. – старик влил остатки супа в свою глотку и довольно выдохнул.

– Так значит деревня… Мертва?

– Считай, что так.

Я озабоченно задумался. Если здесь ходит целый отряд людей, то я смогу вывести их из леса в город. С их помощью я вернусь обратно! Если они этого не захотят, то бьюсь об заклад, что доктор Ллойд посчитает их отличным источником знаний об особенностях нынешнего леса. Дороги, тропы, безопасные проходы. С их помощью можно было бы проложить куда более безопасный путь к Академии, чтобы попробовать ещё раз! Я должен их найти.

– Этот Бишоп… Кто он?

– Бежавший солдат. Как только первый отрядец вышел из деревни, чтобы разведать обстановку, то повстречал армейскую заставу и сотни метров колючей проволоки. Они кричали солдатам, чтобы те пропустили их, дали пройти на свободу, но те лишь дёрнули затворами, да положили всех без исключения. Вот тогда-то Бишоп и смекнул, что их пути с армией расходятся и сбежал в лес. Прибежал сюда, рассказал про убитых жителей… И сам же вызвался помогать нам. За пару месяцев деревня опустела полностью. Кого лес сожрал, кто пожелал остаться в более спокойных местах, а остальные так и бродят.

– Я… Мне нужна вышка связи. По рации сказали, что к югу отсюда есть ещё одна деревня с вышкой, откуда я смогу связаться и узнать, что делать дальше.

– Амерлилль. Там вышка. Парочка километров на юг отсюда и выйдешь прямо на неё, она чуть поодаль от самой деревни, можешь не бояться. Только… Не стал бы я надеяться на неё. Скорее всего её раздербанили на части, как только тряхнуло в первый раз.

– Мне всё равно. Я должен хотя бы попытаться. – сказал я и встал с табурета, подхватывая рюкзак.

– Дело молодое, опасное и безрассудное. Ну да бог с тобой.

– Где сейчас Бишоп и другие?

– Ушли на восток. К ночи должны были прийти местные и проведать тебя, но… Я передам, что ты уже ушёл.

– Спасибо…

– Оп! Пока не ушёл! – старик подорвался с места, ушёл в тамбур и стал греметь там разной посудой. – Ать, зараза!

Спустя несколько минут он вернулся с крепким рюкзаком, какие носили раньше солдаты. Внутри лежал увесистый нож, пара банок консервов, на сей раз с перловой кашей, а не собачьим кормом, потрёпанный, но целый противогаз и скрученная в рулон плащ палатка.

– Я… Всё ждал особого случая, чтобы и самому свалить отсюда. Но чувствую, что до того момента не доживу. Возьми. Если есть хоть шанс того, что твои ноги дотащат тебя до Академии и ты расквитаешься раз и навсегда с этой проклятой пшеницей…

– Я обязательно постараюсь. Спасибо.

– Бишоп рассказывал про всякую погань, которая стала водиться в этом лесу после заражения. Порой ты даже не захочешь верить своим глазам глядя на остатки былого величия человека. Ты совсем зелёный, не пуганный. Просто помни – для тебя тут друзей среди людей не осталось. Так что уповай на природу, пускай уж лучше она станет тебе если не другом, то уж точно не врагом. Её бояться не стоит

– А как же ты?

– Я и не набиваюсь к тебе в друзья. Я просто предупреждаю.

В глубоком раздумии я распрощался со стариком и свободно вышел из его дома. Идти было куда легче, осознавая, что никто в этом месте не сможет мне навредить. Былая паника от вида десятков обожжённых пламенем костра котлов пропала – они давным-давно были пусты и начали ржаветь от проливных дождей, а казавшиеся только-только срезанными снопы пшеничной щепы сгнили и почернели, стоило только взглянуть на них поближе. Быстро взглянув на небо, я увидел, что облака были по-прежнему серыми и мрачными, значит у меня было ещё немного времени, чтобы дойти до следующей деревни до полной темноты. Обогнув ряды дряхлых домов, я вышел на широкую дорогу, которую словно иглы протыкали набиравшие силы пшеничные деревья, маленькие, не больше метра, но стоявшие так густо и близко друг к другу, что пришлось орудовать большим ножом старика как мачете, протискиваясь на свободу.

“Друзей среди людей не осталось“ .

Амерлилль.

Амерлилль.

Идти оказалось гораздо сложнее, чем мне думалось. Крохотные узкие тропки, что когда-то давно были широкими просёлочными дорогами, оказались затянуты по пояс надоедливой молодой пшеницей. Единственным ориентиром, на который можно было оглядываться, становилась радиовышка, стрелой уходящая высоко в небо. Громадные лужи солёной воды возникали словно из ниоткуда, скрытые от глаз под неестественно широкими для пшеницы листьями. Несколько раз ноги предательски проваливались в грязь и глубокие ямы, эти несколько километров, разделявшие две деревни, казались просто непреодолимым расстоянием, своеобразным минным полем, отчего мой ход замедлялся с каждой минутой. По этим дорогам уже давным-давно никто не ходил – где бы ни находились Бишоп и другие жители деревни, эти места они явно обходили стороной, а может и вовсе не заходили в соседнюю деревню.

Воображение разыгралось, залилось красками. А что, если это действительно так? Что, если Амерлилль давно погряз в чем-то настолько ужасном, что единственные люди, способные на помощь, даже не думают идти туда? А были ли… Люди? Я гнал прочь эти мысли. Совсем не хотелось обрести веру и тут же разбить её на части паранойей и недоверием. Помним о плане: сначала вышка, потом Бишоп.

Мне здесь делать было нечего. Без отряда, без помощи со стороны вся эта затея превращалась в одну самоубийственную попытку, которая уже изрядно затянулась. Пока ещё чистые деревья не пытались меня убить, но чувство того, что с каждым шагом я приближался к гибели, никак не хотело меня покидать. Спустя несколько ужасных часов, абсолютно выбившись из сил от вечных падений и махания широким ножом, я таки выбрался на голую, сырую землю, которая, казалось, была кем-то вытоптана. В нескольких десятках метров стоял разрушенный амбар, придавленный небольшой силосной башней, за ним же стояли дома, удалённые друг от друга на почтительном расстоянии – совсем не то же самое, что я видел в первой деревне.

Было тихо. Ветер к вечеру совсем стих, так что шелеста колосьев более не было слышно. Внезапно для себя я услышал одинокое стрекотание сверчка – видимо, живность здесь всё-таки водилась, хоть и в гораздо более меньшем количестве, чем прежде. Засев в ростках молодой пшеницы, я стал аккуратно обходить амбар с боку – нужно было узнать, бродят ли по улицам люди. Медленно переступая через колкие побеги, я шаг за шагом стал двигаться, огибая дугой разрушенное здание. Внезапно моё сердце дрогнуло – нога, что до этого момента не встречала ничего, кроме тонких веточек и штырьков молодых побегов, наступила на нечто мягкое и плотное, не похожее ни на камень, ни на кусок земли.

Дыхание вновь стало шумно вырываться из груди. Мысли в голове уже вовсю рисовали мне изуродованное тело заражённого жителя деревни, который весь покрыт чернеющими язвами, разваливающимися от гноя. Аккуратно приподняв ногу и убрав её чуть в сторону, я услышав мерзкое, отвратительное чавканье. Едва сдерживая рвотные позывы, я зажмурил глаза, чтобы слегка успокоиться, но стоило мне взглянуть под ноги, как я тут же скорчился и стал дико хватать трясущимся от страха ртом воздух.

Я наступил на голову давно умершего человека. От неосторожного шага гнилая кожа, покрытая трупными пятнами, пристала к моему ботинку и оторвалась от лица. Под телом натекла лужа рвоты, одежда и проглядывавшее нижнее бельё были измазаны кровью. Застывшее в неестественной позе тело, видимо, мучилось в судорогах, пока не умерло от остановки дыхания. Это были главные признаки отравления пшеницей. Закрыв свой рот двумя руками, я тихо заскулил от страха того, что это мог быть заражённый. Отойдя на несколько шагов вперёд, я сел на землю и постарался унять одышку и закрыть, наконец, рот, который попросту застыл в немом крике. Я тут же достал маску из рюкзака, не желая ограничивать свой вид грязными стёклами противогаза, и натянул её на лицо.

Спустя несколько минут, когда трепет в груди чуть стих, я вновь посмотрел на труп. Да, это определённо было отравление. В бытность мою студентом в наш Институт довольно часто притаскивали таких вот людей, которые даже не догадывались о том, что пшеница копит в себе растительные яды. Их родственники кричали наперебой, просили вытащить их с того света, но зачастую получалось так, что в наши руки попадал уже безнадёжно поражённый человек, что борется с приступами рвоты и судорог, а дыхание его уже спустя десяток-другой минут останавливалось.

Я старался держать себя в руках. Как никак, это был крайне ценный опыт, которого в другом месте я бы ни за что не смог получить. Труп был свежим, судя по многим признакам, но погодные условия ускорили его гниение. Видимых повреждений… Постойте-ка. Его ноги. Я с отвращением потянул заляпанную кровью и содержимым желудка накидку, чтобы перевернуть тело на бок, и увидел порванную кожу на ногах, в районе колена. В Средние века людям выкручивали ноги, чтобы они больше никогда не смогли ходить, ломая берцовые кости. Этот человек вряд ли смог так изломаться, просто убегая подальше от своих же соседей.

Вид этого бедняги, который, судя по всему, пытался уползти с переломанными ногами и в итоге скончался от острого отравления пшеницей, удручал. Старик говорил мне, что люди здесь жрут друг друга, поддавшись отчаянию и безысходности. Но… Это были не заражённые. Внезапный крик заставил меня припасть к земле. Высокий женский голос, очевидно, принадлежавший старой женщине, что пыталась от кого-то отбиться, выкрикивая ругательства.

Я засел в порослях мелких ростков, что скрывали меня с головой и стал ждать, что же последует дальше. Но… Ничего не произошло. Мне открывался хороший вид на дорогу, ведущую к каждому из домов, однако ни один их житель не соизволил хотя бы выйти и осмотреться. Крик повторился ещё раз, затем ещё. Ждать больше не было смысла, потому как ровным счётом ничего не менялось – улицы оставались пустыми, крик эхом уходил дальше в лес и терялся в его чащобе. Стоило мне только дёрнутся с места и выйти из зарослей, как тощая ручонка тут же ухватилась за мою куртку, перепугав меня до смерти.

– Ты тоже это слышишь? – тщедушный, израненный мужчина смотрел на меня безумными глазами и коротко, со свистящей одышкой тянул воздух в лёгкие. – Эти крики… Это ведь по-настоящему?

Я не мог выдавить из себя ни слова. Вид этого человека внушал вполне осознанное чувство страха, потому как свежи были слова старика в голове – он мог быть безумцем, мог прибежать из другой части леса, мог быть одним из каннибалов. Ни одного вменяемого человека здесь не осталось, кроме Бишопа и его отряда.

– Молчишь. Боишься. Правильно. Здесь… Хе-хе… Опасно не бояться.

Мужчина с глазами на выкате стал крутить пальцами у головы. Всё его тело было изрезано и исцарапано, тонкие матерчатые штаны были заляпаны кровью. Он был бледнее трупа, увиденного мной минуту назад, волосы с его головы слезли клоками и было видно, что он уже долго мучился от вшей и клещей. Вся кожа была покрыта какой-то странной засохшей коркой, будто его облили сладким сиропом или клеем.

– Чешется. Но это нормально. Главное, чтобы не жгло. Вода дурная. Не отмоешься.

Наконец, собравшись с духом, я с огромным трудом расцепил губы и спросил у этого полоумного:

– Ты… Здесь один?

– Ты же слышишь! Слышишь! Кричит! Или не кричит?! Или я слышу?

– Я… Слышал.

– Вот! Бабка! Видел её! Стучит и кричит! Стучит и кричит! – его голос срывался на безумный крик, отчего глаза мои бегали из стороны в сторону, высматривая тех, кто возможно мог его услышать.

– Успокойся. Мы здесь одни?

– Бабка да я. Я да бабка. И ты.

– А другие?

– Нет никого. Джерри вот. – сказал мужчина и указал пальцем на труп рядом с нами. – Никого нет.

– Можешь посидеть здесь, пока я навещу эту… Бабку?

– Я туда не пойду! Травка… Безопаснее! Не дурит голову! Не чёрная!

"Чёрная"… Видимо, этот человек вышел из другой части леса и заразился. Сколько же он шёл? Где ближайшая заразная зона? Я вряд ли узнаю хоть что-нибудь, если буду торчать тут и расспрашивать этого умалишённого.

– Джерри… Твой друг?

– Мы все друзья! Гуляем в лесу! Джерри просто устал, лёг поспать…

– Не хочешь и ты отдохнуть…?

– Тут… С Джерри? Да… Я посторожу его! Он может замёрзнуть!

Безумец подскочил к трупу и стал накрывать его стеблями пшеницы, срывая один за другим. Когда трупа почти не стало видать из-под шапки стеблей, мужчина лёг рядом с ним и стал аккуратно, почти нежно гладить гниющее лицо кончиками пальцев и петь детскую колыбельную, совсем тихо, чтобы "не разбудить". На меня он больше не обращал никакого внимания, даже когда я вышел из зарослей и медленно, тщательно осматривая каждый угол, вышел на дорогу.

Эта корка на его коже… Медвяная роса? Сладкая, полная сахаров и глюкозы, что приманивает собой насекомых и с их помощью переносит споры на другие растения. Кем бы ни был этот человек, как бы долго он не находился в этом лесу, но для него практически всё уже закончилось. Ум покинул его черепную коробку ровно в тот момент, как он попал под струю этой росы. Или в отчаянном припадке стал поедать падающие с неба фиолетово-чёрные рожки спорыньи.

Крики стихли. Воцарилась по-настоящему тревожащая, глухая тишина, которую не посмел нарушить ни порыв ветра, ни шелест колосьев, ни стрекотание редких сверчков. Земля почти не скрипела под ногами, лужи заботливо расходились перед ногами, обнажая вполне себе сухую и аккуратную дорожку. Соль, что мелкими кристаллами обрамляла сохнущие озерца луж, слегка хрустела под подошвой, и это, вероятно, был единственный звук, который я мог слышать.

Я не спешно подобрался к первому дому на своём пути и почти без опаски заглянул внутрь. Как и ожидалось, с наружи дом выглядел куда как более опрятным, чем изнутри. Покосившиеся стены почти развалились на части, едва-едва удерживая дом от полного разрушения. Подпол, который был вполне себе обыденной вещью в таких домах, обнажился словно яма с кольями из бывших досок пола. Люди здесь не жили не то, что месяцами, но и годами, а может даже и десятилетиями с того самого первого землетрясения. Маленькие фотографии превратились в плесневелые куски не пойми чего, картины и иконы заросли мелким мхом и древесными грибами, на одежде, что висела клочьями и тряпками на остатках шкафов, давно не осталось ярких цветов или былой красоты – выгоревшие на солнце, пыльные, грязные и изорванные тряпицы.

Дом за домом. Один за одним. Абсолютное запустение и полная разруха. Сломанные стены, вспученная земля, гигантские корни редких пшеничных деревьев, которые всё же сумели пробиться сквозь землю и не были вовремя вытоптаны. Опустевшие задние дворики, маленькие огородики, поросшие диким и уже иссохшим бурьяном и сорняками, остатки былой жизни, которую в один прекрасный момент люди просто бросили и ушли. Также, как это было и с прошлой деревней. Может, это заслуга Бишопа? Что, если он попросту вывел всех здравомыслящих жителей подальше отсюда, где они вместе могли бы получить куда больше шансов на выживание?

В одном из домиков я нашёл старую записную тетрадь. Совсем немного подмоченную, но на удивление целую и почти без записей. Если уж мне суждено проделать весь этот путь в одиночку, то будет крайне полезным оставлять некоторые записи по ходу этой… Миссии. Язык не поворачивается назвать это “путешествием” или “приключением”. Да, миссия. Дабы отвлечься совсем немного, я набросал несколько рисунков куском угля, найденным в остатках дровяной печи, развалившейся на части. Этот… Безумец выступил отличным примером того, как выглядят заражённые спорыньёй люди в своём превалирующем большинстве. До этого момента я видел лишь мёртвых заражённых, которых огневая бригада тащила с пепелищ. Я как мог подробно описал внешний вид этого человека и симптомы заболевания, которое в истории существовало под названием “Антониев огонь” и “ведьмина корча”. С трупа же я снял другие метки и записи, которые бы помогли убрать подозрения со спорыньи или любой другой болезни и заставить Министерство признать, что люди умирали здесь от серьёзного отравления.

Я… Рука внезапно сама начала писать и другие слова, кроме полевых заметок. О моём пробуждении, о встрече со стариком, об этом трупе. Эмоции, переживания, все нервные потрясения… Видимо, мозг до последнего момента сомневался в том, что я таки смогу выполнить поставленную передо мной задачу. Может быть, в этом и был смысл. Не знаю, кому сможет пригодиться этот дневник, если моё тело вдруг окажется обвито чернеющими от плесени корнями пшеницы, но… На данный момент это поможет хотя бы мне не сойти с ума.

“Я… Не так хорош в писательстве. Но вынужден буду выплёскивать на эти страницы свои мысли. Безумие, которое творится в этом месте, легко может повредить мой рассудок, потому буду придерживаться этого плана и хотя бы раз в день возвращаться к этой тетради. Вот…

Это всего лишь второй день в этом лесу. А подумать – так я уже всех, кого мог, потерял. За одно мгновение слаженная операция развалилась на части горсткой обдолбанных поехавших хлюпиков. Палки и камни против парочки стволов. Как бы не хотелось думать про всю эту ахинею с Матерью Природой, о которой говорил тот старик в Мейсоне и сам капитан Кериг, но… Случайности не случайны. Этот лес, выстроив чёртов авангард, сумел тут же раскидать нас как малых детей. Оборванцы без капли здравого рассудка выкосили нас одного за другим, но я надеюсь, что они не добили каждого. Я живой. Значит, в живых могли остаться и другие.

Этот Бишоп… Я только сейчас начал задумываться о том, какого же его роль во всём происходящем? Благой рыцарь на белом коне, который отбирает еду и припасы у безумцев и отдаёт их беззащитным и напуганным жителям деревень… Но где же сами жители? Почему они не забрали с собой старика из первого поселения… Мне очень хотелось повстречаться с этими людьми и узнать истинные мотивы, которые они преследуют. Но пока… Вышка. Чёртова радиовышка, в которую я совсем не хочу идти. Так много возложено надежд на то, что оттуда я смогу достучаться до города и в одно мгновение получить помощь… Но там же ничего нет, правда? Кучка ржавого металлолома, который развалился на груду лампочек и микросхем ещё во время землетрясений? Может быть, там я смогу отыскать рабочую рацию или запчасти для уже сломанной. Её тихое сипение за спиной немного ободряет, даёт мне понять, что шансы по-прежнему не равны нулю. Главное – верить…”

Эта мертвецкая тишина пробирала до самых костей. Как жутко и одновременно зябко становилось от того, что вокруг тебя просто не было звуков. Так привычные всем щебетания птичек, хруст песчинок под ногами, дуновения ветра, шелест листвы, голоса людей и шум вещей, которых они касались, вроде лязга калитки, скрипа качелей во дворах или перелистывания газеты. Всё пропало. Такое явственное наваждение, будто я могу слышать все эти звуки, просто посмотрев на предмет, который с этим звуком связан… Но нет. Это просто игра воображения.

Мне бы на самом деле стоило поторопиться и побыстрее дойти до радиовышки, пока серые тучи над головой в одно мгновение не стали чёрными и скрыли за собой весь свет, который помогал мне ориентироваться в пространстве. Но лёгкая тревога после встречи с заражённым не давала мне покоя. Старуха. Где же она? Она очень настойчиво от кого-то отбивалась, но за всё время моего пребывания здесь я даже шороха не услышал. Это… Было странно. Отчасти дико, неправдоподобно. Я совсем не надеялся увидеть здорового человека. Но быть может… От неё будет чуть больше толку?

Я не знал, где мне искать её. Потому просто побрёл дальше по дороге, осматриваясь по сторонам и стараясь приметить какие-нибудь странности. Кроме того, что с каждым шагом я приближался всё ближе и ближе к радиовышке, а значит и к концу поселения, дома, в которых хоть кто-то мог бы обитать, постепенно заканчивались. Я заглядывал в каждый из них, старался рассмотреть возможные следы пребывания человека: костёр, горящую печь, дым, тлеющие угли, свежие следы на полу или земле, места ночлега… Здесь, в такой глуши, где практически всегда существовала лёгкая дымка и туман из-за холодного влажного воздуха и тёплой, чуть более прогретой земли, без огня приходилось очень тяжко. Всего нескольких часов мне хватило для того, чтобы ощутимо продрогнуть и промокнуть, потому я не только искал кострища или горящую печь, чтобы найти там эту старуху, но и для того, чтобы воспользоваться очагом.

С каждой минутой становилось чуть темнее, так, словно мелкая каракатица выпустила облако чернил и эти вихры и клубы темноты смешивались с прозрачным небом, делая его с каждым разом всё более и более тёмным. Я обошёл практически все дома, но так и не повстречал эту загадочную старуху. Не видно было бликов горящего огня на окошках, не чувствовался запах дымка, не видать было и серых струек, курящихся над крышей. Становилось крайне зябко, ночи в этом лесу из-за вечной сырости и затопленных полян были куда как холоднее, чем в городе, и если я сам не разведу костра, то околею в ближайшее же время.

Выбрав наиболее целый дом, в котором легко можно было забаррикадировать двери, я принялся собирать остатки сухих газет и дровишек, которые поломал и порвал руками на мелкие куски. В дровнице на удивление лежали вполне сносные большие куски дерева, чуть сырые, но для костра сгодится. Там же я нашёл кусок промасленной ветоши, в которую были завёрнуты длинные спички и часть от металлического кресала – только лезвие, которое было, судя по всему, привязано на кусок бечёвки к бруску. Стало совсем темно, не видно было ни зги, так что поиски кресала я отложил до момента, когда смогу хотя бы разжечь костёр и вытянуть оттуда полено, чтобы сделать подобие факела.

Этот момент… Я никогда ещё не чувствовал себя так одиноко. Так неполноценно, будто бы от меня отрезали все нужные части и бросили как есть в глубочайшую дыру. Я был совершенно один, один во всех своих начинаниях и возможных свершениях. Радоваться ли мне такому исходу? Искать ли на самом деле светлую сторону в том, что я бреду от деревни к деревне в надежде найти помощь, но натыкаюсь лишь на пустоту и редких трупов? Складывалось впечатление, что я отделён от остального мира тысячами километров, а не парой десятков. Вроде, так просто! Возьми и развернись, выйди сам к городу, остолоп! Чего ты ждёшь, куда идёшь и чего ожидаешь узнать?

Я сидел берег разгорающимся костром и завороженно следил за тем, как миллиметр за миллиметром пламя окутывает поленья, как они чернеют, извиваются, как воспламеняются, распространяя огонь всё дальше и дальше. Внезапно захотелось с силой дунуть на угли, помочь им разгореться, окрепнуть, взять своё от этих поленьев. Плямя со свистом разошлось в стороны, словно живое, испуганное, но затем принялось с новой силой пожирать лежащие рядом сучки и головешки.

В этом пламени мне так хотелось видеть себя. Быть таким же осторожным и тихим в начале всей этой чёртовой истории, чтобы потом воспрять с силами и с помощью… Чёрт, чьей угодно помощью добить здесь всё живое. Я так не хочу понимать и признавать то, что Маклин прав. Так усиленно борюсь с мыслью о том, что лес надо сжечь и как можно быстрее, что невольно нахожу в этой затеи свои несомненные плюсы…

Нам недолго осталось. Может быть, землетрясения и стихли. Может быть, и море постепенно возвращается в свои рамки. Но люди совсем не способны вот так просто поводить природу за нас и за один присест восполнить сотни миллионов умерших, вновь открыть двери обанкротившихся предприятий, снять с полки и отряхнуть пыль с ручных инструментов, чтобы всем вместе восстановить цивилизацию. От одной только мысли об этой радужной и сладко-зефирной бредятине блевать хочется дальше, чем видеть.

Пламя уже достаточно разгорелось, так что я намотал кусок тряпки на тонкую деревяшку, поджёг и принялся расхаживать по небольшому домику, высматривая разные полезные штуковины. Меня действительно интересовал магниевый брусок, оторвавшийся от лезвия, и возможно карта, потому как шансы на то, что на вышке я найду выход из положения, были пятьдесят на пятьдесят, а значит лучше иметь запасной план, чем не иметь ничего вовсе.

Домик был также скудно обставлен, как и десятки других до него. Несколько ящиков, печь, пару шкафов и крохотная кухонька, где стояла дровяная плита, раковина и несколько шкафов с посудой и кухонными принадлежностями вроде ещё одной пачки спичек, открывалок для банок, уже ржавых ножей и ложек и всякого такого. Спички я забрал с собой, как и маленький точильный камень для косы. В других ящиках нашёлся таки магниевый брусок для кресала, да банка каши, едва-едва не переступившая черту срока годности.

Совсем не хотелось так грубо и беспардонно вламываться в чье-то жилище. Не так давно люди покинули эти места, чтобы не чувствовать вину за то, что пользуешься чужими вещами, будто своими, и расхаживаешь по чужому дому, будто своему. Я уселся рядом с печью и поставил кашу греться поближе к огню, периодически поворачивая банку другим боком. Спустя пару минут, когда тёплый, соблазнительный запах говяжьего мяса и жира разлетелся по комнате, в окно резко постучали. Затем ещё и ещё. Стук перешёл с трясущихся окон на шаткие двери, подпёртые стульями и шкафом. Сразу после этого яростного стука за дверями послышался уже знакомый крик старухи, который я слышал несколько часов назад. Но в этот раз он был… Злобным? Таким, будто к ней в дом кто-то залез… От животного страха я даже не сразу понял, что говорила она, в общем-то, на вполне понятном языке и обращалась ко мне, как к грабителю:

– А ну-ка! Открывай двери, паразит! Черт бы тебя побрал, ересь ты наглая, вломился в дом и сидишь там, как мышь в норе! Это мой дом, сейчас как огрею кочергою по рёбрам – сразу поумнеешь! Вылазь! Быстро!

Подбежав к дверям и одёрнув грязную занавеску, я увидел силуэт сгорбленной старухи, которая крайне настойчиво лупила крючковатой клюкой по дверям. Вид у неё был взбешённый и настырный, она до последнего не сдавалась и орала на меня, совсем не обращая внимания на то, что я во всю глазел на неё, подсвечиваемый ярким пламенем печи.

– Вы… Кто такая?! Чего вам нужно?! – вскричал я.

– Ты посмотри на него! Ух, скотина, завалился в мой дом и ещё чего-то вякает мне! Открывай, поганец!

– Да вы заражённая! У вас глаза белёсые, их спорынья пожрала уже давным-давно!

– А ты… Нездешний, стало быть. Я в войну уже ослепла, парнишка. Ты о чём таком толкуешь? Неужто поля наши болячка какая загубила?! Рожь-матушка и так подослабла, нельзя ей болеть, а то ж без хлеба останемся!

Я абсолютно не понимал, о чём она говорит. Она была просто не в себя, но что-то внутри меня не позволило держать её на улице в такой холод. Может сострадание – она ведь в силу возраста могла быть просто старушкой с деменцией, ещё и слепой больше сорока лет…

– Заходите в дом, погрейтесь.

– Ой, в гости уж зовут! – настроение её тут же переменилось и она успешно позабыла, что секунду назад гнала меня взашей из своего домишки, который я занял.

Я неспешно отодвинул шкаф и пару стульев, которые блокировали проход и открыл двери. Передо мной действительно стояла очень старая женщина, вся скрючившаяся, сгорбленная и тощая. В слепых глазах едва ли можно было различить их цвет, за толстым слоем одежды, защищающей её от непогоды, почти невозможно было сказать, ранена она или нет, нормально ли ест и ест ли вообще. Смотреть на неё было крайне неприятно и жалко – может статься так, что она даже и не знает о том, что случилось во всём мире… В её мире вряд ли существовал пшеничный лес и спорынья, землетрясения и наводнения. Она уже и не знала других людей, и вряд ли хоть когда-нибудь узнает. Старуха вытянула из-под длинного шерстяного балахона руки, а взгляд мой так и остался на них – чёрные, сухие, не способные ни разогнуться, ни согнуться, словно два куска угля. Сухая гангрена. Белёсые, слепые глаза, поражённые катарактой. Изменения в поведении…

– А кто вы такая? – спросил я, заметив, как она вздрогнула, будто снова позабыла о том, что я нахожусь рядом с ней.

– Вильма. Вильма Сандерс… Так странно. Давно ли была война, сынок?

– Больше сорока лет назад.

– У-у-у! Батюшки! Наверное, Маршалл не дожил. Не слышно его, не видно…

– Давно в этой деревне никто не живёт?

– Я жила здесь всю жизнь, молодой человек! И красотка Полли тоже, правда, дорогая? – обратилась старуха к пустому месту рядом со мной. – Уж не знаю я, о ком вы говорите, но никто никуда не уезжал!

– Вы знаете что-нибудь про безумца, что бегает тут по округе? – не унимался я.

– Малыш Гилберт? Братик Джерри? Всё никак не успокоятся, мешают вам жить? Вы их ко мне в следующий раз отправьте, тут же нагоняй получат! Уж они-то знают, что бабушку Вильму сердить нельзя!

Я был в чарующем изумлении. Таком диком, скорбном, обезоруживающем изумлении. Просто сидел перед ней и задавал вопрос за вопросом, на которые она в ответ несла абсолютную ахинею, то погружаясь в собственное детство, то переносясь во времена войны, то и вовсе говорила так, будто меня понимает и всё осознаёт, но не видит ни малейшей капли того, что вижу я. Это было поистине ужасное зрелище, которое ломало меня с каждой минутой всё больше и больше. Она щебетала что-то о своих детях, о прошлой жизни до войны, о сражениях, подполье. О том, как появилась эта деревня, как её все ценили за то, что она приходила первой на помощь и никому никогда не отказывала. Она совсем не обращала на меня внимания, лишь говорила и говорила, без остановки, без пауз.

Я решил поделиться с ней едой, которую она своими уже усохшими пальцами никогда бы не смогла достать. Съев больше половины, я передал ей банку, но она лишь аккуратно отставила её в сторонку. Словно заворожённая, она продолжала говорить без устали, уставившись своими неморгающими слепыми глазами в стену. Сил моих более не было, я вновь аккуратно закрыл двери, чтобы кто другой не решил заглянуть на огонёк, укрылся от неё на маленьком чердачке, который как раз прогрелся за несколько часов горения печи, и оставил её в доме. Говорить и рассказывать о своей жизни.

Утром она всё также сидела на месте. Банка с кашей, однако, лежала на полу пустая, а рядом с нею лежал и один из её пальцев, который уже давным-давно должен был отвалиться сам по себе. Вильма устало склонила голову, что-то едва слышно мямлила себе под нос, но не спала.

– Всегда была первой… Всегда была помощницей… А в войну так и вообще – на передовой, старшая медсестра… Всегда была первой…

– Вильма, как вы?

– Всегда была первой… И сейчас первая… Устала я, совсем чуточку…

– Почему вы не ушли из деревни?

– Всегда была первой… У Матери-природы и спокойнее, и теплее… Холодно в этих городах, холодно среди других людей… А ведь была же первая..! Всем помогала!

– Вы знаете Бишопа?

– Хе-хе… – едва слышно усмехнулась она. – Никак новый ухажёр Полли, да?

– Нет. Это человек, который помогает выжившим в этом лесу. Вы встречали его?

– А я тоже всем помогала! Бывало, придёт мистер Эйслит рано по утру и трезвонит в двери, так я…

– Я знаю, Вильма. Я слышал, вы говорили уже. – перебил её я.

Мне чертовски больно было оставлять её здесь. Я чувствовал себя просто чудовищем за то, что не в силах был помочь этой бедной, уже сумасшедшей старушке, которая вынуждена доживать свой век без глаз, без рук и без разума… Она даже и не вспомнит обо мне. Стоит мне только выйти за двери этого домика, как я навсегда растворюсь в её памяти как и целые годы из её жизни. Стоя одной ногой за порогом дома, она внезапно окликает меня и вполне серьёзно задаёт вопрос:

– Молодой человек… А Бишоп уже приходил…? Я… Чуть-чуть запамятовала.

– Нет. Я всю ночь пытался узнать у вас, где он.

– Они ушли на восток. В городок на востоке, если точнее. Должны были совсем скоро прийти и проведать меня, но… Я не помню их. Совсем не помню… – голос её стал жалобным, полным слёз. – Они давали мне лекарства, чтобы голова была яснее… А тут, видимо, и забыли…

Я вновь осмотрел старушку Вильму. Чем бы ни было это лекарство, парни Бишопа совсем не интересовались её самочувствием на самом деле. Хотя, вполне возможно, что и гангрена, и катаракта действительно ей достались как эхо войны… Тогда в таком случае они вряд ли бы что-то смогли сделать.

– Я приведу их, Вильма. Я пришлю помощь. Я… Буду первым, кто станет помогать на самом деле. Вы только побудьте здесь, хорошо? Чтобы мы вас не искали. – сказал я и почувствовал горький комок в горле от обиды и тех ложных надежд, что дарю ей.

– Все мы там когда-нибудь будем. И Бишоп, и вы, и жители городские… Встанем в один ряд с пшеницей…

– Может, всё изменится. Мы попробуем…

– Не играйте с природой в игры, молодой человек. Она вам этого не простит.

– Кхм… Вы, главное, будьте здесь. И мы обязательно вас найдём.

– Я уйду только с мисс Полли Эверди! Душенька, как же так, оставить вас? Ни за что, переживёте моё общество ещё чуточку! Молодой человек, вы уже покидаете дам? – спросила Вильма снова изменившимся голосом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.