# Как Ваня Осинкин доброе дело делал

Сергей Григорьев

Незначительное явление или действие, слова незнакомого прохожего или его задумчивый взгляд, случайно совпадают с нашим настроением, проникают в сознание и уносят нас в иное несуществующее ныне пространство.

Это не фантастика, действия основаны на реальных событиях. Просто все сошлось на перекрестке двух улиц пронизанного мистикой и сюрреализмом города Санкт-Петербурга.

День был праздничным, а в такие дни обыкновенно и случаются, не всегда объяснимые, загадочные, таинственные события.

## Глава 1


Технический специалист санитарного оборудования, официальный представитель жилищно-коммунального управления номер восемьдесят пять Иван Осинкин возвращался с удачно подвернувшейся халтурной подработки. Водный смеситель, унитаз, душевая кабина, что-то там еще сверкали белизной, хромом и радовали щедрого на оплату хозяина. Настроение у Осинкина, по понятным причинам, было не просто приподнятым, ему хотелось петь и даже танцевать. Поскольку особым слухом Иван не обладал, то пел он мысленно. Так же мысленно, как полагал он сам, Ваня и пританцовывал. Хотя при самом обычном, случайно брошенном на технического специалиста взгляде, не заметить сгибающиеся в присядке коленки, и подпрыгивающие в хаотичном движении руки было бы не возможно. Более внимательный наблюдатель мог бы сказать, что именно в таком расположении духа те, кто обладают более или менее романтическим складом характера обязательно слышат музыку. И если сейчас Ваня Осинкин её еще не слышал, то лишь потому, что человеком себя считал серьезным. Такое занятие, как музицирование – малопригодным, для себя неприемлемым.

При подходе к нерегулируемому пешеходному переходу через улицу Будапештская романтически настроенному официальному представителю жилищно-коммунального управления номер восемьдесят пять неожиданно представилась возможность продемонстрировать положительные качества своей, хоть и глубоко материальной, но вовсе не бесчувственной натуры. Невзрачного вида старушка в черных очках, не решаясь перейти опасную улицу самостоятельно, внимательно прислушивалась к нескончаемому потоку машин. Алюминиевая лыжная палка, заменяющая слепой женщине трость, звонко теребила по тротуарному бордюру. Водители притормаживали, подавали гудок с тем, что бы невидящий пешеход мог понять, что переход свободен. К водительской доброжелательности старушка особого доверия не проявляла. В нерешительности оставалась на месте.

Специалист Осинкин, уже ступил на ту часть дороги, которая называется проезжей, но, услышав призывный звон металла, обернулся. Душевная часть его материалистического характера при виде столь прозаического момента всколыхнулась и издала короткий отрывистый звук. Что-то сравнимое со скрипичной струной, случайно поддетой неосторожным смычком, вздрогнуло и задребезжало по внутренней поверхности Ивановой груди. То, что теперь уже наверняка можно было отнести к музыке, хоть и имело оттенок снисходительности, тем не менее, звучало сочувственно, призывно. Поддаваясь этому зову, Осинкин протянул руку и сказал:

– Идемте, мать.

И мать пошла. Водители подъезжающих машин, придавили тормозную педаль. Алюминиевая трость уже не сучила в поисках возможной преграды, уверенно выставленная вперед она вздрагивала в сухонькой руке и предупреждающе подскакивала вверх. Опершись на локоть случайного попутчика, старушка шла, машины стояли. А в Ивановой груди творилось что-то совершенно невообразимое; то, что когда-то случалось испытывать раньше, в далеком детстве; то, что казалось давно навсегда забытым. То ли от щедрой благодарности недавнего заказчика; то ли от того, что теперь и сам Иван совершал доброе благородное дело; к одной, случайно задетой струне, незаметно присоединилась вторая; затем, вроде бы – третья; и вот уже все четыре струны одного из самых загадочных инструментов слились в слабую, еле слышимую, но вполне различимую музыку.

– Ох, не торопитесь молодой человек, – попросила старушка, – А то, боюсь, мне станет плохо.

Иван великодушно замедлил шаг, и неясная едва уловимая скрипка в его душе заиграла более отчетливо. Рука невидимого музыканта, защемив струну, в поисках более высокой ноты поползла по грифу, и Ивану показалось, будто он видит сам смычок. Смычок то мельтешил, бегал над декой, то вдруг начинал медленно плавать перед глазами официального представителя жилищного управления. При этом он ничуть не мешал, наоборот, манил, звал…

Боясь спугнуть возникшее видение, Иван, почти не дыша, притянул повисшую на локте, старушку и замедлил шаг. Машины не подавая гудков, почтительно стояли перед разлинованной полосой.

Старушка послушно шла за Иваном и беспрестанно благодарила своего “спасителя”. За время короткого перехода она успела несколько раз заметить, не произнесшему ни слова сопровождающему, что таких приятных в общении молодых людей теперь так просто не встретишь, и как ей несказанно повезло, что именно такой милый, обаятельный человек оказался рядом. К играющей в Осинкинской душе скрипке, под воздействием услышанного, присоединился саксофон, за саксофоном чистым ясным фоном подошел кларнет. В чем их различие Осинкин не знал, но именно такие названия, всплывали в унесшейся далеко к школьным урокам пения памяти. Они играли так отчетливо, что обладающая повышено чувствительным слухом, невидящая старушка, наверняка их слышала тоже.

Увлеченный видением, Осинкин боялся проронить лишнее слово. Он вел свою спутницу, а та говорила. Говорила, и в унисон её голосу разрасталось и крепло видение. Голос её мягкий, добрый, напоминающий заботливую маму, в то же время казался до жалости трогательным, словно плач обиженного ребенка.

– Пенсию не платят… – удаленным отголоском донеслось до находящегося где-то там, в стороне, Иванова сознания.

А дальше что-то еще о бедственности, определенно нуждающихся в сторонней помощи, всех калек и инвалидов, положения. В этот момент, не разбирающийся в музыкальных инструментах, да и вообще в музыке, сантехнический специалист определенно слышал всеохватывающую теплыми объятиями виолончель и ласковую, по-детски наивную, свирель. Смычок скрипки незаметно обратился в дирижерскую палочку, и когда ноги Ивана и его спутницы ступили на противоположный тротуар, их обоих сопровождал целый симфонический оркестр. Вивальди, Брамс, Чайковский, Моцарт… Имена, которые еще минуту назад вряд ли могли сказать о чем-нибудь определенном, теперь всплывали друг за другом из потаенных, уголков памяти официального представителя жилищнокоммунального управления.

Сейчас созерцая почти воочию, то чего в действительности не существовало, Осинкин готов был согласиться, с довольно сомнительным, фактом, что и музыканты, эти представители нетрудовой профессии, тоже иногда, случается, не задаром едят свой хлеб. Под неслышимый посторонним оркестр Иван отвел старушку подальше от дороги и здесь, в тени посаженой его управлением черемухи, вспомнил еще одну, имеющую отношение к музыкальному сочинительству, фамилию. Бах! Под торжественный, возвышенный, совершенно оторванный от земной повседневности орган, рука Осинкина потянулась в карман и извлекла оттуда желто-оранжевую купюру достоинством в сто рублей. Вообще-то Иван хотел достать не сто – десять рублей. Купюру надо было бы заменить. Но орган! Инструмент, не терпящий малодушия, презирающий мелочность и суету, призывал к другому:

– Возьмите, мать, – прочувственно произнес Иван.

Старушка недоверчиво пощупала купюру, а прощупав, растрогалась, назвала Ивана “благодетелем” и вроде бы заплакала.

– Не надо, мать, – успокаивал Ваня свою спутницу.

А старушка благодарила и в благодарности своей мяла Иванов локоть и приговаривала:

– Кто б мог подумать…, кто б мог…

Затем она убрала купюру в потайной карман юбки и спросила Ивана, сколько ему лет и, не дожидаясь ответа, продолжила:

– Вспомните, какими мы были. Кто б мог подумать? Ох, каких-нибудь лет двадцать, двадцать пять…

Старушка снова взяла Ивана под руку и предложила проводить её до улицы Димитрова. Именно в этом направлении необходимо было идти и Ивану. К тому же то приятное ощущение, которое посетило его при переходе, до сих пор не покинуло его то ли голову, то ли грудь. Оно до сих пор где-то там пребывало и где-то там звучало.

Старушка рассказывала о своей молодости, спутник кивал, но вроде бы не в такт. Нельзя сказать, что он её не слушал. Нет, он слышал её голос, улавливал некоторые слова, но кивал в унисон тому, что происходило у него внутри. Мыслями уносился Ваня туда, где был, по выражению своей спутницы, “совсем недавно”; в маленький пригородный поселок на высоком берегу почти вечной Невы окруженный сосновым лесом; с цветущими, тогда не запрещалось, красными маками на клумбах; туда, где был он непросто молод, совсем юн. Так они шли по тротуару, вдоль улицы Будапештской к улице Димитрова, и говорили, и думали каждый о своем и, одновременно, об одном и том же.

## Глава 2


Каждый, кто хоть немного связан со строительством, наверняка, знает, откуда в городе, да и во всей области берется самый дешёвый силикатный кирпич. Придатком кирпичного завода можно назвать пригородный поселок Павлово-на-Неве.

В семидесятые годы уходящего столетия, в пик своего развития Павловский завод исправно снабжал таким кирпичом все городское и областное строительство. Не прекращая своей работы даже ночью, сушильные печи выдавали столь необходимую продукцию в три смены. Кирпич шел, страна жила. И никакие катаклизмы не могли сколь-нибудь поколебать уверенность рабочего-силикатчика в порядке и справедливости, которые и на завтра останутся такими же непременными атрибутами молодого, но уже развитого, стремящегося к абсолютному совершенству демократического централизма, государства.

Силикатчики, как и представители любой другой остро востребованной профессии, знали свое дело, знали, что они нужны и были этим горды и счастливы. Они умели работать; и, как умели – отдыхали.

Вполне естественно, что всесоюзный день Строителя, помеченный чернильным крестиком в отрывном календаре секретаря заводской партийной организации, отмечался в поселке, как один из самых великих праздников человечества.

Подготовка к этому дню начиналась задолго до его наступления, пожалуй, сразу после дня Рыбака. Уже на второй или на третий день после торжественного выхода из местного карьера главного рыбного хозяйственника Нептуна и избрания им лучшего рыбака, которого под всеобщее улюлюканье затаскивали в воду, художник местного дома культуры закрашивал стенды с изображением рыболовных сетей, рыбаков, русалок и начинал работу над новой серией единства рабочего человека с теми, кто им руководит, с теми, кто его направляет.

И был художник в своем творческом порыве откровенен, и полагал, что занятие его приносит пользу; и еще долгое время будет востребованным; и быть может даже, его не забудут потомки. То ли от такого далекого запроса, то ли от строгого соблюдения канонов плоского изображения, выходили его работы более похожими на другое, нежели плакатное, искусство.

И хотя присутствие их на главной площади перед домом культуры, а также на стадионе, у школы, у магазина, у парикмахерской, на пляже, и на самом заводе, ввиду их привычности почти не замечалось; зато отсутствие таковых, при очередной замене сразу же вызывало оживление сельчан и любопытное их ожидание.

– . –

Фотоателье в поселке не было. Фотографа для обновления стенда передовиков производства приглашали из Отрадного. Фотограф, так же как и художник, к работе своей относился с уважением, чего требовал и от остальных. Всех прибывших на съемку без галстука категорически выбраковывал и лишь после вмешательства секретаря парткома соглашался выдать провинившимся свое дежурное джентльменское украшение. Сам его завязывал, сам поправлял воротник, опять-таки дежурной, рубашки, от чего непривычные к такому вниманию силикатчики невольно напрягались. Мастер включал специальную, в пол киловатта, лампу, говорил: “Ап!”. Передовик вздрагивал, после чего парторг мог быть уверенным, обновленный стенд передовиков, так же как и творчество местного художника, без внимания населения не останется.

В ожидании начала, завезенного в дом культуры, нового фильма сельчане будут толпиться перед стендом; подолгу, порой не без зависти, обсуждать одинаковые у всех силикатчиков строгие галстуки, их напряженные, с заботой о мире, вдумчивые взгляды, и отчего-то испуганно дрогнувшие губы. Обсудив по представленным фото все сколь-нибудь обсуждению поддающееся, одни сельчане отойдут. За ними подойдут другие, обсуждение возобновится. И какими бы комментарии ни оказались: приятными, или, наоборот, нелестными, возможно, даже обидными; основная цель будет достигнута – поселок узнает и запомнит своих героев в лицо.

На этот раз отрадненский фотограф с выполнением заказа задержался. Сначала закончилась глянцевая фотобумага. Потом ателье закрылось на профилактическую обработку. А потом пропал и сам фотограф. Проникновенно ответственный подход к празднику соседей оказал на него пагубное воздействие и увел в глубокий творческий запой.

Сельчане о случившемся в фотоателье катаклизме не знали. Вопросов для обсуждения хватало и без отрадненских проблем. К тому же в дом культуры завезли новый кинофильм про заграницу. Там двое грабителей не поделили уносившую их от погони лошадь. «Боливар не выдержит двоих» – решил один из них и застрелил товарища. То же самое затем сказал банкир и разорил партнера.

Хищная сущность капитализма не подлежала сомнению. Что ни говори, тут было, что обсудить: модные джинсы и остроносые сапоги грабителей, узорчатый галстук банкира, большие кубинские сигары. Там за границей, понятно, это все есть, здесь – нет. Но зато, какие там дикие нравы!

Здесь же, если что плохое и случается, то обязательно проходит. Даже в Отрадном. Там снабженец завез бумагу, СЭС завершила обработку, фотографу перестали давать в долг. В последний перед праздником день парторг силикатного завода получил пачку, пахнущих хлоркой, фотографий. Глянцевых изображений тех, кем вскоре будут гордиться; тех, кому кто-то будет завидовать; тех, над кем кто-то будет посмеиваться; в общем, тех, кто на долгое время, теперь уже до Октября, останутся в центре внимания, всего без исключения поселка.

## Глава 3


От проходной завода к дому культуры ведет широкая асфальтированная, не имеющая названия, дорога. Вдоль безымянной по обеим сторонам, помимо обновленных стендов, тянутся газоны с грядами. Гряды засажены разнообразными цветами, основной среди которых, проращенный в теплицах, красный мак. От безымянной уходят, посыпанные угольным шлаком, дорожки. Там что-то наподобие палисадников, с высаженными маргаритками и анютиными глазками на клумбах.

И там, и тут – работники отдела озеленения. Отдел имеет двух или трех сотрудников. В летний период к штату профессионалов присоединяются ученики местной восьмилетней школы. Руководит работой, ввиду ответственности момента, сам Федор Ифанович – начальник жилищно-эксплуатационного отдела. В его солидной внешности имеется ярко выраженная отличительная черта, подчеркивающая особую строгость характера. Зрачок одного глаза поврежден никому не известными давними событиями и покрыт белесой завесой, от чего взгляд начальника ЖЭО таит в себе какую-то демоническую непредсказуемость, его часто меняющихся решительных умозаключений. Его указания не подлежат сомнению, с ним лучше не спорить. Работнику, выполнившему поставленную задачу, лучше самому найти себе другое задание, нежели дожидаться, когда Федор Ифанович, не смотря на естественные трудности с охватом зрения, заметит его и грозно спросит:

– Ты, кто?!

А затем сверкнет забелененным глазом и, то ли узнав работника, то ли намекая на премиальные невыплаты, добавит:

– Ну, ну.

Учениками руководит, прихрамывающий на одну ногу учитель ботаники Николай Андреевич. Он так же не желает спорить с Федором Ифановичем. Несмотря на то, что тот проявляет к нему демонстративное уважение, при его приближении, Николай Андреевич начинает заметно нервничать. Оглядывается по сторонам, пересчитывает учеников.

Начальник ЖЭО на него долго пристально смотрит. Ботаник, не выдержав взгляда, отходит в сторону. Нога его заметно прихрамывает. На этом начальник ЖЭУ, очевидно, что-то вспомнив, доброжелательно, несколько извинительно произносит:

– Ну, ну.

По самой безымянной прогуливается, женщина средних лет. Темные волосы ее короткой стрижки чуть вьются. Легкая черная ткань летнего платья усыпана крупным белым горохом. Следом за ней идет девочка с мороженым в руке и в панаме. Женщина оборачивается, называет девочку Мариной, спрашивает у нее: “Где Сережа?”

Из двух детей Марина – старшая, а если учитывать, что по окончании лета она пойдет учиться в первый класс, так и вообще – большая. Марина возвращается немного назад, находит Сережу возле клумбы, куда он подъехал с игрушечным, но очень большим железным самосвалом. По своей детской доброй отзывчивости Сережа моментально сориентировался: именно здесь люди нуждаются в помощи грузовой техники. Он остановил машину у кучи собранных с клумбы сорняков и подал её под погрузку.

В куче, помимо сорняков, находится много чего интересного, такого как, например, пивная крышка, или смятая пачка от сигарет “Друг”. Все наиболее достойное внимания складывается в кабину. Пачка от “Друга”, с изображением на лицевой панели восточно-европейской овчарки, удостаивается хранения в кармане, от чего на шортах нового морского костюмчика появляется широкая темная полоса.

– Мама заругает, – с сожалением произносит подошедшая сестра, – Вставай.

Сережа поднимается. Марина осматривает полосу возле кармана.

– Если мама увидит, мороженого не купит, – заявляет она, после чего принимается отряхивать шорты брата от грязи.

Грязь – сухая, легко, почти без следа, сходит с ткани, чему Сережа очень радуется. На радостях хвалится перед сестрой найденным “Другом”. Осмотрев мятую пачку, Марина заявляет, что лицевую панель можно вырезать и вклеить в альбом, остальное лучше выкинуть. С мнением сестры Сережа соглашается, пачку оставляет ей на хранение, сам же снова приседает, продолжает погрузку транспорта.

– Пойдем, мама ждет, – говорит Марина.

– Би-биб, – отзывается Сережа, и поскольку кузов наполнен лишь наполовину, решает все же не оставлять столь необходимое для родного поселка занятие. Осколок разбитого зеркала в руке мальчика ловит солнечный луч, запускает зайчика в темную кабину самосвала.

– Би-биб, – довольный находкой произносит Сережа.

– Идем, – повторяет Марина.

Солнце над присевшим мальчиком неожиданно закрывается чем-то большим тяжело дышащим. В следующий момент кто-то произносит:

– Вы кто?

Сережа поднимается, оборачивается. Раньше ему не доводилось встречаться с начальником ЖЭО и теперь…

– . –

Тут, я думаю, необходимо заметить, что в свои неполные пять лет Сережа уже умел считать, читать и даже писать печатными буквами, в связи с чем мог довольно свободно изъясняться на родном русском языке. Причем не только прозой, но и, заученными в средней группе детского сада, стихами. Такие достижения сына, в числе прочего, занимали немалую долю в бюджете семейной гордости, что постоянно подталкивали к их демонстрации перед гостями.

Гости бывали часто, и так же часто брат с сестрой, по их просьбе, в угоду родительскому, да и своему, самолюбию, представляли перед публикой разнообразные артистические номера собственного изобретения. Номеров было много с заранее подготовленным текстом, или с импровизированной в ходе самого выступления пантомимой. Бывали номера с песнями и даже с игрой на пианино.

На пианино играла сестра. В новом школьном платье с белым фартуком садилась Марина на пододвинутый Сережей специальный винтовой стул, опускала руки на клавиши. Сережа в темных шортах с лямочками, белой рубашке с бантиком-киской под воротником выходил вперед чуть вправо перед сестрой, дожидался окончания проигрыша и начинал петь:

Козлик рогатый по садику бродит,
А котик мохнатый за козликом ходит…

Сережа не всегда улавливал ноты, и это не оставалось незамеченным. Но дети так старались, что гости дружно от души смеялись и просили продолжения концерта.

Заканчивались представления обычно лучшим номером младшего ребенка, хитом сезона – стихотворением “Мишка косолапый”. По просьбе мамы, под одобрительные взгляды гостей забирался Сережа на, установленный в центре комнаты, табурет. Под знакомые всем два небольших четверостишия, “собирал” и “укладывал” в корзину, рассыпанные между елей и сосен, шишки. Затем, одна из них, не успевшая свалиться ко времени сбора урожая, падала, как известно, “прямо мишке в лоб”. Мишке было больно и обидно, что и без лишних слов моментально отражалось на проникнувшемся лесной трагедией лице ребенка. Со всем, на какой способна детская фантазия, возмущением топал Сережа ножкой по табурету; и понимали гости, насколько опасно бродить по неизведанным тропам, насколько суровы и непредсказуемы лесные законы. Гости аплодировали, папа сиял, мама вносила торт или, в зависимости от повода сбора гостей – пироги.

Да что там “Козлик рогатый” или “Мишка косолапый”? В отсутствие посторонних брат с сестрой начинали разучивать настоящую взрослую песню “Полюшко поле”. Недостаток слуха певца, не смущал. Марина уверяла, слух можно развить. Главное, слушаться её и стараться. Сережа пытался слушаться и, как мог, старался. Марина играла, Сережа пел. Пел столько, сколько необходимым считала сестра. По пять, по восемь раз наигрывала Марина на пианино первый куплет. По пять и восемь раз напевал Сережа тот куплет, стараясь петь не только громко, но и попадать музыке в такт:

Полюшко поле,
Полюшко широко поле.
Едут, едут по полю геро-о-ои,
Это Красной Армии герои…

Пел Сережа, и рисовалась в его воображении картина. По широкому недавно скошенному полю проходил конный отряд. Кони ладно, в такт подпрыгивали легкой рысцой. Впереди в серо-коричневой гимнастерке перетянутый ремнями ехал командир. На околыше фуражки виднелась красная звездочка. Уверенная посадка всадников, добродушие в их лицах, бодрая поступь коней, все это вместе изливало поток хорошей праведной силы; силы призванной защитить, предохранить; силы несущей мир и благоденствие; силы дарующей свободу, ведущей к всеобщему восторгу и торжеству.

Проехав по полю, отряд входил в березовую рощу. И теперь среди берез можно было видеть, как легко перебирая ногами, подаваясь то влево, то вправо несут кони своих всадников. И ничто не собьет отряд с пути, ничто не остановит их в борьбе за единственно верную истину. Изящество гарцующих коней, грациозная посадка всадников, на фоне высоких раскидистых берез и того же большого великого поля воспринимались маленьким певцом как верх изумительной порядочности, изысканной чистоты, всеобъемлющей добродетели, как эталон красоты.

– . –

Так вот теперь, этот всесторонне развитый ребенок, привыкший к общению со старшим поколением; ребенок, обильно обласканный любящими родителями, их друзьями и знакомыми, отчего глубоко убежденный в доброте и приличии взрослого человека; при виде начальника жилищно-эксплуатационного отдела в один миг забыл весь свой немалый интеллектуальный потенциал. Теперь он не знал, что ответить на элементарный вопрос. Вместо ответа Сережа настороженно потянулся к старшей сестре, взялся за её руку и произнес единственное, что смог вспомнить:

– Би-биб.

И немного подумав, на всякий случай, сценически топнул ножкой.

Ожидаемых аплодисментов не последовало. Напротив, тяжело дышащий склонился, почти навис над маленьким актером и принялся внимательно изучать того, кто посмел разворошить собранный в кучу мусор. Марина испугалась не меньше брата, она крепко сжала его ладонь и негромко позвала: “Мама”.

На помощь детям, припадая на одну ногу, подошел учитель ботаники Николай Андреевич.

– Федор Ифанович, – обратился он начальнику ЖЭО, – Это дети.

Федор Ифанович, перевел свой единственный, но не ставший от этого менее проницательным, глаз на подошедшего. Изучающе, словно видит впервые, посмотрел ему в лицо. Невидящий белесый глаз остался в том же, обращенным к детям, положении.

Ужас, поначалу охвативший Сережу, заставивший его забыть почти все слова, на фоне подоспевшей поддержки, сменился интересом. С нескрываемым любопытством Сережа принялся рассматривать невиданное ранее зрелище.

Человек же, столь заинтересовавший ребенка, продолжал пронзительно всматриваться в подошедшего ботаника.

– Это дети Виктора Семеновича, – сказал Николай Андреевич, – Учителя физики.

Сообщение особого впечатления не произвело. Начальник ЖЭО все так же внимательно изучал того, кто это сообщение сделал и как бы спрашивал: «А ты кто?» Сделавший сообщение смутился. Западая на одну ногу, он чуть отступил. И тут в глазу тяжело дышащего человека что-то прояснилось.

– Ну, ну, – сказал человек, и протянул детям конфету.

– Пойдем, – шепнула брату Марина.

– Спасибо, – сказал Сережа.

– . –

На дорожке к палисаднику, показалась женщина в черном, в крупный белый горох, платье. Она позвала детей. Марина потянула Сережу, Сережа сказал “Би-биб”, привязанная к машине веревка натянулась, и весь кортеж тронулся в направлении ждущей мамы.

– Добрый день, Таисия Ивановна, – поздоровался, ботаник, – А где Виктор Семенович?

– На рыбалке, – ответив на приветствие, сказала Таисия Ивановна, – Решил с утра. Сегодня в вечер ему на танцах дежурить.

– Здрасте, – поздоровался начальник ЖЭО.

Сережа обернулся и снова с любопытством оглядел то, что недавно его так напугало.

– Идем, идем, – тянула Сережу Марина, – Мама, а Сереже мороженое еще не покупали.

Сережа, гремя железным самосвалом, откровенно оборачиваясь на начальника ЖЭО, послушно шел за сестрой.

– Давай конфету, – сказала Сереже Марина, – Нельзя брать конфеты у чужих.

– Моя, – ответил Сережа.

– Ладно, откуси половину, остальное давай, – согласилась сестра.

## Глава 4


Поскольку фотографии передовиков были представлены лишь к вечеру предпраздничного дня, обновление стенда происходило утром уже в сам праздник. Парторг вместе с комсоргом вынимали из рамок тех, кто считались передовиками в день Рыбака, заменяли их передовиками дня Строителя.

Впрочем, многие лица оставались на своем месте, заменялись только их обновленные фото. Так начальник планового отдела Петр Степанович не сходил со стенда уже, пожалуй, на протяжении нескольких лет. А мастер кузнечного цеха Василий Андреевич Давыдов, в прошлом уволенный из рядов Советской Армии за пьянство, в связи с чем, теперь совершенно не употребляющий спиртное, обновлялся на стенде уж и не вспомнить с каких пор. Наверняка, с тех самых, как только разменял армейские погоны на кузнечный станок. Среди старожил стенда ярко выделялся своей особой отличительной чертой начальник жилищно-эксплуатационного отдела. Располагался на почетном месте, первом за барельефом вождя мирового пролетариата В.И.Ленина. Рядом с надписью «живее всех живых». К Федору Ифановичу надпись отношения не имела.

К парторгу с комсоргом, заменяющим фотографии, подошел директор дома культуры Гена.

Фамилию и отчество Гены, к сожалению, за давностью лет теперь уже не вспомнить. Но думаю, он не обидится, и не покажется ему такое обращение фамильярностью, ибо был он тогда довольно молод, и по отчеству его называли разве что только дети, приходящие в его заведение на различные творческие кружки, кукольные спектакли или торжественные собрания. Во время собраний директор Гена, бывало, играл на аккордеоне. А иногда, по просьбе детей, изображал на своем инструменте орган. И воспринимался в такие моменты Генин аккордеон как необыкновенное чудо.

Подойдя к стенду, Гена поздоровался.

– Привет Гена, – отозвался комсорг.

– Ну, что, Гена? – спросил парторг.

– Все в порядке, – сообщил директор дома культуры, – “Невские зори”. К вечеру будут. С ударником и электрогитарами.

“Невскими зорями” называлась фирма, располагавшаяся на улице Восстания в Ленинграде. Занималась обслуживанием праздничных вечеров и торжественных встреч. Одной из услуг предоставляемых фирмой являлось направление на праздник к заказчику вокально-инструментального ансамбля для исполнения, как отмечалось в смете, патриотических и застольных песен.

– С электрогитарами? – переспросил парторг, и, услышав утвердительный ответ, сообщил, что если все пройдет хорошо, то возможно, директору дома культуры, так же стоит подумать о строгом галстуке и дежурной рубашке отрадненского фотографа.

– Я уж лучше в своем, – чуть улыбнувшись, ответил директор.

Со стороны палисадника, к обновленному стенду, тяжело дыша, стремительно направлялся начальник жилищно-эксплуатационного отдела. Поравнявшись с директором дома культуры, не произнеся ни слова, начальник ЖЭО принялся внимательно всматриваться в его молодые тщательно выбритые щеки. Не найдя в щеках директора чего-то ему необходимого, начальник ЖЭО перекинул свой глаз на комсорга. Затем, так же ничего не сказав – на парторга. И тут брови его и губы осенила улыбка.

– Я вот, что придумал, – сказал начальник ЖЭО, Надо бы цветы. Цветы надо. В теплице, дам команду, нарвут. Вручим лучшему рабочему.

По предложенному вопросу развернулось обсуждение. Парторг согласился, что предложение дельное. Комсорг заметил, что лучший рабочий не определен, ибо вопроса о таком определении не поднималось. Директор клуба вспомнил, что цветы желательно дарить женщинам. Парторг принял к сведению и то и другое, в связи с чем обсуждение пошло в направлении определения лучшего рабочего завода женского пола по происхождению. Пока продолжалось обсуждение, зачинщик его увлеченно рассматривал обновленный стенд. Найдя среди прочих фотографию с собственным изображением, начальник ЖЭО удовлетворенно произнес:

– Ну, ну…

Неизвестно, насколько бы затянулось обсуждение, если бы начальник ЖЭО не встретился взглядом с изображенной на фото пышногрудой, улыбчивой рабочей силикатного цеха Поляковой Тоней.

– Она, – ткнув пальцем в фотографию, решительно заявил Федор Ифанович.

Спорить с начальником ЖЕО не желал ни кто, даже парторг. Тем более что для спора необходимы аргументы, коих на данный момент ни у парторга, ни у комсорга не было. Да и сам выбор, можно сказать, оказался довольно удачным. Кого ж еще, как не представительницу главного на заводе цеха, признавать лучшей работницей? К тому же из всех, красующихся на стенде, силикатчиков она единственная являлась представительницей того пола, которому, по мнению директора дома культуры, дарить цветы более предпочтительно. Парторг по предложенной кандидатуре высказал свое одобрение, после чего для её утверждения ни согласия комсорга, ни воздержания директора дома культуры не требовалось.

– Ну, ну, – одобрительно кивнул Федор Ифанович, и еще раз внимательно, как умел только он один, осмотрел стенд.

– А что это я смотрю, не вижу? – критически, по окончании просмотра, заметил Федор Ифанович, – Нет ни одного молодого. Я же просил, практиканта моего. Ходатайствовал.

Заменять фотографии было уже поздно. Но с самим замечанием все согласились.

– Подрастающее поколение – наша смена! – сказал парторг, – Будущие строители коммунизма! К Октябрю стенд обновим. Молодежь повесим.

И тут неожиданно, словно что-то вспомнив, в разговор вмешался комсорг.

– А это, какого практиканта? – произнес он, – Осинкина что ли? Пэтэушника? А Вы знаете, Федор Ифанович, что Ваш Осинкин вчера опять кирпичи продавал? Из Отрадного парня на остановке встретили и прямо днем напротив проходной продавали.

– . –

Под продажей кирпича в данном случае подразумевалось вовсе не то, что можно было бы под этим определением представить. Хотя в отдаленном приближении, озвученную комсомольским организатором операцию можно было бы приравнять к марксистской формулировке «товар – деньги – товар». Только в действительности соблюдение данного классиком определения выглядело несколько иначе, нежели положено для общества развитого социализма.

К приехавшему из другого места подростку, например из Отрадного, ждущему на остановке обратный автобус, в отсутствие посторонних, подходил какой-нибудь первоклассник, например Воробьев. В руках первоклассник держал кирпич. Кирпич не отделочный, обыкновенный строительный, коих в поселке, основанном на силикате, в предостатке находилось чуть ли не на каждом углу. Вываливались из перегруженных грузовиков, и никто из водителей ради двух-трех единиц не тормозил.

Так вот, выходил этакий даже еще не юнец из-за остановки с кирпичом в руках и предлагал заехавшему из Отрадного подростку приобрести данный кирпич в личное пользование.

– Дяденька, купите, пожалуйста, кирпич, – жалобно просил Воробьев.

За услугу свою, то есть подбор качественного, подвергнутого “особой термической” обработке изделия, а так же за его доставку “прямо в руки” заказчику, просил Воробьев “совершенно символическое вознаграждение” – пятьдесят копеек. Что самим, случайным “заказчиком” определялось, как возмутительное хамство, ибо даже в том случае если ему, вдруг, и окажется нужен этот в единственном экземпляре предлагаемый товар, то уж явно не за названную сумму. Официальная цена кирпича на заводе равнялась в то время десяти копейкам. Ответ на предложение мог быть разнообразным, но в любом случае – мало дружелюбным.

Воробьев начинал плакать. А из-за остановки появлялись несколько старшеклассников во главе с каким-нибудь ПТУ-шником, например Осинкиным, и возмущенно задавались вопросом, почему прибывший в Павлово-на-Неве подросток так неприлично себя ведет по отношению к подрастающему поколению.

– Ты, почему маленьких обижаешь? – вежливо постукивая кулаком в свою ладонь, спрашивал Осинкин, – Будущих строителей коммунизма?

Остальные разделялись на два лагеря. Одни уверяли, что заехавший из Отрадного подросток нехороший, и они обязаны заняться его воспитанием.

– Врежь ему, Ваня, врежь! – подначивали они Осинкина.

Другие, напротив, утверждали, что в Отрадном ребята, в общем-то, неплохие, обижать их не стоит. К тому же данный подросток, проступок свой осознал; «Так ведь, парень?» – говорили они; и в плане заглаживания вины, готов приобрести, предлагаемый ему, товар.

– Не трогай его, Вань, не надо. Парень-то неплохой.

Осинкин внимательно выслушивал и тех и других. Кулак же его с каждым мгновением все крепче и решительнее ударял в ладонь. Ударял до тех пор, пока заехавший гость не соглашался с тем, что он – «неплохой», и не выкладывал требуемую сумму.

– Да, – одобрительно произносил Осинкин, забирая деньги – Ты, я вижу, парень-то ничего. Смотри, кто тронет, скажешь нам. Если что, мы тут рядом, посторожим.

Он снисходительно хлопал “ничего парня” по плечу, первоклассник вручал товар заказчику в руки. Кто-то желал гостю счастливого пути, кто-то предлагал, если потребуется кирпич, заезжать снова. После чего все уходили обратно за остановку.

Гость, успокоенный заверениями в благосклонности, а так же в силу немалой тяжести врученного товара, бросал его куда-нибудь в сторону. Как только кирпич оказывался на земле, появлялся Воробьев. Он подходил к выброшенному изделию, поднимал его, возвращался к гостю и вежливо просил:

– Дяденька, купите, пожалуйста, кирпич…

– . –

– Хорошо я проходил мимо, – продолжал комсорг, – Так что, Федор Ифанович, на стенд Осинкину рано. Сознание у него до передовика не созрело.

Начальник ЖЭО устремил свой прожигающий взгляд сразу в оба глаза комсорга. Комсорг данное испытание выдержал, глаза не отвел и не отшатнулся.

– Ну, ну, – тяжело произнес Федор Ифанович, – Пойду, команду дам, что б нарвали. Покрасивее.

## Глава 5


Учитель местной школы преподаватель физики Виктор Семенович по возвращении с утренней рыбалки особо удачным уловом похвастать не мог. В хозяйственной сумке из мелкой полиэтиленовой сетки уснули три, среднего размера, окуня и одна, чуть меньше, плотвичка. Имелся, правда, при рыбаке еще и трехлитровый бидон, наполовину наполненный водой. Там плескалась живая не уснувшая рыба. И было её не так уж мало – с десяток, может даже больше, плотвичек. Только были плотвички столь малы, что относить их к улову не имело смысла. Чуть подросший малек, едва способный уцепиться за червяка, и по глупости своей не отпускающий его вплоть до перемещения в рыбацкий садок. Малек, способный быть наживкой, но никак не приготовленным на сковородке рыбака тем крючком его подцепившего.

Виктора Семеновича невозможность использования основной части добычи не смущала. Суть рыбалки, как известно, заключается не только в количестве извлечённого из воды. Суть ловли на удочку скрывается в ожидании слабозаметного кивка гусиного пера, обыкновенно используемого в качестве поплавка. Окрашенное в красный цвет, перо стоит над водой. Легкая волна от утреннего, еще не ветра, скорее потока, чуть наклоняет его; и сердце рыбака замирает в разгадке. Волна проходит, перо возвращается к вертикали. Рыбацкое сердце расслабляется, и не что иное, как очарование, вливается в него вместе с тем дразнящим воздушным потоком.

Получивший свою порцию очарования физик, не смотря на практическое отсутствие улова, имел на лице своем довольную улыбку, в походке – небольшую рассеянность и то же, что и на лице – довольство. Уже на подходе к дому очарованному учителю физики повстречался учитель ботаники. О чем говорили товарищи, для дальнейшего повествования значения не имеет, поэтому разговор их мы упустим. Отметим лишь, что говорили они громко. Громко на столько, что их услышала, находящаяся в квартире на четвертом этаже жена Виктора Семеновича – Таисия Ивановна. И говорили долго, поскольку Таисия Ивановна решила, в конце концов, направить за мужем сына Серёжу, с тем, что бы тот напомнил папе о вечернем дежурстве в доме культуры и о том, что до этого еще необходимо сходить в парикмахерскую. Прическа школьного учителя в те дни была обязана призывать учеников, а заодно и окружающих, к прилежанию и аккуратности.

Серёжа папиному улову очень обрадовался. Особенно ему понравилось то, что находилось в бидоне. Понравилось настолько, что он потянулся к папе и, наклонившемуся ему, прошептал:

– Давай скажем маме, что это я поймал? Сейчас, пока мы тут стояли.

Надо заметить, что дом, в котором жила семья учителя, стоял на самом берегу Невы и версия участия сына в обеспечении семьи речными продуктами, при определенном к ней отношении, могла показаться вполне реальной. Сережа взял бидон, гордо понес его домой. Виктор Семенович пошел за сыном. Ботаник Николай Андреевич, заверенный Виктором Семеновичем, что жена его гостю будет рада, пошёл за ними.

Очутившись в квартире коллеги, Николай Андреевич, особой радости со стороны его супруги не заметил. Хотя и недовольства по случаю неожиданного визита, высказано так же не было. Таисия Ивановна лишь невзначай заметила, что как раз закончила мыть полы и еще ничего не успела приготовить к обеду. А также, что парикмахерская работает по сокращенному графику, и что рыбаку-кормильцу необходимо еще до вечера успеть отдохнуть и сходить на огород полить огурцы и помидоры в теплице.

– Хорошо, хорошо, – отвечал на все замечания Виктор Семенович, называя при этом супругу “маманечкой”, – Мы не надолго, мы сей час, мы… Проходи, Николай, проходи. Я говорил, тебе будут рады.

Две комнаты, занимаемые семьей физика, располагались в коммунальной квартире. Другая семья, занимавшая третью комнату, уезжала летом на дачу. Места общего пользования переходили в распоряжении оставшихся. Вся пойманная рыба, за исключением малька в бидоне, была почищена хозяйкой дома, после чего, обваляна ею в муке, пожарена на подсолнечном нерафинированном масле и подана мужчинам на стол. Пока мужчины ели, Таисия Ивановна прополоскала, выстиранное уже бельё, сложила его в эмалированный таз, попросила мужа развесить его на балконе.

– Хорошо, хорошо, маманечка, – отозвался супруг.

Освобожденную от белья ванну Сережа с сестрой Мариной наполнили свежей водой, запустили туда рыбу из бидона. Две или три плотвички всплыли к поверхности. Показали белый живот. Одна опустилась на дно, легла там на бок. Остальные медленно задвигались по новому для них водоему.

– Это я поймал, – сказал брат сестре.

– Такую и я поймаю, – отозвалась сестра. Она подхватила рукой одного, из плавающих пузом кверху, малька, – Чего её ловить-то?

Малек неожиданно встрепенулся в детской ладошке, Марина испугалась, бросила его обратно. Оказавшись в воде, малек поплыл вдоль ванны вместе с остальными своими собратьями.

– Ну? – сказала Марина, – Покажи, как ты его поймал.