# Акмеисты. Стихотворения

Георгий Владимирович Иванов, Георгий Викторович Адамович, Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева, Владимир Нарбут, Осип Эмильевич Мандельштам, Николай Недоброво, Михаил Алексеевич Кузмин, Владимир Шилейко

Сегодня имена Владислава Ходасевича, Осипа Мандельштама звучат как раздельные, самостоятельные удары в колокол – каждый из этих поэтов повлиял на поэтическую речь так сильно, что мы до сих пор это чувствуем…

В сборник вошли стихи акмеистов, когда-то объединенных «Цехом Поэтов».

Судьба многих из них трагичная, однако даже на самые темные вехи истории они сумели пролить чудотворный, спасительный свет поэзии.

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *


## Николай Недоброво (1882–1919)

### Ахматовой

С тобой в разлуке от твоих стихов
Мне не хватает силы оторваться.
И как? В них пеньем не твоих ли слов
С тобой в разлуке можно упиваться?

Но лучше б мне и не слыхать о них!
Твоей душою словно птицей бьется
В моей груди у сердца каждый стих,
И голос твой у горла, ластясь, вьется.

Беспечной откровенности со мной
И близости – какое наважденье!
Но бреда этого вбирая зной,
Перекипает в ревность наслажденье.

Как ты звучишь в ответ на все сердца.
Ты душами, раскрывши губы, дышишь,
Ты, в приближеньи каждого лица,
В своей крови свирелей пенье слышишь!

И скольких жизней голосом твоим
Искуплены ничтожество и мука…
Теперь ты знаешь, чем я так томим? —
Ты, для меня не спевшая ни звука.

1913

### «О, страсти, споря со словами…»

О, страсти, споря со словами,
Неистово кипят клоками,
Но кольца сильных гибких слов
Их мнут и гнут – и из оков,
Укрощены, но в силе рвенья,
Стремятся страсти; и теперь
То не ожесточенный зверь,
Ломавший прутья заключенья,
А многопевное волненье.
Как радостно таить в себе —
Блаженство чистых оргий слова,
Изнемогающих и снова
Растущих в сдержанной борьбе!
Вот – я; и явственное прежде
Спустилось глубоко во тьму…
Не всплыть ни скорби, ни надежде,
Не возродиться ничему —
Всё скрылось и ушло в основу
Очаровательному слову.

1913

### «Плывет тоска, растёт, немая…»

Плывет тоска, растёт, немая,
И дорастает до границы слов.
Ничтожен я… И, как подмытый у основ,
Дух сник, а мысль блестит, карая,
Точа изысканный и меткий приговор.
Что? Я любуюсь им? – уж дальним, самовольным.
И вспыхнул мир: я становлюсь довольным
Ещё сильней, чем был до этих пор.

1905–1916

### «Ты помнишь камыш над гладью моря…»

Ты помнишь камыш над гладью моря?
Там вечер розовый лег над нами…
Мы любовались, тихонько споря,
Как эти краски сказать словами.

У камней море подвижно, сине;
Вдаль розовей, и нет с небом границы,
И золотятся в одной равнине
И паруса, и туч вереницы.

Мы и любуясь, слов не сыскали.
Теперь подавно. Но не равно ли? —
Когда вся нежность розовой дали
Теперь воскресла в блаженной боли.

1916

### Демерджи

Не бойся, подойди, дай руку, стань у края.
Как сдавливает грудь от чувства высоты,
Как этих острых скал причудливы черты!
Их розоватые уступы облетая,

Вон глубоко внизу орлов кружится стая.
Какая мощь и дичь под дымкой красоты!
И тишина кругом, но в ветре слышишь ты
Обрывки смятые то скрипа арб, то лая?

А дальше, складками, долины и леса
Дрожат, подернуты струеньем зыбким зноя,
И море кажется исполненным покоя:

Синеет, ровное, блестит – что небеса…
Но глянь: по берегу белеет полоса;
То пена грозного, неслышного прибоя.

1916

## Владимир Нарбут. (1888–1938)

### В зной

Диск кровавый исподлобья
Смотрит. Зной – дыханье печек.
Но зернистой звонкой дробью
Рассыпается кузнечик.

Травы жёстки: от сухменя,
Серо-бархатны: от пыли!
Долгоспинник к перемене
Бьет пружиною подкрылий.

Стрелкой двигается усик,
А глаза – агатов почки.
В паутине резких музык
Косогор – в сухой сорочке.

Как копьё поднявший воин,
Жёлтый колос пепелится,
Но кузнечиков треск зноен:
Клонит к неге нивы лица.

И в дремоте тяжко-пьяной
Зреет мерный гуд прибоя:
Под горою из тумана —
Стрекотанье грозовое.

1909

### «С каждым днём зори чудесней…»

С каждым днём зори чудесней
Сходятся в вешней тиши,
И из затворов души
Просится песня за песней…

Только неясных томлений
Небо полно, как и ты.
Голые клонит кусты
Ветер ревнивый, весенний…

Выйти бы в талое поле,
Долго и странно смотреть
И от нахлынувшей боли
Вдруг умереть…

1909

### Смерть

Река, змеясь по злым долинам,
В овраг вошла о край села;
Там церковь в золоте старинном
Тяжёлый купол подняла.

Дорога в вётлах – так печальна,
Ещё печальней синий взгляд
Осенних сумерек, прощально
Скользящих в парк, где пни горят.

Они пылающей листвою
Занесены и – как костры.
И светят зеленью живою
Лишь сосны, иглы чьи – остры.

А в доме, белом и безмолвном,
Над гробом свечи возжжены:
Благоуханный ладан волнам
Лиловым отдал лик жены.

Неугасимое страданье —
Острее колких игл, и в нём
Сквозит с краснеющею дланью
Фигура ангела с мечом…

Прозрачна синь грядущей ночи,
Всей – в шёпоте и вздохах снов;
И неземных сосредоточий
Полна печаль немых венков…

Фамильный склеп закроет скоро
Парчу и розовый глазет,
И крупные цветы, и взора
Под бледным веком круглый след…

Но от морщин ли тонко-чётких
Усопшей барыни иль так —
Плывёт суровость. И решётки
Хрипят под шагом: сон иссяк.

Струятся свечи. Жмётся дворня,
А тени пляшут по стенам —
Лохматей, шире и проворней,
Ох, будет, будет лихо нам!

Прядёт дьячок сугубым ритмом
Из книги кожаной псалом,
И капли воска по молитвам
Горячим катятся стеклом.

Тяжёл и низок церкви купол.
И Ангел пасть уже готов.
– Смотри: Он склепа герб нащупал!
И крупен снег чужих цветов.

1911

### «Она – некрасива: приплюснут…»

Она – некрасива: приплюснут
Слегка её нос, и глаза,
Смотрящие долго и грустно,
Не раз омывала слеза.

О чём она плачет – не знаю,
И вряд ли придётся узнать,
Какая (святая? земная?)
Печаль её нежит, как мать.

Она – молчалива. И могут
Подумать иные: горда.
Но только оранжевый ноготь
Подымет луна из пруда, —

Людское изменится мненье:
Бежит по дорожке сырой,
Чтоб сгорбленной нищенской тенью
Скитаться ночною порой.

Блуждает, вздыхая и плача,
У сонных растрёпанных ив, —
Пока не плеснётся на дачу
Кровавый восхода разлив.

И вновь на потухшей террасе
Сидит молчаливо-грустна,
Как сон, что ушёл восвояси,
Но высосал душу до дна.

1913

### «Как быстро высыхают крыши…»

Как быстро высыхают крыши!
Где буря? Солнце припекло.
Градиной вихрь на церкви вышиб —
Под самым куполом – стекло.

Как будто выхватил проворно
Остроконечную звезду —
Метавший ледяные зёрна,
Гудевший в небе на лету.

Овсы – лохматы и корявы.
А оржаные-то поля:
Здесь пересечены суставы,
Коленцы каждого стебля.

Христос! Я знаю, ты из храма
Сурово смотришь на Илью:
Как смел пустить он градом в раму
И тронуть скинию твою!

Но мне – прости меня, я болен,
Я богохульствую, я лгу —
Твоя раздробленная голень
На каждом чудится шагу!

1913

### Людская повесть

Летучей мыши крыло
задело за сердце когтем, —
и грудь – пустое дупло,
хоть руку засунь по локоть.
Сегодня, завтра, вчера —
всё тот же сумрак в деревьях:
кленовые вечера
в раскидистом, добром чреве.
Нет плоти и – нет греха,
нет молний мертвецких ночью…
Сутулого жениха
заластили по-сорочьи.
Как вздёрнут лукавый нос!
И солнце поёт в веснушках!
Худой, привязчивый пёс —
я с Вами, моя пастушка!
Лиловое, синь кругом:
цветочки: иван-да-марья.
Откуда же этот гром,
удушье тягучей гари?
Ах, девушка, всех милей,
не девушка, а наяда…
Душа!
Как пёс, околей!
Под тыном валяйся, падаль!

1913

### «О бархатная радуга бровей…»

О бархатная радуга бровей!
Озёрные русалочьи глаза!
В черёмухе пьянеет соловей,
И светит полумесяц меж ветвей,
Но никому весну не рассказать.
Забуду ли прилежный завиток
Ещё не зацелованных волос,
В разрезе платья вянущий цветок
И от руки душистый тёплый ток,
И все, что так мучительно сбылось?..
Какая горечь, жалоба в словах
О жизни, безвозвратно прожитой!
О прошлое! Я твой целую прах!
Баюкай, вечер, и меня в ветвях
И соловьиною лелей мечтой.
Забуду ли в передразлучный день
Тебя и вас, озёрные глаза?
Я буду всюду с вами, словно тень,
Хоть недостоин, знаю, и ремень
У ваших ног, припавши, развязать.

1917

### «Короткогубой артиллерией…»

Короткогубой артиллерией
Губили город. Падал снег.
А тучи и шинели серые,
Обоз к обозу: на ночлег.
Прищуренное (не со страху ли)
Окошко проследило, как,
Покачиваясь под папахами,
Взобрались двое на чердак.
Ползло по жёлобу, и в жёлобе
Захлебывалось по трубе,
Когда шрапнель взрывалась голубем
И становилась голубей.
И наконец ворвались.
Ясное
Сиянье скользкого штыка.
На грудь калёная, напрасная
Напрашивается рука…

### Чехов

А Ялта, а Ялта ночью:
Зажжённая ёлка,
Неприбранная шкатулка,
Эмалевый приз!..
Побудьте со мной,
Упрямый мальчишка —
Креолка:
По линиям звёзд гадает
О нас кипарис.
Он Чехова помнит.
В срубленной наголо бурке

Обхаживает его особняк —
На столбах.
Чуть к ордену ленту
(…Спектром…),
Запустят в окурки
Азот, водород, —
Клевать начинает колпак.

Ланцетом наносят оспу москиты
В предплечье,
Чтоб, яд отряхая,
Высыпал просом нарзан,
В то время,
Как птица колоратурой овечьей

(…Сопрано…)
(Кулик?)
– Усните! —
По нашим глазам…

Побудьте со мной,
Явившаяся на раскопки
Затерянных вилл,
Ворот,
Городищ
И сердец:
Не варвары – мы,
Тем более мы в гороскопе,
Сквозь щель,
Обнаружим
Тёмной Тавриды багрец.
…Горел кипарис в горах.
Кипарисово пламя,
Кося,
Залупил свистящий белок жеребца.
Когда,
Сторонясь погони,
Повисла над Вами
С раздвоенною губой человеко-овца.
В спектральном аду
Старуха-служанка кричала,
Сверкала горгоной, билась:
– На помощь! На по…—
Не я ли тут, Ялта
(Стража у свай, у причала),
К моей госпоже – стремглав
(…В тартарары…)
Тропой!
Оружие! Полночь…
Обморок, бледный и гулкий, —
И Ваша улыбка…
Где он, овечий храбрец?
Алмазы, рубины
В грохнувшей наземь шкатулке,
Копытами въехав,
Раненый рыл жеребец…
Вы склонны не верить, —
Выдумка! —
Мой археолог,
Что был гороскоп:
Тавриде и варварам – смерть…
А Крым? Кипарис?
А звёзды? А клятва креолки,
Грозящей в конце
Пучком фиолетовых черт?
Среди ювелиров, знаю,
Не буду и сотым,
Но первым согну хребет:
К просяному зерну.
Здесь каждый булыжник пахнет
Смолой, креозотом:
Его особняк, пойдёмте,
И я озирну.
Кидается с лаем в ноги
И ластится цуцка.
Столбы, телескоп.
И нет никого, ни души.
Лишь небо в алмазах
(…Компас…)
Над нашей Аутской:
Корабль, за стеклом —
Чернильница, карандаши…
Не та это, нет
(Что с дерева щёлкает), шишка:
К зиме отвердеет,
Ёлочным став, колобок.
Другою и Вы,
Креолка, опасный мальчишка,
В страницы уткнётесь:
С вымыслом жить бок о бок.
Когда ж в перегаре
Фраунгоферовых линий
(Сквозь щель меж хрящами)
Тонко зальётся двойник, —
Вы самой приятной,
Умной