Баба Нюра. Либежгора. Мистический роман, основанный на реальных событиях
(составитель Рустам Разуванов)

© Рустам Разуванов, сост., 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

* * *

В основе сюжета романа лежит настоящая история, детально воссозданная сообществом «Пиковая Дама», в задачи которого входит изучение мистического фольклора. Без серьезной аналитической работы сообщества книга, которую вы держите в руках, никогда не появилась бы на свет. Действие происходит в середине семидесятых годов двадцатого века в Ленинградской области; большинство описываемых событий – реальны. Имена героев книги и названия мест изменены, дабы не нарушать покой, поныне царящий в этих краях.

Использованные в книге фотографии предоставлены архивом сообщества «Пиковая Дама».

Отдельная благодарность Котам бабы Нюры.

Памяти Б.Д., а также всех почивших на Либежгоре посвящается.

Часть 1

Глава 1. Наваждение

Мне вновь было семь лет. Я проснулся ночью у бабушки, но рядом никого не оказалось. В полумраке едва различался ковер на стене старенькой, уже обветшавшей избы. Что-то неясное витало в воздухе, чувствовалось какое-то напряжение. Я медленно поднялся с кровати и зачем-то оделся. Нечто в подсознании словно подсказывало мне, что я должен одеться и идти. Куда идти? Что вообще происходит? Такое странное и вместе с тем очень знакомое ощущение.

Я чувствовал его и раньше, когда мне приходилось вставать рано утром, часов в пять, чтобы помочь маме собрать заранее приготовленные вещи и отправиться на вокзал. Точно так же темно, так же тихо, холодно, мы разговариваем шепотом, словно боясь спугнуть что-то в ночи, а потом в полной темноте идем полусонные к платформам, и ожидание какого-то важного события занимает наши мысли. То же самое ощущение, будто нечто очень важное происходит этой ночью, но в этот раз меня не разбудили. Никого нет рядом.

Мое внимание привлекли гладко застеленные кровати и собранный диван, словно никто и не ложился спать, или же все давно встали. Хотя я точно помнил, как мы все ложились спать вечером. Я, моя мать, бабушка и тети. Но никого не было… Они встали, заправили кровати и куда-то ушли, решив меня не будить. Это было подозрительно. Чувство тревоги нарастало: я знал, что случилось что-то серьезное. Что-то невероятно важное произошло, пока я просто спал. Но я не мог вообразить, что такого могло произойти, чтобы все мои близкие при этом решили оставить меня дома одного. Это не укладывалось в голове.

Я встал с кровати, заглянул за шторку, которая отделяла спальню от всей остальной избы, и увидел, что из избы были вынесены все напольные ковры и половики, словно кто-то затеял помыть полы. Глубокой ночью. А на старом трюмо стояла свеча. Тревога превращалась в легкую панику. Я быстро схватил куртку, натянул на ходу сапоги, и отворив тяжелую дверь в коридоре, выскочил на улицу. На улице было холодно и темно. Изо рта шел пар.

Только когда я вдохнул полной грудью холодного ночного воздуха, меня настигла странная мысль о том, что двери дома были заперты изнутри. Значит, они дома? Нет, не дома, что-то происходит здесь, на улице. Я точно это знал: какое-то безотчетное ощущение несмотря на очевидную невозможность этой ситуации. Они заперлись в доме, а потом вышли через задний двор? Ерунда! Не важно, я знаю, что все они где-то здесь. Что-то знакомое: я помню, так уже случалось раньше. Сейчас что-то начнется, я точно помню, все это уже было.

Я оглянулся. В осенней ночи едва можно было разглядеть соседние дома и огороды, в окнах было темно, но я чувствовал, что во всех этих избах с занавешенными окнами сейчас происходит то же самое. Там убрано, и там никого нет, а двери их заперты изнутри. Я не помню, сколько простоял в раздумьях, но через некоторое время на дороге показались огни, а вслед за ними стали видны очертания идущих людей. Да, так и есть, я это уже где-то видел. Спустя доли секунды, показавшиеся мне бесконечно долгими, я смог понять, что это не просто несколько человек, а толпа, огромная колонна людей, идущих по дороге в мою сторону. Их было так много, словно вся деревня собралась в этот момент здесь. Я был в этом уверен – неизвестно почему. Смутное понимание происходящего медленно вкрадывалось в мое сознание.

Они приближались ко мне, и я уже мог разглядеть, что в руках они несут иконы, кресты и свечи. Их лица были искажены страхом, они все до единого были чем-то сильно напуганы. Остекленевшие от ужаса глаза, смотрящие куда-то сквозь меня, и еле двигающиеся губы… Кажется, они молились. Когда они подошли ближе, то толпа словно нахлынула на меня. Я видел среди них знакомые лица. Соседи, дальние родственники, наконец-то и моя бабушка, моя родная тетка, моя мать. Но все они проходили мимо, задевая меня локтями и не обращая на меня никакого внимания.

Я потянулся к своей матери и успел схватить ее за рукав. Я тянул ее, тянул и кричал: «Мама, мама, что случилось?» Но она не откликнулась, чтобы успокоить меня. Она продолжала смотреть остекленевшими глазами куда-то перед собой. Она шла вперед, ее губы тряслись, и она словно не замечала меня. Я заплакал. Мне было страшно, я даже пожелал забыться и стать таким же, как они, но я не мог. Где-то в глубине души я продолжал ощущать важность и странную неотвратимость всего происходящего, но все это не мешало мне, к сожалению, сохранять рассудок. Моя мать прошла рядом, среди них, молясь дрожащими губами и устремив взгляд куда-то в пустоту, мимо меня. Они уходили. Деревня за моей спиной окончательно погрузилась в непроглядную темноту. Воцарились холод и пустота. Я зарыдал в голос.

От страха, и в надежде все же достучаться до матери, я со слезами на глазах последовал за толпой. Я вновь догнал мать, с трудом расталкивая безжизненно глядевших вперед людей, и, схватив ее за край осеннего плаща, начал еще громче, захлебываясь слезами, кричать, пытаясь хоть на миг обратить на себя ее внимание.

Мы продолжали двигаться в этой толпе, словно уносимые течением быстрой, но бесшумной реки. Через некоторое время, пройдя через всю деревню, толпа, а вслед за ней и я, свернула на кладбище. Это было неожиданно. Посреди привычных могильных крестов был вырыт небольшой котлован, в центре которого мужчины из нашей деревни, чьи лица тоже были мне знакомы, уже достраивали сруб. В нем не было ни одного окна – только узкий невысокий вход, к которому и двигалась толпа.

Я отпустил маму и остановился у края котлована возле тропинки, по которой начали спускаться люди, по-прежнему держа в руках свечи и иконы. Они все так же были напуганы, так же смотрели перед собой стеклянными глазами и продолжали шевелить губами. Их жуткий шепот гудел в моих ушах. Один за другим они входили в странный сруб. Я огляделся. Надо было идти туда, за матерью, но я боялся, а потому стоял и просто дрожал от страха и непонимания. Мужчины, строившие сруб, почему-то не выглядели такими испуганными. Казалось, они ведут себя так же, как и обычно, в повседневной жизни. Я увидел своего соседа деда Колю, он был на крыше и заколачивал оставшуюся небольшую брешь досками. Что-то подсказывало мне, что спрашивать его о происходящем бесполезно: он ничего не сможет мне объяснить. Здесь были и другие люди, которых я знал. Многие из них стояли на краю котлована, на горе из песка и черной земли с лопатами. Они закапывали сруб…

Откуда-то сверху раздался голос – это была моя мать. Пока я стоял и смотрел, как деревенские мужики закапывают невесть откуда взявшийся сруб, ее голос разлетался вокруг чужеродным звуком, словно не имеющим отношения к действу, разворачивавшемуся перед моими глазами… Словно он был наложен на пленку от другого кино.

– А что же вы сразу не позвонили? – раздавался по всей округе ее тревожный голос.

Через некоторое время я понял, что сплю. Или уже не сплю, но все еще вижу перед глазами свой сон и слышу голос матери. Ко мне постепенно возвращалось осознание реальности. Это был всего лишь сон. А моя мама здесь, она не молчит, она разговаривает, живая, такая же, как всегда. Я ощутил невероятное умиротворение, накрывшее меня с головой. Хотя голос матери, которая сейчас разговаривала по телефону в коридоре, был сильно встревоженным, мне все же было спокойно. Я не осмеливался открыть глаза, чтобы все это не исчезло, не оказалось очередной иллюзией. Эта маленькая комнатка в ленинградской коммуналке, голос матери, разговаривающей по телефону, и я, которому не семь, а пятнадцать лет. Чувствовалось тепло, покой и живой уют… Это почему-то особенно явственно ощущалось после сна. Создавалось впечатление, что я действительно бродил где-то по ледяной улице и только сейчас, продрогнув до костей, забрался в теплую кровать.

Тем временем до меня доносились взволнованные вздохи матери. Она то ахала, то тяжело ойкала, вставляя в разговор тревожные возгласы: «Как же так?» Это был недобрый знак. Так бывало только в тех случаях, когда кто-нибудь из родных умирал. Я сразу же подумал, что умерла бабушка. Это словно угадывалось в словах мамы, словно звучало между ее всхлипов. Но чуть позже я стал замечать, что она очень долго слушает и уточняет какие-то подробности. Это не было похоже на обычные извещения о смерти, с которыми мне приходилось сталкиваться раньше. Словно случилась какая-то беда, которая требовала длительного объяснения ситуации. Значит, она не умерла? Быть может, она в больнице? Мне уже не терпелось услышать объяснения, но я знал, что если начну расспрашивать, мать не станет ничего объяснять и весь наш диалог сведется лишь к вопросу, почему я не сплю.

Перед тем как она повесила трубку, я смог услышать еще пару фраз, где она обещалась приехать сегодня же. Значит, мы поедем в деревню – я сегодня не пойду в школу. Получается, случилось что-то действительно серьезное. Мама вернулась в комнату, но не ложилась, продолжая сидеть на кровати, в тусклом свете ночника. Я старательно притворялся, что сплю. Но внутри себя все еще пытался осознать, что же могло произойти. Буря эмоций не давала мне уснуть.

Я снова вспомнил о своем сне. Теперь он был похож на зловещее предзнаменование. Что мне вообще приснилось? Я остался один в деревне, а все остальные, словно сектанты под гипнозом, шли в какой-то странный дом без окон, построенный в яме на кладбище, который при этом еще и закапывали как могилу. Может, это был какой-то вещий сон? Я слышал о таких вещах от своей близкой подруги Ленки. Тогда почему я увидел его явно уже после того, как что-то произошло, а не до этого? Кстати, на следующей неделе начнутся каникулы, может, и Ленка приедет в деревню. Да, было бы здорово. А может, она уже там? А вдруг все это вообще никак не связано с бабушкой и деревней? Тогда куда мы должны были бы приехать?

Так, в догадках, я и уснул. А рано утром, кажется, буквально через пару часов мама разбудила меня и сказала, что я должен как можно быстрее собраться, потому что мы едем в деревню к бабушке. На мой вопрос, что все же случилось, она, протирая заплаканные глаза, обещала рассказать все по дороге. Значит, все-таки в деревню. Радость и тревога смешались в моей душе, но все же я был рад уехать из Ленинграда и еще раз побывать в деревне в этом году.

Глава 2. Путь в деревню

Пока я чистил зубы, мама собирала вещи. Обычно, когда мы собирались в деревню, мы брали с собой консервы, разные колбасы и другие ленинградские гостинцы, которым были очень рады в деревне. Но, видимо, не в этот раз. Сейчас было пять утра, и продуктовые магазины были закрыты, поэтому мама собрала все остатки из холодильника и часть теплых вещей. По сравнению с привычными котомками, забитыми до отказа, сумка вышла небольшая.

– А как же работа?

– Я уже позвонила бригадиру, твоему классному руководителю мы позвоним уже оттуда. С магазина.

– Хорошо.

На кухне нам попался наш старенький сосед, дядя Стас. Он поздоровался и, заметив наши торопливые сборы, спросил:

– Собираетесь куда?

– Да, мы в деревню, по срочным семейным делам.

– К-к-картошку копать?

– Картошку уже давно все выкопали, октябрь на дворе, у нас свои, личные проблемы. Если кто-то будет звонить, скажите, что мы по срочным делам уехали в деревню.

– Ладно-л-л-ладно, скажу, мне несложно.

Сосед всегда меня немного смущал. Понятное дело, он был всего лишь пожилым человеком с дефектами речи, но и другие наши соседи замечали за ним странности: кажется, у него и вправду были какие-то психические отклонения, которые он старался скрывать. Иногда он по нескольку раз спрашивал одно и то же, иногда ни с того ни с сего мог начать заикаться, а порой я видел, как он, сидя в одиночестве, внезапно начинал смеяться. Конечно, можно сказать, что у всех стариков свои причуды, да ведь ничего особенно плохого в том и нет, но я все-таки немного его сторонился: мне всегда было немного неприятно с ним разговаривать. Вот он говорит о чем-то, а глаза его выдают, что он совсем о другом думает, не о тех пустяках, о которых спрашивает, что-то другое в его голове. А что это может быть? Кто его знает, о чем он сейчас думает? Эта неизвестность и отталкивала меня, а порой даже откровенно пугала.

Мы наскоро позавтракали и отправились на вокзал. На улице было темно. Всю дорогу до метро, пока нам по пути попадались редкие прохожие, спешившие на работу, мама сдержанно рассказывала мне, что произошло. Но рассказ выходил не очень понятным. Оказалось, что вчера наша бабушка ушла под самый вечер в лес. По всей видимости, за клюквой. Потому что соседи видели, как она шла в сторону Либежгоры, на болото. Обратно она не вернулась. Уже поздним вечером соседи и родня, заподозрив неладное, с добровольцами отправились на ее поиски. Следы действительно были обнаружены возле болот на Либежгоре, но больше ничего найти не смогли. Ни вещей, ни следов возле болотных топей – никаких зацепок. Ничего. Многие начинали подозревать, что с ней все-таки что-то случилось и в живых ее уже нет; но если это не так, то сегодня вечером будут ровно сутки, как она ничего не ела и не пила. На дворе октябрь. Ночи невероятно холодные. Кругом хищные звери. Без воды и еды, если она все еще жива, должна быть обессилена. Ей семьдесят восемь лет. Скорее всего, она уже не может идти и сидит где-нибудь под елочкой, дожидаясь, пока ее найдут. Нельзя терять ни минуты, мы обязаны присоединиться к ее поискам и сделать все возможное, для того чтобы ее найти. На этих словах ее голос дрогнул.

Я вглядывался в лица людей, пока мы ехали в метро и пережевывал услышанное. Вот такого я не ожидал. Похороны, положили в больницу, тяжело заболела, поранилась топором – да что угодно. Но она заблудилась в лесу. Уже скоро будут сутки. Звучит действительно страшновато. Я смотрел на людей и думал о том, что они сейчас все едут на работу, продолжают жить обычной жизнью, а мы – искать бабушку на болоте. Это как-то странно. От этой мысли мне даже перехотелось спать, хотя еще пятнадцать минут назад мои глаза постоянно закрывались. Это невероятное ощущение, я даже не мог признаться себе в том, что не до конца осознал, нравится оно мне или нет. Но, стыдясь своих собственных мыслей, все же смирился с тем, что это ощущение не может мне нравиться. Как оно вообще может понравиться, когда твоя родная бабушка, у которой ты гостишь каждое лето и все остальные каникулы, может сейчас умирать от жажды, или пытаться отбиться от волков, или тонуть в болотной жиже? Эти мысли еще больше взбудоражили меня. Это действительно ужасало… Но и восхищало одновременно – непримиримостью, невозможностью хорошего исхода. Это было намного более впечатляюще, чем читать о подобных вещах в рассказах о путешественниках и военных героях. Они были где-то там, в другой реальности, они даже не особо боялись того, что с ними происходило. А здесь все было иначе. Каждый раз, когда моя фантазия рисовала то, что сейчас могло с ней происходить, когда я пытался представить себя на ее месте, мои глаза широко раскрывались, к горлу подкатывал ком, а сердцу хотелось биться все быстрее. И вновь я ловил себя на мысли, что мне это нравится, что мне хочется еще и еще рисовать в своей голове ужасные картины и пытаться их прожить.

Я очнулся уже в поезде, когда за окном стал мелькать остающийся позади Ленинград. Мы ехали в Тихвин с Московского вокзала. А дальше нам еще предстоял неблизкий путь до деревни. Напротив нас сидела пожилая женщина, которая бездумно смотрела в окно. Она была одета во все черное, но от нее почему-то веяло умиротворением. Это меня успокаивало. Моя мать задремала, а я посчитал, что бездумно смотреть в окно – это и вправду отличный способ убить время в дороге, и последовал примеру сидящей напротив меня женщины. Я помню, что это доставляло мне удовольствие. Сначала я не хотел засыпать, а потом постоянно просыпался из-за того, что в такт постукивающим колесам поезда бился головой об оконное стекло, пытаясь расслабленно прислониться к нему хоть на мгновение. Помню, думал о том, как мы будем искать бабушку. Как это вообще происходит? Карты? Компас? Охотники, которые разбираются в следах? Наверное, там будет дядя Толя Дым, уж он-то точно в этом понимает. А еще думал о том, как увижусь с Ленкой, а возможно, и с остальными друзьями. Машка, Даня – они приедут? Должны. Выходные, а за ними и каникулы. Если бы они знали, что я уже сегодня буду там, если бы у меня была возможность их предупредить. Но звонить ночью… Потом их за это отругают родители. А письмо дойдет только через неделю. Как бы мне хотелось с ними увидеться. Не знаю почему, но я совсем не любил Ленинград и своих школьных друзей. Меня здесь вообще никогда ничего не держало. А вот в деревню я всегда ехал с радостью: там леса и речка, там все всегда по-другому. Там в воздухе чувствуется какая-то безмятежность. Что-то такое родное, совсем другое, не такое как здесь. И друзья – с Ленкой, Машкой и Даней мне всегда было особенно приятно проводить время. У нас были общие интересы, нам нравилось почти одно и то же, нравилось общаться, мы болтали обо всем на свете. С Машкой я каждый год переписывался, с Даней несколько реже, но это лишь оттого что он не любил писать письма и никогда не знал, что в них сказать. Но оба они хотя бы жили в Тихвине. А Ленка? Ведь она, как и я, жила в Ленинграде. Ведь нас особенно много связывало, в детстве нас дразнили, считая влюбленной парочкой, и я всегда старался пресекать подобные разговоры в нашей компании и за ее пределами, потому что боялся, что это окажется правдой. А если это правда, то… То, что вообще тогда нужно делать? Я стал размышлять, представлять, фантазировать. В этот раз мне было легко и приятно, в этот раз я знал, что нужно делать, если это окажется правдой, хоть и по-прежнему ощущал некоторое беспокойство.

Через некоторое время мама меня разбудила – мы уже подъезжали к Тихвину. За окном давно было светло. Когда я успел уснуть? Я с большим трудом пришел в себя; от бодрости, которая мучила меня всю ночь и утро, не осталось и следа.

Когда мы сошли с поезда, то сразу же отправились на автовокзал. Я чувствовал приближение деревни. Об этом словно говорили деревянные полуразвалившиеся домики Тихвина. Тихие улочки, зеленые дворы и одинаковые пятиэтажные дома из белого кирпича. Уже рядом. Это уже не мрачные набережные и дворы Ленинграда. Уже близко. На автовокзале мама спросила билет до нужной нам станции. Оказалось, что автобус уже должен был подойти. Мы выбежали на площадку, где толпилась куча народу, и постарались протиснуться поближе к краю платформы, куда должен был подъехать автобус. Пока мы толкались в толпе под общий шум и неприличные возгласы в адрес «заснувшего водилы», прошло не менее пятнадцати минут. Когда на автовокзал стал заворачивать автобус с нужным номером, толпа загалдела. Старушки стали поднимать свои котомки, топтаться на месте, люди зачем-то махали водителю руками, словно показывая ему, к какой платформе нужно подъезжать – в общем, начался обычный хаос, который всегда был мне непонятен. Сколько я ни силился, я никогда не мог представить, как люди определяют, куда им нужно, на какую платформу, когда их здесь было около десяти и внешне они ничем не отличались, даже никаких опознавательных знаков не было. О громкой связи на автовокзале и речи быть не могло. В старом сарае, который служил залом ожидания, из средств связи был разве что телефон. Да и тот всегда был занят. Никто никогда не мог по нему дозвониться. Да и звонить, в общем-то, смысла не было. Автобусы здесь ходили по какому-то своему собственному расписанию, о котором нигде не говорилось, но все всегда почему-то его знали. Все эти странности я никогда не мог осмыслить. А после того как однажды я слишком громко спросил у тети в толпе, как все это вообще работает, многие покосились на меня, а один дедок с ухмылкой, ущипнув меня за щеку, подметил: «О-о-о… А ты, видать, ленинградской? К бабушке приехал небось? Правильно… Бабушек и дедушек нужно навещать!» – С тех самых пор я всегда старался слиться с толпой и не задавать глупых вопросов, во всяком случае, при посторонних людях.

Между тем толпа людей сразу же, как взвизгнули тормоза и открылись двери, занесла нас с матерью в салон автобуса. Я лишь успел почувствовать, что несколько секунд не касался ногами земли как раз в том месте, где следовало переступать через ступени. Мне казалось, что я вот-вот должен споткнуться и упасть. Но падать было некуда. А до того, обо что можно было споткнуться, в этой давке мне было даже не дотянуться. Когда все прижались друг к другу так, что было даже тяжело вдохнуть, сзади раздался крик: «Погоди ты, твою мать, куда двери закрываешь? Не видишь, шо ли, что еще не все люди зашли? Хлопает он тут дверьми. В охороде будешь у себя калиткой хлопать!» Через несколько секунд опять послышались удары дверей о чьи-то плечи, вслед за которыми прозвучали забористые ругательства. Я даже не смог понять до конца их смысл, если таковой вообще был в наборе слов о корове-жене с вепсских болот и баранке в причинном месте. Наконец двери захлопнулись, и автобус тронулся. Не утруждаясь такой ерундой, как сброс скорости на поворотах, объезд ям и кочек, водитель гнал свой аппарат под общий гам, в котором слышались разговоры о том, какой собрали в этом году урожай, или о том, как Васька-дурак пьяный на тракторе сломал забор у Михайловны. Весь этот нестройный фон разбавляла милая песенка Анны Герман «Умчи меня, лесной олень», звучавшая из водительского приемника. Понимая, что так мне придется провести ближайший час, я решил попробовать заснуть стоя. Но шумные разговоры, резкие повороты и кочки, на которых хорошенько трясло, не позволяли этого сделать. Минут через сорок, когда людей в автобусе стало значительно меньше, я передвинулся к окошку и продолжил свои безуспешные попытки вздремнуть. Один раз у меня это даже почти получилось, мне представились очертания какого-то леса, какие-то танцующие люди, что-то размытое и неясное – но меня тут же разбудило мычание коров, внезапно раздавшееся у самого окошка нашего автобуса, меньше чем в метре от моего лица, вместе с оглушительным гулом трактора, перевозившего их в телеге. Через пару секунд трактор с коровами в телеге остался позади, а вместе с ним и мой сон.

Читая непонятные названия деревень на табличках и силясь догадаться, от каких слов они могли произойти, я коротал оставшееся время. Уже скоро. Совсем скоро. Мать дернула меня за плечо: мы приближались к нашей остановке. Еле удерживаясь на ногах в раскачивающемся автобусе, я хватался за поручни, предвкушая свободу от этой тряски и ужасного запаха, от которого меня всегда укачивало. Скрипнули тормоза, хлопнули открывшиеся двери, и мы вышли на свежий воздух. Автобус тотчас же умчался дальше.

Уже было далеко за полдень, и я только теперь понял, что все вокруг – даже воздух – заметно отличалось от того, что я чувствовал и наблюдал еще сегодня утром. Вслед за охватившей меня радостью внезапно навалилась усталость. Мы провели в дороге больше шести часов. Теперь мы стояли на трассе в глухой деревеньке, в единственном месте в округе, где ходит транспорт. А нам еще предстоял путь длиной в несколько километров до родной деревни, которая была спрятана глубоко в лесах. Я всегда хвастливо рассказывал своим одноклассникам, что и в наши просвещенные советские времена существуют глухие уголки прямо тут, в Ленинградской области, до которых просто так не добраться. Места, в которых нет ни автобусных остановок, ни проезжающих мимо машин, ни даже дорог. Места, в которых, собственно, почти ничего нет, кроме лесов, болот и одного-единственного телефона на всю деревню. Но сейчас я лишь в очередной раз пожалел, что к этим местам нет более простого пути.

Мы долго шли вдоль полей, по лесным тропинкам, обходя водоемы, чтобы вновь вернуться на поля. Нам встречались деревья, чья листва была окрашена в самые разные цвета, и мне это нравилось, хотя все эти яркие осенние оттенки были для меня несколько непривычны – я редко бывал в деревне глубокой осенью. Все словно напоминало о том, что лето ушло, а с ним и мои друзья. Этого больше не будет. Вот бы они были в деревне, ну или хотя бы приехали на выходные. Все вокруг напоминало о них. Каждая лесная тропинка, каждый ручеек и мостик. Со всяким местом была связана своя история. Вот здесь кто-то падал с велика, вон в тех полях мы играли в казаки-разбойники, а на этом мостике запускали самодельные лодочки и кораблики.

Вскоре мы подошли к старому висячему мосту через реку. Он висел на стальных тросах, подвязанных к бетонным конструкциям на крутых берегах, чтобы по весне до него не доставали прибывающая вода и льдины. Его высота летом, когда уровень воды в реке заметно падал, была более десяти метров. Приличная высота для моста, раскачивающегося на ветру, в котором еще и не хватало досок. Этот мост почему-то называли лавой. Многие, кто приезжал в нашу деревню в гости, испытывали при виде лавы неподдельный ужас и едва не поворачивали назад. Хотя мы в детстве катались там на велосипедах, что, разумеется, делалось не от большого ума, но все же никто ни разу не пострадал. Помнится, главным правилом было проехать как можно быстрее и не останавливаться, пока ветер не начнет кренить лаву в сторону. На моей памяти все успевали это сделать, не попав ни в одну из дыр и удачно рассчитав паузы между порывами ветра.

Перейдя через лаву, мы оказались на берегу, с которого уже виднелась наша деревня. Я понемногу стал отходить от воспоминаний о друзьях и наших приключениях и задумываться о том, что сейчас будет. Раньше, когда мы приходили домой, нас всегда выбегала встречать бабушка, она целовала и обнимала нас со слезами радости на глазах. Я помню, обычно она сначала смотрела в окошко, прищуривалась, приглядывалась, и только потом, когда понимала, что это мы, выскакивала нам навстречу, стуча дверьми в коридоре, и на крыльце было уже слышно ее «золотиночки мои приехали». Теперь она нас не встретит. Она жива? Мы прямо сейчас пойдем ее искать? Интересно, а в каком состоянии сейчас мои тети – Таня и Вера? Они плачут от бессилия или полны решимости вести поиски до конца? По пути нам встречались дальние родственники и знакомые. Все они здоровались и смотрели нам вслед с любопытством, видимо, разрываясь от желания обсудить последние новости о пропаже нашей бабушки.

Вскоре за поворотом показалась и наша изба. Я ненароком вспомнил свой сон, в котором вся деревня шла колонной как раз по этой дороге с лужами, по которой сейчас шел я. Как они проходили мимо меня, как моя собственная мать меня не замечала. Казалось, это было очень давно. Словно этот сон мне снился пару дней назад, или даже больше, но никак не сегодня ночью. Мы подошли к дому, я отворил калитку и увидел в окне свою тетю, которая улыбалась мне самой теплой улыбкой, – так умела делать только она.

Знакомый радостный топот в коридоре: нас выбежали встречать. Сначала появилась моя родная тетя Таня и начала крепко меня обнимать, совсем как бабушка, после чего она кинулась к матери, и обе они залились слезами в объятиях друг друга. Следом выскочила и тетя Вера, которая обняла меня и сразу же начала расспрашивать, как мы доехали. Тут на крыльцо вышел близкий друг нашей семьи дядя Сережа. Из глубины двора я услышал лай нашего пса Тимы. Дядя Сережа был другом детства моей матери, его дом был недалеко от нашего, а наши семьи были в тесной дружбе с незапамятных времен. Он сразу же протянул мне руку и крепко пожал мою. На его лице почти всегда сияла улыбка, и он не мог удержаться от какой-нибудь шуточки или веселого словца даже в такие моменты. За это его, собственно, и любили и всегда ожидали услышать от него что-то хорошее и ободряющее. И пока он подшучивал над моим первым пушком под носом, который обещал когда-то превратиться в настоящие усы, Таня позвала нас всех в дом. Привычно скрипнула дверь на крыльце, а за ней заскрипели и ступени. Этот звук был для меня приятнее всего на свете. Он словно говорил, что теперь я могу расслабиться и не вспоминать Ленинград. Все позади, теперь нужно, обязательно нужно расслабиться. Глубоко вдыхать свежий воздух, смотреть на солнце, наблюдать за птичками в огороде. Слушать скрип ступеней крыльца, где я часто вечерами сидел с друзьями. Эта осенняя сырость древесины, этот знакомый запах, все эти сапоги и веники здесь, на крыльце – неужели я все-таки дома? Все это невероятно грело мне душу, но мне все еще не удавалось до конца осознать, что бабушки нет рядом с нами. В темном коридоре мы добрались до тяжелой и массивной двери в избу. Когда я ступил через порог, то обнаружил, что у нас в доме есть еще гости. За накрытым обеденным столом сидела баба Зоя, пожилая мать дяди Сережи, и старушка баба Нина, тоже приходившаяся нам соседкой. Все они пили чай, и для нас уже накрыли на стол, чтобы накормить обедом с дороги. Пока мы раздевались и распаковывали продукты, привезенные с собой, разговоры велись на самые важные в тот момент темы: о том, как же так случилось, об утренних поисках, что не дали никакого результата, о дальнейших планах. Оказывается, за поиски принялась почти вся деревня. Мы узнали, что председатель Николай Васильевич теперь сам руководит поисками. По ночам поисками занимаются отряды из опытных охотников и лесников, а днем участвуют все желающие.

– Хорошо, что люди добрые есть, товарищи верные, вот ведь какой люд наш в деревне, все откликнулись, каждый чем может помогает.

– А ведь нам с Таней еще дров на зиму нужно, дочке сено хорошо хоть скидали, если бы не помогали – все пропало бы.

– Да, тут и не знаешь, чем заняться. Пока маму в лесу ищешь, и скотина подохнет вся, а потом и самим в лес можно зимой, волкам на съеденье!

– Да ну, брось ты, теть Таня, чего такое говоришь? Всегда все помогут, чужие люди, что ли, в деревне живут?

– А вот Юрке, гаду, звонили в Бор – и фиг! Уже из Ленинграда приехали, а он в Бору сидит, мама в беде такой, а он…

– Работает?

– Ага, работает. Стаканом он там с водкой работает!

Мама словно пропустила это мимо ушей и задала следующий вопрос:

– А Витенька? А он-то как?

– Хорошо, служит, летом-то уже домой.

– А сейчас не отпустили домой, раз дело такое?

– Да нет, куда там, отпустят разве, там у них часть строгая. Сказали, только на похороны если.

– Тьфу, не дай бог!

– Вот так и сказали.

– Скоты какие!

Услышанному я нисколько не удивился, что-то подобное я и представлял. Юра, мой дядя, веселый и общительный, уже отбывший несколько тюремных сроков за воровство, как всегда где-то пропадал. А Витьке, моему старшему двоюродному брату, не дали увольнительной. Ничего удивительного.

Самое интересное в разговоре началось потом, когда мы уже сидели за столом, отобедав, и не спеша пили чай. Меня снова стало клонить ко сну, под столом ко мне на колени забрался наш кот Василий и замурлыкал убаюкивающую песенку. Но услышанное так ошарашило меня, что навалившийся было сон испарился без следа.

Глава 3. Байки стариков

– Говорю же, к Воробьихе идти надобно, – сказала баба Нина, отхлебнув из блюдечка.

– Зачем это? – спросила Таня.

– Да низачем… Я вам уже который раз говорю: оно можно верить, а можно и нет. А хуже, коли ты даже не веришь… Хуже не будет. Что так по лесам ходить, что так по лесам ходить – да у Воробьихи помощи попросить.

– Да ну, теть Нин, – вставил дядя Сережа, – это вы перебарщиваете, в наш век в такие суеверия верить.

– А чего бы не верить?

– Мой дед всю молодость свою провел в войне с попами церковными, а потом и с фашистами – неужто ради того, чтобы его внук к гадалкам ходил?

– Ага, однако, когда Нюшеньку-то хоронили, твой дед первый предложил ее обратно выкопать да какого-нибудь попа сектантского найти, чтобы упокоил ее.

Это было как гром среди ясного неба. Все тут же замолчали. Даже дядя Сережа слегка оторопел, словно вспомнив что-то такое, о чем и думать не хотелось. Я старательно прикидывался незаинтересованным слушателем. Сидел затаившись, словно охотник в кустах, поджидающий добычу. Лишь бы не спугнуть. Лишь бы не спугнуть! Что это за история такая? Пусть расскажет, пусть! Баба Нина тем временем продолжала:

– Я постарше, я больше знаю и тебя, и твоего деда. А когда мы еще малехоньки были, помнишь, Зоя?

– А?

– Как дочка у Тирановых все пропадала в болотах? Когда они перебрались уж сюда.

– Ой, господи, помилуй!

– А вот они ж, когда у них доченька-то пропала, тоже ведь к ихним ходили, просили.

– К кому – ихним? – все же не смог удержаться я.

– Дак известно к кому… К осиновским же. Они ж там все колдовали да молились каким-то своим нечистым силам болотным, не помню, как их Колинько-то называл. Не то найды, не то нойды… По-нашему, колдуны злые, одним словом. Они ж только и знают, как попавших в руки к нечистым с болот вызволять обратно, на свет людской.

– Какие еще найды? – спросила тетя Вера, удивленно раскрыв глаза.

– Дак они ж нерусских будут, осиновские-то, не знаю, кто они – чухари, али кто – их Коленька так называл, они тут их… Когда с учеными тута… Могилы все какие-то древние копали.

– Какие еще могилы-то? Кто копал-то? – Таня отложила в сторону блюдце и с приоткрытым ртом начала ловить каждое слово бабы Нины.

– Да ученые ж какие-то там, с Ленинграду, не помнишь, шоли?

– Где? – спросила явно потерянная баба Зоя, которая обо всем этом если и помнила, то лишь смутно.

– Дак в Осиново же да по краям, в лесах, и на Либежгору же хотели тоже.

– Либежгору?

– Так ведь там уж никто не живет давно, в Осиново-то?

– Так не живет, а Воробьиха-то от ихних будет.

– Да неправда! Она же здеся родилася, она же Ванечке со старого бараку-то родней будет!

– Ага, а замуж-то она там выходила, в Осиново ведь. И жила там немало лет, а потом ужо сюда воротилася, одинехонька. Она единственная, кто ведь их ремесло еще знает хоть малеха. Больше ихних не осталось.

– Так, все! Хватит! – громогласно, но все так же с улыбкой произнес дядя Сережа. – А то так дело действительно до того дойдет, что вместо того чтобы бабу Шуру искать, мы начнем в церкви ходить и богов молить о помощи, хех, этого вот нам еще не хватало, колдунов да русалок.

Баба Зоя что-то пробубнила про себя и незаметно перекрестилась. Тетя Вера была сильно напугана, как и Таня, собственно. А я был в шоке и пытался все это осмыслить. Я помню, что в детстве нам всегда запрещали ходить в сторону заброшенной деревни, которую называли Осиново. Но это всегда связывали с тем, что она находится очень глубоко в болотах, там легко утонуть даже по пути, легко заблудиться и еще проще очутиться в лапах хищных зверей. Ходили туда только опытные охотники, да и то изредка.

Говаривали, что там жили одни колдуны и ведьмы, но кто же в такие сказки поверит? Разве что непросвещенный сельский житель из глухих мест – вроде нашего. Но и таких оставалось все меньше. Мне доводилось также слышать от своих деревенских друзей много страшных историй, в том числе и про Воробьиху, которую все боялись и сторонились. Одни считали ее очень страшной и сильной ведьмой, другие – психически нездоровой бабушкой, которую лучше не тревожить и вообще избегать. Хотя иногда мне казалось, что те, кто придерживался такого мнения, выдумали это лишь для того, чтобы не признаваться в вере во всякую чертовщину. Потому как психически больному человеку нужно было бы помочь, ведь это человек страдающий и нуждающийся в медицинской помощи. А Воробьихе помогать никто не спешил. С ней вообще никто не общался. Ходили к ней только некоторые бабушки – видимо, за помощью. Все эти байки сотни раз пересказывались темными вечерами у костра, чтобы нагнать страха. Но вот про ученых, которые здесь изучали какие-то могилы, про каких-то нерусских, которые жили в Осиново, я слышал впервые. Да и вообще, слышать все это не от своих ровесников, а от взрослых людей, хоть и склонных к мистификациям, было как-то непривычно. И видимо, не одному мне от разговоров этих стало не по себе.

– В общем так, товарищи, – встав из-за стола, сказал дядя Сережа, – мы до дому, спасибо вам за чай. Предлагаю всем передохнуть часик, а потом собираемся у вас на скамеечке, ждем возвращения дяди Толи и продолжим поиски до наступления темноты. – С этими словами он помог своей пожилой матери встать, и они стали собираться. Тетя Таня уговаривала его остаться сегодня дома, отдохнуть. Но, разумеется, это предложение он отмел. Он обещал, что будет через час вместе с другими участниками поисков. Вслед за ними засобиралась и баба Нина, успев на прощание все же бросить еще пару фраз:

– Ты, Танюша, все же подумай. Оно же хуже не будет.

– Хорошо, тетя Нина, я уж и правда не знаю, что делать.

– Ага, ты подумай, только до трех дней надо, так говорят, а то потом не получится.

Но это наши так говорят. Осиновских-то раньше все просили, они все могли – и с того света вернут, если надобно. Но дак они померли все, Воробьиха-то, не знаю, смогет ли так-то.

Они ушли. Осталась только наша семья. Вера помогала нам с мамой искать одежду для прогулки по лесу и тихо приговаривала:

– Ну, куда это годится? Все свои городские одежи испортите. Штаны лучше, Риточка, штаны, как же иначе по лесу. Все себе испортите, все испортите.

– Ой, господи, лишь бы жива была.

– И самое-то дурное, что и думать-то ведь – не знаешь! Я вчера и вовсе вся извелась, мы с Верой полночи не спали. Это хорошо, уж под утро нас Сереженька с Наташей успокоили и помощь организовали, да мы как котята сразу и уснули.

– Вы еще и не спали толком, значит?

– А как спать? Как тут спать будешь? Ведь ничего не известно, скорее надо, пока не поздно…

Таня ушла за сапогами, которые были бы мне впору, а я тем временем уже переодевался. Все время, пока мы тщательно собирались, у меня в голове звучала фраза: «И с того света вернут, если надобно».

Когда мы все были готовы, решено было выйти на улицу, к скамейке, дожидаться остальных. Тетя Вера осталась дома на хозяйстве, чтобы успеть приготовить ужин и накормить скотину. Я, мама и Таня вышли во двор. Пес Тима завизжал и стал радостно поскуливать.

– А лохматого-то друга будем брать с собой? – спросила мама, на что Таня махнула рукой.

– Да ну его, осточертел, скотина, уже сегодня всех достал в лесу.

– Уже ходил сегодня с вами?

– Ну, а как же, с утра самого, и вчера ночью, я ведь одна в лес не попрусь, хорошо, что еще Дым присоединился да дядя Коля, а нам совсем страшно было бы вдвоем.

– Кому вам? – удивленно спросил я, на что Таня ответила:

– Дак известно кому! Ты думаешь, балбес этот лохматый – храбрец большой? Пуще нашего с тобой боится, коснись что! Не знаю, что и за собака бестолковая!

– А что, остальных ночью не было?

– Только утром забил тревогу-то товарищ наш председатель, на ночь не хотел никого сам поднимать: утром, видите ли, работы много, хорошо хоть, мир не без добрых людей.

– Что ж, совсем больной, что ли?

– Не хочу и говорить, не буду судить, хорошо, теперь поутру все организовал. На ночь уже по группам всех разделил и сейчас тоже.

Через несколько минут появился дядя Сережа с нашим соседом дедом Колей. Веселый старикашка невысокого роста, который тоже любил пошутить, выпить и помочь советом, а еще лучше, если все вместе. Еще некоторое время спустя подошел дядя Ваня, который очень странно разговаривал; объясняли это тем, что в глотке у него была вставлена какая-то трубка, отчего он издавал странные звуки, которые напоминали больше кряканье утки, чем человеческую речь, но все жители деревни за много лет уже научились его понимать. Вместе с дядей Ваней пришли еще несколько молодых мужчин, некоторые из них несли с собой ружья. Я всех их знал в лицо и даже постоянно здоровался с ними, но фамилии и имена их запомнить так и не мог. Да и зачем мне было их запоминать? Мы, конечно, обитали в одной деревне, но я здесь все же скорее гостил, чем проживал, и о людях этих слышал лишь раз в месяц, а то и реже. Когда кто-то из них спросил, кого еще мы ждем, послышался ответ:

– Дыма.

В воздухе витало молчаливое уважение. Дым. Дядя Толя Дым. Он уже был в преклонном возрасте, но несмотря на это всегда ходил прямо, без палки и не сутулясь. Был он очень высокого роста и крепкого телосложения, притом что сами по себе деревенские мужики маленькими не были. Дым всегда был мрачен и неразговорчив. В лицо его по прозвищу никогда не называли. К нему всегда обращались по имени. Через несколько минут появился он. Высокий, статный, с хмурым взглядом, устремленным куда-то поверх всех голов, в лес, и с папироской во рту. За спиной у него тоже висело ружье. Он всегда издавал какое-то странное низкое мычание в те моменты, когда курил. Иногда мы с друзьями даже угадывали его приближение в очереди у магазина по этому его мычанию. Все пожали ему руку, и дядя Сережа, как всегда с улыбкой на лице, спросил:

– Ну что, дядя Толя, тебя только ждали, теперь идем?

– Хм-м-м… Хм-м-м… Идем.

Мы все длинной вереницей вышли через огород в поле, за которым начинался лес. Дядя Сережа что-то громко рассказывал, а мужчины смеялись. Дядя Толя Дым шел впереди всех. Вскоре, перейдя поле, мы приблизились к лесу. Возле одного из поворотов дядя Толя свернул на узкую дорогу, скрывающуюся под густыми лаптями ельника, все остальные последовали за ним. Тем временем я начал вслушиваться в разговор своей родни, шедшей позади колонны добровольцев.

– Тань, а с какой стороны ее искать, куда она хотя бы ушла?

– Дак вон, дяди Толи Зоя-то, говорит, что видела, как она на Либежгору пошла.

– С огорода, что ли?

– Да, говорит, кричала ей, а та даже не ответила, и непонятно, не услышала, или что…

– Может, у нее что с головой случилось, раз под вечер пошла в лес, ну? Чего ей там нужно-то было?

– Вот и непонятно, тетя Зоя к ней до этого днем заходила, а та говорит, в лес надо сходить, ключики отдать.

– Какие ключи еще? Кому отдать?

– Да черт его знает. Она и сама переспросила, но не поняла толком, а потом они о другом уже заболтались.

– Слушай, похоже, правда у нее что с головой стало, как же ее потом найти-то будет? Если она не в себе была, она и вовсе могла убрести куда глаза глядят.

– Вот, Рит, то-то и оно, на Либежгоре прямо следы ее видны, вот прям видно, что тут возле пенька вертелась, а потом следы у болота и пропали. И ничего: ни палочки сломанной, ни котомки оставленной, ни тряпки – ничегошеньки. Как сквозь землю провалилась.

– А следы-то куда уводят, на какое болото?

– Да в том и дело, вот Зориных Лешка ходил с собакой, тогда еще, и ничего не нашел. Следы есть, а потом в куче у луж теряются, и непонятно, куда она повернуть-то могла: то ли на болото поперлась, то ли рядышком на саму Либежгору пошла – ничего не ясно…

– И где ж ее искать? В какой стороне хоть?

– Ну, будем, как и раньше: мы-то с тобой да с Колей пойдем, а остальные все разделятся на группы, по болотам смотреть следы будут да кричать, если вдруг что.

– И что за ерунда… Ну, вот коли поблизости была бы, разве не ответила она бы, ну?

По всему лесу второй день ее ходят орут.

– А может, она правда не в своем уме если, то ведь ничего и не поймет, кричат ее или нет, может, сидит где под кустом и ничего не понимает, кто теперь знает-то? Ведь это где-то видано было раньше, чтобы по лесам осенью под вечер бродить? Ну, нормально это разве?

– Ой, что-то явно она не в себе была, значит.

– Ну, а на кой черт еще в лес нужно было с какими-то ключами идти?

– Лишь бы живая была, лишь бы живая.

Лесная дорога вышла на небольшую делянку. Дорога уходила дальше, по краям леса виднелся подступавший болотный мох. Дым остановился возле большого пня на краю дороги, все встали рядом. Один из мужиков заговорил:

– Ну что, дядя Толь, как и раньше? Мы на болото, а несколько человек пускай еще раз Либежгору осмотрят.

– Хм-м-м… Хм-м-м… Пускай так и будет. Помните, идти нужно недалеко друг от друга, чтоб можно было перекрикиваться, да и из виду особо не уходите друг у друга. Поделимся на троих, кто по болоту пойдет.

– Ну, а мы тогда, дядя Толь, на Либежгору с Ритой пойдем да с дядей Колей? Пусть он с нами.

– Пускай еще кто пойдет, место там такое, что черт водит, бродить будете, еще сами заплутаете, а скоро темнеть начнет.

– Да что мы, будто заблудимся, мы к потемкам-то воротимся, как и вчера.

– Хм-м-м… Хм-м-м… Да, встречаемся все здесь в четыре часа, а там подумаем, но вы одни не ходите. Там все равно нехорошо. Все блуждают. Пусть еще кто будет… Сережа, ступай с ними ты.

– Давай, дядя Толь.

– Хм-м-м… Хм-м-м… Идите, как я сказал, через каждые пять минут кричите ее со всей силы и замрите – слушайте… хм-м-м… хм-м-м… вдруг где отзовется. Считайте до десяти, если не отзовется – еще пару раз кричите, а потом дальше идите. За болото не ходите, за первое. А мы на этих топях посмотрим, может что отыщется, след какой… Хм-м-м… Хм-м-м… Да тоже кричать будем.

– Да, если кто увидит ее, то всех собирайте сразу же. Не спешите помогать в одиночку, если кто не знает, коли у нее какие травмы есть, то только хуже сделаете. Дайте водички попить в первую очередь, а потом уже, если ноги-руки в порядке, помогайте, – сказал один из мужчин, который, видимо, знал толк в оказании первой помощи.

– Ну, мы пойдем тогда, – уверенно сказал дядя Сережа.

– Ступайте… хм-м-м… хм-м-м… А мы еще покурим, поделимся да тоже пойдем. В четыре часа здесь встречаемся. Не провороньте, а то стемнеет. Потом еще и вас искать придется.

– Не, дядь Толь, мы вовремя. Ну, все. Мы пошли.

– Давай, Серега, сам там не блудани! – крикнул кто-то из мужиков под общий смех.

И мы свернули с дороги в лес через делянку. Кругом был густой ельняк, плохо пропускавший свет. И я вновь почувствовал что-то неприятное, как в том сне. Что-то странное, словно здесь есть кто-то еще. И этот кто-то смотрит за нами из-за деревьев. Но я отогнал эти мысли прочь: в конце концов, я любил гулять по лесам – хоть и не на Либежгоре, конечно, но любил. И все же здесь атмосфера была уж слишком мрачная и гнетущая. Часто попадался бурелом, сухая земля, опадающая листва и густые ели. Мама и Таня шли понурые. Только сейчас их волнение явственно проступило на лицах. Если раньше их что-то отвлекало и заставляло хоть как-то держаться на людях, то теперь они были один на один с бедой, свидетельства которой, казалось, были повсюду: в этих опадающих листьях, стене деревьев и высокой траве, которая все ближе и ближе пригибалась к земле. Только подумать… Может, она тут проходила? Или вон там, за теми мрачными елями? Где она теперь? Куда можно было уйти? Ведь здесь не тайга, крики должны быть слышны, дальше река, рядом болота – некуда деться. Может, если она была не в себе, то ушла еще дальше? Могла ведь и через реку перейти… И тогда все. Там уже десятки километров. Можно и до Волхова дойти. А если не переходила? Значит, умерла. Или в тяжелом состоянии и не может подать знак. Больше вариантов нет, ее бы уже нашли. Только если она сама не прячется, если она жива и, если она вообще здесь. Лес скрывал от нас небо. Редкие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь хвою, говорили о том, что день постепенно идет на убыль. Слабый ветерок и холод помогали бороться с дремотой. Уже меньше чем через час я начал осознавать, что никогда раньше так далеко не заходил на Либежгору, даже когда ходил с родней за грибами. Слишком далеко. Все вокруг казалось чужим, каким-то лохматым и древним. Словно ты зашел в заброшенный дом и его стены впервые за много лет услышали человеческую речь. Все деревья вокруг наблюдали за нами. И ощущалось еще что-то тягучее, объемное и окружающее нас со всех сторон, как невидимый туман. Оно чувствовалось даже в воздухе.

Глава 4. Поиски в лесу

– Ма-а-ама-а!..

– Ба-а-абушка-а-а-а!..

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Эти десять секунд оказались не такими уж и короткими. Когда говоришь о десяти секундах, они кажутся мимолетными. Но когда начинаешь их отсчитывать, сразу же понимаешь, что десять секунд – это довольно долго.

В очередную паузу мы расслышали лишь лесные звуки. Мама с Таней шли чуть поодаль от нас, я едва видел их силуэты. За ними, где-то среди елок и поваленных берез бродил дядя Сережа. Его не было видно. Ну, а мы с дядей Колей пошли вместе. Он сам настоял на этом. Вообще он очень приятный и общительный дедок. В нем есть что-то очень уютное, какое-то умение расположить к себе молодежь. Он умеет смотреть на всех без осуждения и знает, как необидно посмеяться над любой глупостью. Я был рад, что он предложил пойти с ним вместе, к тому же, откровенно говоря, деда Коля был болтун, каких поискать, и я не терял надежды узнать поподробнее о том, что услышал за столом. Поэтому я попробовал начать разговор издалека:

– Деда Коль!

– Оу?

– А почему нужно так долго ждать? Целых десять секунд, здесь что – звук медленнее распространяется?

– Это положено так. Чтоб услышать бабушку твою, вдруг она обессиленная рядом лежит, да сил нет у нее ответить. Вот десять секунд и ждем, чтоб она успела с силами собраться.

– Ясно.

– А то и вовсе у нее, может, голос пропал, дак чтоб хоть палкой там пошуршала по траве или по кустам.

– Понятно.

– А так она, может, в двадцати шагах от тебя лежать будет, ты крикнешь, не дождешься ответа – да дальше пойдешь.

– А-а-а.

– А она и не сможет до тебя докричаться, потому как идешь ты – трава шуршит, да звуки всякие… И не услышишь.

– Вон оно что.

– Да, всегда так делается, когда человека ищут.

– Ясно теперь. А что это, ваша баба Зоя ее с ключами какими-то видела?

– Да нее, моя-то видела, что она на Либежгору пошла. Ну, на дорогу-то, в лесу, по которой мы шли.

– А-а-а.

– Она ей кричала-кричала, мол, «Шурушка, ты куда на ночь глядя?». А та, как и не слышала.

– А ключи тогда кто…

– Ма-а-ама-а!

– Ба-а-аба Шуро-оу!

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Тишина.

– А ключи тогда кто видел?

– Да никто не видел, это Зоя, Сереги мама, она к бабушке твоей ходила, в аккурат перед тем, как та в лес и нарядилась.

– А-а-а.

– Та ей и сказала, что ключики ей какие-то отнести надобно.

– Вот оно как.

– Та ее поспрашивала-поспрашивала, да ничего не поняла, подумала, мол, напутала что, али что там.

– Ясно.

– Так-то, коли знала бы, дак придержала бы ее… Если б поняла, что в лес она собралась ключи-то относить.

– Да уж.

– А кто знал?

– Действительно.

– Кто ж мог подумать, что она там на старости лет попутала, куда ее потянуло.

– Странная, конечно, история. А что там такое баба Нина рассказывала, за столом еще? У нас на обеде.

– А что?

– А… Вас же не было.

– Не… А что это карга старая наплела опять?

– Да что к Воробьихе идти надо, что только она может с лесу людей возвращать, мол, осиновские всякие такие дела знают и мертвых поднять смогут, если захотят.

– А она-то не осиновских будет. Она наша.

– М-м-м, а осиновские что?

– Да нет осиновских давно, померли все уже, когда их деревню-то в колхоз согнали, давно еще. При коллективизации.

– Да нет, я не о том… А что, раньше, когда они были, они правда такое могли делать? Это ж невозможно?

– Да черт их разберет вообще. Нечистые они, это точно. Всякого за ними полно было.

– А что именно?

– Ой, я ведь не помню уже, я маленький был.

– Ну, хоть приблизительно, что значит – нечистые?

– Да нечистые. Они все там… То на дыры молились, то людей в болотах хоронили.

– Что?..

– Да ну их, все какими-то колдовствами промышляли. У нас все в старину к ним ездили, у них там эти… как их… заговорщики! Во! Говорят, сильные очень были, но все худые дела только делали, хороших никогда вот не бывало.

– Подождите-подождите, что значит – на дыры молились? Каких еще людей хоронили в болотах?

– Ну, в каких болотах, болота у нас одни, там-то у них дальше еще свои есть, за реками-то. Туда и хоронили, говорят, у них там кто-то в старину и сам в отдушинах топился. Ученые потом там из болот каких-то мертвецов вылавливали ведь. Этих, мумий, во!

– Кто-то сам топился? Зачем?

– А черт его знает, что они там выдумляли. Говорю же, они все ведьмы всякие да колдуны. Вот некоторые, рассказывают, в болота ходили да топились там в этих… отдушинах. Потому их так и прозвали – отдушинами. Хотя кладбище свое вроде как было. Там они все по-староверчески как-то выдумляли.

– А что такое отдушина? Как она выглядит?

– Ну, вот идешь ты по болотам, там, за ржавым ручьем. Где топи уже начинаются.

– Ну…

– А там длинные болота… По многу километров, ни конца, ни края не видно, и лес не растет. Все топи до горизонта.

– И что?

– Ба-а-аба Шуро-оу!

– Шурушка-а-а!

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. И снова ни звука, кроме ветра и шороха опадающих листьев.

– Тихо, что-то там есть. Погоди, внучек, давай-ка посмотрим.

И только после этих слов я обратил внимание на то, что за огромной поваленной березой что-то шелестело. У меня внутри все замерло. Мне почему-то стало немного страшно. Мы стали пробираться к березе. Судя по тому, как осторожно шел деда Коля, он тоже не был уверен в том, что это могла быть бабушка, а не кто-то другой. Кто-то другой. Ну, вот только после рассказов о том, как ведьмы топились в местных болотах, кого-то другого и не хватало.

Глава 5. О молящихся в дыры

Деда Коля подходил к поваленной березе, а я старался держаться позади. Он подобрал сухую палку, валявшуюся рядом, и заглянул за ствол березы, раздвигая палкой заросли папоротника. В тот же момент опять что-то зашуршало. Через несколько секунд наш пожилой сосед заулыбался.

– Ежик, смотри-ка…

– Ежик?

– А ну, посмотри-ка сам, вон он, маленькой какой.

Я подошел поближе. Снова раздвинув заросли папоротника, он указал пальцем на маленький темный комочек. Пока я смотрел на него, ежик решил поглубже забраться в заросли, старательно прячась от нашего внимания. Он двигался как-то отчаянно быстро и, казалось, даже неловко. Но я знал, что это только кажется. Я был наслышан, насколько ловко ежи охотятся на мелких грызунов, в особенности на кротов. Но как бы то ни было, он все равно производил впечатление милого и неуклюжего зверька, и наблюдение за ним отвлекло меня от грустных мыслей. Заросли папоротника, высокие ели, которые загораживали дневной свет, звенящая тишина, в которой изредка шелестели листья на ветру – все какое-то чужое. А тут ежик. Я еще раз огляделся и сразу же вспомнил, где мы находимся. Либежгора. Глухой участок леса, окруженный болотами и маленькой заболоченной рекой. Вот даже ежика нашли, а человека и следа не видно. А может, она тоже лежит где-нибудь вот так в папоротнике и рукой едва пошевелить может? Пальцы рук начинало сводить от холода. Я начал дышать на них, чтобы согреть и заметил, что со рта идет густой пар. Ноги тоже уже начинали мерзнуть. Отголоски рассудка заговорили мне о том, что пожилая женщина не способна выжить в лесу при такой температуре. Ночью, наверное, был приличный мороз. Мы еще немного понаблюдали за ежиком, а потом решили пойти дальше, оставив напуганного зверька в покое.

– Деда Коля!

– Оу?

– Дак что там… Вы рассказывали про дыры в болотах. Где люди топились.

– Про дыры в болотах, значит.

– Ага, отдушины. Как они выглядят?

– Ну, вот идешь ты, значит, там, в топях, а под тобой почва качается. Качается, но не рвется.

– Так…

– А в глубине, где темно и туман, там еще из топей газ столбом вверх бьет, страшно так… Пыыщщщ! Как зашипит неожиданно.

– Как будто на болоте в тумане и без того не страшно.

– Дак вот слушай.

– Ага.

– Идешь ты там, и потом тебе начинают, у центра-то, в самом злачном месте, дырки попадаться такие…

– Какие еще дырки?

– Ну, прямо в почве. Мы с дедом моим, я помню, ходили туда… Там палку суешь – и ни конца, ни краю. Вода. Стало быть, там топь водяная не затянулась почвой – так по многу веков и есть.

– Вода?

– Ну как же! Каждое болото – то вода, которая затянулась просто. Растениями всякими да перегноем от них. А внутри там все вода, потому где плохо затянулась, там люди и тонут, али зверь какой.

– Вот это да…

– Да, а в таких вот местах гиблых не затягивается никак. Издревле есть. Дед-то мне рассказывал, что место то нечистое, там духи злые с болот водятся. Потому осиновские-то колдуны там и топились в старину. А ну, кричи-ка.

– Ба-а-а-буш-ка-а!

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Кажется, начинает темнеть. Нет, еще слишком рано, наверное, просто лес начал плотнее сгущаться.

– А зачем они там топились? Они что же, места эти нечистыми не считают?

– Дак, говорят, они с тамошними чертями водятся. А самые-то сильные туда сами уходили и прыгали в эти дыры, как в бездну.

– Мда…

– Там тогда из одного такого места и мумию выловили, говорят, древняя-предревняя была.

– Мумия?

– А то, там же все это… как его… всякие такие штуки, что человек там сохраняться может до конца веков и не портиться, как положено покойнику-то.

– Не гниет.

– Да, оттого-то и считается, что места те дурные, они там все неупокоенные, да и без того всякого хватает.

– Неупокоенные?

– Ну, так в старину принято верить было, когда люди богу еще молились да попам деньги носили.

– Во что верить-то принято было?

– Ну, что человек обязательно упокоен в земле должен быть, чтобы на небо попасть, а не то он на небо не попадет и в мире живых скитаться будет.

– Шурушко-оу!

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. И правда ведь темнеет. Что-то рановато для осени. Наверное, просто солнце спряталось, да еще этот лес густой.

– Как в это вообще верить можно?

– Хех, дак ведь не было раньше образования-то, вот и верили во что говорили.

– Хорошо, а что же эти осиновские – они, значит, в бога не верили?

– Они все как старообрядцы.

– Это кто такие?

– Да черт его знает, но у них все, видимо, по-старинному было, не как у всех. Церковь им даже состроили, а они ее сожгли потом, икон не признавали, на могилы кресты не ставили и на груди крестиков тоже не носили, они все от каких-то злыдней брали, все на дыры молились да вот с нечистой силой с болот водились.

– Как это?

– Да черт его знает, говорили так. Может, у них какая своя религия старая была, али еще что. Но злая религия-то, нечистая, это однозначно.

– А в дыры молились – это как?

– Да кто его знает, так и молились. Говорили, когда их в колхоз-то к нам пригнали, у них кто бабки старые были – те все в дыры шептали что-то да, как сумасшедшие, сами с собой разговаривали.

– В дыры на болотах?

– Да нет же, в любые, у них для того даже в избе в полу специальные дыры были и на потолке тоже. Они туда все молились да делали всякое.

– С ума сойти, никогда о таком не слышал.

– Ну, вот все их колдунами и называли, потому что они все нечистых духов призывать могли да всякое зло делать. А ну, кричи.

– Ба-буш-ка!

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Тишина. Что-то шелестит поодаль. Там, где дядя Сережа. Наверное, это он кустарники осматривает. Мох, один мох кругом да опадающие листья, так бы и прилег полежать, и свет такой тусклый, хоть и дневной. Красиво и уютно. Только холодно. Может, и бабушка так посчитала – да и уснула где-нибудь. И до сих пор спит. Как-то раз мне довелось слышать, что легче всего умереть на холоде. Сначала тебя начинает ознобить, организм сопротивляется, тебе холодно, ты чувствуешь себя мерзко и только и думаешь о том, чтобы согреться, но если организм пробудет на холоде слишком долго и не сможет ему сопротивляться, то начнет остывать. Ты неожиданно почувствуешь тепло и тебя начнет клонить в сон. Это значит, что ресурсы организма уже истощены. В этот самый момент ни в коем случае нельзя засыпать, иначе ты не проснешься. Не спать любыми усилиями, но говорят, что, если ты уснешь, ты увидишь самый красивый сон на свете, потому что что-то там выделяется в мозг, какие-то особые вещества, отвечающие за счастье. Ты испытаешь самую чистую радость во сне и больше никогда не проснешься. Звучит не так уж и плохо, если бы пришлось выбирать… Я еще раз подышал на пальцы рук. Теперь и пальцы на ногах в простых резиновых сапогах сводило от холода. Надо было надеть толстые носки, но тогда, скорее всего, сапоги бы не налезли.

– А почему же тогда говорили, что к ихним обращаться надо? За помощью, чтобы из леса вывести?

– А черт его знает. Так вот говорили. Потому что только они этих духов злых не боялись да водились с ними, а потому и договориться могли.

– Значит, и добрые дела могли делать?

– Ну, наверное, но больше все злые, конечно. Кого подпортить надо, али что еще такое, то это все к ним. Доброе редко они брались делать. Да и вообще ни с кем не разговаривали да не знались.

– Как же это не знались?

– Да вот так. Не водились они ни с кем.

– Совсем не говорили?

– Ну, какие-то говорили, времена-то разные ведь, когда ж в колхоз-то согнали, те из них, кто помоложе, дак разговаривали, чего ж нет, и не верили ни во что уже.

– Вот как.

– Да, а когда ведь деды наши жили, к ним в деревню никто просто так без нужды не ходил. Нельзя было. А кто ходил, те говорили, что старики у них и языка русского не знают.

– Языка русского не знают? Как так, они же русские?

– Да почем их знает, это ведь сейчас здесь русские, а в старину здесь, говаривают, народец жил такой, чудью белоглазой их называли.

– Чудью белоглазой? Да что это такое, у меня уже голова закипела… Да ведь нет нации такой! Есть немцы, есть англичане, есть русские, а чудь белоглазая – это что? Даже название-то какое-то странное.

– Ну дак я не знаю, кто ж теперь знает, так в старину говорили, мол, давно еще, до начала царей, здесь чудь вот такая жила. А потом ушли они.

– До начала царей?

– Ну, так поговаривали, да, что когда еще царей не было, в древние-то времена, они здесь жили, да.

– Ничего не понимаю.

– Да что тут понимать-то, россказни это ж все. Просто люди верили так. Может, и не было ведь никого.

– Баба Шуро-оу!

– Бабушка-а-а-а! – решил добавить я.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Дятел стучит где-то. Ветерок подул. Больше ничего.

– Значит, выдумки, говорите?

– Может, и выдумки, а может, и нет, кто ж его знает. Но вон ученые-то что-то искали все тут. Мумий, видишь, в болоте да жальники все какие-то рыли.

– Жальники? Что это?

– Ну, это как кладбище, в старину такое было.

– Никогда не слышал.

– Хех, да неудивительно, оно ж, когда было-то?

– До царей?

– Хех, ну, положим, не до царей, но народ еще некрещеный все был.

– Мда, удивительные истории вы рассказываете, деда Коля, мне нравится очень такое.

– Ну, заходил бы как-нить в гости-то на чай, я бы тебе рассказал еще много чего.

– Правда?

– Конечно, мы рады будем, пока каникулы-то – заходи.

– Да я не на каникулах, деда Коль.

– Нет? А чего же?

– Да потом каникулы-то будут. Мы вот так уехали. Потому что дело-то срочное. Сами понимаете.

– Да ерунда, найдем мы твою бабушку, а потом вместе к нам и заходите на чай, чего уж, первая она, что ли, потерялась, никуда не денется. Не тайга же.

Я заулыбался. Я всегда любил таких стариков, которые и войну прошли, и многие тяготы жизни, а все равно не стали хмурыми и унылыми. И всегда были готовы пообщаться с молодежью, рассказать что-то или же, наоборот, узнать что-то новое. Такая способность не останавливаться в познании мира даже в том возрасте, когда чаще задумываешься о смерти, чем о чем-то еще, это, наверное, подвиг.

Мы продолжали не спеша пробираться через лес, периодически останавливаясь покричать бабушку и послушать, не откликнется ли. Я потерял счет времени. Два часа? А может уже прошло часа четыре? Мне еще сильнее хотелось спать. Даже холод, от которого меня уже потряхивало, не спасал. Это и понятно: сегодня мне выспаться так и не удалось. Но мне почему-то хотелось думать, что спать мне хотелось именно из-за этого леса. Такая апатия. Мне кажется, если бы я здесь заблудился, я бы даже не пытался выбраться. Просто сел бы где-нибудь рядышком, обессиленный. И стал бы ждать самого красивого сна. У меня немного болела голова. Неужели тоже из-за леса? Глупости, от такого количества информации и резкой смены ленинградского воздуха на местный могла и не только голова разболеться. Но дело не только в физических ощущениях, там было что-то еще… В конце концов, я решил не думать об этом. Я и без того слишком сильно устал, чтобы поддаваться каким-либо эмоциям, тем более после таких рассказов. К тому же, в дальнейшем я мог надеяться на то, что скрашу какой-нибудь из вечеров в гостях у своих соседей в компании дедушки Коли. И он обязательно порадовал бы меня какими-нибудь удивительными рассказами и байками, даже если все это и неправда.

А сейчас стоило все же сосредоточиться на бабушке… Но я ведь вроде и так участвую в ее поисках; разве помогло бы ей, если бы еще и все мои мысли были заняты только ею? Разумеется, нет, но мне становилось как-то неловко от осознания того, что я не всецело поглощен ее поисками и в фантазиях витаю где-то далеко, заслушавшись удивительными рассказами и небылицами, вместо того чтобы переживать и беспокоиться. Мои размышления прервал крик, донесшийся издалека – я едва смог его разобрать. Это дядя Сережа звал мою маму и тетю Таню к себе. Еще минут через десять прокричала и моя мать:

– Рома-а, иди скорей сюда, посмотри! Дядя Коля-у!

Деда Коля крикнул в ответ, и мы направились в их сторону. Судя по голосу, они явно нашли не бабушку, а скорее что-то забавное. Быть может, еще одного ежика? Хотя нет, ведь дядя Сережа кричал первым, уж он-то вряд ли стал бы звать всех для того, чтобы посмотреть на ежика. В ожидании чего-то интересного я начал обгонять деда Колю, забегая немного вперед. И вскоре взору моему открылась действительно необычная картина.

Глава 6. Эхо священной рощи

Это было дерево. Огромное дерево. Оно было почти незаметно уже метрах в пятидесяти в этом старом лесу, едва проходимом из-за бурелома, заросшем папоротником, ивняком и кустами, укрывшем всех своих обитателей хвойными ветвями вековых деревьев. Но стоило перейти невидимую черту, и оно сразу же бросалось в глаза. Оно было неправдоподобно большим. Гигант невероятных размеров. Во всяком случае, для нашего леса. Оно все ветвилось, и непостижимая древность чувствовалось в каждом его изгибе, особенно в его склоненных к земле ветвях, многие из которых по толщине превосходили соседние хрупкие ели, березы и сосны. Мы стояли впятером, молча уставившись на это дерево. Все вокруг него было пустым. В его корнях даже трава почти не росла. У корней был неприкрытый чернозем. Словно черная выжженная земля у истоков древнего зла. Хотя не могу сказать, что от всей этой картины веяло злом. Ничего подобного. Она просто удивляла и захватывала. Первым заговорил деда Коля:

– Мда, кхм, вот так дерево.

– Дуб, – констатировал дядя Сережа. – Интересно, сколько ему уже веков?

– Да бог его знает. Он от рощи, видать, остался, а тем по многу сотен лет было.

– От рощи?

– Дак была здесь раньше роща древняя, святая, тут все тоже старообрядцы ходили в нее молиться, а потом спилили все.

– Не, дядь Коль, не путаешь ли? Это в Темной гриве роща-то была, там, говорят, стоял древний старый лес, его еще отец мой пилил.

– Да то другое, Темная-то грива – да… Я сам там пилил с твоим отцом.

– А что, еще была какая-то роща?

– Ну, Темную-то гриву еще и после войны пилили. А тут-то еще деды наших дедов выпилили.

– Никогда не слышал.

– Да, было такое, вон хоть у Дыма спроси, его бабушка многое знала да нам маленьким рассказывала. Целая дубовая роща тут была, потому и название деревни нашей такое.

– Мда уж!

– Так-то!

Дядя Сережа посмотрел на часы. 14 часов 23 минуты. Судя по его лицу у него тоже возникли сомнения касательного нашего своевременного возвращения. Поднялся сильный ветер. Откуда-то издалека с болот долетел отголосок выстрела. Видимо, охотники перейдя за болота подавали друг другу какие-то знаки выстрелами. Или дикие звери? Чувство апатии нарастало. Мы переглянулись, казалось, осенний ветер всех клонил ко сну.

– Ну что, сворачиваем в сторону болота да так же обратно прочесываем, – сказала Таня, махнув рукой в сторону.

– Дак болото-то не в той стороне, Танюша, – ответил ей дедушка Коля.

– Как же это не в той?

Следующие минут пятнадцать все спорили, в какой стороне находится деревня, в какой дорога, а в какой болото. На секунду в голове возникла мысль: а что, если мы тоже заблудимся? Но нас было пятеро – это все же не так уж и страшно. Даже совсем не страшно. А вот окажись я один, я бы точно не знал, в какую сторону пойти, мда. А если бы еще и такая роща встретилась из таких вот деревьев, то, пожалуй, и штаны промочить не грех было бы. Особенно ночью. Каково же бабушке было ночевать в лесу… Если она вообще еще жива. Интересно, она проходила мимо этого огромного дерева? Может, она видела его ночью и тоже была удивлена? Хотя чего ей удивляться, она и без того немало знала – и про рощу, наверное, ей тоже было известно. Я походил вокруг дерева в надежде найти следы. Жаль, я не разбирался в следах по-настоящему, как пограничники или охотники. Пусто. Странно, как это дерево выжило. Все выпилили, а это оставили. Почему? Зачем?

– Ты чего ищешь, Ромка? Желуди? – с улыбкой спросил дядя Сережа.

– Да нет, следы, вдруг бабушка здесь тоже проходила.

– Это мысль, здесь как раз земля одна, у корней видно должно быть и неопытным глазом.

– Опа…

– Так, тихо…

– Что это?

– Кабаны нарыли.

– Сворачивать нужно.

– Ну, вот только кабанов еще не хватало по нашу душу, милые мои!

– Спокойно, ничего страшного… – Деда Коля поворошил землю в небольших разрытых ямках у корней дуба. – Свежие, черт!

– Говорю же вам, сворачивать надо, не то это место, где гулять без опаски можно.

– Давайте еще пройдем подальше.

– Ох, сколько раз здесь плутали, место дурное, всегда дорогу теряешь.

– Ну, мы-то с вами точно знаем дорогу.

– А вот была бы ты сейчас одна, не туда бы и пошла, так люди и теряются.

– Да ты-то, Сереж, тоже не спеши, глядишь, и ты ошибаешься.

– Не, дядь Коль, я точно помню, я в лесах хорошо ориентируюсь.

– Ну, хорошо ли, плохо ли, а Либежгора – она такая, здесь особенно внимательным нужно быть. Черт водит.

– Опять вы эту антисоветщину разводите, дядь Коль, ну вам-то оно на что?

– Я, Сереж, ничего не развожу, а положим, люди так говорят, не потому что какой черт и в самом деле есть, а потому что присказка такая. Черт водит. Значит, место гиблое, и все там блуждают.

– Ну, вот не знаю я, что тут блудить, по мне все очевидно.

– Ну, хорошо, в какую сторону-то, говоришь, болото будет?

– Вон туда.

– Ага, а не второе ли там болото, которое до Кривого идет?

– Не, точно нет!

– Ну, хорошо, пойдем, коли так.

Я сразу почувствовал, что дядя Сережа оказался неправ. Я не знал и сам, в какую сторону идти, но я чувствовал это по старику-соседу, который явно хотел проучить самоуверенного дядю Сережу без долгих разговоров. Через некоторое время мое ощущение передалось и остальным. Все поняли, что мы идем не в ту сторону. Здесь начинался старый лес, который не казался знакомым никому из нас. Какие-то огромные деревья, просеки и маленькие полянки. Даже деда Коля не смог узнать место, в которое мы в итоге попали. Между тем он начал вспоминать множество странных и страшных историй о людях, которые блуждали в этих лесах в старину. О том, как они встречали лешего или каких-то незнакомцев, которые подглядывали за ними из-за деревьев. О высоких холмах, которые представали перед заблудившимися, но никто после не мог их найти. Еще он рассказывал, как на холмах, особенно в ночи, летали какие-то странные огоньки, словно от свечи, да только сами по себе. В воздухе. Все это лишь усиливало и без того нараставшее напряжение. Дядя Сережа продолжал шутить, но уже никто кроме него не смеялся. Да и сам он улыбался уже как-то неуверенно. Потом речь почему-то зашла про Темную гриву, еще одно далекое отсюда место, где, по преданию, глубоко в лесах сохранились огромные древние сопки с закопанными заживо людьми. Говорят, там раньше вблизи них жили люди, которые чтили это место и хранили его тайны. Странно, что все это находилось в той же стороне, где и пользовавшаяся дурной славой деревня Осиново. Прямо какое-то скопление древних небылиц и страшных историй. Судя по всему, об этой Темной гриве легенд было сложено не меньше, чем о самих осиновских колдунах и ведьмах. Тем временем мы все реже и реже останавливались, чтобы попробовать позвать бабушку. Когда наконец дядя Сережа остановился и признал свою ошибку перед стариком, то мы все встали, перевели дыхание и без лишних рассуждений решили вернуться обратно к дереву. Решили найти хотя бы его, чтобы там уже вновь попытаться найти нужное направление. На часах было начало четвертого. Без дерева идти не решался даже деда Коля.

– Так если напрямик пойти, можно и совсем кругаля дать.

– Дак ты ж сам показывал в ту сторону, дядь Коль.

– Это у дерева в ту сторону, а сейчас мы от него, думаешь, прямо шли? Мы влево дали, я чувствую.

– Ну, веди-веди, я спорить не буду, а то и правда еще заплутаем.

– Дерево нужно, сейчас дойдем, а от него я и сориентируюсь.

Кажется, в лесу начинало потихонечку темнеть. Близились сумерки. Каждый из нас прекрасно понимал, что если мы не выберемся дотемна, то придется ночевать в лесу. Руки и ноги окаменели от холода. Между тем я успел изрядно запыхаться от такой длительной прогулки по осенним буреломам. Хорошо, что хоть комаров нет. Хотя лучше бы уж комары, чем такой холод. Нервное напряжение росло. Дядя Коля и Таня тяжело дышали, и из их ртов валил пар. Меня все больше и больше одолевали какая-то слабость и безразличие. Дерево мы так и не отыскали. Оно будто исчезло, а упоминания о том, что люди здесь частенько кого-то встречают или начинают блуждать сразу же, как только обнаруживают незамеченные деревья или еще что, делали свое дело. Нервы понемногу начинали сдавать. Моя мама и Таня начали волноваться. Злость разбирала меня, оттого что диван и кружка горячего чая в ближайший час мне не светят. А может, даже и сегодня. Я чувствовал себя капризным ребенком, который не хочет смиряться с действительностью. Который вообще ничего не хочет. Все идет совсем не так как задумывалось. Мы никого не спасаем. Нет никакой цели, на самом деле мы просто очередная жертва леса. Еще через некоторое время мы все же вышли на тропинку, которая показалась знакомой и дяде Сереже, и деду Коле. Оба они удивлялись, как мы могли к ней прийти, если уходили мы совсем в другую сторону. Пятый час. Со стороны раздался выстрел. Все тут же навострились.

– Васятка стреляет, далеконько мы уперлись.

– Пойдемте уже, всю округу облазали, и ни одной веточки сломанной. Но по-настоящему радовало, что теперь мы хотя бы не заблудились. И вечер проведем дома за теплым ужином. Дальше мы шли друг за другом исключительно по тропинке, боясь отойти от нее даже на несколько шагов. В начале шестого мы услышали еще один выстрел. Громыхнуло достаточно близко. Дядя Сережа тут же закричал, чтобы стреляющие нас услышали. Минут через пятнадцать мы вышли на лесную дорогу, по которой шли в лес из деревни. Но она была неузнаваема. Узкая, вся в ямах и лужах, со следами диких животных, встречи с которыми хотелось меньше всего. Солнце уже было за деревьями. Вокруг начинало темнеть. Хорошо что мы уже вышли на дорогу, а то пришлось бы нам еще несколько часов тыкаться по кустам в темноте, прежде чем все смирились бы, что мы заблудились. Еще минут через пятнадцать мы добрались до той самой делянки, с которой начинали свои поиски. На пеньке сидели деда Толя Дым и еще несколько мужчин, которые, обернувшись, всерьез удивились тому, с какой стороны мы возвращались.

Глава 7. Люди в лесу

Мы всей нашей странной компанией стояли возле пенька и разговаривали, Дым и другие докуривали папиросы. Изрядно отругав нас за то, что мы так сильно отошли от указанных мест поиска, вся компания все же обрадовалась тому, что им не пришлось идти на наши поиски. Кто-то из мужчин уже успел подшутить над дядей Сережей и над тем, что он все-таки заблудился. Тот, в свою очередь, отшутился под общий смех, упомянув лешего, чертей и идолопоклонников со старыми корягами. Вкратце рассказав присутствующим, как нам пришлось заблудиться в трех соснах, мы не забыли упомянуть и о странном огромном дубе в малознакомой части леса. Дым, немного помычав, ответил:

– Кхм, там дальше, за делянкой, лес начинается.

– Ну дак да, Толя, я-то хорошо знаю…

– А вот еще, кхм, дальше-то уже гора сама и стоит.

– Как же, дак и тут тоже ведь Либежгора.

– Нет, гора у нас в той стороне одна.

– Гора? Какая еще гора? – спросил один из мужиков, и все присутствующие вопросительно уставились на Дыма.

– Кхм-м-мм… Есть там гора одна неприметная, если не знать о ней заранее, то и не увидишь. Так вот ее Либежгорой и зовут, а все остальное лишь оттого, что рядом тем же именем называют, но гора-то там одна.

– Да никогда там горы не видел, Либежгора-то маленькая, там ведь особо и не походишь, за сутки все исходить можно.

– Оно кажется… Кхмм.

– Как же кажется, если ее насквозь пройти можно, до болота до самого и так до озера черного, прямо и до речки ведь недалеко.

– Там есть такие укромные уголки, в них все блудят.

– Ну, это-то всем известно, что место такое, черт водит, как говорится.

– Вот оно это и есть. Там, бывало, и целый день плутать можно.

– Это ты преувеличиваешь, дядь Толь. Пару часов еще поверю, да и то вряд ли.

Дым взглянул на собеседника сосредоточенным взглядом, полным не то гнева, не то просто любопытства. Из-под лохматых седых бровей никогда не было видно, злится он или просто внимательно приглядывается. Хотя, быть может, в его случае это одно и то же.

– Хм-м-м… Хм-м-м… А ты уверен, что знаешь, о чем говоришь-то?

– Как же не знаю, я через него ходил на болота за брусникой не один раз.

– Ну, вот проходить-то все проходят, а коли там повертеться, то и поймешь сразу же, о чем речь. Не так просто место, как кажется.

– Да где ж там блуждать, дядь Толь?

– Ты вот скажи, валуны там не видал ведь?

– Нет.

– И горы не видел ни разу?

– Да нет там горы!

– Я вру, по-твоему?

– Да я не то сказать хотел.

– Она в аккурат там за деревом тем и начинается, хм-м-м, которое они увидели. Огромный дуб. Хм-м-м… Старый.

– Дак я им говорю, Толь, это ж от рощи еще остался ведь, помнишь? Нам еще бабушка твоя рассказывала, когда мы еще вот такехонькими были.

– Это правда, от рощи. Там еще много странного попадается.

– Какого такого?

– Да я уж говорить не буду, потому как сам-то не видел, но люди говаривали.

– И что они там говаривали?

– Да небось заблудились да потом со страху тоже каких небылиц навыдумывали, – вступил в разговор еще один мужик.

– Ты послушай, вот случай расскажу, да до дому пойдем, надо еще решить, будет кто искать в ночь или нет.

– Да, решить надо, дядь Толь, рассказывай что хотел.

– Дак вот мальцом я еще был… Кхмм… – И он начал рассказывать один случай, от которого у меня волосы дыбом встали, а особенно оттого что рассказывал его дядя Толя Дым, который выглядел очень суровым человеком, каковым вправду и был. И уж его-то точно мало что могло напугать.

– Мы с отцом тогда еще на охоту ходили, места здесь были более дикие, и зверь совсем рядом ходил. Я был совсем еще молодым, лет семнадцать, может, но время суровое было, тогда в эти года и работали вовсю, а иной раз и семьи заводили. И вот шли мы с отцом как раз через Либежгору. И так вышло, что я с другой стороны пошел, чтобы если что зверя погнать на него. И вот раз через дерево полез, тут свернул да там. Смотрю, никак выйти не могу на знакомые-то тропы, а ведь все в лесу исхожено было, время-то голодное было, все детство только в лесах ягодами да грибами и питались. А тогда как раз всех сгонять в колхоз наш стали. С Гривен, с хуторов навезли, и с Сарожки, и с Осинова. И была там у них такая бабушка, значит, Буторага. Она жила вон… В доме, что Смирновым-то теперь принадлежит. Бабку ту в страшном колдовстве подозревали. Это ж тогда еще председатель сгорел, который к ней ходил все: прекрати, говорит, суеверия распространять. Вот… А потом и сгорел. Поджог был, это кто-то его специально в доме своем запер и снаружи поджег, не знаю, как он не почуял, может, пьяный уже был, али от дыма там и умер во сне. Но когда все спохватились соседи-то, уже поздно было, еле потушили, огонь уж и на дома другие едва не перекинулся. Так потом и сказали, что поджег его кто-то да запер снаружи. Так нам сказали. Дак вот, бабка та страшная была. Все, кто с ней ссорился, гибли потом. Не через год али месяц, как то обычно рассказывают про бабок, а сразу же. День-другой – и нет человека. И вот что про нее рассказывали еще-то. Сам помню. К дому ее никто не ходил, потому как с Осинова она одна приехала, уж не знаю, кто ее родня и куда делись. Много кто с Осинова-то не переехал, дома пустые оказались, куда люди девались – непонятно, а они о своих ведь ничего не говорят. Нету, мол, и не было, давно дом пустует. А видно, что брешут. Дак вот, Буторага-то одна жила. И старая была уже, едва ходила. Но огород, что странно, всегда выполот был. И вещи все то в беспорядке лежали, то прибраны, то опять по огороду раскиданы. Про нее-то вот что интересно было. Каждый раз, когда кто проходил мимо дома-то ее, то слышал, как там кто-то по дому бегает – сильно так топает да дверьми стучит. А к бабке зайдешь – мол, у тебя кто тут? Сколько раз председатель заходил. Никого, говорит. И бывало, дом осмотрят, а ведь и правда нет никого. А стол на толпу накрыт. Председатель спрашивает ее:

– Ты стол-то кому накрыла, коли нет никого?

А та ему: мол, усопших почитаю, положено им стакан воды да корочку хлеба. И вот так каждый раз. Странности у той бабки всякие в доме. В дом вломятся, мол, кого ты от советской власти укрываешь? А ведь и нет никого. И всяко следили, и зимой смотрели – ни следа. А кто-то в доме же шумит, да громко так, по дому бегает, посудой громыхает, и все какие-то голоса, грубые такие, слов не разобрать, а слышно, что мужские голоса-то. Не боятся – шумят. Сколько раз в засаде мужики сидели – ни разу никого не застали. Вот так раз-другой ей кто помешал – дак все потом и погибли: кто утоп, кто пропал, кто сам повесился.

– Дядь Толь, это ты для чего тут страху-то наводишь? И так человека найти не можем, а ты…

– Погоди… Кхм… Хм-м-м… Не перебивай, я разве не по делу говорил?

– По делу, спору нет.

– Ну, вот и не перебивай, сопляк еще, чтоб слово мне поперек вставлять, не дослушав, сначала выслушай, что сказать хочу, а потом уже лезь.

Мужики стали напряженно и немного с опаской смотреть на рассказчика. Дым был с седой мохнатой бородой и такими же седыми короткими волосами на голове. И войну прошел, и в тюрьме побывал, да и с охотой знаком был. Говорят, дед его, еще до революции, последний был, кто умел в деревне на медведя с рогатиной ходить. Видимо, в роду у них все были немаленьких размеров. И завалить медведя «палкой» такому мужику было не шибко сложно. Дым на медведя с рогатиной, конечно, не ходил, но и будучи уже в почтенном возрасте, после стопочки-другой не раз доказывал всей молодежи на деревне, что силой с ним и по сей день мало кто мог потягаться. А потому все мужики, старательно изображая равнодушие, замолчали и отвели глаза в сторону. И хоть они старательно скрывали свой испуг, явное нежелание разозлить Дыма прослеживалось во всех их жестах и выражении лиц. Дедушка Толя же, приняв их отведенные в сторону взгляды за знак почтения, продолжил рассказ дальше:

– Кхм-м-м… М-м-мм… Дак вот, была эта Буторага. Я не говорю, что в чертей верю, али в ведьм каких. Но непросто там дело было. Очень непросто. И все ее боялись. Это вы сейчас такие храбрые, потому что вас в школах научили. А тогда были бы – дак я бы посмотрел… В общем, все от нее гибли, кто мешал ей. Но дело не в том. Дело в тех странных штуках, что она говорила и делала. Много там было всего. Ох, много. Теперь и не упомнить. Но вот что, помимо того, как в доме у нее странное было что-то, она всегда в лес ходила. Всегда, по грибы ли, по ягоды – непонятно. И зимой ведь ходила, за хворостом или еще за чем. Да хоть волков кормить, неясно теперь это. И вот, когда я молодцом на охоте-то блуданул, малька – несильно, просто тропинку знакомую потерял, раз повертелся, два – все никак не выйти, на одном месте верчусь – и непонятно. Смотрю, в стороне как дым идет от костра. Я на дым пошел и Буторагу там увидел да еще каких-то бабок. Вот что странно-то было. Они аккурат возле той горы стояли, она осыпавшись вся, но видно же было, что гора, круглая, как сопочка такая. И вот, значит, стоит Буторага у горы той и руками машет. Странно так: в одну сторону наклонится, бубнит что-то и опять руками машет. Как взмахнет – бубнит что-то себе под нос. И дым шел откуда-то. А откуда – непонятно, видно, костер они где-то жгли рядышком-то. Да травы какой накидали, потому дым все какой-то шел с душком. Я, когда ближе подошел, все заволокло. И других я там видел, их много было. Они все в дыму, силуэты плохо видны были. Никак не разглядеть, видел только, что бабки какие-то еще ползают рядышком на коленях и все деревья целуют, и в дырки под корнями тех деревьев молятся… Что-то… Как плачут, просят и бубнят все непонятно… Не на русском. А потом смотрю: и в дыму все люди какие-то ходят, даже прыгают… А может, мне и казалось уже со страху… Хотя… Не скажу, конечно, что я не испугался, молодой же еще был. Но и от страха-то голову не терял, все помню, не могло мне показаться. Были там всюду люди в дыму. И, что еще помню, огоньки там были. Маленькие такие – как от свечей.

Я поймал себя на том, что слушал все это с открытым ртом. Поспешив придать лицу хоть сколько-нибудь разумное выражение, я тем временем исподтишка начал поглядывать на остальных. Те, кто еще совсем недавно скрывал презрение, теперь стояли изумленные, с приоткрытыми ртами и удивленно вытаращенными глазами. Явно довольный произведенным впечатлением, Дым продолжил:

– И все как раз у горы той было, и дерево там неподалеку стоит. И булыжники там тоже есть, которые иногда заплутавшие встречают. Я вот это все к чему: пусть оно все выдумки про ведьм там всяких, но место там сокрытое, оно видимо издавна так задумывалось. И туда лучше не соваться без дела. Тем более одному. Туда аккуратно нужно, и в оба глаза глядеть. Шаг в сторону, один, другой куст обойдешь – все. Не найдешь куда и шел. И ведь хорошо, если ты лес знаешь да ориентироваться можешь. А если где слабину дашь, так ведь и в болота упереться можешь. Так, я думаю, с Шурушкой-то вашей и было. Я сразу подумал, что с той стороны она блуданула. Крутанулась за место это, а потом так в болота и ушла. Вечером ведь в таком месте уже и не особо разглядишь, куда идти надо. Так что завтра с болота за Либежгорой начнем искать. А не с этих. Тут все чисто. Даже не видно, чтоб проходил кто кроме нас.

К концу его речи все уже успели взять себя в руки и выглядели более уверенно. Один из мужиков еще раз подпалил спичкой затухшую за время рассказа папиросину. Все они крутили головами и бубнили что-то вроде «ну и дела». Теперь мы наконец-то окончательно собрались с мыслями и двинулись в сторону деревни по лесной дороге, на которой буквально за последние пятнадцать минут неожиданно стало по-настоящему темно. И всю дорогу я слышал разговоры о тяжелых временах, когда нечего было есть, когда кругом ходил зверь и за ним не нужно было уходить далеко в лес, когда всем приходилось работать с утра до вечера и отдавать все советской власти, и о временах, когда были живы страшные суеверия, которые теперь уже, к всеобщему спасению, ушли в небытие.

Глава 8. Встреча в потемках

Мы сидели дома и пили чай. Я разминал под столом ноги после сапог, которые теперь еле двигались от усталости и холода, все еще не желавшего покидать мое тело. Рядом со мной на свободном стуле, как и всегда, сидел кот Василий, поглядывая хитрющими глазами то на меня, то на стол. Таня сидела у окна с поникшим от усталости лицом. Пальцы ее рук судорожно сжимались и разжимались, словно пытаясь что-то схватить.

– Ну вот и что делать? Опять идти?

– Куда ты пойдешь-то? Уж семь часов, вечером все равно другая команда на ночь пойдет их искать.

– И что же? Дома сидеть? Дожидаться, эвона как, нашу матушку ищут, а мы спать будем: спасибо, люди добрые, что за нас ищете! Так, что ли?

– А так не спавши и сама заблудишься, не вздумай ходить одна. Ждем остальных, до ночи еще дорогу нужно проверить, туда, за болотами.

– А я бы одна и не пошла. Мало ли народу еще? Мы бы вот с Ромкой сходили, правда?

– Я только за, – поддержал я Таню.

– Ну вот, и Тимку бы с собой взяли за компанию, только поужинали бы и вышли.

– И что это? Надолго ли?

– Да хоть бы на пару часиков, тут по дороге хоть самой пройдем до реки да покричим. Мы в лес и не пойдем сами, что ж я – глупая, что ли.

Тетя Вера посмотрела на нас уставшими глазами и, отхлебнув чая, со вздохом сказала:

– Ладно, теперь пускай Рита дома остается хозяйством заниматься, а пойду тоже с вами, поищу.

– Оставайся сама, я…

– Нет, нет, я уже дома насиделась сегодня, все. А ты передохнешь, вместо того чтобы по лесам шарахаться под вечер. Только вот поужинаем.

После ужина мы начали собираться. Я надел куртку, шапку и вышел в коридор. Обратив внимание на дверь, ведущую в клить[1], я решил зайти туда и поискать что-нибудь полезное. Поднявшись по трем покосившимся от старости ступеням, я вошел внутрь. Клить была заставлена старой поломанной мебелью и грудой ящиков и коробок с таким же поломанным и ненужным барахлом, а также вещами, которые убирались туда на сезон. Сломанные топорища, ящики с ржавыми и погнутыми гвоздями, проржавевшие полотна пил, старые навесные замки, ненужные газеты и береста для розжига печи, прохудившиеся корзины, старые тряпки, пальто, ушанки и прочая одежда, которая уже потеряла вид, но все еще годилась для носки. Я подошел к одному из ящиков с мелкими железками и начал в нем ковыряться. Мне попался на глаза мой старый карманный нож. Уже притупился. Даже небольшой налет ржавчины теперь виднелся на лезвии. Непорядок. Решив, что на досуге я его очищу, я положил его в карман. В лес без ножа все же не ходят, мало ли что. Болты, гайки, скобы, дверные петли, катафот от велика, шланг от велосипедного насоса, грузило, коробок с рыболовными крючками. Вроде больше ничего особенно интересного и полезного. Я вышел из клити с ножом в кармане и обратился к Тане:

– А свет?

– Да керосинку возьмем. Щас я только подолью в нее. Вера?

– Что?

– А где керосинка-то?

– Да на веранде. И керосин там же.

Таня ушла на веранду, хлопнув дверью. Через пару секунд стало слышно, как она спускается во двор. Залаял обрадованный нашим приближением Тима.

– Сейчас, сейчас, погоди ты, окаянный.

Послышался топот бегущего со двора Тимы. Я любил эту дворнягу, но в такие моменты ему навстречу лучше было не попадаться. В порывах радости он обычно бросался на всех облизываться и мог не на шутку поранить или даже сбить человека с ног. Стук, гремящее ведро, скрежет когтей. Входная дверь на улице застучала и послышалось тяжелые дыхание радостного пса. Вскоре мы уже стояли на улице, я гладил не желавшего угомониться Тиму, а Таня завязывала платок, подбивая под него ворот от фуфайки. На улице стало еще холоднее. Болотная сырость превращала даже нулевую температуру в небольшой морозец. Взяв с собой заполненную керосиновую лампу, мы двинулись в сторону большого огорода. Открыли калитку, и перед нами открылись широкие, уже перепаханные поля, за которыми виднелись очертания все того же леса. Солнце начинало постепенно садиться. Тима убежал далеко вперед, а мы молча шагали в сторону леса. Странно. Так тихо и холодно. Ни единого звука. А вот под вечер ходить в лес действительно страшновато. Кругом все такое угрюмое. Стена леса стала сплошной. Когда мы к ней приблизились, я словно засомневался в собственных силах. Остановился и начал растерянно таращиться на опушку леса. Таня тоже остановилась, и немного подождав, спросила меня:

– Ну что? Идем?

– Да, конечно. Просто как-то непривычно, уже отвык от леса, ведь еще утром был в Ленинграде.

– Вот видишь. Кто мог подумать, что такое случится. А так бы сидел себе в городе.

– Нет уж, я рад, что оказался здесь, как бы то ни было. Не люблю я в Ленинграде жить.

– В деревне больше нравится?

– Да, тут как-то уютнее. А там эта коммуналка, вечная суета, все какое-то чужое. Нет своего.

– Ну, хоть какая-то радость.

Таня дружелюбно засмеялась, и я заулыбался ей в ответ. Мы ступили на лесную дорогу и решили пока не зажигать лампу. Мы шли по дороге, и Таня изредка кричала по сторонам.

– Ау-у-у! Хм, как в могиле. Куда же ее занесло-то?

– Может, она все-таки ушла дальше? За речку?

– Не дай бог. Вот дядя Толя Дым сегодня зайдет, скажет, они вроде с кем-то решили туда за болота пойти. Перейдут реку и посмотрят, видно ли где, чтоб ее пересекали, уж на жиже-то всяко следы должны были остаться.

– Точно, у реки следы должны быть видны, как же мы раньше не догадались сами? Уж не разведчик же она, чтоб ходить, не оставляя следов.

– Да уж, конечно.

Тетя Таня опять засмеялась. В свете керосиновой лампы все казалось каким-то особенно мрачным. Тени, которые мы бросали на деревья были словно из старых киносказок. Из головы не вылезали все эти мумии на болотах, бабки, которые молились в дыры и прочая ерунда. Как это только могло получится? Мы живем здесь веками и сами не знаем себя. Какие-то деревни, о которых никто ничего толком не может рассказать, культы поклонения суевериями, нерусские диалекты, что это вообще такое? Иной раз даже до боли знакомые вещи, оказываются совсем не такими, какими ты их видел всю жизнь. Это все равно что прожить всю жизнь в доме, а потом узнать, что у тебя в подвале есть еще потайные комнаты, о которых ты никогда не знал и даже не слышал. Елки, березы, осины, овраги, тропинка, опять овраг, какой-то булыжник на бугорке у дороги. Опять елки, сушняк, бурелом. Как же темно! Когда, когда успело стемнеть? Сколько уже прошло времени? Пока я, как завороженный, рассматривал все, что смог различить в лесу, я совсем не уследил за временем и не заметил момента, когда все вокруг почернело и слилось. А ведь прошло так мало времени! Пламя в керосиновой лампе неожиданно погасло. Вокруг стало по-настоящему темно. Глаза привыкшие к тусклому свету лампы не могли различить даже силуэты деревьев вокруг.

– Еще не легче… сейчас, спички достану.

– Давай.

– Сейчас… Сейчас… Ну… Да ну к чертям!

– Что случилось, Таня?

– Да ну меня, растеряху, спички, вот, погляди!

Таня вывернула наизнанку карман фуфайки, в котором виднелась огромная дыра размером с кулак. Она не переставала причитать, а я про себя радовался тому, что мы не в глубине леса и что нам придется возвращаться назад по дороге. Уж не знаю, что именно, но что-то меня настораживало. Было какое-то ощущение постороннего присутствия. Чего-то такого необъяснимого. Как если бы ты знал, что здесь кто-то еще есть. Но ведь никого же не было! Может, это какой-то дикий зверь наблюдает за нами со стороны? Мне все время казалось, что что-то вот-вот должно произойти. Но, к счастью, ничего такого не было. Мы продолжали стоять в нерешительности. Что делать? Идти домой? Или продолжить идти по дороге? Если пойдем назад, то это будет слабостью – слабостью перед таким важным делом. Бабушка заблудилась. Она сейчас где-то в лесу и проведет в нем уже вторую ночь. Если она вообще жива. С другой стороны, мы ведь сейчас и не особо-то ищем ее. Просто прогуливаемся по дороге на всякий случай. Уж на дороге-то мы ее вряд ли найдем. Видимо, Таня думала точно так же, потому что, постояв еще немного в раздумьях, она тяжело и устало сказала нам:

– Ладно, пойдем уже. Чего тут в потемках шарахаться.

Я начал звать Тиму. Через пару секунд откуда-то со стороны послышался треск и шум. На секунду меня одолела мысль: а что, если это сейчас к нам бежит не Тима? Но лишь на секунду. Еще через мгновение из зарослей выбежал довольный пес, который явно не считал вечерний лес пугающим. Я подозвал его к себе, и мы направились в обратную сторону, к дому, радуясь тому, что все-таки не удумали сходить с дороги в гущу леса.

Уже подходя через поля к дому, мы заметили, что пес убежал вперед и, встав на задние лапы у нашей калитки, начал на кого-то лаять. Мы с Таней поспешили к нему. Подойдя к калитке, ведущей на задний двор, возле которой остановился пес, Таня взяла Тиму крепкой хваткой за шкирку и хорошенько треснула ему по морде, на что пес тут же стал скулить и ластиться.

– Кто там, посмотри, Ромка, скажи, чтоб вышли за забор, пока я собаку загоню домой.

– Хорошо.

Когда я подошел к калитке, то никого за ней не увидел. Ни у крыльца, ни у забора, ни на скамейке никого не было. Я повернул завертку, открыл калитку и зашел, кожей ощущая чье-то недавнее появление. За забором на дороге виднелись чьи-то силуэты, и тогда я услышал до боли знакомые голоса.

– Данька, Машка, не может быть!

– Привет, а мы тебя уже полчаса ждем.

– Твоя мама сказала, что вы ненадолго ушли в лес опять.

– Я сейчас, погодите, собаку загнать нужно, сейчас, стойте там.

Уже через пять минут мы сидели у меня на скамейке и обсуждали последние известия. Как же рад я был их видеть. Теперь ничего не страшно. Хоть прямо сейчас в лес, да хоть ночью. Как же хорошо, что они здесь. Их компания всегда была особенно теплой, из-за чего я так любил возвращаться в деревню. Все мои светлые воспоминания из детства были связаны именно с этими людьми.

– А мы сразу приехали, мне сегодня днем дедушка позвонил, сказал, что ты утром приехал и что у вас бабушка в лесу пропала.

– Да, мы сразу же отпрашиваться начали, я просила-просила своих, а они еще и спорили, мол, а тебе зачем, ты там мешаться будешь, да…

– А меня сразу отпустили, сказали, хоть чем-нибудь полезным займешься.

– А ты когда приехал?

– Да в шесть часов утра на поезд сели. К обеду уже почти здесь были.

– А как так быстро узнали?

– Да Таня ночью маме позвонила.

– Откуда?

– С Тихвина, там на площади новый таксофон поставили, у твоего дома как раз, – ответил Данька.

Маша округлила красивые голубые глаза и удивленно начала смотреть то на меня, то на него. Я не выдержал и засмеялся.

– Да не слушай его, он издевается, с магазина звонила. Откуда же еще. Видимо, тетю Марину ночью поднимали и пошли открывать магазин, чтобы позвонить.

– Данька, блин, я уж поверила, при чем тут Тихвин вообще?

– А что за вопросы-то глупые, откуда еще можно позвонить?

– Ну, мало ли.

– Что мало ли? С галоши на ветке дерева, что ли?

Маша замахнулась ладошкой над головой своего дальнего родственника, но тот ловко увернулся, встряхнув нестрижеными русыми волосами. Я снова заулыбался и ощутил прилив радости от их появления. Мы решили прогуляться по дороге за деревню. Мы всегда так делали, с раннего детства, играли там в полях, катались на велосипедах, строили свой штаб в лесу возле дорог. Чем старше мы становились, тем меньше играли, но прогулки за деревней так и остались нашей привычкой. Там мы всегда были одни. Пели песни, громко шутили, кидались друг в друга колючками и общались. Нам всегда было о чем поговорить: от личных переживаний до важных событий в мире. Вот и сейчас мы просто шли и болтали, как в старые добрые времена. Из-за леса на Либежгоре виднелось лишь красное зарево, становилось все темнее и темнее. Пока мы шли, я начал пересказывать услышанные сегодня истории:

– А вы помните про Осиново?

– Про Осиново я помню только то, как все мальчишки проверяли друг друга на смелость и пытались дойти туда пешком, но все чего-нибудь пугались и всегда возвращались назад.

– Маленькие все были.

– Да, я сам помню, как три раза пытался дойти до Осиново, но я не об этом.

– А о чем? – удивленно спросила Маша.

– Про колдунов там всякое слышали ведь? Что там одни колдуны жили?

– Ну да, это и была главная страшилка.

– А вот про то, что там археологи какие-то древние могилы раскапывали, точно ведь не слышали?

– Археологи?

– Какие еще могилы? Мне бабушка рассказывала, что у них не было кладбищ, там запрещено было хоронить раньше. Откуда там могилы?

– Ну да, нестыковочка получается, дружище, могилы древние копали, а кладбищ там, оказывается, никогда и не было.

Даня саркастично зачесал волосы и улыбнулся, но я знал, что ему интересно будет то, о чем я хочу ему рассказать. Он словно ждал, чтобы я расставил все по своим полочкам, но в этот раз я и сам толком ничего не понимал.

– Ну, может, они древние и никак не связаны были с кладбищем.

– Не, похоже на ерунду какую-то, археологи, может, чего и копали, тут спору нет, мало ли что где найти можно, на каждом клочке земли кто-нибудь да жил раньше.

– Да, – подтвердила Маша, – а вот про могилы, скорее всего, болтовня. Сам знаешь, как это бывает, один сказал – копали, второй сказал – кость нашли, а третий придумал, что там могилы древние.

И я впервые подумал, что мог ошибиться. Действительно, мало ли бывало такого, когда старики что-то выдумывали, даже про нас самих, а мы потом смеялись или даже краснели. Почему в этот раз я поверил? Из непроглядной темноты завыл ветер. Маша первая обратила внимание на то, что в такой темноте даже по дороге гулять жутковато, и предложила повернуть назад.

– Когда теперь? Мы с Даней, если что, и ночью готовы пойти.

– Вас пустят?

– А еще как? Мы же сюда не на картошку выпросились.

– Да уж, – заметил я, – а хорошо здесь в это время, да? Урожай у всех уже собран, сено заготовлено, работы совсем немного, целыми днями гулять можно.

– Да! – обрадовалась Маша, но тут же осеклась: видимо, ей стало неловко за излишнюю радость в этой не самой радостной ситуации. Я сразу же попытался перевести тему.

– Ночью, наверное, пойдет группа охотников и других опытных мужиков, кто эти места возле Либежгоры хорошо знает.

– Уже решено, значит?

– Ну точно не знаю, вроде к нам должен Дым после ужина зайти.

– Хм-м-м… Хм-м-м… – язвительно изобразил его мычание Данька, и Маша тут же прыснула от смеха. Я посмотрел на них. В темноте их лица казались каким-то странными, словно светящимися. Белые, блестящие глаза. Белесая кожа и с трудом сдерживаемый смех. На секунду я даже испугался этого их странного вида, но потом тоже не выдержал и рассмеялся в голос. Мы стали смеяться хором, как дураки. Мне кажется, на секунду мы даже забыли, над чем смеемся. Мы смеялись друг над другом, над тем, как это бывает, когда видишь практически родное лицо друга, смеющегося над чем угодно. Это само по себе забавляет и радует. На душе стало очень легко. А ведь где-то там, в лесу сейчас бродила моя бабушка.

Через несколько минут мы были уже у моего дома. Ребятам предстояло идти дальше. А я спешил домой, чтобы успеть немного вздремнуть, перед тем как отправиться в лес.

– Ну что?

– Если идем в ночь, то, значит, увидимся.

– Вы уверены?

– Ты что, конечно, я только за.

– А я давно мечтал с тобой всю ночь по осеннему лесу пошляться. Таких приключений у нас еще не бывало, да и так далеко мы еще никогда не заходили.

– Это точно! Ладно, ребят, спасибо вам, увидимся!

– Давай и спокойной ночи тебе, если все-таки ночью искать не пойдем.

– И тебе, Маш!

И действительно, ведь мы с Даней часто уходили в лес – просто посидеть у костра, попробовать построить новый штаб или выковать на костре нож из ржавого куска железа. Когда мы были всей компанией, то и Машка с Ленкой всегда были с нами. У нас никогда не было этих странных предрассудков, что относится к женским делам или вкусам, а что к мужским. У нас всегда все было вместе, строили ли мы плот, хижину или обустраивали хозяйство в очередной землянке. Жаль, что Ленка, скорее всего, не приедет. Я был бы рад ее увидеть, с ней мы как-то были особенно дружны, хотя в городе почти не общались.

Мы сидели всей семьей за столом и в очередной раз пили чай. Обсуждая услышанное и высказывая различные гипотезы о произошедшем, мы коротали время до появления Дыма, который должен был сказать, что решили насчет ночных поисков. Если готовых людей нашлось бы достаточно, то в эту ночь обе мои тети, Таня и Вера, должны были отдохнуть. Потому как в прошлую ночь они почти до самого утра вместе с остальными бродили в поисках бабушки по болоту. И толком не выспавшись, вынуждены были приступить к поиску уже утром. Между тем кто-то еще и должен был заниматься хозяйством. Да и мы с мамой тоже ослабли. Было нелегко, все были измучены и хотели спать, а врожденный крестьянский образ мыслей не позволял пустить дело на самотек или даже просто передать его в чужие надежные руки.

Итак, ожидая дядю Толю, мы пили чай и отдыхали. По радио с треском звучал романс «Соловьи». Таня очень любила эту песню, поэтому все мы ненадолго прекратили разговоры, чтобы не мешать ей слушать. Песня вызывала у нее ностальгию, как, впрочем, и у всех, чье детство пришлось на тяжелые военные годы. Таня, словно не заметив, что мы перестали разговаривать, сказала, чтобы мы пили чай, пообещав сейчас вернуться. Я знал, что она сейчас наверняка сидит у радио и плачет. Мало того что беда с бабушкой, а тут еще и это. Никогда не мог переносить такие моменты. С одной стороны, все мы всегда сопереживали жертвам войны, всем тем, кто потерял близких, кто потерял самого себя. Но если говорить искренне, мы могли лишь лицемерно сотрясать воздух, разглагольствуя о чувствах, которых сами мы не знали и никогда не смогли бы узнать. Поэтому я всегда избегал таких моментов и предпочитал не вмешиваться в чьи-то тяжелые думы со своим фальшивым сочувствием. Ведь я-то знаю, что никакого сопереживания нет. Это невозможно понять или прочувствовать до конца никому из тех, кто родился «под солнцем». Мне даже на 9 мая было стыдно произносить все эти глупые заученные фразы. Достойнее было просто промолчать. Во всяком случае, так мне всегда казалось. А тут еще и бабушка. И ведь это мне она бабушка, а ей мать родная, которая ее через войну протащила и уберегла. Ну вот хоть под землю провались.

Через некоторое время Таня вернулась, вытирая остатки слез под глазами. Тетя Вера продолжила разговор:

– Слушай, Таня, я вот что подумала. Оно, может, и сходить? Хуже ведь от этого точно никому не будет.

– Куда сходить?

– К Воробьихе.

Ненадолго повисла пауза.

– Я знаю, что все это сектантские мракобесия, но… А вдруг нет? И к тому же, я сегодня вот знаешь что узнала?

– Что?

– Воробьиха-то зачем-то к нам ходила, на избу смотрела.

– Вчера?

– Да, а вдруг это она ее надоумила зачем-то.

– Мда… Что тут, не того все… Это…

– Ведь Воробьиха ни к кому просто так не ходит.

– А что, она прямо в дом заходила?

– Да не знаю, а может, и заходила, да просто не видел никто. Может, дойти до нее, поболтать?

– Да о чем хоть болтать?

– Да кто ее знает.

– Ну, а потом и сама еще в лес попрешься и потеряешься так же.

– Нет, мне сказали, как ее попросить надо. По-свойски. Она, скорее всего, тогда поможет.

– Да, а что потом на деревне люди говорить будут?

– Да знаешь, что люди? Я им все сама скажу, пусть хоть в тюрьму сажают за суеверия. Мне не стыдно.

– Да брось ты… В тюрьму, скажешь тоже.

– Мне не стыдно! Стыдно будет, если правда все, а мы так и не обратимся, потому что стеснялись суеверий да того, что люди скажут.

– Да так-то и правда, уж не знаешь тут, кому молиться да кого просить…

– Вот-вот, а хуже-то не станет, ну суеверия – и ладно, хуже же ведь не будет.

– Посмеются все, скажут, вот тебе советский человек – к бабкам гадать ходит.

– Да и ладно, а вообще не гадать: она, говорят, помочь может.

– Ой, Верочка, не знаю, что и делать теперь. – Таня опять пустила слезу. Моя мама подсела к ней и стала успокаивать, хотя на глазах у нее тоже блестели слезы. «Ну, замечательно», – подумал я. На подобные сантименты мне никогда не хватало храбрости. Тетя Вера подсела к ним и начала тихонечко приговаривать:

– Я схожу… Хуже не будет ведь… А люди… Что люди? Мне не стыдно. У нас горе в семье… Она небось умирает уже. Пускай говорят что хотят, если им это надо.

– Ой, не говори, не говори ничего, дай бы бог, чтобы жива была.

– Я схожу.

– Сходи-сходи.

– Вдруг правда поможет.

– И правда.

В этот момент на крыльце послышались тяжелые шаги. Наша собака на заднем дворе начала бешено лаять. Скрипнула тяжелая дверь, вслед за ней заскрипели половицы и послышалось:

– Кхм-м-м… М-м-м… Кхм-м-м…

– Дядь Толь, – открыла дверь в избу Вера.

– Вечер добрый дому вашему.

– И тебе, дядь Толь.

– Ну, вот что… Хм-м-м…

– Что решили там, дядь Толь?

– На ночь сейчас Кургановы пойдут, сами сказали, коли днем не были, то пускай.

– Весь день работали ведь и вечером прошлым помогали, бедные.

– Знаю я, как они там работали, штанами сено протирали – и вся работа.

– Ну, что же ты так про них…

– Ладно, еще Валерка с Колей пойдут, Манины.

– Ну, впятером аж.

– Вася еще Разумов, с ищейкой своей. Уж артелью такой в ночи не заблудятся. Уж знают лес хорошо.

– Ну, хорошо, хорошо, раз так порешили, а мы тогда так же, с утра? Во сколько они воротятся?

– И не думай. Нечего утра ждать, вам поспать нужно.

– Да как же?

– Татьяна! – сердито пригрозил Дым. – Для матушки своей поспи, иначе пользы от тебя никакой. Хм-м-м… Кхм-м-м… Поспите, раньше девяти и не думайте вставать, поешьте как следует, а потом к вам сам зайду.

– Спасибо тебе, дядь Толь!

– Да что тут… Кхм-м-м…

– Садись с нами чай пить али, может, поужинаешь?

– Нет, спасибо, ужинал.

– А чай давай с нами?

– С радостью бы, да старый я стал. Устаю теперь шибко, надо пораньше лечь поспать, чтобы завтра себя чувствовать ладно.

– Ну, отдыхай тогда, спасибо тебе еще раз за все!

– Рано еще спасибо говорить.

– Все равно спасибо, столько сил своих потратил!

– Я пошел, затворяй избу за мной, Вера, а то время позднее уже.

– Сейчас закрою, отдыхай, дядь Толь, спокойной ночи!

– И вашему дому ночи спокойной!

С этими словами Дым шагнул обратно за порог, а тетя Вера пошла за ним запирать двери на засов. Собака опять залаяла, на крыльце хлопнула дверь, а в коридоре послышался лязг засова. Мы убрали посуду и занялись приготовлениями ко сну. Ну наконец-то, только теперь я полностью осознал, как же я хочу спать. Сидя на стуле в ожидании, когда будут застелены постели, я начал клевать носом.

Глава 9. Кто-то за дверью в земле

Таня занавешивала окна. Она, как и все деревенские, почему-то считала, что с наступлением темноты окна обязательно должны быть закрыты, а дом заперт изнутри. Как если бы по ночам обязательно кто-то должен был бродить и смотреть в окна или даже ломиться в дом. Сначала я думал, что это нормально. В детстве я видел жизнь лишь моей деревни, поэтому мне казалось, что это вполне естественная привычка всех на свете жителей деревень – запирать все ставни на засовы, а если ставен нет, то обязательно занавешивать всю раму, чтобы ничего не было видно. Но потом, когда я стал часто встречать в школьной литературе и в других источниках упоминания о совсем других обычаях, связанных у сельчан с подготовкой ко сну, среди которых не было того, что делали мы, я стал задаваться вопросом, откуда это пошло. С чем это могло быть связано? Быть может, так стали делать во время войны? Но ведь немцев никогда не было в нашей деревне. Или тогда их просто приучили к таким мерам предосторожности – на всякий случай, если придут? Тоже несколько странно, ведь карательные подразделения всегда могли бы зайти в избу, засов в дверях не стал бы им помехой. Может, эта традиция пришла из древности? Когда по лесам еще бродили разбойники и нападали на отдельные удаленные поселения? Может быть, а может, и нет, кто его теперь знает. Вероятно, в этом скрыт какой-то религиозный подтекст, или какая-то местная глубокая традиция защиты от посторонних. Или же и вовсе от диких зверей. Едва ли теперь можно доподлинно это узнать. В этих размышлениях я дождался, когда все будет готово: кровати заправлены, лежанка на печи застелена, а кресло разобрано. Забравшись на печь и коснувшись головой подушки, я моментально погрузился в сон.

Я снова был маленьким и беспомощным. Меня оставили одного дома. За окном было светло и тепло, и судя по всему, все были где-то рядом, возможно, на огороде или во дворе. А я расселся на половиках и во что-то играл. Сначала мне просто послышалось, что-то кто-то идет по коридору. Возможно, мама или бабушка. Но этот кто-то подозрительно замер возле массивной двери в избу. Словно подкрадывался. Быть может, меня хотят просто напугать? Странная и подозрительная тишина. Опять шорох, скрип половиц. Там явно кто-то притаился. Мой страх стал нарастать. Я во все глаза смотрел на входную дверь. Она не двигалась, но за ней, в коридоре, явно кто-то находился. Дверь была очень тяжелая, вся в мехах, обитая кусками плотной ткани, чтобы не выпускать зимой теплый воздух и обеспечить герметичность. Чтобы открыть ее, требовалось немало усилий. Обычно это приходилось делать сильным рывком, таким же рывком она и закрывалась. Я нередко шутил над своей бабушкой, стараясь бесшумно открыть дверь и пробраться в избу. Это нужно было делать очень аккуратно, маленькими толчками, потягивая дверь на себя, чтобы каждый едва слышный звук успевал слиться с бытовым шумом и остаться незамеченным для находящихся внутри людей. Самое ужасное заключалось в том, что теперь это начало происходить у меня на глазах.

Кто-то там, по ту сторону стоял и тихонечко подергивал дверь на себя. Выжидая паузы, чтобы никто не услышал. Но я был в доме один, и разве мог я этого не заметить? Вдобавок ко всему, я сразу услышал скрип половиц, хоть дверь на крыльце и не громыхала. Испугавшись, я встал как можно тише, не издавая ни малейшего звука, и тихонечко направился в спальню. Там я решил спрятаться за печкой, накинув на себя огромные старые мешки и гору тряпок. Так, притворившись мешком под тряпками, я и сидел, продолжая вслушиваться в звуки, которые доносились от двери. И вот скрип петли… Значит, этот кто-то все же открыл ее нараспашку. Стало по-настоящему страшно. До последнего момента мне казалось, что этого нет. Игра воображения, естественные природные звуки – да мало ли что еще. Но нет. Все слишком очевидно. Быть может, меня кто-то пугает? Пусть это будет так, вот было бы хорошо, я бы даже не стал обижаться, только бы это было так! Буду сидеть здесь и ничего не делать до самого последнего момента, даже если этот кто-то заглянет сюда, меня невозможно будет увидеть среди горы тряпок и мешков с мукой. Дверь ударилась о стену. Ее открыли. Я услышал, как скрипнула половица на пороге. Но тайный гость продолжал вести себя тихо и старался остаться незамеченным, несмотря на то что мы оба знали о присутствии друг друга в доме. Еще через некоторое время я услышал какое-то странное подобие дыхания или же голоса – едва заметное, почти шипение. Словно кто-то просто тихо и протяжно выдохнул. За одним странным звуком последовали и другие. Какое-то еле различимое тихое покашливание. Сиплые вздохи. И скрип. Снова скрип. Теперь я четко ощущал, что этот кто-то стоит в трех метрах от меня, осматривая спальню. Он стоит и разглядывает. Быть может, даже смотрит на мешки и гору тряпок… На всякий случай я перестал дышать. Через пару секунд раздался стук посуды на кухне и очень тихие обрывистые переговоры. Только сейчас я понял, что этот кто-то не один. Их как минимум трое. Двое на кухне, а один здесь, но что если их еще больше? Что если их пять или шесть, или еще больше, и все они бродят сейчас по избе, в коридоре, на задворке, на чердаке, в келье, на веранде и здесь, внутри дома?

На этом месте я и проснулся. Мне все еще было страшно, я тяжело дышал и вглядывался в окружающую темноту. Мама и Вера тихо посапывали на кровати, а Таня так же крепко спала на разобранном кресле. Кругом тишина и покой. Никто не ушел, я не один, все здесь, и все спят. Мое дыхание постепенно стало восстанавливаться. Я решил поменять подушку с одеялом местами, развернуться, чтобы не спать ногами к проходу. На всякий случай, чтобы сразу увидеть, если что-то произойдет у входной двери. Просто так. Я еще раз оглядел мирно спящую родню и только тогда заметил, что занавески одного из окон оказались распахнуты, как если бы их кто-то специально небрежно откинул в стороны.

Той ночью я просыпался еще несколько раз. Казалось бы, после такого тяжелого дня я должен был спать как убитый, но нет. Мне снилась какая-то муть, которую потом, сколько бы я ни силился, вспомнить целиком все равно не мог. Мне снились какие-то танцующие девушки в старинных деревенских нарядах, незнакомые леса, еще какие-то люди, но все было так сильно размыто, что у меня не получалось вспомнить ничего конкретного. Лишь отдельные образы и обрывки, а зачастую и их не было, только осадок от неясных переживаний. А один раз, то ли во сне, то ли в реальности, когда я шел полусонный по темному мрачному коридору избы до туалета, мне послышалось, что на деревне кто-то сильно кричал – или даже не кричал, а пел песни – и что другие голоса, менее слышные, безуспешно пытались этого певца угомонить. Не знаю почему, но что-то было в этом тревожное. Даже что-то страшное, как будто что-то случилось. Потом меня опять мучили какие-то странные, будто отрезанные от сюжета образы. Какие-то люди опять танцевали на кладбище, девушки в старых таких белых платьях, какие раньше, при царском режиме носили. Не могу вспомнить их возраста, были ли они совсем юными или же взрослыми – все было как-то размыто.

Помню, что было лето, на кладбище было как-то не так, как обычно. Оно было намного шире, чем сейчас, даже похоже на красивое окошенное поле. Трава едва доставала до щиколоток. Кругом пели птички, кузнечики, солнечный свет красиво заливал всю поляну. Я шел по нему и, кажется, собирал нескошенные полевые цветы. Тогда откуда-то и появились танцующие девушки. Может быть, они даже водили хороводы; их было не так уж и много, но они то кружились, то что-то напевали, то смеялись, то опять что-то напевали… А еще они словно не видели меня. Я попал в центр их круга случайно, но они продолжали кружиться и не замечать меня. Ростом они были значительно выше, видимо, я опять был во сне ребенком. Они так и кружились то вокруг меня, то снова в стороне, шурша платьями, потом болтали сидя на траве, потом снова кружились, как если бы их танец был для них не весельем, а важным и серьезным делом, требовавшим передышки. Не помню, что еще они делали, все было как в тумане – так бывает, когда смотришь на солнце и все сливается в его ослепляющем свете. Потом на кладбище появилось много людей. Я всех их знал, это были жители нашей деревни. Там были даже мои друзья, с которыми я о чем-то болтал, но прямо посреди разговора они куда-то пропали. Тут же появились могилы, которые и должны были быть посреди этого поля, а среди могил шел высокий мужчина и звонко пел – я слышал этот голос раньше. Это дядя Гена Курганов, точно, только он умел так громко и звонко петь, его окружали другие люди, все они были чем-то обеспокоены, а он пел. Громко и красиво – песенку про Красную армию: «…ведь от тайги до британских морей Красная армия всех сильней!» И как-то важно, хоть и с видимой опаской пробирался сквозь толпу людей, которая пыталась его удержать. Кажется, он был не в своем уме. В руках у него была лопата, и он рвался сквозь толпу, словно на фронт. Все пытались его успокоить, удержать, но дядя Гена был из вымирающего рода «сельских великанов», и даже несколько человек не могли с ним справиться. Отчаянно прорываясь сквозь толпу, он продолжал петь песню и держать лопату над собой. Когда он подошел к каким-то могилам, то начал копать прямо посреди них. Почти вся толпа встала вокруг и грозно пыталась его осудить, уговорить, запугать, вразумить – сделать хоть что-нибудь. Но он продолжал копать для себя могилу. Да, именно могилу для себя. Не помню, кажется, он сам это сказал, или я просто каким-то образом это знал. Часть людей стояла в стороне, смеясь над ним. А еще в стороне стояли какие-то люди, вроде похожие на тех, что кружились в танце по всему полю, которое теперь вновь обрело привычный для меня вид кладбища. Это были люди разного возраста, но лиц их я не видел, рядом с ними стояли и какие-то наши деревенские. Я точно знал, что они наши, но лица их мне были незнакомы. Еще там была какая-то девочка, она бегала кругом и играла с кем-то. Некоторые из стариков смеялись над происходящим. Остальные же склонились над ямой, в которой стоял дядя Гена, и отговаривали его от этой глупой затеи, из-за которой он, с их слов, позорился на всю деревню. Какая-то женщина – кажется, это была его жена, в чем я, правда не уверен – начала бить его котомкой по спине, но он отмахнулся и продолжил рыть могилу для себя самого. Затем я увидел, как он строит и устанавливает крест в изголовье и прибивает к нему гвоздями венок. Могила уже была глубокой, почти по самую грудь, и теперь, закончив с крестом, он начал сколачивать из неведомо откуда взявшихся досок гроб.

– Отойдите, не мешайте!

– Да что ж ты делаешь, сумасшедший!

– Мне в могилу нужно.

– Да ты что, с ума сошел?

– Нужно, говорят, ничего вы не понимаете, вот мне крест, пускай он тут для меня будет!

– Убери, домой пошли, алкоголик!

– Нет, вы все не понимаете, мне туда пора. Меня там ждут!

Примерно так выглядел их разговор. Рядом со всеми этими странными людьми я увидел бабушку. Она сидела и улыбалась. Я подбежал и радостно поздоровался с ней, она привстала и обняла меня.

– Ба, а мы тебя ищем тут.

– Да тут я, чего меня искать? – ответила она с улыбкой.

– Не знаю, глупостью какой-то занимаемся, – я тоже заулыбался.

Она рассмеялась, я рассмеялся ей в ответ. Несмотря на происходящее большинству людей почему-то было весело. Все кругом просто светилось радостью. Даже кладбище не было таким странным и мрачным, каким оно было обычно. Хотя, быть может, все оттого что оно все еще наполовину было не кладбищем, а свежим выкошенным полем, на котором кружились в танце какие-то странные девушки. Потом все происходящее стало стремительно заканчиваться. Все засобирались и стали спешно расходиться. Дядю Гену нигде не было видно. Толпа шумела и разбредалась. Странные люди, которые стояли в стороне, уже были вдалеке, они шли вдоль полей куда-то в сторону леса у реки. Я поспешил вместе с толпой деревенских в сторону своего дома. Навстречу мне попалась тетя Вера, она тревожно спросила:

– Ты не видел бабушку? А то она опять уйдет куда-нибудь и потом не найти ее будет.

– Да, она где-то там была.

– Хорошо, ты иди домой, а я ее поищу пока что.

– Ладно.

Я в приподнятом настроении побежал домой. Все спешили так, словно все это должно было закончиться с минуты на минуту. Словно вот-вот прольется дождь, или тронется автобус, на который все спешат. Все куда-то спешили. Наверное, по своим домам. Быстро шагая по дороге, старики подбадривали друг друга, молодежь шутила и весело смеялась. И я вновь проснулся. С тяжелой головой, так, как если бы спал лишь половину ночи. Еле-еле выбравшись из-под одеяла, я медленно побрел к умывальнику. И кажется, заснул бы на ходу, если бы не шипение и аппетитные запахи, доносившиеся со стороны печи.

Глава 10. Ожившая легенда

Умывшись и поприветствовав домашних, я направился к столу. На соседнем стуле разместился кот Вася, которого я за вчерашний суетный день даже не успел толком потискать. Я искренне ему обрадовался – он мне вроде не очень. Но перебраться ко мне на колени ради угощений со стола не побрезговал, вполне понимая, что его сейчас будут тискать как мягкую игрушку. Мама уже сидела за столом, тетя Вера что-то делала на кухне, а тети Тани явно не было в доме. «Наверное, занимается хозяйством», – подумал я. На столе стояли свежие пироги и блины. Я с радостью принялся за блинчики со сметаной.

– Ешь, сегодня, может быть, и вовсе никуда не пойдем.

– Как?

– Да дяде Гене плохо ночью стало, пока, говорят, не стоит ходить.

– А что случилось?

– Не знаю, Таня вот там пошла разговаривать, дядя Толя Дым утром пришел, пока ты спал, и сказал, что с Генкой что-то неладное: не то рассудком повредился, не то напился и где-то в лесу поранился – пока неясно.

– И что же? Неужели из-за этого теперь и поиски прекращать?

– Ну, вот пока там они и пошли решать, на собрании.

– А что случилось-то? Я что-то ничего не понял.

– Да кто его знает, теперь ведь ничего не понятно, пока Таня не вернется.

– А когда вернется?

– Ну, уж больше часа как нету, не знаю, до чего и договорятся.

– А дядя Толя-то что сказал?

– Да ничего толком не сказал. Генке плохо стало: то ли умом, говорит, тронулся, то ли перепили они там, вместо того чтобы поисками заниматься – неясно. Говорит, пока не стоит никуда ходить.

– Что и за дела…

– Они так вместе на собрание и ушли.

– Ясно.

– И еще…

– Что?

– Сказали, следы нашли бабушки нашей.

– Следы? Ведь это хорошо?

– Не знаю, в конце поля, у самой Либежгоры.

– Значит, она там?

– Да следы-то позавчерашние. Ночью еще дождь был. Это дядя Вася следы нашел. Уже толком ничего не осталось.

– Значит, она точно там!

– Ну, теперь точно ясно, что там. У пенька следы, говорит, она там вертелась что-то, устала, видимо, и на пенек присаживалась отдохнуть.

– И что? Он же с собакой был? Дальше не выследить?

– Дым говорит, неясно ничего, следы эти только еще больше путают.

– Почему?

– А черт их знает, подождем, что Таня скажет.

– А где она?

– Пошла в магазин Юрке в Бор звонить, да там и с Николай Васильевичем да с остальными, не знаю, где они, в клубе, наверное, собираются.

Я не стал вдаваться в подробности и продолжил уминать блины, намазывая их и вареньем, и сметаной, и сгущенкой. Вскоре я понял, что если я сейчас не остановлюсь, то сегодня явно не смогу даже просто встать из-за стола. Запив все это чаем и закусив пирогами, я решил выйти во двор, подышать свежим осенним воздухом. Жизнь в деревне била ключом. Всюду раздавались звуки инструментов: кто-то что-то колотил, пилил и строил. На огородах работы теперь не было – жители готовились к зимовке: починяли свои дома, амбары и хлева. Весь этот утренний концерт разбавляло приятное пение птиц, а вместе с ним и мычание коров, лай собак, кудахтанье кур и множество других звуков, сливающихся в общий шум.

В самый раз зайти за Машкой с Даней, они уже должны быть на ногах. Я увидел, как по дороге мимо нашего забора не спеша шагала баба Нина, наша соседка напротив. Я поспешил к забору, чтобы поздороваться с ней и попробовать узнать что-нибудь новое о ночных событиях.

– Здравствуйте, баб Нин!

– Ой, здравствуй, желанный.

– Здрасте, а что там… А что там с дядей Геной случилось, вы не знаете?

– Погоди, я подойду поближе, а то старая стала, ничего ведь не слышу.

– Я говорю, что с дядей Геной стряслось – вы не знаете?

– С каким дядей Геной?

– Ну как… с Генкой Кургановым! Что он ночью там бродил и плохо ему стало?

– А, с Генкой-то…

– Да, с ним самым!

– Дак, а чего, говорили им, пить не надобно ночью в лесу, а они…

– Пили?

– Ну, дак известное дело, было у них с собой взято, вот и тяпнули, видать.

– Ясно, напились, значит, а я уж подумал, что-то…

– Ну да, напились, видимо, да никак выйти не могли, говорят, кричал кто-то в лесу, их не пускал обратно.

Я в который раз поймал себя на том, что у меня от удивления открыт рот. Да что, черт возьми, творится этой осенью? Что за ожившие байки из детства? Никогда ничего не происходило, а тут на тебе, все местные сказки ожили в головах у людей. Со скуки, что ли?

– Это нечистая сила, видать, наказала их, чтоб не пили больше, когда таким делом серьезным занимаются. Говорят же, недаром нельзя пьяным в лес ходить, а не то Леший уведет.

– А кто им там выйти-то не давал? Леший?

– Говорят, видели, как тройка лошадей по болоту прокатывалась рядышком.

– Чего-чего?! Какая еще тройка лошадей?

– Ну, видел-то Генка, а Лешка с ребятами слышал, говорят, все бубенчик звенел…

– Бубенчик?

– Да-да… Звенел, говорит, все кругом, а перед этим кричал кто-то голосом таким страшным, как убивают если…

– Кричал, значит?

– Да-да, на весь лес, вот Ленка-то, с бараков, тоже ночью слышала, они с мужем выходили посмотреть, подумали, может, медведь напал на кого-то.

– Увидели кого-то?

– Нет, Валера-то, мол, выпь это. А ничего это не выпь, выпи у нас отродясь в краях наших не было.

– Выпь?

– Ну да, мол, не человек-то кричал, они ведь ходили и искали сначала.

– Кого? Бабушку?

– Да не бабушку, но ее-то само собой, еще до того, как накатили.

– Ну…

– А потом-то уже услышали, как кричал кто, испугались сильно, но подумали, что кто-то в беду попал. А иначе надо же так на весь лес орать?

– Так…

– Вот и ходили, туда пойдут, а крик уже с другой стороны. Обратно, а он опять с другой, как кто за нос их специально водил.

– Ничего себе…

– Вот они и испугались сильно, да и крик ведь такой, что в жилах кровь стынет, много ведь кто на деревне слышал, неподалеку же тут, на Либежгоре кричало-то.

– А кто это?

– А бог его знает! Но вот они так и ходили-то, а потом, говорят, слышат, что колокольчик звенит, ну, они сразу же деру-то и дали, на болота, а потом Генка-то на кочке упал, глядь – а сзади тройка промчалась, прямо по болоту…

– А как она там проехала?

– Да кто его знает, это ведь нечистое все, оно где угодно проедет, прям в аккурат посреди елок да по болоту.

– А остальные, стало быть, не видели?

– Нет, милок, не успели, говорят, только слышали, как бубенчики звенят, но сразу сообразили, в чем дело.

– Не понял…

– Да ведь не впервой… Не раз уже люди видели тройку-то, говорят, от нечистых это все.

– Не первый раз?!

– Ну конечно, и Любушка видела, и Валя, когда еще совсем малехонькой была и они в школу ходили. Это ведь напасть известная. Не новая.

– Быть не может…

– Ну, коли не веришь, так сам сходи, да спроси, они тебе тоже самое расскажут.

– К кому?

– Да к Валюшке, Куракиных-то, она тот случай до сих пор помнит.

– Ясно. Все равно никак не пойму: сначала крики, потом бубенчики, потом колесница…

– Да тройка, ага, Генка щас говорил вон только что, говорит, только упал, глядь – и мельком между елок промчалась… Он как закричит…

– Это вы сейчас его видели?

– Дак да, еле подняли его на собрание-то. Всю ночь ведь пил. Лег, когда другие люди вставать начали.

– А как же они вернулись?

– Дак блуждали все, блуждали, вон у самого Кривого вышли.

– Вот это да!

– А то, с испугу решили вокруг обойти, а Генка – так и все, думали, умом тронулся, всю дорогу песни пел. Они правда, как добрались, там их с Кривого еще мужики увидели, они там еще выпили, чтоб в себя прийти, и так все по дороге до деревни и шел. До самого дому своего песни орал.

– Песни орал?

– Да чтоб не страшно было, а может, и упился уже к тому моменту, кто его теперь поймет, что там и было – все нечистое.

– Хм, я, кажется, даже слышал его ночью.

– Много кто слышал, жаловались, что пьянехоньки ходят по деревне и людям спать не дают.

– И как он? Правда, плохо ему?

– Да уж явно нехорошо, после ночи-то такой. Верно, в запой уйдет. Уж не знаю, что они там… Али привиделось, но это все дело известное, старики наши, когда мы сами молодые были, нам и не о таком рассказывали.

– А Таня наша там еще? На собрании?

– В клубе они были, да щас уж все разошлись, щас и Танюшка ваша придет.

– Ясно, спасибо.

– Нечего бы и так туда ходить, к Воробьихе бы сходили, верно вам говорю… Она-то знает…

Я стоял, смотрел на свою пожилую собеседницу и думал, что другого такого случая расспросить обо всем у меня, может, больше и не будет. Ее лицо было изъедено морщинами, а глаза словно сами просили, чтобы ее уговорили рассказать: «Спроси, милок, спроси… Я тебе и не такого расскажу».

Глава 11. Дедушка в лесу

Недолго думая, я решил задать все вопросы, которые так меня интересовали. Пока нам никто не мешал. Пока я мог без стыда спрашивать о самых запретных глупостях, а взамен получать самые невероятные ответы.

– А почему же вы считаете, что она поможет?

– Как почему, это все знают, она ведь из этих.

– Из кого?

– Из осиновских.

– А в Осиново, что, все колдуны и ведьмы, что ли, были?

– Ну, все, да не все. А многие там были. Не такие как наши бабки.

– Бабки?

– Ну, кто заговаривать умел там, али еще что.

– Вот как.

– Ну, раньше ведь лекарей-то не было, внучок, ничего не было, вот к бабушкам и ходили, к повитухе или знахарке какой, беду отладить или болезнь отговорить, роды принять.

– А осиновские лучше всех лечили, что ли?

– Да они больше не лечили, а вредили.

– Вредили? Как?

– Ну, оно известно как, они всяких там своих наговоров знают, или какого-нибудь старика-шептуна позовут.

– Шептуна?

– Да, у них так было, у них раньше все старики такое могли, и старухи тоже, но старики больше.

– А потом?

– А потом все помирать стали.

– От чего?

– Да ни от чего. От старости, их роды вымирали – вот в наши дни никого и не осталось. Разве что ребенком был кто да в их родстве состоял.

– Баб Нин, а расскажите, как они могли людям плохо делать – шептуны-то.

– Да кто ж его знает? Этого ведь никто не знает!

– Но ведь видели же люди, знали, что это они делали злое?

– Ну, дак а как же, кто им дорогу перейдет, того обязательно кара какая-нить постигнет. Или беда или смерть, или нечистая заберет.

– А как нечистая заберет?

– Да как, а вот как бабушка твоя – куда пропала?

– Куда?

– А никто не знает куда, так и говорят – «нечистые забрали». Вот и говорю вам, пускай кто к Воробьихе сходит. Попросить.

– А как она поможет?

– А она знает, как их нечистые все эти шептуны да нойды всякие что-то там свое поколдуют, в лесах поворочаются, в дыры свои пошепчут что-то – и отпустят нечистые человека.

– Даже если его много дней не было?

– Ну а как же!

– А такое случалось раньше?

– Ну а как же! А я почем зря, что ли, говорю? Было и не раз такое, вот хотя бы, когда бабушка еще моя молода была, не отселева, а с Ладушек, девочка заплутала…

– И что же?

– А вот послушай, я тебе расскажу. Пошла она, значит, через лес в сельскую школу. Раньше мало где школы были, чаще при церквях, и идти ей надо было через болота по дороге пять километров.

– Много как.

– Да, вот она и сошла с дороги, ягод-то порвать, а потом и все.

– Что все?

– Нету. В школу не пришла, а к вечеру и домой не явилась.

– Это ее только к вечеру спохватились, что ли?

– Ну, а раньше как, свободно бегали, или помогали родителям в поле, или шлялись весь день где попало. Ну, так вот и получилось, а к вечеру уже поняли, что случилось что-то, и там нету, и здесь. Когда уже выяснили, что не приходила и не уходила, так и подумали, что в лесу пропала. Думали, что зверь какой утащил или еще что.

– Ну и времена были.

– А что времена, зверь и сейчас утащить тебя может, схватит за кокоськи – и все. – На этих словах баба Нина засмеялась, обнажив пару обломанных зубов. Впервые я осознал, что эта милая старушка не очень-то мне и нравится.

– За что?

– За кокоськи твои схватит да утащит! – Она снова оскалилась.

– А девочку-то нашли?

– Искали, всю ночь искали, да так и не нашли. А потом в Осиново тоже поехали, к старухе одной. Их уже там маловато было, раньше-то весь народ у них чудной был.

– И что же?

– Ну, там и сказала, мол, не ищите ее, она сама придет.

– Как так? И ее послушали?

– Ну а как же, сказали же, где место, в котором ее забрать и в каком времени, а до того в лес и не ходить.

– Вот это да, это ж надо было еще послушать.

– Послушали, а куда деваться?! Три дня прошло, пошли они на указанное место, а там и девочка их.

– Да ладно?

– Ну, как есть ведь рассказываю.

– И что она сказала? Где была? Заблудилась?

– Сказала, вышла к болоту ягод порвать, а там дедушка взял ее и отвел в поле на стог сена.

– Какой еще дедушка?

– А никто не знает. Сказала, отвел и на стог сена поставил и наказал: «Не сходи».

– На стог сена?

– На стог! И говорит, не могла никак сойти, все хотела, а никак!

– Как так?

– А вот так, а потом люди, говорит, какие-то танцевали кругом и через костер прыгали.

– Какие еще люди?

– Ну, а кто его теперь знает?

– И они ей не помогли?

– Она говорила, что звала их, а они танцевали да хороводы водили. А ей ничего, не подходили к ней.

– А что за дедушка-то?

– Не знаю, никто не знает, а потом, говорит, пришел и сказал, что за ней пришли, и отвел ее на нужное место, а там ее потом и забрали.

– Ну и чертовщина.

– Вот, а потом еще долго там ходили, искали, что за поле да стог сена. И что там за дедушка такой.

– И ничего не нашли?

– Ничего, болота одни, дак из какой жопы там стог сена-то слеплен будет? Ни полей, ни дедушек – ничегошеньки!

– Хм, а что еще девочка рассказывала?

– Не знаю, вот сказала, что дедушка ее поставил на стог сена и сказал: «Не сходи!» А как отколдовали ее – все пропало!

– Погодите, три дня? А как же она… А чем питалась? А ночью?

– Не знаю, милок, ничего не знаю. Вот что было, да что знала, то сказала тебе, а так… Кто теперь знает, что там было. Не знаю!

– Странно.

– Вот так-то! А ходили тогда в Осиново за бабкой, потому как они всегда могли людей пропавших, которых сила нечистая забрала, выводить!

– Только они?

– Только они, милок! Все другие бабки как про это дело знали, так сразу же отказывались, потому как все их боялись!

– А за что боялись?

– Да говорю же тебе, дурное они делали, да так, что никто и спастись не мог!

– Болезни какие-то наводили?

– Да редко что болезни было, чаще вот бывало так: кто дорогу перейдет, тот и сгинет, в болоте утонет, в реке, или с горы, вон как Митенька упал и шею себе сломал, это надо же так!

– Какой?

– Да Васенькин, это их с бабой Маней, дак ты молодой, не слышал даже о таких!

– А что с ним было?

– Дак они все ватагой своей, с председателем-то вместе, с Буторагой воевали. Ой, злая бабка была, все ее боялись! Ой, все боялись!

– И что случилось?

– Да вот раз-другой в дом они к ней вломились, они все думали, что она прячет кого у себя, укрывает, времена-то голодные были, всех обыскивали да все отнимали!

– И что же?

– Ну, и Митенька сначала с горы пошел к реке, когда мешки таскали, и упал, под гору покатился и шею свернул!

– А какая хоть гора-то? У нас ведь и гор тут нет!

– Да под речку под нашу!

– Это здесь-то? На берегу? Да как же здесь шею свернуть можно?

– Вот, все удивлялися, а свернул.

– А потом Степушка напился и в лесу повесился, в аккурат на Либежгоре.

– А почему так далеко?

– Не знаю, все ревел, говорит, не отпускает его кто-то, с ума сошел он, видать, говорил, что Буторага к нему подослала кого-то.

– А кого – не сказал?

– Нет, коли с ума сошел, дак что скажет разве внятное? Все, говорил, мучил его кто-то, а потом ночью, через день-то и ушел да повесился.

– Подождите-подождите, Буторага, стало быть, с Осиново была?

– А как же, их все согнали к нам, а она уже старая была, года свои доживала!

– А баба Дуня Воробьева?

– Та-то что, она позже уже, как раз они тогда-то с мужем и вернулись, али позже, не помню уже.

– Она не с Осиново, как я понял?

– Нет, она с наших, но там вот замуж-то вышла! И от ихних-то прихватила, уже зрелая когда была. Сразу изменилась, мы все ходили и говорили, может, больна или что.

– И что же?

– А она все говорила, что вот не одна, что покоя ей тоже не дают, смотрят на нее отовсюду. С дыр!

– С дыр?

– Я ведь не знаю, это не я говорила, вроде как-то так сказали, ну, потом-то и ясно стало, что это она ихних стала. И стали сторониться ее, да и она уже людей сама сторонилась. Оно и понятно. С кем они там в своих дырах шепчутся? Это ведь явно все не от Бога.

– А как вы сказали, с дыр ей кто-то мерещился?

– Ну, вроде как так-то люди говорили, а кто его знает, что с дыр. Да все что-то голоса какие-то слышала, и что-то все смотрит на нее, а она, значит, теперь с ними должна быть.

– Вот это да. И что потом?

– Ну, и потом так же, ей кто плохо делал, тоже изводила сразу. И вешаться так же уходили мужики, кто ей слово сказал или руку поднял, а Людочка утонула, в речке прямо, при нас это было, я-то не видела, а вот Шурушка-то, твоя бабушка, видела, на глазах у нее, мы-то потом подбежали.

– Людочка? Это внучка тети Тони?

– Дочка будет, давно это было! Мы как услышали… Белье же полоскали, поднимались, не помню… Вроде белье меняли, вешать носили, а Людочка-то сказала, что останется скупаться. Ну, мы, когда под гору-то опять там, под кладбищем, спускались, с бельем нестираным, слышим, кричит, на помощь зовет. Шурушка-то сразу бросила и побежала, а нам-то с Зоей никак, я смотрю – боязно, спуск-то крутой, так ведь и улететь туда вниз недолго.

– И?

– Ну, я-то, когда прибегаю уже с Зоей, Шура мне кричит: «Беги за помощью, мужиков зови!» А я ведь не сразу и поняла, что случилось!

– А что именно случилось?

– А под воду ее засосало как-то, Шурушка-то когда прибежала, говорит, видела, как она еще в воде была, там, у камней, кричала и руки тянула, а потом, когда я-то прибежала, вот пару секунд разве что, дак не было уже, ушла она, как утащил кто-то ее на дно.

– Не понял, это у нас здесь? Под кладбищем, на реке?

– Говорит, тянул ее словно кто, а я-то уже ничего не видела, когда уже с мужиками прибежали, дак начали там нырять да ловить, а нету ее нигде…

– У нас тут?

– У нас, у нас, потом через несколько дней всплыла, уже вся рыбами поеденная и раздутая, дак тут же, прямо у камней, а ведь никак не найти было – думали, течением унесло ее.

– Да как тут утонуть можно? Тут же летом по грудь глубина, да где яма встретится, там, может, метра два и не больше.

– Да вот все и мужики говорили, дурная там яма: нет-нет – а иной раз и засосать может. Чертово там место. Сколько искали, буграми цепляли да палкой дно щупали, и так ныряли-то первое время – ничегошеньки! Пусто!

– Да как так-то?

– Вот так, а ведь тоже с Дуней-то Воробьихой поссорившись была. Из-за сына ее, молодой тогда был. А Воробьиха против была ее, не хотела, чтобы с сыном водилась, вот и спровадила невестку свою.

– У нее дети есть, оказывается?

– Дак было, трое. Все померли. Недаром говорят, когда они с этими нечистыми водиться начинают – все мрут, все. Потому и сторонятся их. Им на тот свет кого сплавить – легкое дело.

Я не заметил, как уже у соседнего дома шла тетя Таня, не спеша прислушиваясь к нашему разговору. Заметив ее приближение, баба Нина переключилась с меня на нее. Я даже не слышал, о чем они начали говорить, какие новости принесла Таня с собрания – ничего не слышал. Все что я мог – это стоять и пялиться на них, изображая внимание. А перед глазами у меня в этот момент плыли картины… Тонущая девушка, которую кто-то тащит под воду, шагающий вешаться молодой мужчина, другой, падающий с крутого пригорка на берегу реки, и девочка, которая сидит на стоге сена и не может сойти, потому что какой-то дедушка ей сказал: «Не сходи!»

Глава 12. Тройка с Либежгоры

Мы с тетей Таней поднимались по ступеням крыльца. Я решил не расспрашивать ее сразу же. Думаю, она немного устала от всего этого, да и встала она сегодня, несмотря на тяжелые прошедшие дни, довольно рано. Все равно она сейчас всем все расскажет, ни к чему ее заваливать вопросами почем зря. «Не беги впереди телеги», – так всегда говорила бабушка. Когда мы вошли в дом, мама и Вера, уже стоявшие у стола, вопросительно взглянули на Таню.

– Ну что?

– Щас, Верочка, не спеши, дай я разденусь, чаю налью и все скажу.

– Чайник еще не остыл, на плите бери.

– Щас… щас… Подожди, сапоги окаянные… Не снимаются!

Тетя Таня, с трудом стянув сапоги, сразу подошла к умывальнику, взяла кусок мыла и начала рассказ:

– Ну, в общем, не знаю я, что тут за чудеса происходят, но уже всех на уши успели поднять.

– А что случилось-то?

– Дак вон, мужики с ночных-то поисков под утро вернулись, глаза напуганные, Генка никакохонький.

– Пили, что ли?

– Ну конечно!

– Ой, как хоть не боятся ночью пить в лесу.

– А вот! Теперь будут бояться!

– Что случилось?

– Ну, дак началось все с того, что пока бродили, слышали, как кто-то орал в лесу.

– Еще не легче!

– Говорят, женский голос, четкий женский голос, да так верещал, словно убивали. Говорит, стояли… Как услышит – и аж волосы дыбом стоят!

– Батюшки…

– Вот! И сколько ни ходили, все никак никого найти не могли. Говорит, раз первый-то услышали, так сразу побежали, мало ли кто, думали, а бегут – и ничего, а потом дальше, а потом в другой стороне. И как издевается!

– Да что ж это такое-то? Кто кричал-то?

– А кто его знает… Главное, что как будто кто-то водит их, знаешь, специально! То подальше в болото, то слева, то справа – как запутать хочет.

– Ну и ужасы!

– Потом Генка достал, с собой у него заначка была, да чувствую, до этого они еще хорошенькими были, а потом и продолжили еще по сто.

– А кто ж это кричал-то?

– Ты слушай, они пока сидели и выпивали, а были уже забредши на второе болото!

– Батюшки, в такую-то далищу, да в потемках, как еще не сгинули там!

– Дак, видимо, пока на крики-то бежали, искали – так и забрели. И слушай, выпили они там, уж не знаю много или мало – теперь ведь не скажут. И услышали, как со стороны Либежгоры бубенчики звенят.

– Да что ж это такое-то?

– Они сначала не поняли, думали, что еще такое, может, корова чья заплутала? А потом как вспомнили всякую жуть, да как побежали еще дальше, вглубь.

– Ничего себе!

– Вот весь колхоз, считай, на собрании был, все сидят и ушами хлопают. А Генка-то и рассказал, что как упал, на кочке, видать, споткнулся болотной, так глянул назад и увидел, что между деревьев, там, в темноте, прямо по болоту тройка мелькнула.

Я стоял у окна и слушал разговоры за спиной. Вся эта история, несмотря на то что была мне уже знакома, воспринималась так же ярко, как и пятнадцать минут назад. Представляю, что в этот момент творилось в голове у моей мамы и тети Веры. Часть их сознания не хотела верить во всякие сомнительные истории, приключившиеся с любителями выпить, другая часть рисовала в испуганном воображении ужасные картины.

– Он как вскочил, как заорал, и всю дорогу, они пока через болото бежали, он уже не в себе был, песни орал, крестился. Не знаю, говорят, к пяти утра только до Кривого вышли, да и то хорошо, Колька, брат его, все уворачивал их на дорогу в обход, а так бы ушли еще глубже, да и не вернулись бы.

– Может, перепил до беленькой?

– Да вот о том и спор был, а ведь они там втроем сначала… А Манины-то Валера с Колей и дядь Васей позже же подошли. А ведь у Васеньки собака была ж взята, до того, говорит, извелась, что пришлось ее обратно возвращать. Они выпили, да вот он и ушел с Буграками, а эти опять втроем остались. Дак пока глушили там водку, черт его знает, не перепили ли.

– Да вот и я о том же.

– Ну, дак что б там ни было, а с полутора литров такого не мерещится, да и говорит, как стеклышко были, пока не отпустило их со страху, в Кривом, говорят, к кому-то там постучались, им по стопке еще налили, да и ушли пешком до деревни. Говорят, больше не пили.

– А врут, может.

– Вот не знаю, что врут, а что нет, а Орловы-то слышали, как Генку ночью тащили пьянехонького до дому к себе. Два-то брата акробата еще на ногах стояли, а Генка во всю глотку орал песни про красную армию.

– Ну, точно, значит, хорошо они там уделались.

– Ну, а то ж, дак ведь все равно ты б видела его. Сам не свой. Еле разбудили сначала, а как проснулся, дак опять лицо побелело, слова сказать не мог, пока не налили.

– Вот так и дошел до белой горячки.

– Может, и так. Но ты б видела, чего все и собрались, уши развесив, он все убеждал что там-то ни в одном глазу, как крики-то появились, они только для храбрости, а потом уж и вовсе чуть умом не тронулся, песни пел, говорит, чтоб совсем ума не лишиться да хоть как-то держаться.

– А что он один-то, а остальные?

– Да тоже видно, что пили. Молчат, говорят, тройки видеть не видели, но как звенело кругом – все слышали лучше некуда. Сначала-то еще и не испугались – не поняли, хотели пойти проверить, а потом как все страх подкатывал, чувствовали, что что-то нехорошее, как в глотке застряло.

– Они-то тоже ведь пили. Может, все там и перепили до чертей. Как еще из леса вышли…

– Вот это не говори, действительно повезло, а то бы в болотах там сгинули.

– Зато и тройки там у них в болотах да крики всякие.

– А вот крики-то нет. Это многие слышали. Люсенька даже выходила поглядеть да Таня бригадирша тоже, думали еще, мол, беда какая случилась, кто там так орет-то?

– И кто ж так кричал, может, они сами и кричали?

– Да ну тебя! Там же еще заспорили, в лесу, когда ходили, Валерка им все говорил: «Выпь это, выпь!» А другие говорят: «У нас выпей отродясь не было ни здесь, ни даже рядом».

– Мда, ну и чудеса, что и за чертовщина?!

– А теперь другая новость.

– Что еще?

– Нашел на делянке у Либежгоры Васенька следы.

– Ой, может, нашей?

– Говорит, что точно нашей.

– Ну, значит, там она?

– Неясно, говорит, следы возле пенька прямо. Сидела на нем и вертелась чего-то.

– И?

– И теряются тут же. Как сквозь землю провалилась.

– Да как такое возможно?

– Значит, плохо смотрел?

– Вот уж не знаю, теперь туда еще пойдут, да думаю, и мы тоже сходим.

– Да, конечно, вторые сутки ведь пошли, а следы свежие?

– Нет, говорит, что как раз вечера-позавчера, дождем ночным уже намыло, но все равно видно, что тут вертелась, а потом все! Куда девалась – неясно!

Я все еще стоял у окна и слушал. Домашние, немного успокоившись, повели разговор о том, что решили на совете. Сегодня перерыв, а в дальнейшем никому кроме опытных групп охотников глубоко в лес не ходить. До следующего лета. После обеда, со слов тети Тани, они договорились еще раз собраться, чтобы более подробно обсудить возможность продолжения поисков. Но я чувствовал, что в их настрое были отчаяние и сомнения. Похоже, люди уже не особенно верили в то, что наша бабушка может быть жива. Я и сам не знал, разумно ли верить в такое. Третьи сутки в осеннем лесу, на болотах для пожилой женщины, без воды и еды. Быть может, она действительно уже умерла, и все тут? А все наши поиски, быть может, это всего лишь нежелание смириться с действительностью, неспособность принять горе? Мне кажется, мы все об этом задумывались хотя бы раз. Разговор за моей спиной вяло перешел на проблемы хозяйства. Еще обсуждали, что было бы нужно все же сходить еще до обеда к Либежгоре, пока есть такая возможность. Посмотреть следы и еще покричать бабушку на всякий случай.

Глава 13. Страшная зима

Чтобы не чувствовать угнетенную атмосферу дома, я решил воспользоваться случаем и пойти в гости к соседу деду Коле, а после еще и за ребятами зайти. В конце концов, деда Коля сам приглашал меня в гости на чай, а для меня это была еще одна возможность послушать удивительные истории о древних временах, которые из-за последних событий казались ожившими и совершенно реальными. Пока я собирался, мама попросила меня выпустить с внутреннего двора избы Тиму. Обычно он гулял каждый день, но в последнее время эта традиция немного нарушалась, вчера его замучили поисками, а сегодня еще не выпускали. Выполняя мамину просьбу, я краем уха услышал разговор о том, что же теперь делать, а если точнее – идти к Воробьихе или нет. Еще до меня долетела брань в адрес моего дяди Юрки, которого начинали ненавидеть за то, что он даже в такой тяжелый момент находится неизвестно где и до него никак не дозвониться.

Не сумев расслышать толком суть диалога, я вышел в коридор. Там, пройдя в привычной темноте до двери во внутренний двор, я скрипнул дверными петлями, подпер дверь осиновым поленом, лежавшим рядом, и начал спускаться вниз по лестнице. Спустившись и продолжая двигаться в почти такой же кромешной темноте, я по памяти добрался до нужной двери, за которой уже рвался наш старый пес, и приготовился, отвернув заложку, моментально спрятаться. Я делал так с детства: рывком дергал отпертую дверь, прижимался к стене и как можно быстрее прикрывался все той же дверью. Мне пришлось придумать это, чтобы Тима, некрупный и игривый, не сбивал меня с ног, выскакивая через открытую дверь. Иначе я оказывался на прогнивших досках пола, при этом еще мог удариться о расставленный рядом инвентарь, а заодно опрокинуть аккуратно сложенную поленницу. Такие встречи всегда заканчивались разбитыми в кровь коленками и отметинами на руках и теле, которые потом долго заживали. Относительной удачей считалось, если на меня хотя бы не падали вилы или лопаты, больно задевая по голове и оставляя синяки. Сейчас я уже не был маленьким мальчишкой, и мне еще меньше хотелось лицом к лицу встречаться с едва ли не обезумевшим от радости псом, как бы я ни любил его. Поэтому, открыв дверь отточенным движением, я тут же скрылся за нею и ждал, пока пес пролетит мимо меня по лестнице в коридор и на улицу. Тима попытался сначала все же добраться до меня, радостно повизгивая, на что я ему ответил скудное: «Привет-привет». Через пару секунд он бросил это занятие и помчался вверх по лестнице в коридор. И тут меня осенило, что я не закрыл дверь в избу.

– Черт… – произнес я вслух и, оттолкнув дверь, побежал к лестнице. На пути мне попались грабли, о которые я споткнулся, зацепив еще и поленницу. Уже поднимаясь по лестнице, я услышал звон посуды, ругань тети Тани и глухие удары полотенцем – понятно, по чьему горбу. Выбравшись в коридор, я увидел, как из двери вылетает кот Василий, а вслед за ним, сметя все половики, и Тима. Через секунду послышалась громкое хлопанье входной двери на крыльце. «Опять его по всему огороду ловить», – подумал я и направился в дом, чтобы оценить принесенный ущерб.

– Ты чего дверь-то не закрыл?

– Да что-то вылетело из головы…

– Как сумасшедший, не знаю, что и за пес такой придурочный.

– Ну да, это… Тань, он там еще и поленницу зацепил опять.

– Опять?!

– Ну да, – соврал я.

– Ну, погоди… Щас я ему этой же кастрюлиной и наколдычу! Ну это что за скотина такая, а? У всех животины как надо, а этот! Бестолочь!

– Да он за Васькой убежал уже. Не надо. Я сам его на цепь посажу.

– Посадишь?

– Конечно.

– Иди скорей, пока он не начудил опять там что-нибудь.

– А ты куда, Вера? – спросил я.

– Я? Да сейчас приду, пойду с людьми поговорю-пообщаюсь.

– А можно я с тобой? Вот только Тимку поймаю, пока он не убежал куда-нибудь на деревню.

– Не, не нужно. Я сама. Лучше потом пойдем вместе, на собрание, хочешь?

– Точно! Давай!

С этой мыслью я вышел с крыльца, аккуратно прикрыв дверь и так же тихонечко направился в сад, чтобы отловить нашего неугомонного четвероногого друга. В поисках Тимы я обошел баню и застрял у кустов черной рябины, которую я обожал и которой я так редко мог насладиться. Ведь обычно, когда она цвела, я уже, к сожалению, сидел за партой. Все, что я успел заметить, это как мимо меня пробежал Васька. В ту же секунду я был сбит с ног, и пес полез облизывать меня, пребольно царапая при этом когтями. Мне пришлось приложить немало сил, чтобы суметь подняться. Одной рукой я придерживал пса за шею на расстоянии от себя, а другой вытер лицо.

Через некоторое время, когда старый пес уже успокоился, я добродушно трепал его за шерсть и прогуливался с ним по саду, не спеша сажать его на цепь. В конце концов, он уже был стар и очень быстро выдыхался. Еще чуть-чуть – и он должен был покорно прилечь где-нибудь в уголке, чтобы провести остаток дня, наблюдая за окружающей обстановкой.

– Что? Скучно тебе небось в этом свинарнике жить?

Мы держали его в старом загоне внутреннего двора, раньше там жили свиньи. Он был встроен в часть сруба избы, а поэтому был не так уж плох для Тимы. Хотя у некоторых моих одноклассников, которые держали собак в Ленинграде, были, конечно, совсем другие условия. Иногда мне хотелось, чтобы и Тима так жил. Но я понимал, что это не нужно ни ему, ни уж тем более окружающим. Ведь он был чисто деревенским псом, и появляясь в доме, начинал есть все что попадалось на глаза. Начиная с помоев в ведре, заканчивая дорогой колбасой со стола, обувью и котом Васькой. Хотя я, конечно, преувеличиваю. Кота он никогда не кусал. Как показал многолетний опыт моих наблюдений, за Василием он гонялся лишь для того, чтобы зажать его где-нибудь в углу и начать облизывать. Васька уворачивался как мог и решительно избегал встреч с одуревшим от пребывания в свинарнике псом. Хотя я не раз видел, как Васька валялся неподалеку от Тимы, когда тот, уже утомившись, спокойно сидел на цепи, обращая внимание лишь на прохожих. Еще минут через десять я позвал старого пса, и тот послушно пошел за мной из сада к крыльцу, где я посадил его на цепь.

Я вошел в дом за пирожком и от скуки спросил у мамы:

– Слушай, мам, а здорово было бы, если бы Тима жил с нами в Ленинграде, а?

– Нет уж, вот только этого не хватало.

– Ну-ну, – протянула тетя Таня с кухни. – В коммуналке ленинградской только этого припадочного и не хватает! В аккурат все верх дном перевернуть.

– Ну, может, он от такого у нас и такой припадочный, что в свинарнике живет.

– А где ему – в хоромах, что ли, царских жить?

– Ну нет, я имел ввиду, что вот есть же городские собаки, у многих они в квартирах живут и совсем себя так не ведут.

– Ну, дак то городские… А этот деревенский. У него ж как полено в жопу запихнуто. Он же ничего в своей жизни, кроме как котов гонять да шаланду свою по ночам открывать, не умеет.

– Ну, если его с детства воспитывать, то может, все и по-другому было бы. Есть же всякие эти… Собаководы, там, или дрессировщики…

– Ну, это же совсем другое, – вставила мама.

– Может, ему просто будку надо сделать, чтобы он все время на улице был, может, так он попривыкнет и спокойнее себя вести будет.

– Ага, чтоб его волки сперли? Ты забыл? Хотя ты-то еще маленький был, не помнишь…

– Что не помню?

– Когда волки зимой-то по деревне ночью бродили и с голодухи всю скотину крали… С крыш на людей бросались.

– Как?..

– Как-как! Молча! Хлева проламывали, медведя тогда еще с берлоги-то выкопали. И вон Нинку Болотовых в ту же зиму-то перед Новым годом в аккурат и загрызли.

– Человека съели? Я слышал, что это бывает очень редко.

– Ну, вот тебе и редко!

– А как это произошло?

– Ну как, они с Колькой ведь, Рита, не помнишь?

– А?

– С Колькой ведь, говорю, гуляли-то? Нинка-то?

– А… Да, до Горки они шли, кажется.

– Ну да, зимой той лютой.

– Лютой? Холодно было, что ли?

– Да что холодно, брось ты. Понятно, что оно холодно. Лютая, потому что волки с голодухи поперли.

– В деревню?

– Ну а какжно! Собак у всех вытаскали! Вот тебе и будка. У всех, кто в деревне, кто за Горкой был, у всех повытаскивали.

– Прямо из будки, что ли?

– Да! А у тети Люси – помнишь, Таня? Тоже ведь утром вышла и кровавый след от будки до самого леса.

– Да-да! Было, с будок у всех, у кого на цепь посажены были, с цепей собак и посрывали да в лес утащили.

– Мда уж, а что с этой Ниной?

– Гуляли они! С Колькой!

– Да, с клуба как раз шли вроде. Шли и видели как огоньки-то красные рядом бегали.

– Огоньки красные?

– Ну! Глаза у них всегда светятся! А ты не помнишь, как вы с мамой один раз под новый год с автобуса поздно возвращались? Какой год – позатот вроде?

– Ну да, позапрошлый.

– Ну вот.

Я действительно вспомнил, как мы шли в темноте поздним вечером через все те же леса, от автобусной остановки в соседней деревне. И всю дорогу, пока мы шли, по бокам мелькали красные огоньки, словно угольки от горящей папиросы. Только эти огоньки перемещались с очень большой скоростью. Кругом, то с одного боку, то с другого, а иногда появлялись и сзади. Я не знал, что это, а мама не оборачивалась, лишь смотрела вперед и просила меня идти как можно скорее. Наверное, она была сильно напугана, а я не обратил на это внимания, потому как и сам испытывал страх, смешанный с любопытством, при виде этих огоньков. Лишь когда мы уже пришли в деревню и рассказали об этом людям, деревенские мужики с видом бывалых знатоков рассказали нам, что это волчья стая преследовала нас. После этого мне стало действительно не по себе. Но нас уверили, что волки почти никогда не нападают на людей, только в голод. И что нынче их можно не бояться, хотя то, что они преследовали нас стаей, – нехороший знак.

– Вот так же, шли, да огоньки то тут, то там.

– И?

– Шли, она-то сразу испугалась, говорит, давай скорее.

– Да оба они испугавшись были, – добавила мама.

– Ну, не сильно, видать. Так-то хотя бы на дерево, может, залезли бы.

– Да, может, и не тронули бы их.

– А так скорее шли… И все.

– И?

– Ну и все… Колька рассказывал, что только вот говорили о чем-то, он отвернулся, потом голову поворачивает – и только серое вместо Нинки. Что-то промелькнуло, скрежет, рык, ой, слов нет!

– Ужас, как вспомню его!

– Он в сторону-то отпрыгнул и только и видел, как ее уже драли, она и вякнуть не успела – ни крикнуть, ни звука подать.

– Еще ведь сказал, что один волк прям встал перед ним и рычать начал.

– Вот он и побежал. И всей истории конец.

– Как же так? А почему он не попытался ее отбить?

– Окстись, кого отбивать-то! Это вот парни тогда молодехоньки тоже его корили, что струсил, сбежал!

– Он потом сам этого не вынес и уехал отсюда навсегда.

– Ага, этот тут на печи лежать да советы давать каждый горазд. А посмотрели бы, как такие там оказались, сами бы быстрее всех убежали.

– Да и как отбить, ты что? Не собаки же, драться с ними, что ли, станешь?

– Тут с псиной-то не справиться! Полхаты разнесет, пока ты ее лупить будешь. А там волков стая.

– Да так же как ее, пикнуть не успел бы, сразу бы за глотку, и там же в снегу и остался бы вместе с ней. Хорошо еще, за ним не погнались.

– Во-во, а тогда молодежь тоже его все – «Прощенья тебе нет!» да «Трус!». Все на его совесть смерть ее вешали, оно хорошо-то, ширинкой да языком трясти – не хозяйство вести!

– Страшная зима была тогда.

– Вот и Тиму твоего, сколько раз возле избы ходили, все вытащить пытались. Он даже не лаял, все скулил только.

– Да, помню, мы с тобой еще на улицу с огнем выходили.

– Вот, а ты его в будку. Вот и не было бы твоего Тимы.

– Да, страшно было, еще майор ведь говорил тогда всем, чтоб за скотиной даже не смели выходить! «Если услышите, как рядом бродит кто или скотину дерет, двери и окна все на засовы и сидите до утра!» Несколько человек ведь задрали тогда в окрестностях.

– Дак они на крышу забирались: сумасшедшие, видно, с голоду.

– Волки? На крышу? Как?

– А кто его знает, на крышу забирались и в хлеву проваливали ее, а потом еще и обратно со скотиной выбирались.

– Да как такое может быть?

– Вот так, не раз видели: в хлеву крыша проломлена, по стенам кровища, на крыше следы, а там и по снегу в лес.

– Вот это зверье.

– Ну, а я тебе о чем, они так же и в Кривом бабку какую-то загрызли, та вышла ночью скот проверить, и с крыши видать на нее и… За шею, тоже и пикнуть не успела.

– Да, еще соседи весь вечер в окна таращились и ничего так и не увидели, только наутро и узнали.

– Ой, как вспомню… Выходили мы, царица небесная! Тряпки на палки намотали, да подожгли. Помню, вышли и махали все с криками: «Эй, пшли вон отсюдова! Нечего у нас шастать, не дадим мы вам Тимку!»

– И следы, Таня, помнишь?

– Ну! И следы одни, в аккурат возле окошка его, хорошо еще окно под свиней маленькое сделано было, под кормежку, чтоб не высовывались.

– И Тима твой там скулил. Обоссавшись небось.

– А то бы и к нему залезли!

– Дак… – Тут Таня тихо засмеялась. – Еще Витька, прибежал с ружьем помнишь?

– Да-да, перепуганный, орать у избы начал.

– «Вы живые там, бабоньки?» – говорит. Хоть не испугался пойти проверить-то.

– Да, видимо, услышал, что мы орали, да увидел в окошко, как огнем махали. Страшная зима была.

– Ну, а то ж, как взбесились, ведь медведя выкопали с берлоги!

– Медведя – волки? И смогли управиться с ним?

– А какжно? Что целой стае с одним медведем-то не справиться! Просто это же надо до того осатанеть, чтоб аж с берлоги медведя достать.

– Никогда бы такого не смог подумать. Волки медведя задрали…

– Вот! А ты говоришь – в будку! Оттого и избы у всех высокие да крепкие, со ставнями, да на засов всегда ночью запирают.

– Помнишь, все время спрашивал у меня, почему ночью всегда дома двери на засов запирают? Вот тебе и ответ.

– Это с тех пор, что ли?

– Да ну, брось ты! Оно уж со времен царя гороха! Всегда так было, чтоб никто и не залез, да никакого зла не случилось. Тут ведь не Ленинград! Всякое бывает! И волки тебе, и медведи, да мало ли что еще!

– Мало ли что еще…

Глава 14. Ведьмина бумажка

Я хотел отправиться к деду Коле, воспользоваться его предложением прийти в гости на чай и послушать истории о былых временах, а еще зайти за друзьями, но Таня с мамой попросили меня убраться во внутреннем дворе, собрать поленницу. И я послушно отправился выполнять просьбу: в конце концов, все это время я толком не успевал помочь им по дому, в то время как им приходилось тратить силы и на переживания о бабушке, и на ведение хозяйства, которое не могло ждать. Ведь домашним птицам не принесешь записку с объяснением, почему ты их не накормил, а отсыревшими дровами потом холодной зимой печь не растопится, ей все равно, по каким причинам ты не успел переложить их в место посуше. Собирая поленницу, я снова задумался, жива ли еще бабушка. Все факты говорили об обратном. Возможно, она будет одной из тех, кто навсегда пропал в этих болотах при полной неизвестности. И мы так никогда и не узнаем, что с ней случилось. Слабый свет из распахнутых дверей со двора позволял кое-как увидеть, куда складывать дрова. Если бы не он, наверное, я бы еще пару раз на что-нибудь наткнулся, развалив поленницу еще больше.

Минут через пятнадцать я услышал знакомые голоса у забора. Даня с Машей открыли калитку и подошли к крыльцу, споря о том, кто из них должен зайти за мной в дом. Тима на них не реагировал, хотя я слышал, как зазвенела его цепь, на которой он сидел.

– Я здесь, эй.

– Где?

– Во внутреннем дворе, пройди за крыльцо.

– А… Ого, как у вас темно тут.

– А у вас что?

– А у нас дед переносную лампочку на патроне с проводом протянул во двор.

– Здорово, нам тоже так надо.

– Поленницу собираешь?

– Да, Таня попросила.

– Нас дед тоже с утра уже успел запрячь, только освободились.

– Слушайте, мне сегодня такой странный сон приснился. И вы про Генку слышали?

– Да, все уже слышали.

– Как думаете, правда?

– Что именно?

– Ну, то, что они там видели.

– Мой дед говорит, что это выпь кричала, птица такая, ее очень легко перепутать с человеческим криком, а кричит она душераздирающе.

– А я слышал, что нет в наших краях никаких выпей.

– А кто же кричал тогда?

– А разве это не странно? А колокольчики? А то, что Гена их тройку видел?

– Да он же пьяный был, он один ее только и видел.

– Я думаю, все здесь не так просто, разве все это вместе похоже на совпадение?

Маша широко раскрыла свои большие голубые глаза и, захлопав ресницами, перенеслась куда-то в глубины своего воображения. А я продолжал нагнетать атмосферу, уж не знаю почему, но мне это ощущение понравилось. Мы стояли в глухом дворе, свет в который проникал лишь из приоткрытой двери, и все располагало к тому, чтобы начать верить в удивительные вещи, в которые я сам почему-то хотел верить.

– Только представь себе: древние могилы, в которых люди сами себя заживо похоронили, прямо здесь, у нас в лесу, много тысяч лет назад, а потом эти ведьмы, они здесь из древности, в своих собственных деревнях жили и жили до сих пор, пока социализм не пришел. Они с этими всякими силами издревле дружат.

– Какие силы-то?

– А кто его знает? Кладбищ все всегда сторонились, а представь себе, что может быть в местах, где люди себя заживо хоронили. Или в болотах топились.

– В болотах?

– Да, мне деда Коля Орлов рассказал, что здесь в болотах историки какую-то мумию подняли древнюю…

– Мумию?

– Да, именно, прямо как в Египте, ты представляешь! Как бы он мог такое выдумать? Он и слов-то таких никогда не знал, у них в детстве школа другая была, писать-считать научились – и ладно! Про мумию он сам выдумать не мог.

– Ну и жуть. Ты считаешь, что это оно забрало твою бабушку?

– Может быть. И вообще, почему забрало? Может, она просто заблудилась, да еще и в таких местах.

– Ну, может, тебе это будет неприятно слышать, но почти все считают… Ну, это…

– Что? Что она умерла?

– Ну, не прямо так, но, в общем, что если бы с ней все хорошо было, то ее бы уже или нашли, или бы она сама где-нибудь вышла. Ее следы нашли.

– Я знаю.

– Это значит, она точно у Либежгоры здесь где-то заблудилась, там болота ведь.

– Я знаю. Просто, может, оно и так, а если нет? А если она жива и потом вернется, что я ей скажу? Что мы ей все скажем – что перестали пытаться помочь, потому что подумали, что она в болоте утонула?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Клить, клеть – слово из диалекта народов северных регионов России; обозначает комнату в верхней части крытого крестьянского «двора», служащую для хранения вещей и продуктов, а летом используемая в качестве спальни. (Здесь и далее прим. ред.)

Вернуться