Николай Марчук
Zадача будет выполнена! Только вперед

© Николай Марчук, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Автор выражает благодарность за помощь в работе над этой книгой подполковнику в отставке, корреспонденту «Боевой газеты» Сергею Александровичу Мачинскому (позывной Мать), постоянно находящемуся в зоне СВО.

Пролог

Львовская область Украины, территория 16-й отдельной бригады армейской авиации ВСУ

В большой комнате, где раньше располагался читальный зал библиотеки воинской части, было просторно. Из мебели – десяток столов-парт еще советского образца, примерно столько же старых жестких стульев, на одной из стен закреплено белое полотно – экран для проектора, на потолке – установка, передающая изображение. Вдоль стены, что рядом с входной дверью, свалены армейские рюкзаки, сумки и баулы.

На первой парте стоит ноутбук, с которого и будет проецироваться картинка на экран. За партами, вольготно развалившись на стульях, сидят хозяева жизни – элита английского армейского спецназа, бойцы 22-го полка SAS. Еще месяц назад они находились на своей базе вблизи города Херефорд, который расположен на реке Уай в графстве Херефордшир и является центром этого графства.

Городок Херефорд по российским меркам небольшой – населения всего пятьдесят пять тысяч человек. Главной достопримечательностью Херефорда является средневековый собор, строившийся на протяжении нескольких веков. В этом соборе хранится драгоценная библиотека, книги которой прикреплены цепями к полкам, а еще там есть самая большая средневековая карта мира. В – Херефорде располагается тренировочная база SAS «Креденхилл», а также дислоцирован 22-й полк SAS.

SAS[1] появилась в 1941 году, когда были образованы воздушно-десантные подразделения Британской армии, а в 1947 году стала частью Территориальной армии Великобритании, получив название 21-го полка (искусных стрелков) Особой воздушной службы. Формально SAS была преобразована в корпус в мае 1950 года. В настоящее время 21-й и 23-й резервные полки SAS, входящие в состав 1-й бригады военной разведки, также являются частью Особой воздушной службы, но главным подразделением является 22-й полк SAS, подчиняющийся непосредственно войскам специального назначения Великобритании.

Британские спецназовцы отличились в 1980 году, когда сумели взять штурмом иранское посольство в Лондоне и вызволить заложников. Британские силы специального назначения были особенно активны в Сирии, куда они прибыли в 2012 году, чтобы помочь экстремистским группировкам, сражающимся против законного президента Башара Асада. В 2013 году они были задействованы для определения военных целей в преддверии бомбардировок. Полный список стран, где в той или иной форме действовал британский спецназ, также включает Алжир, Эстонию, Францию, Оман, Ирак, Кению, Ливию, Мали, Кипр, Пакистан, Сомали и Йемен.

Спецназ из полков SAS и SRR британской армии и подразделений SBS ВМС Британии действует в непосредственной близости от линии фронта на Украине. Эти сотрудники служат ключевыми посредниками между разведывательными усилиями НАТО и украинскими силами. Они не воюют, но их руководящее влияние на деятельность украинского спецназа проявляется в диверсионных операциях Украины, направленных против российских железных дорог, аэропортов, топливных и других логистических узлов.

Британских спецназовцев много на Украине. Они разбиты на небольшие группы и разбросаны по разным воинским подразделениям ВСУ. В составе одной группы до десяти человек. Они специализируются на диверсионной и партизанской деятельности, а также имеют большой опыт вербовки и подготовки агентуры для работы на враждебной территории. Сейчас британцы занимаются в основном подготовкой личного состава ВСУ, тренируя и натаскивая украинцев.

Одна из таких групп в составе семи человек и собралась в бывшем читальном зале библиотеки 16-й отдельной бригады армейской авиации ВСУ.

– Господа, я собрал вас здесь для постановки задачи, которую надо выполнить в кратчайшие сроки, – обратился к спецназовцам докладчик.

Выглядел докладчик среднестатистически, как сотни, а может и тысячи иностранных наемников и инструкторов, задействованных сейчас на Украине: камуфляж MultiCam, высокие черные ботинки, клетчатый шарф-арафатка на шее, кобура-платформа на правом бедре, недельная небритая щетина рыжего цвета на лице.

– Вот здесь, в пяти километрах, в глубине украинских позиций, – докладчик вывел на белое полотно экрана карту местности, – в полном окружении находятся остатки российского подразделения. Это десятый ОДШБ. По нашим сведениям, их численность на данный момент составляет чуть больше стандартного для российской армии взвода из тридцати-сорока бойцов, но не больше полусотни. У них легкое и тяжелое стрелковое вооружение: пулеметы, автоматы, гранатометы, есть 120-миллиметровые и 82-миллиметровые минометы. Был еще танк Т-72 и два БМП-2, но они, скорее всего, уничтожены. Танк точно уничтожен, вот на фото с БПЛА его сгоревший остов. По БМП точной информации нет; возможно, они находятся в подземных убежищах.

На экране появилась картинка предполагаемого места базирования российского подразделения: три земляные насыпи, которые обычно служат прикрытием для заглубленных в грунт подземных защитных сооружений, разваленные взрывами два бетонных здания, которые еще вполне неплохо сохранились, и два десятка разномастных траншей и окопов, разбросанных на разном удалении от зданий. На фото была видна сожженная и подбитая боевая техника: танк Т-72, БТР-80, бронемашина MaxxPro и несколько остовов легковых пикапов. Вся округа возле места базирования 10-го ОДШБ изобиловала воронками разного диаметра – от совсем маленьких, свойственных попаданиям минометных мин небольшого калибра (60 миллиметров и 82 миллиметра), и до основательных ям, которые свидетельствовали, что сюда прилетало что-то внушительное, 155 миллиметров и более.

– Ваша задача – проникнуть внутрь и захватить живыми вот этих двух российских солдат.

Докладчик клацнул кнопками ноутбука, и на экране возникло изображение молодых людей.

– Вот это – сержант Валерий Пшенкин, позывной Псих, а вот это – сержант Семен Воршавин, позывной Бамут. О них нам известно следующее. Пшенкин является командиром данного подразделения, награжден двумя орденами Мужества, медалью «За отвагу», Георгиевскими крестами третьей и четвертой степени, в совершенстве владеет английским и французским языком, выходец из семьи потомственных дипломатов. Второй, Воршавин, на войне с две тысячи четырнадцатого года, то есть с четырнадцати лет, уроженец небольшого шахтерского поселка в Донбассе, также награжден двумя орденами Мужества, медалями «За отвагу» и «За заслуги перед Отечеством». Оба были представлены к званию Героя России, но еще не награждены. Вот их вам и надо захватить живыми, остальных российских бойцов можно уничтожить. Сразу же отвечу, почему именно их и почему именно живыми. Просмотрите короткий ролик.

На экране возникла заставка «Ютуба», потом на экране появился английский гвардеец – один из туристических символов Великобритании. Гвардеец был облачен в сапоги и выглаженную форму королевской гвардии Великобритании: ярко-красный мундир, черные штаны, золотые пуговицы и здоровенная меховая шапка. В одной руке у него был револьвер, а в другой – кавалерийская сабля, у ног лежал окровавленный мешок, по очертаниям которого можно было судить, что внутри находятся отрубленные человеческие головы.

Гвардеец обратился к зрителям на английском языке, причем начал издалека, с эпизода в истории Крымской войны 1853 года, о котором англичане до сих пор помнят, снимают фильмы, слагают стихи и пишут песни. Героическая, но катастрофическая по последствиям атака британской кавалерии под командованием лорда Кардигана на позиции русской армии во время Балаклавского сражения 25 октября 1854 года.

Гвардеец разглагольствовал несколько минут, проводя параллели между теми и нынешними событиями. Дескать, тогда цвет вашей аристократии полег под залпами русских пушек вследствие неправильно отданных и понятых приказов, а в наши дни простые британские подданные будут гибнуть только из-за того, что два года назад МИ-6 устроила теракты в Крыму и русские будут мстить.

После речи гвардейца появился сюжет с расстрелом группы вооруженных военных, которые метались под перекрестным огнем. Видеоролик начинался с того, что одни военные (по вооружению, амуниции и голосам было понятно, что они британцы) подло бьют из английских L-85 в спины украинским военным. Потом крупным планом – снопы минометных разрывов и «наезд» камеры на развевающийся британский флаг.

Следующий сюжет – кинжальный огонь по британским воякам. Крупным планом – неизвестный боец, хладнокровно бьющий из пулемета длинными очередями, и падающие на землю под свинцовым потоком британцы с винтовками L-85 в руках. Сюжет идет под завывания британской хеви-метал-группы Iron Maiden, исполняющей свой сингл The Trooper. Песня написана по мотивам всё той же атаки легкой кавалерии.

После стрельбы пулеметчика по мечущимся британцам камера показала, как лежащим на земле убитым военным отрубают головы, причем делают это не только топором, но и обычной штыковой лопатой. Ну а в конце – текст стихотворения Альфреда Теннисона «Атака легкой бригады». В нем описывается, как круто погибли шестьсот англичан, вздумавших в лоб атаковать русские позиции под перекрестным огнем фланговых батарей.

В ролике скрыты лица бойцов, совершивших такие чудовищные действия по отношению к подданным ее величества королевы Английской, на лица преступников наложены изображения медвежьих морд и лица известных на весь мир Петрова и Боширова. Получалось, что на заднем фоне, на броне БРДМ, маячат Петров и Боширов с автоматами АКС в руках.

В самом конце, в последнем кадре, который задержался на долгие шесть минут, – список сотрудников английских спецслужб и их пособников, непосредственно участвовавших в разработке и проведении терактов. Некоторые фамилии были взяты в траурные рамки, означавшие, что эти люди уже мертвы.

– Вот тот, в мундире гвардейца его величества, – это Пшенкин, а тот, что стреляет из пулемета, – это Воршавин. В ролике показан расстрел тренировочной базы ЧВК «Эринии», командный состав которой был сформирован преимущественно из наших с вами соотечественников. Конкретно в этом инциденте погибло одиннадцать подданных Великобритании, трое из которых были в прошлом вашими однополчанами, а один являлся родственником члена парламента Англии. Теперь вы понимаете, почему они должны быть захвачены живьем? Вопросы есть?

– Да, сэр, вопросы есть, – поднял руку сидевший за третьей партой спецназовец. – Кто остальные на этом видео, особенно тот, что рубит головы? Он жив?

– Это некто Станислав Крылов, первый командир тогда еще десятой отдельной роты. Он мертв – погиб в бою с украинским батальоном «Готенланд». Тогда было уничтожено практически всё это российское подразделение, выжили не больше десяти человек.

– А почему их тогда не захватили в плен? – задал уточняющий вопрос всё тот же мужчина за третьей партой.

– Некому было захватывать в плен. В том бою был полностью разгромлен батальон «Готенланд», в живых остались лишь те украинские бойцы, которые сбежали с поля боя в самом начале сражения, они и рассказали о зверствах русских в отношении подданных Великобритании. Остальные бойцы украинского батальона погибли в бою с российской десятой отдельной ротой.

Докладчик, произнося эти слова, говорил слишком пафосно, будто выступал не перед офицерами спецназа, привыкшими к виду крови и запаху разорванных потрохов, а перед избирателями на выборах. Тут надо пояснить, что стоящий перед бойцами SAS мужчина, облаченный в камуфляж и военные ботинки, на бедре которого висела кобура с увесистым пистолетом, хотя и носил офицерское звание, но в реальном бою никогда не был и, скорее всего, не будет. Он был армейским чиновником и бюрократом военного ведомства.

– Еще один вопрос, – подал голос невысокий крепыш с задней парты. – А почему нельзя их расстрелять с безопасной дистанции, а потом зайти на объект и пленить всех, кто переживет обстрел?

– Нет! – категорическим тоном отрезал докладчик. – Этих двоих надо взять только живыми и невредимыми, допускаются легкие ранения и средней тяжести. Они должны выдержать перелет в – Англию и судебные разбирательства. Эти двое обязаны предстать перед судом Его Величества и понести заслуженную кару! После того, что они совершили, эти люди обязаны предстать перед английским судом. Один очень уважаемый джентльмен хочет заглянуть в глаза убийцам своего – кузена.

– Как получилось, что это подразделение оказалось в окружении? – спросил, хмурясь, спецназовец, сидевший за третьей партой. – Их довольно много, они могли пойти на прорыв, тем более, как я понял, ребята там служат опытные.

– Они сами себя загнали в ловушку, – ответил докладчик. – Три дня назад этот отряд взял штурмом несколько опорных пунктов, но, когда к ним не подошло подкрепление, они почему-то не стали отходить в тыл к своим, а предпочли остаться на опорном пункте, попав в окружение.

– Странно, – нахмурился офицер с третьей парты. – А сколько украинских бойцов защищало свои позиции?

– В общей сложности чуть больше роты. Российские военные, как вы уже поняли, не чураются поступать подло и коварно, особенно эти, – кивнул докладчик на экран, где как раз застыло фото с красно-белым флагом, развевающимся над руинами одного из зданий. – Бойцы десятого ОДШБ пошли в атаку под флагом княжества Монако, вернее, просто поехали на БМП без единого выстрела, чем ввели в заблуждение украинских военных. При этом они еще и переговоры между собой вели на французском и английском языках, поэтому их приняли за бойцов Международного украинского легиона.

– Интересные подробности, – неизвестно чему улыбнулся спецназовец с третьей парты. – То есть я правильно понимаю, что русский отряд численностью чуть больше взвода, предположительно сорок-пятьдесят штыков, с наскока взял украинский укрепленный опорный пункт, который защищала минимум сотня солдат ВСУ, в чьем распоряжении были пулеметы и минометы? И вся их хитрость состояла лишь в том, что они пошли в бой под красно-белым флагом, который состоит из цветов их стандартных опознавательных повязок? И всё?! Сколько при штурме потеряли россияне?

– Неизвестно, – пожал плечами докладчик.

– А почему украинцы до сих пор не отбили свои позиции обратно? Там ведь особого ума не надо: выкатил несколько танков и минометных расчетов – да и долби без перерыва, пока мобильные группы не подойдут к вражеским позициям. Что не так с этим российским отрядом?

– В первый день на их позиции провели две атаки, обе были отбиты. ВСУ потеряли несколько пикапов, бронемашин и БМП. А потом бойцы десятого ОДШБ выложили в интернет ролик с обращением к российскому командованию (по этому ролику и был опознан Пшенкин, а впоследствии и Воршавин). В своем обращении солдаты десятого ОДШБ представили несколько фактов коррупции и предательства в рядах ВС РФ по отношению к их подразделению. После этого было решено оставить их в покое и не предпринимать активных штурмовых действий, потому что все их дальнейшие видео-обращения дискредитируют российскую армию и, соответственно, приносят пользу нам и нашим украинским союзникам. Позиции россиян были взяты в плотное кольцо окружения. Сейчас против них работают снайперы, минометы и расчеты – ПТУРов. Противник держит активную оборону, агрессивно отстреливаясь, не подпуская никого к своим позициям.

– А до этого момента где отметился десятый ОДШБ? – хмурясь, спросил боец с третьей парты.

– Сперва они, когда были еще ротой, совершали диверсии в глубоком тылу ВСУ. Так, к примеру, сержант Пшенкин был награжден за подрыв комендатуры в селе Мускатное, который унес жизни сотни украинских солдат, включая десяток высокопоставленных офицеров. Первым их заданием в составе батальона было захватить переправы через Днепр в районе Новой Каховки в первые часы СВО. Последнее задание – оборона города Токмак, где они держали свои позиции две недели, выведя из строя полк ВСУ в полном составе.

Собственно говоря, именно претензии к своему вышестоящему командованию и стали причиной всех этих обращений через интернет с их стороны, – подвел итог докладчик. – Но это всё неважно! Это всего лишь обычная пехота, не спецназ, не элита вроде нас с вами, а простые пехотинцы, которые попали в окружение и сейчас ведут себя как загнанные в угол крысы. Надо отловить двух крыс, а остальных мерзких тварей уничтожить – всего-то делов! Для выполнения поставленной задачи вам разрешено взять под свое командование те подразделения, которые вы тренировали в последнее время; также на месте в том районе действует батальон ВСУ в неполном составе, с танками и артиллерией. Этого более чем достаточно, чтобы выкурить взвод русских. При этом солдат ВСУ можете не жалеть, гнать под пули, если того потребует выполнение задачи. Еще вопросы?

В зале повисло тягостное молчание. Докладчик ждал новых вопросов или какой-нибудь реакции от слушавших его спецназовцев. Бойцы SAS молчали, переваривая полученную информацию.

– Капрал, выскажи, наконец, свои мысли вслух! – раздался раздраженный возглас самого возрастного офицера в группе. – Я же прекрасно вижу, что у тебя голова пухнет от мыслей.

– Господин капитан, – игнорируя докладчика, обратился мужчина с третьей парты к седовласому бойцу без знаков различия на камуфляже. – Позвольте высказать, как я услышал поставленную нам задачу?

– Разрешаю, капрал, – кивнул головой седовласый капитан.

– Несколько лет назад небольшая группа российских вояк раскатала в пух и прах базу чэвэкашников, которые тренировали украинцев. Судя по ролику, который нам показали, россиян было не больше одного отделения, плюс пара 82-миллиметровых минометов, но при этом они смогли разгромить хорошо защищенный лагерь. Дальше. Эти же российские военные смогли каким-то чудом, пусть и ценой своей жизни, уничтожить батальон ВСУ, превосходивший их по численности в пять раз. Потом из выживших солдат и пополнения, которое, я так понимаю, тренировали именно ветераны десятой отдельной роты, сформировали тот самый десятый ОДШБ, который совершил рейд в глубокий тыл и захватил переправы через широкую реку, удерживая свои позиции до подхода основных сил. Что дальше? Оборона Токмака! Две недели упорных боев, в которых российский батальон смог перемолоть полк ВСУ. А под конец сорок измученных, уставших, загнанных в угол «крыс» каким-то образом смогли взять опорный пункт, находящийся в пяти километрах за линией боевого соприкосновения, уничтожив сотню украинских солдат! Я ничего не напутал? И нам говорят, что это какая-то простая пехота? Серьезно?!

– Итог-то какой, капрал? – раздраженно скривился седовласый капитан, сидевший за последней партой.

– Я думаю, что русские специально сделали всё таким образом, чтобы выманить нас. Видимо, хотят захватить в плен бойцов SAS для последующего обмена на каких-то своих высокопоставленных лиц, находящихся в плену у нас или у американцев.

– Вы в своем уме?! – взревел докладчик. – Откуда русские могли знать, что мы направим группу элитного спецназа на штурм их позиций?! У вас паранойя, капрал! Русские всего лишь очередные аборигены, дикари, которые по своей тупости не понимают, что мы, просветленные цивилизованные люди, несем им благо. Русские – слишком тупы и богаты, они владеют такими богатствами, которых не заслужили. Понимаете?! Это просто тупые, грязные, вонючие дикари! Просто пойдите туда, приведите мне на веревке двух тупых русских баранов, а остальных хотите – убейте, хотите – оставьте в живых, мне плевать!

– Дикари не летают на сверхзвуковых самолетах и не рассекают морские глубины на субмаринах с ядерными ракетами на борту, – буркнул себе под нос капрал. Он равнодушно скрестил руки на груди и презрительно поджал губы, глядя в окно.

Седовласый капитан несколько минут молчал, нервно стуча шариковой ручкой по крышке стола, а потом недовольным тоном изрек:

– Поставленную задачу мы поняли, выполним ее в течение двух недель.

– Надеюсь! – буркнул на прощание докладчик и, хлопнув крышкой ноутбука, вышел из помещения.

– Господа, – обратился седовласый капитан к своим подчиненным, как только дверь за докладчиком закрылась, – задачу вы слышали. У вас сутки на сборы. С собой берем только лучших из лучших курсантов, не будем тащить всех. Всем понятно? Вопросы есть? У кого-то, кроме Ковальского, есть вопросы? – проигнорировал он поднятую руку мужчины с третьей парты. – Нет? Отлично! Тогда разойтись! Ковальский, ты останься.

– Сэр! – обратился капрал с третьей парты к капитану, когда помещение опустело и они остались вдвоем. – Русские не будут выкидывать такой фокус просто так.

– Я знаю, капрал, но у нас есть приказ, и мы должны его выполнить. В конце концов, нас больше, численный и огневой перевес на нашей стороне, и подготовлены мы намного лучше. Справимся.

– Калибрам и мощным ФАБам плевать на уровень нашей подготовки, – скривился капрал.

– Ну не будут же русские бомбить своих же только ради того, чтобы уничтожить десяток английских спецназовцев, – усмехнулся капитан. – Подобные мысли действительно попахивают паранойей.

– Они способны на все, эти русские! – яростно прошипел капрал. – Им плевать на свои жизни, они безумцы! Вся эта война – настоящее безумие, мы катимся в ад, на фронте это четко видно. А политики в тылу делают вид, что так и надо. Капитан, вы же знаете не хуже меня, что, когда приказ ставят политики, ничем хорошим это не заканчивается.

– Вот тут я с тобой соглашусь, капрал: действительно, если приказ исходит от политика, то это не к добру. Но должен заметить, что и у русских всем руководят политики. Поэтому возможен вариант, что русский отряд оказался в окружении только из-за каких-то внутренних разборок между различными военными ведомствами и здесь нет никакого второго дна.

– Сэр, только на это и надежда. Не хотелось бы обосраться по полной и вернуться домой в пластиковом мешке.

Глава 1

Никогда не воюйте с русскими. На каждую вашу военную хитрость они ответят непредсказуемой глупостью.

Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк-Шёнхаузен, канцлер Германской империи

Группа украинских вояк передвигалась короткими перебежками. Несмотря на темное время суток, их прекрасно было видно в прибор ночного видения. Все-таки современная война, насыщенная различными техническими девайсами, превращает жизнь диверсантов и разведчиков в настоящий ад. Это раньше, в прежние времена и былые войны, достаточно было бесшумно передвигаться на местности, желательно ползком, да уметь обманывать нюх сторожевых собак, чтобы проникать за линию фронта. А сейчас хрена лысого обманешь тепловизор, прибор ночного видения, направленный микрофон широкого спектра действия или сейсмический датчик. Умная техника повсюду, она видит, слышит, а в некоторых случаях может даже унюхать.

– Ну чё, минусуем? – шепотом спросил Бамут.

Пулеметчик видел укропов в ночной прицел, снабженный тепловизором. Прицел был совмещен с пулеметом «Утес» и имел вынесенный, дистанционный спуск, что давало пулеметчику возможность сидеть поодаль от пулемета, в сторонке, наблюдать за перемещениями противника на экране и в нужный момент нажать на клавишу начала стрельбы, держа при этом в другой руке кружку с кофе. Красота! Не огневая позиция, а сплошной курорт.

– Давай! – кивнул я. – Огонь!

«Дух! Дух! Дух!» – рявкнул короткой очередью крупнокалиберный пулемет «Утес». Быстрая правка и вновь короткая очередь. Вновь корректива и опять очередь на три выстрела. В ночной прицел был виден полет пуль, которые по пологой траектории неслись к цели, поражая ее на финальном отрезке.

Противник по ночам перебрасывал небольшие группы своих бойцов, надежно заковывая наши позиции в непробиваемое кольцо окружения. Если получалось как сейчас, то мы эти группы вычисляли и по возможности гасили укропов. А то, понимаешь, ходят тут как по бульвару!

– Помогай! – рявкнул Бамут, сдергивая тело пулемета со станка.

Я дернул металлическую створку заслонки, перекрыл световой проем небольшой амбразуры, а потом еще и мешок с песком водрузил на штатное место, только станок для пулемета оставив на прежнем месте. Семен оттащил пулемет в сторону и спрятал его в специальную нишу.

– Валим! – тяжело дыша, выдохнул напарник.

Вместе с Бамутом мы, низко пригибаясь, рванули по траншее прочь от стрелковой позиции. Сверху траншея была накрыта досками и слоем грунта. Ход соединял закрытую огневую точку и заглубленный в землю капонир, где сейчас стояла наша БМП-2. Торчать возле огневой точки после удачной стрельбы по противнику чревато быть убитым вследствие ответного огня. Не стоит недооценивать противника: все, кто этим грешил, давно мертвы.

На войне есть свои правила безопасности, которые, если ты хочешь жить, надо беспрекословно соблюдать. Не будешь соблюдать эти правила – умрешь. Хотя тут и так не слишком многое от тебя зависит. Прилетит неожиданно реактивный снаряд или бесшумная 60-миллиметровая минометная мина из чертовой «польки» – и конец, пакуй вещи и лети на облачко, чтобы сидеть там с арфой под мышкой, ну или добро пожаловать в чан со смолой, к чертям на встречу. Куда попадешь после смерти, зависит только от количества грехов в мирской жизни.

Добежали до капонира, потом по очередному подземному переходу добрались до основного убежища. Позади не было слышно взрывов, значит, на этот раз противник то ли не заметил, откуда мы вели огонь по группе их военных, то ли просто решил не обнаруживать свои огневые точки. Потому что мы стреляли не только затем, чтобы поразить украинских вояк, но и чтобы вызвать огонь на себя и вы-явить вражеские огневые точки.

В глубоком подземном убежище, построенном еще в 70-е годы прошлого столетия, было душно, но терпимо. За последние несколько дней мы привыкли к духоте и висящему под потолком табачному дыму. Курили парни много: во-первых, не было по их душу комбата Рыжика, который вечно гонял курильщиков, а во-вторых, в качестве трофея досталось полсотни блоков с верблюдом. Вот парни и дымили в свое удовольствие.

Сидим мы в окружении хорошо: сыто, относительно безопасно, есть табачок, провиант, вода, медикаменты, оружие и боеприпасы. Даже средства связи и наблюдения за противником и те есть. Воюй – не хочу!

В первый день обороны, сразу же после бессонной ночи, когда нашу располагу попытались прощупать несколько разведгрупп противника, наши позиции укропы штурмовали два раза.

Сперва пошли на ББМ при поддержке танка, чтобы посмотреть, что за бравые гвардейцы под флагом княжества Монако захватили их опорный пункт. Пехоты в общей сложности было около двух взводов.

В бою отличился Шут со своим экипажем на Т-72. Мы подняли в небо квадрик, и я корректировал стрельбу танка с закрытой огневой позиции. Танк Шута отстрелялся на твердую пятерочку: укропский «пылесос» получил плюху в борт, ББМ, которые шли в колонне, сыпанули в стороны и с перепугу налетели на свои же минные поля. Две сразу же подорвались, а две еще немного покатались по полю и тоже наехали на мины.

– Ничего себе! Куда они прут?! Вот дебилы! – Охренеть! Подрыв! – радостно комментировали смертельные покатушки вражеских бронемашин стоявшие у меня за спиной бойцы. – Есть, есть! Еще один в минус!

Украинские машины высыпали десант, попавший под огонь осколочно-фугасных снарядов, которые один за другим посылал во врага танк Шута. Из-за этой эйфории, царившей в бункере, мы прозевали подлет вражеского БПЛА, который зашарашил танк Шута в корму, повредив моторный отсек. Подскочившая БМП-2 эвакуировала экипаж танкистов, но с танком пришлось попрощаться. Через десять минут в него влетел второй украинский дрон, и наша бравая боевая машина сперва окуталась клубами дыма, потом полыхнула огнем – детонировал БК, – и Т-72 превратился в груду металлолома.

Укропы, видать, поняли, что тут что-то не так и на их опорнике окопались не союзники под флагом княжества Монако, а самые настоящие российские вояки.

Второй раз в этот день укропы сунулись на штурм после короткого артобстрела: минут тридцать постреляли из гаубиц Д-20, положив в наши позиции полсотни снарядов, а потом, ведя беспокоящий огонь из минометов, пошли вперед штурмовые группы, которые под прикрытием минометного и артиллерийского огня подвезли на БМП.

Со второй волной украинских штурмовиков мы бодались часа два, но в итоге отогнали их от наших позиций. Правда, пришлось пожертвовать одной БМП, которую вывели из капонира, чтобы она отработала по мельтешившим на заднем плане бронемашинам. Ну а пехоту встретили огнем из пулеметов, минометов и ПТУРов, положили около десятка укропов. С нашей стороны только три «трехсотых», и то все, слава богу, легкие.

– Завтра нам всем кабдец! – грустно резюмировал паникер и пессимист Крест.

– Поглядим, – раздраженно хмыкнул я. – Балаклавы нацепили и встали группой, – приказал я, обращаясь к бойцам, находящимся в подвале. – У кого нет масок, пусть прикроют хари шарфами.

– На фейхоа? – спросил Глобус, глубокомысленно рассматривая трофейную бритву, которая должна была работать от батареек, но почему-то не включалась.

– Видео буду снимать, – пояснил я. – Надо записать видос, на котором мы будем жаловаться на горькую судьбу нашего подразделения, а заодно клеймить позором военных чиновников и бюрократов.

– Думаешь, надо? – брезгливо поджав губы, спросил сержант Чехов.

– Надо! – твердо заявил я. – Пора перестать обороняться, надо переходить в наступление. Хватит, надоело все!

Одно из самых тяжелых чувств, с которыми человек сталкивается во время войны, – это чувство собственного бессилия. Это чувство никогда не приходит в одиночку. За бессилием следуют боль и страх. Ощущение собственной уязвимости и неполноценности. Мы можем совершать множество абсурдных действий в попытке доказать самим себе, а также окружающим, что можем контролировать ситуацию, но всегда приходит момент, когда ты понимаешь: всё, это конец!

На войне страшно! Постоянно, каждую минуту страшно. Со временем страх притупляется и уходит на задний план. Но есть страхи, которые постоянно сидят в голове солдата, находящегося на передовой. По крайней мере, для меня и всех, с кем я общался, именно эти три страха самые живучие, не выходящие из головы. Причем все эти страхи постоянно переплетаются между собой, клубятся, как ядовитые змеи, шипят и пускают яд в твоей голове, отравляя психику, заражая ее безумием.

Артиллерия – это страшно. Во время ее работы ты ощущаешь себя голым. Кажется, что спрятаться негде, смерть находится практически везде. Взрывы ухают, земля трясется, осколки проносятся по окопам, комья земли сыплются с неба. А внутри у тебя всё звенит и дрожит от страха. К этому нельзя привыкнуть. К мелким калибрам (типа 60 миллиметров и 82 миллиметра) минометных мин еще как-то можно привыкнуть, но все, что больше, – это жуть, к которой привыкнуть невозможно даже спустя несколько лет, проведенных на войне.

Плен. Вероятность быть пойманным врагом вызывает большие переживания. Обычно это происходит, когда ты ранен или оказался в изоляции на поле боя. В этом случае страшно не столько оказаться в стане врага, сколько от того, что с тобой сделают. Противник обозлен на нас, и редко плен обходится просто побоями, холодом, голодом и неоказанием медицинском помощи. Могут быть пытки, издевательства и унижения – это ужасно! Могут задолбить насмерть, пихая в анальное отверстие черенок от лопаты; могут снимать на видео, как насилуют, а потом скинут отснятое родственникам, которых быстро вычислят через социальные сети; могут кастрировать. Эти твари много чего могут…

Это страшно, поэтому солдаты и боятся плена. Настолько боятся, что порой, оказавшись отрезанными от своих в одиноком окопе и будучи ранеными, понимая, что могут обессилеть и попасть в плен, подрывают себя гранатами, даже когда противник еще далеко и есть шанс выбраться, спрятаться и добраться до своих. Дергаешь кольцо из гранаты, прижимаешь к щеке гладкое яйцо эргэдэшки, чтобы наверняка убило, отпускаешь предохранительный рычаг – и умираешь. Зачастую погибнуть проще, чем пережить пытки плена.

Увечья. Умереть на войне можно легко и быстро: пуля прилетела – и тебя нет. А бывают ситуации, когда, оставшись в живых, ты получаешь тяжелые ранения, которые ведут к серьезной инвалидности. Когда мимо тебя проносят раненых с оторванными конечностями, ты всегда думаешь, что, не дай бог, и тебе что-то вот так размолотит и отчекрыжит! Спаси и сохрани! А если тебе приходится самому тащить раненого, ты его, как можешь, успокаиваешь: «Братан! Ноги – херня, главное – член с яйцами на месте! Сейчас такие протезы делают, что как настоящие ноги: бегаешь, прыгаешь на них. Так что не бзди, жив остался, и ладно!» Вот только раненый смотрит на тебя, кусает губы от боли и сквозь зубы материт: тоже мне нашелся успокоитель, сам-то вон на своих ногах идешь. Конечно, легко умничать, когда у самого все конечности целы.

Еще минуту назад ты бегал на обеих ногах, а тут – бах! – взрыв, и всё, что ниже колен, кровавая каша, да и выше колен ноги сильно посечены осколками. Первая мысль: что с членом и яйцами?! Почему-то именно за сохранность половых органов переживаешь больше всего. Хрен знает, почему так; видимо, природой так заложено, что мужчина в первую очередь самец и оплодотворитель самок, а уже потом всё остальное. Вторая мысль – ноги! Мои ноги! Как я теперь буду жить? Как ходить, как бегать, как стоять? Как, черт возьми, в туалет ходить? Как?! И уже тебя тащат к пункту сбора раненых, и боевой товарищ утешает тебя, что ноги херня, главное, жив остался и мужские причиндалы на месте.

А еще можно не получить физическую травму, а просто сойти с ума от всего происходящего на поле боя. Многие боятся слететь с катушек, перспектива доживать жизнь дебилом мало кого прельщает. Когда ты только попадаешь на войну и видишь вокруг себя ветеранов, воюющих не первый месяц, ты понимаешь, что с ними что-то не так, они какие-то не такие. Где-то на третий-пятый день пребывания на войне (если повезло выжить) ты понимаешь, что с бывалыми, обстрелянными парнями что-то не так: бацилла войны поразила их, забрала их душу, навеки изменив человеческую сущность. И тебе суждено стать таким же, как они, потому что иначе на войне не выжить. Если хочешь вернуться домой живым, то изменись, стань человеком войны – homo bellum, если по латыни.

Эти страхи отравляют жизнь и туманят мозг, но со временем ты с ними справляешься и кое-как уживаешься, забывая на время про плен и увечья, и, даже сидя под вражеским артобстрелом, каким-то чудом умудряешься провалиться в зыбкое забытье сна.

Это всё рассуждения интеллектуала и интеллигента, к которым я себя причисляю. А вот тот же Бамут, он же Сема Воршавин, он же Мародер, на такие загоны вообще внимания не обращает. Ему плевать на то, кто там как себя чувствует и из-за чего переживает, он понимает только одну истину: главное – это выжить. Правда, тут есть один немаловажный нюанс: ему важно не просто выжить, а сделать это так, чтобы окружающие не считали его трусом и во время этого самого выживания уничтожить как можно больше солдат противника.

Именно солдат! Тут надо понимать, что если под ствол его пулемета случайно попадет мирный житель Украины, то Бамут ни за что не нажмет на спусковой крючок. Сема считает себя воином, а значит, воюет только с солдатами. И я считаю себя солдатом, и все, кто сейчас находится на захваченном опорном пункте, тоже считают себя солдатами. Это значит, что у нас свой кодекс. Пусть он в какой-то мере наивный и не понятный гражданскому обывателю, сидящему на диване перед экраном телевизора или монитором компьютера, но этот кодекс есть, и мы его чтим.

Сейчас наше подразделение – остатки 10-го ОДШБ – находится в плотном кольце окружения. Противник повсюду. Окружили нас по полной, в два кольца, мышь не проскочит. Идет пятый день круговой обороны.

На второй день осады нам с коптера сбросили посылку – упакованные в пенопласт хитроумные радиоприблуды, которые необходимо было интегрировать, согласно прилагаемой схеме, в оставшиеся в наследство от укропов американские сканеры и электронные девайсы.

Матерясь, шипя под нос ругательства и проклятия в адрес неизвестных мне производителей электроники и выслушивая советы от стоящих за спиной боевых товарищей, я кое-как справился с задачей. Спецаппаратура заработала, и у нас появилась стабильная связь с неизвестным мне Центром, который выдавал материал для моих публикаций и видеообращений.

Наверное, вы хотите узнать, как мы оказались в окружении? Никогда не угадаете! Даже не пытайтесь! Нас не отрезали от основных сил, нас не заманили в ловушку, нас не окружили ночью, застав врасплох. Нет! Мы сами залезли в окружение, целенаправленно атаковав и захватив украинский опорный пункт.

Действовали нагло и решительно, разыграв целое представление, убедив противника в том, что мы не отряд российских штурмовиков, а потерявшееся подразделение иностранных наемников, воюющих на стороне ВСУ. В радиоэфире специально общались на английском и французском языках. Повезло, что кроме меня двумя иностранными языками довольно сносно владел Глобус – пятидесятилетний доброволец из Крыма. Остальные бойцы «Десятки» активно захламляли эфир польскими ругательствами, благо польский язык созвучен остальным славянским языкам, и надо всего лишь склонять как душе угодно такие слова, как «курва» и «пердолить» – вот и все польские маты.

Скудно, бедно и убого, но противник на это купился, и мы смогли подойти на близкую дистанцию, вступив в прямой стрелковый бой с защитниками украинского батальонного опорного пункта.

Зачем нам надо было лезть в окружение? Так просто и не объяснишь. Тут такое дело, что наш 10-й ОДШБ – боевое подразделение со славной, пусть и короткой историей. За плечами у нас несколько блестящих штурмовых операций, в которых наш батальон показал себя на отлично и заслужил звание отдельного, то есть подчиняемся мы напрямую командованию данного участка фронта.

Но в этом и беда нашего батальона. У нас, как бы это помягче сказать, нет крыши. То есть кроме нашего комбата майора Рыжикова больше некому замолвить за нас словечко. Поэтому в последнее время нас кидали в самую гущу событий, сточив батальон до минимума: в строю осталось всего десять процентов личного состава – остальные либо погибли, либо были ранены.

При этом вряд ли у вышестоящего командования был злой умысел, просто в этот момент противник активно наступал одновременно на нескольких направлениях, не считаясь с собственными потерями, и надо было затыкать прорехи в обороне. Как потом выяснилось, на нашем участке обороны, северной окраине города Токмак, наши позиции брали штурмом несколько моторизованных бригад ВСУ, и за две недели ожесточенных боев нашему батальону удалось вывести из строя одну из этих бригад, уничтожив или отправив на больничную койку больше тысячи укропов. Получалось, что мы силами своего батальона вывели из строя полк ВСУ в полном составе. Сами мы при этом потеряли девяносто процентов личного состава. В строю осталось всего сорок бойцов, и то почти каждый имел легкие ранения, перенося их на ногах.

И вот тут комбат Рыжиков отдал приказ к оставлению позиций. Приказ пришел весьма своевременно, потому что следующий день вряд ли кто-то из нас пережил бы. Мало того что у нас в строю остались жалкие остатки личного состава, так из тыла перестали поступать боеприпасы, не было поддержки артиллерии. Выходило так, что противника мы должны были встретить только огнем автоматов, пулеметов и ручными гранатами. А это, я вам скажу, верная смерть. В современной войне, которая развернулась на территории бывшей Украины, урон с обеих сторон большей частью наносится дальнобойной артиллерией и системами залпового огня.

Я знаю множество примеров, когда бойцы по обе стороны линии боевого соприкосновения, провоевав по несколько месяцев, ни разу не видели живого солдата противника в прорезь прицела автомата. Всё больше долбит арта, «Грады», САУ, танки и минометы разных калибров. Ну и сбросы с беспилотников и дроны-камикадзе – куда же без них! А вот так, чтобы, как в годы Второй мировой войны, перестрелки из автоматов, пулеметов и винтовок – такое большая редкость. Нет, на отдельных участках фронта, конечно же, стрельбы хватает с избытком, но в основном те же пулеметы используются на предельных дистанциях, свыше километра, больше чтобы отпугнуть противника, чем поразить его.

Зачастую бывает и вовсе регулярный беспокоящий огонь в сторону вражеских окопов, чтобы обозначить, что мы, мол, на месте, бдим, и нефиг к нам соваться. У противника точно так же: высунут автомат из окопа, высадят «по-сомалийски» полный магазин в нашу сторону и дальше сидят в траншее.

Но бывает, причем регулярно и с обеих сторон, когда вышестоящее командование решает, что, мол, хватит сидеть в обороне, надо показать результат. Дескать, в обороне войну не выиграть, пора бы захватить что-нибудь, хоть пару квадратных метров, хоть сфотографироваться на фоне дорожного знака при въезде в село. И пошла движуха: саперы снимают минные заграждения, инженерные машины разминирования ползут вперед, «урки» выплевывают длинные кишки зарядов дистанционного разминирования, артиллерия активно выпускает сотни снарядов в сторону вражеского переднего края, и потом пехота верхом на БТР, БМП и «мотолыгах» лезет вперед под прикрытием танков.

Противник не дурак! Он понимает, что начинается движ, и заранее начинает обрабатывать вражеские тылы, где идет сосредоточение техники и личного состава. В современной войне ничего скрытно сделать нельзя: в небе постоянно висят десятки БПЛА различного размера и дальности действия, а еще выше, в космосе, всевидящие спутники-шпионы.

Это вам не Вторая мировая война, когда можно было целые дивизии спрятать в лесах, а потом молниеносным броском ударить в тех местах, где враг не ждет. В современной войне всё иначе: противник всегда всё знает. И он знает, что мы знаем. Противник нас бьет, и мы его бьем! Он стачивает о наши линии обороны свои бригады и батальонные тактические группы, и мы делаем то же самое. Враг бросает в бой всё новые и новые подразделения, и мы делаем то же самое. Как бой с тенью: ты делаешь взмах – противник повторяет за тобой, враг уклоняется от удара – ты повторяешь за ним.

Со стороны это кажется бессмысленным и пугающе непонятным. Как можно идти на штурм, прекрасно понимая, что противник знает о ваших намерениях и предпримет ответные действия? Идти на верную смерть? Вроде того! Но нюанс в том, что на верную смерть идут не те, кто планирует эту операцию, не генералы и политики, сидящие в относительно безопасном тылу. На смерть идут передние ряды штурмовиков, это их будут долбать из танков, пушек и минометов, это их БМП и БТР будут рваться на минах, это их будут добивать сбросами ВОГ с БПЛА, это за ними будут охотиться операторы дронов-камикадзе. Это всё для них – для пехоты переднего края!

Но не надо думать, что генералы в тылу – кровожадные упыри, которым в радость уничтожить пару-тройку сотен человек. Нет, всё не так. Просто генералы по-другому не могут. Нельзя выявить все возможности противника, не пожертвовав частью своих сил, нельзя приготовить омлет, не разбив яиц. Только вместо выброшенной в мусорное ведро яичной скорлупы – несколько взводов, а то и рот живых солдат и офицеров, которых дома ждут жены и ребятишки.

И вот когда кровавая каша заварилась по полной – одни наступают, другие обороняются, обе стороны кидают в топку всё новые и новые силы, – тут и решается судьба общей зарубы: кто хуже подготовился, тот и проиграл.

И тогда одна из сторон победно заявит, что, мол, глядите, граждане в тылу, а мы-то молодцы! Продвинулись вперед аж на целых два километра, – освободив половину населенного пункта, где до войны проживало – вы не поверите! – целых семьсот граждан. Школы и поликлиники в этом населенном пункте не было, зато были магазин и автобусная остановка. А это вам не хухры-мухры! Это о-го-го!

А вторая сторона при этом тоже победно заявит, что, мол, вы видели?! Видели?! Да мы за две недели боев отошли всего на два километра, зато перемололи не меньше двух тысяч вражеских бойцов, а это не просто много – это до хрена! Это мы, считай, переломили хребет всей вражеской армии! Нет, не две тысячи, мы же еще раненых не посчитали! А если с ранеными, то еще столько же, то есть четыре тысячи вражеских солдат вывели из строя!

Обе стороны довольны. Генералы вешают себе на грудь медали и ордена, ну и про солдатиков и офицеров не забывают: им тоже ордена и медали. Народ в тылу ликует, с экранов телевизоров им вещают, что победа уже близка, а враг почти разбит.

Но если взглянуть со стороны, то оказывается, что за две недели боев обе стороны потолкались на пятачке площадью в шесть квадратных километров в серой зоне, угробив при этом в общей сложности не меньше десяти тысяч человек с обеих сторон в виде раненых и убитых. И на ход войны это по большому счету никак не повлияло. Как стояли на своих позициях, так примерно там же и остались стоять.

Часто решения командиров продиктованы только тем, что на них давит начальство, требуя результата. Когда наблюдаешь такие дерганые движения, итог которых тебе, как военному человеку, уже заранее ясен, видишь за этим только конъюнктуру, а не нацеленность на результат. Если звучит команда выйти на локальном участке на километр вперед, то становится горько от «величия» такого замысла.

Подумайте сами: что даст такой успех? Если вы пройдете минные поля и переднюю линию, то дальше всё пойдет гораздо легче. Накопите ресурс и действуйте, развивая успех. А иначе получается, что скорлупу вы разбили, а перед содержимым яйца остановились, при этом понеся потери. А противник тем временем получит возможность укрепиться. В этом и заключается наша проблема – расслоение военного организма, когда каждому слою присущи свои руководящие мотивы.

С нашим 10-м ОДШБ произошла типичная для современной войны на Украине (сокращенно – СВО) ситуация: командование приказало держать обороняемые позиции до конца, причем конец имелся в виду буквальный – пока не закончится личный состав.

Наш комбат Рыжик встал перед непростым выбором: либо он идет наперекор вышестоящему командованию и высказывает свое «фе», навлекая на себя генеральский гнев, либо личный состав 10-го ОДШБ стачивается до конца. Другого не дано: либо так – либо никак! Либо командир батальона остается перед светлыми очами генералов молодчагой, не побоявшимся перемолоть в фарш вверенное ему подразделение, либо его снимают с должности за правду-матку, щедрой рукой сыплют на его голову всевозможные кары, а в итоге могут и за решетку посадить. Тут, как говорится, выбирай, что тебе ближе к телу: собственная рубаха (шкура) или жизни твоих подчиненных.

Рыжик выбрал третий вариант: он хотел проскочить между капелек воды – и трусом не про-слыть, и подчиненных сохранить. Наш 10-й ОДШБ бился до последнего, две недели мы держали позиции вопреки всем прогнозам. Но когда нам перестали поставлять тяжелое вооружение и боеприпасы и поддерживать артиллерией, вот тут нас и прижало как следует, потому что одним стрелковым вооружением, гранатометами, ПТУРами и легкими минометами много не навоюешь. В строю остался каждый десятый, и тот легкораненый. Рыжик всех записал в «трехсотые» и отвел остатки батальона в тыл. И вроде прокатило: и мы не прослыли трусами, и Рыжик не навлек на себя гнев начальства.

Но в дело вмешался злой случай, чертов рок судьбы. В расположение, где мы зализывали свои раны и ждали транспорт для эвакуации, прилетели вражеские ракеты. Правда, мы к тому времени успели покинуть расположение, и никто не пострадал, но бригада мотострелков-мобиков, оставшихся там, попала под раздачу. И во всем обвинили нас: дескать, это мы что-то там не так сделали, а то и вовсе целенаправленно скинули врагу координаты цели для удара HIMARS. В итоге нас всех на тюремные шконки: Рыжика – отдельно, сержантский состав – отдельно, рядовых – отдельно.

Вот такие вот пироги!

Но на Руси ведь издревле повелось, что любой вопрос можно решить, надо только найти подход и суметь чем-то заинтересовать государевых мужей. В итоге подход мы нашли, мужей государевых заинтересовали и пришли с ними к обоюдному согласию, итог которого устроил бы обе стороны.

Вот так мы и оказались в полном окружении, выполняя свою часть договоренностей. Если всё сложится удачно, то Рыжика выпустят из тюрьмы, восстановят в звании, нашему подразделению вернут прежний статус, ну а к остальным бойцам 10-го ОДШБ не будут применять никаких карательных мер и штрафных санкций.

Зачем нам, простым бойцам, это было надо? Могли бы не высовывать нос, посидели бы чутка в СИЗО да и отправились бы в тыл. Скорее всего, по шапке получил бы один комбат Рыжиков, все-таки он командир «Десятки», а значит, ему за всё отвечать. Нас бы просто разогнали по разным воинским подразделениям, некоторых и вовсе отправили бы в запас, а 10-й ОДШБ признали бы негодным подразделением и списали бы его в утиль, благо это нетрудно, потому что речь идет всего лишь о батальоне. Вот и всё!

На хрена надо было городить такой огород: тайные переговоры, штурм вражеских позиций, добровольное полное окружение и обречение на верную гибель? Ради чего всё это? Ответ прост: так надо, потому что по-другому мы не могли поступить!

И тут, наверное, вы подумаете и с кривой усмешкой произнесете: «Псих, не гони! Не надо нам тут лепить пафосные речи!» Если вы действительно так подумали, то вы не понимаете простой истины: война меняет людей! Меняет раз и навсегда! Мы не могли поступить по-другому, потому что оставить Рыжика в тюрьме – значит предать его! Не попытаться отстоять честь 10-го ОДШБ – значит предать имя нашего батальона и всех тех, кто погиб в его рядах.

Пусть для вас это, возможно, слишком пафосно и напыщенно, но для нас, ветеранов «Десятки», всё по-другому, потому что есть вещи пострашнее смерти. Предательство, трусость, оставление боевого товарища в беде – всё это страшнее смерти. Потому что если ты умер, то с тебя и спросу никакого, а вот если предал, струсил и сбежал, то потом будешь всю жизнь мучиться, корить и проклинать себя, а в итоге либо сопьешься и замерзнешь где-нибудь в сугробе, либо повесишься на кривой осине.

Лучше хоть что-нибудь сделать и, даже если что-то не получилось, быть уверенным, что сделал всё возможное, чем ничего не делать и в итоге всю жизнь жалеть о своем бездействии.

Глава 2

Помню, полгода назад, еще зимой, когда наш батальон находился в тылу, где мы обучали и натаскивали новобранцев, к нам частенько заезжали инструкторы-теоретики, которые читали разные умные лекции. Я не против новых знаний, наоборот, считаю, что учиться и совершенствоваться надо везде и всегда. Но, как по мне, впитывать нужно только полезные и нужные знания, особенно на войне, где от этих знаний зависит не только твоя жизнь, но и жизнь твоих боевых товарищей.

Если бы я был главкомом, то поступил бы просто: взял бы ветеранов ЛДНР, которые сражаются с чубатыми с 2014 года, вроде нашего Бамута, и сделал бы из них инструкторов, командиров низшего, среднего, а в некоторых случаях и высшего звена, чтобы взводами, ротами, батальонами и полками, вплоть до бригад, командовали ветераны боевых действий на Украине. Поверьте мне, результат был бы виден сразу.

Нет, в армии России тоже очень много военных профессионалов, имеющих богатый боевой опыт, у которых можно многому поучиться. Но, бывает, попадаются «эксперты» в погонах, которые руководствуются методичками времен Второй мировой войны.

Помню, вышел у нас инцидент с одним таким докладчиком.

– Если ваше подразделение попало в окружение, то в этом случае вас может спасти лишь молниеносность и решительность действий, примененных к знанию местных условий, – вещал «эксперт», стоявший за учительским столом. – Следует завязать с врагами бой и по густоте огня быстро определить наиболее слабое место кольца окружения. Выделив из состава отряда две-три группы, вы приказываете им произвести отвлекающий маневр в нескольких направлениях, имитируя прорыв. Это дезориентирует врага. Полезно будет, если он решит, что вы обалдели от страха и ломитесь из его окружения безо всякого порядка, кто как, под девизом «Спасайся, кто может!». Враг расслабится.

Как только ваши группы поднимут шум, основные силы идут на прорыв в заранее определенном слабом месте кольца. Атака проводится клином, на острие которого помещаются пулеметы, без оглядки, с метанием гранат и криками. Разорвав кольцо огнем, тут же уходите, по возможности прикрывая отступление естественными препятствиями.

Если позволяют численность и состояние ваших людей, можно устроить засаду на бросившегося вдогонку противника. Например, прикрыть отступление «дорожкой сюрпризов». Это гранаты на растяжках, поставленные вперемежку с пустыми растяжками: граната – «пустышка» – «пустышка» – «пустышка» – граната – «пустышка» и так далее. Враг, напряженный первым взрывом, тщательно проверит одну-две следующие растяжки, после чего расслабится – и попадет на настоящую. И так далее, на сколько хватит времени, гранат и чувства юмора.

Надо помнить, что даже самый удачный прорыв всегда сопряжен с большими потерями. Поэтому лучше не допускать окружения вашего отряда силами противника. Но уж если до этого дошло, спасти вас и ваших людей могут только мгновенные, смелые и слаженные действия.

Докладчик монотонно бубнил себе под нос, читая с разложенных перед собой на столе листков. В учебном классе сидели двадцать человек из числа наиболее опытных сержантов и старшин 10-го ОДШБ. За окном сильный ветер гонял снег по пустому плацу воинской части, в классе было тепло, а унылый бубнеж докладчика усыплял.

Откровенно говоря, докладчик нес дикую чушь. Нет, если речь идет о боевых действиях пятидесятилетней давности, когда не было вездесущего «ока с неба», то да, тогда можно было провернуть такой фокус, который описывал мужчина в военной форме с громадной кобурой на боку. Но сейчас, в современной войне, когда не то что некоторые роты и взводы, а даже стрелковые отделения имеют свои БПЛА, рассуждать о том, что можно запутать противника криками и отвлекающими прорывами в разные стороны, было не просто смешно, а преступно.

Какой, к черту, отвлекающий рывок двумя-тремя группами? Какие крики и броски гранат? Он это серьезно?! Если в небе висят десятки вражеских беспилотников, которые следят за тобой минимум с трех сторон, то ни о каком внезапном прорыве и речи быть не может. Интересно, каким годом датируются источники, из которых списана эта лекция? Времен войны с Наполеоном?

Кричать во время прорыва – это верный способ выдать свое местоположение и дать противнику возможность тебя убить. Два года на войне приучили меня к тишине. Молчание не просто золото, молчание – это жизнь! На линии боевого соприкосновения противник порой бывает в считаных метрах от тебя и легко может расслышать не только громкую речь, а даже тихий шепот, щелчок предохранителя автомата и тому подобные звуки. А этот вещатель с трибуны рассказывает нам о криках во время прорыва из окружения. Серьезно?!

Я не сдержался и широко зевнул, громко щелкнув челюстью. Бамут, который каким-то противоестественным способом умел спать с открытыми глазами, встрепенулся от щелканья моих челюстей. Этот же звук услышал и докладчик, который тут же обратил на меня внимание.

– А вам, я погляжу, молодой человек, совершенно не интересна эта лекция? – притворно ласковым голосом спросил докладчик и тут же без всякого перехода как заорет: – А ну, встать, ёп твою мать! Ты что, сержант, совсем страх потерял?! Какого черта лысого тут зеваешь?!

Выглядел докладчик угрожающе: крупного телосложения, майорские погоны на плечах, АПС в деревянной кобуре на боку, рыжие американские ботинки на ногах и лихо заложенный под погон черный берет (причем достоверно было известно, что к морпехам он никакого отношения не имеет). Плакатная внешность. Сразу видно, что он прибыл сюда, чтобы показать себя и научить нас, сиволапых, премудростям теоретической военной науки. Причем зачастую, если не всегда, эти самые «военспецы» из тыловых штабов считали нормой громко материться и костерить почем зря не только простых солдат и сержантов, но и офицеров в различных званиях.

– Еще раз обзовете меня или выскажетесь неподобающим образом о моей маме, царствие ей небесное, – спокойно произнес я, встав из-за парты, – я вам ваш пистолет в жопу запихаю. И вот тогда вы поймете, что у ПМ есть весомое преимущество перед АПС – у «макарова» ствол не такой длинный.

– Что?! Что ты сказал, выблядок?! – взревел докладчик, выдергивая АПС из деревянной кобуры.

Хряс-сь! Бамут швырнул в докладчика свой ботинок и точным броском выбил пистолет из его правой руки, а сидящий за первой партой невзрачный щуплый мужичок, метнувшись, сбил бузотера с ног, в мгновение ока выдернул у него поясной ремень и скрутил ему руки.

Семен проскакал на одной ноге к столу, подобрал брошенный ботинок и нехотя натянул его на ногу. Бамут снял ботинки перед началом занятия и всё это время сидел в одних носках.

– Выдают всякое дерьмо, никак разносить не могу, – произнес он. – Быстрее бы на фронт, хоть нормальной обувкой разжился бы.

Докладчика аккуратно связали, вызвали Рыжика и сдали его майору, объяснив, что данный субъект угрожал нам пистолетом, вследствие чего был утихомирен, и неплохо бы его проверить на наличие запрещенных препаратов в крови. Комбат грустно вздохнул, угрожающе помахал нам кулаком и приказал оставить докладчика с ним в пустой аудитории один на один.

Чем там конфликт разрешился, я не знаю, но этого дядьку с АПС в деревянной кобуре мы больше не видели. И чего все эти офицеры из тыла так любят, находясь на передовой, тягать при себе АПС? Фетиш у них, что ли, такой? А если по сути, то я вам скажу, что хороший, опытный сержант с боевым прошлым стоит двух-трех необстрелянных капитанов, десятка лейтенантов и хрен знает какой кучи майоров с полковниками.

Сейчас, находясь в полном окружении в компании своих боевых товарищей числом не более полусотни рыл, я чувствую себя в большей безопасности, чем если бы оказался здесь в составе полного батальона или полка, состоящего не из опытных сержантов и старшин, а, к примеру, из переброшенных из тыла новобранцев или контрактников, не имеющих боевого опыта.

Сержант – самый главный человек на войне. Сержанты ведь не просто составляют костяк армии и чаще всего осуществляют управление, являясь командирами отделений, орудий, минометных расчетов и боевых машин. Сержанты – это хребет армии, ее основа и дух. Известнейшие полководцы и правители видели в сержантах основу, становой хребет армии и проявляли глубокое уважение к ним. Это отношение отражает высказывание Наполеона: «Египет пал к ногам не генералов и консулов, он покорен гражданином республики, а лучшие из граждан республики – мои капралы…» Павел I говорил: «Моя армия начинается с унтера, живет в унтере и побеждает унтером».

Военная история содержит множество примеров воинской доблести младших командиров. Однако их роль не исчерпывается личной храбростью и лидерскими качествами на поле боя. Основное содержание и главная задача каждого из сержантов и старшин – воспитание и обучение подчиненных.

В Русской армии и на флоте нижние чины были промежуточным звеном между офицерами и солдатами. Унтер-офицерам и старшинам отводилась главная роль в превращении новобранца в воина. В строевых частях пехоты, в кавалерии, артиллерии, инженерных войсках, равно как и в экипажах флота, исключительно они занимались обучением и воспитанием солдат и матросов. Нижние чины готовили рядовых, особенно новобранцев, к воинскому строю, выполнению различных служебных обязанностей, к действиям в боевых порядках.

Наделение унтер-офицеров, сержантов и старшин столь значимой ролью в деле подготовки молодых воинов обосновано их непосредственным участием в управлении боем. Ведь именно через них осуществлялось руководство элементами боевого порядка. Так, с опорой на десятских командиров были организованы армия Спарты и армия Александра Македонского, так строились вооруженные группы в воинстве монголов, и именно так, от уровня десятников, была отлажена организация казачьих округов в России.

Опять же, из сержантов потом получаются старшие сержанты, старшины и, не к ночи будет сказано, прапорщики. А эти уже могут и целый взвод в бой вести. Хотя взвод в бой вести могут и сержанты, причем не только взвод, но и роту, батальон и даже полк!

– Петрович, ну какой, нафиг, полк? – скривился я, подсматривая, что пишет Глобус в боевом журнале. – Ты уж палку-то не перегибай.

– Псих, ты сам меня назначил вести журнал боевых действий, поэтому теперь не лезь. Как хочу, так и веду.

– Блин, Глобус, ты превратил серьезный документ в какой-то художественный боевик! – возмутился я. – Нет, я понимаю, что твоя фамилия Чехов и она как бы обязывает хорошо писать, но ты уж сильно-то не преувеличивай.

– Как могу, так и пишу. Не нравится – сам веди боевой журнал, – категорично отрезал Глобус.

– Ай, пиши уже, – обреченно махнул я рукой.

Надо отметить, что писал Петрович хорошо, и когда я мельком через его плечо заглядывал в написанное, то всегда дочитывал до конца. Перед глазами сразу же вставала картинка с полным эффектом присутствия, что говорило о несомненном писательском таланте Глобуса. Но если он продолжит «лить воду» в том же духе, то ЖБД[2] превратится в «Санта-Барбару». Идет только пятый день обороны, а он исписал уже треть толстой тетради формата А4 на девяносто шесть листов.

– Между прочим, многие даже не знают, что это за зверь такой в военном и штабном деле – боевой журнал, – нравоучительно выставив указательный палец, заявил Глобус. – Для тех, кто не знает, скажу: это важнейший инструмент штабной работы, фиксирующий всю историю воинской части или соединения, ее опыт, как боевой, так и мирного времени. А главное его назначение – аккумулирование этого опыта для последующего изучения. А изучение опыта – это важнейшая часть военной науки. Резюмируя, скажу, что своевременное и правильное заполнение ЖБД есть показатель высокой штабной культуры в любой армии.

– Красиво сказал! – учтиво поддакнул Кок, ставящий перед Глобусом тарелку с пловом. – Товарищ комендант, снимите пробу, пожалуйста.

– Минуточку, – не глядя в тарелку, буркнул Петрович, дописывая что-то в журнале. – Сейчас сниму пробу.

Петрович у нас теперь не только писарь и ответственный за ведение ЖБД, он еще и комендант нашей «крепости». На нем вся хозяйственно-тыловая составляющая обороны, включая не только быт, но и кухню. Тут надо отметить, что желающих контролировать кухню было много, но Глобус волевым движением и крепким матом задвинул всех соискателей на задний план.

Старший сержант Чехов был редким по своей натуре человеком: самодисциплина, трезвый взгляд на жизнь, мастер на все руки, хозяйственный и одновременно с этим очень живой и отзывчивый. Он был не просто хозяйственником, который тут же навел порядок на захваченном украинском опорном пункте, проведя ревизию и поставив на учет все захваченные трофеи, он находил подход к каждому и добрые слова для всех, кто был рядом. В общем, идеальный комендант и тыловик.

– Псих, – кивком головы отозвал меня в сторонку Кок. – Псих, тут такое дело… – Повар, как-то маясь, отвел взгляд в сторону. – Можешь взять меня с собой на следующий боевой выход?

– Зачем? – насупился я.

– Хочу! – как-то резко, с вызовом произнес Кок. – Задолбало возиться с кастрюлями, хочу врагов бить! Возьми, а?

– Кок, братан, ты чего? – удивленно вскинул я брови. – У тебя же есть медаль «За отвагу». Тебе не надо ничего доказывать. Я видел тебя в бою, ты никогда не трусил. Ты чего?

– Да ничего, – раздраженно буркнул Кок. – Просто возьми с собой на боевой выход!

– Плов отличный, впрочем, как и всегда, – влез в разговор Глобус. – Степанов, ты иди к себе, а я с Психом твой вопрос обговорю и в ближайшее время дам тебе четкий ответ.

Кок тут же просветлел лицом и, забрав тарелку, убыл на камбуз – так он называл свой закуток, где готовил еду на газовой плите. Я ж говорю, Глобус у нас не просто комендант, а еще и штатный психолог. Такому можно простить и некие литературные отступления при ведении журнала боевых действий. Тем более что писал Чехов действительно хорошо, хоть порой и приукрашивал действительность.

– Это где же я приукрашиваю действительность? – насупился Глобус.

– Как где?! – всплеснул я руками. – Кто написал, что мы в первый день поразили вражеские «Брэдли»? Они, между прочим, подорвались на своих же минах. Так что мы здесь ни при чем.

– Ну так а я что, против? У меня в журнале четко написано: «…Вечером второго июня, командой из шести бойцов были установлены минные заграждения. Утром третьего июня при попытке подойти к нашим позициям враг подорвался на минах. Были уничтожены две БМП M2 „Брэдли“, одна БМП-1, танк Т-64 и бронеавтомобиль неизвестного производства…» Где я написал, что это мы их уничтожили?

– Правильно, но у читающего складывается впечатление, что «Брэдли» подорвались на наших минах, потому что у тебя написано про постановку мин и сразу после этого про подрыв на них. Понимаешь?

– Я понимаю, но нет же записи «на этих минах» или «нами уничтожены», правильно? Значит, я ничего не соврал. Короче, Псих, мне лучше знать, как вести бухгалтерию. Сам потом спасибо скажешь, когда будем на всех получать материальные выплаты за подбитую технику. В конце концов, не мелочись! Укропы нас ехали атаковать? Нас! А то, что они тупые и подорвались на своих же минах, так кто им доктор? Ты вообще зачем пришел?

– Изолента нужна и обжим для проводов. Есть?

– Да, вон на том стеллаже, – показал рукой Глобус.

– Спасибо.

Вот за то я и уважаю Петровича, что у него всё на своем месте. Нужна тебе изолента? Вот она, пожалуйста! Нужен инструмент? Вот, пользуйтесь! В войне побеждает тот, у кого крепкий тыл. В нашем случае тыл – это Петрович. А это значит, что мы победим в этом бою.

Надеюсь, что победим. А то ведь нас могут откалибровать и свои же, особенно после тех материалов, которые я вчера выкинул в Сеть. Мы ведь не просто так оказались здесь, в окружении за линией фронта. Это мои боевые товарищи так думают, а на самом деле у нас, а вернее, только у меня, есть еще одна миссия. Возможно, она даже более важная, чем уничтожение вражеской техники и живой силы. Речь идет о выкладке в общий доступ фактов, свидетельствующих о коррупции в оборонном ведомстве.

«Всё для фронта, всё для победы» – главный девиз тружеников тыла в годы Великой Отечественной войны. Без их поддержки в принципе невозможна никакая победа. Но есть проблемы. Не катастрофические, однако требующие незамедлительного решения. Мы не сможем победить фашизм, не одолев главного врага в тылу – коррупцию.

С каждой единицы военной российской техники навар получают десятки посредников. Все это знают и воспринимают как должное, к сожалению. В условиях войны такое недопустимо. Необходимы жесточайшие меры в борьбе с коррупцией. Китайская практика показала, что расстрелы коррупционеров очень хорошо повышают уровень порядочности и патриотизма среди топ-менеджеров и чиновников. Почему бы не перенять этот опыт? Народ поддержит. Жестко? Но иначе сейчас нельзя.

Однако всё это лирика. Первоочередная задача нашего подразделения, оказавшегося в глухой блокаде и полном окружении, – выжить и продержаться минимум две недели. Причем нам надо не просто сидеть, забившись в укрытие, нет, это было бы слишком легко. Нам надо активно обороняться и контратаковать, иначе мы не расшевелим этот муравейник.

– Сержант Пшенкин, – позвал меня Глобус, – хочешь, анекдот расскажу?

– Давай, – пожал я плечами, сматывая провода на СВУ, которое пластиковыми хомутами потом прикреплю на дрон.

– Командир роты вызывает сержанта, – начал Глобус. – И говорит ему: «Ты там сообщи Иванову, что умер его отец. Тока помягче, пожалуйста…» Сержант выстроил солдат на плацу. «Так, у кого отцы живы, три шага вперед! Иванов, мля! Ты-то куда прешься?!»

– Ха-ха-ха! – дружно заржали сидящие рядом Гвоздь и Джокер, которых я назначил себе в стажеры на операторов дронов.

– Смешно, – довольно цокнул я языком. – А в чем цимес? Ты же мне не просто так этот анекдот рассказал?

– Смысл в том, что надо смотреть на вещи ширше, а к людям относиться проще, – понизив голос до шепота, произнес Петрович.

– Не понял? – нахмурился я.

– Сбавь обороты, Псих, нельзя пацанов держать постоянно в узде, надо быть гибче. Ну хочет Кок пострелять по укропам, так сделай ему приятно – возьми с собой, ткни пальцем в кусты, крикни, что типа там укропы скрытно подобрались, пусть пацан постреляет в свое удовольствие. Он же безвылазно сидит в своем закутке и готовит в одиночку на всю нашу ораву без перерыва. Ему просто надо как-то пар выпустить, чтобы котелок не разорвало. Понимаешь?

– Да, – буркнул я. – Ты психологом не хотел работать на гражданке?

– Нет, мне и так забот хватает. Вот когда станешь, как я, многодетным отцом, тогда меня и поймешь.

– Глобус, всё хотел спросить: а откуда ты так хорошо иностранные языки знаешь?

– Матушка моя родилась за границей, во Франции, в СССР ее привезли родители, они были потомками эмигрантов. А батя мой, царство ему небесное, был военным советником и не вылазил из командировок по Африке и Азии. Матушка свободно разговаривала на французском и английском, она в детстве меня к языкам и приучила: порой целыми днями разговаривала со мной исключительно на французском. Вот так и я выучил языки.

– Отец погиб в командировке?

– Ага, где-то в Африке в восьмидесятых, нам спустя несколько лет после смерти его останки в цинке привезли.

– Соболезную.

– Спасибо, но я отца толком и не знал, даже особо не помню, он все время был в разъездах. И географию я так хорошо знаю только потому, что всё детство и юность себе представлял, что отец жив и сейчас находится где-то в Африке или Азии. Мечтал выучиться на дипломата и объездить весь мир, чтобы отыскать отца. Хоронили его в закрытом гробу, лицо нам не показывали, и матушка всё думала, что внутри пусто, а батя мой где-то в секретной командировке, о которой семье знать не положено. Я, когда студентом стал, даже художественную книгу написал про похождения бравого капитана в Африке, – каким-то мечтательным тоном заявил Глобус.

– Книгу? – удивленно присвистнул Бамут, сидящий рядом. – Охренеть! А как называется?

– «Вольные стрелки». Это было в конце девяностых, мне тогда еще двадцати не было, тогда вообще легко было издаться. Но суть не в этом. После того как моя книга появилась в продаже, на меня вышел один из бывших сослуживцев отца и рассказал, что тот погиб при непонятных обстоятельствах. Дескать его отравили британские агенты, потому что мой батя должен был возглавить очередное восстание или государственный переворот в одной из африканских стран, и было это не в тысяча девятьсот восемьдесят третьем, а в тысяча девятьсот восемьдесят первом году. Короче, так я и не узнал, где и когда погиб мой отец, но то, что он умер где-то в Африке в начале восьмидесятых, – это бесспорный факт. После того разговора у меня как-то приоритеты в жизни изменились, я бросил вуз, ушел в армию, попал на вторую чеченскую войну, а потом, уже после дембеля, как-то само собой вышло, что стал работать сам на себя, индивидуальным предпринимателем, – грустно вздохнув, закончил свой рассказ Глобус.

– А я рад, что так всё вышло, – неожиданно для себя заявил я. – Сложись жизнь иначе, и ты, Глобус, здесь точно не оказался бы. А без тебя нам хреново бы пришлось.

– И вам, сынки, спасибо, – грустно улыбнувшись, ответил Петрович. – Спасибо, что не зассали, как некоторые ваши сверстники, не сбежали в Грузию или Армению, а взяли в руки оружие и пошли Родину защищать. Какая бы она хреновая ни была, эта Родина, как бы вас ни гнули и ни били ее должностные лица, но Родина – она, как мать, одна на всю жизнь, и ее надо защищать.

Вот в этом весь Глобус. Как ни поверни разговор, но последнее слово всегда за ним, и, черт возьми, весьма приятное слово. Прям не Глобус, а самый настоящий замполит.

Глава 3

Ножовка по металлу вгрызлась в корпус «морковки» – кумулятивной гранаты ПГ-7В от противотанкового гранатомета РПГ-7. Взрыватель у гранаты отсутствовал, поэтому пилить корпус было почти безопасно. Если бы создатели кумулятивных гранат или умные военные чиновники видели сейчас, что мы с Гвоздем делаем, то у них бы глаза на лоб полезли. Но практичная сноровка и смекалка на войне – это дело такое, обычно противоестественное для критического тылового взгляда.

По крайней мере, мне не доводилось видеть ни одной инструкции к РПГ-7, где бы показывалось, как из самого распространенного боеприпаса к гранатомету – кумулятивной гранаты – сделать фугасный заряд. А надо всего лишь сделать небольшой надпил на корпусе кумулятивной гранаты, потом еще один, и еще – получается небольшое окошко размером чуть больше спичечного коробка. Взору открывается внутреннее убранство гранаты, а именно пустота кумулятивной воронки, благодаря которой и образуется струя раскаленной меди, способная как спица протыкать броню.

Вот в эту самую воронку я сейчас напихаю пластичное взрывчатое вещество, которое «эксперты» обычно называют пластитом или пластиковой взрывчаткой, а казенный армейский язык зовет просто и незамысловато – ПВВ-4. Пластит негигроскопичен, нерастворим в воде, представляет собой однородную тестообразную массу светло-коричневого цвета, легко деформируется усилием рук, что позволяет изготовлять из него заряды произвольной формы. Пластичные свойства сохраняются в широком температурном диапазоне, что позволяет комфортно работать с ним не только в Якутии, но и в Сахаре.

Пластита у нас несколько ящиков, расфасован он в килограммовые брикеты, замотанные в бумагу. Я достаю липкий «пластилин» и запихиваю его внутрь кумулятивной гранаты через выпиленное окошко, плотно трамбуя пальцами.

– Надо хорошенько его трамбовать, чтобы не было свободного пространства, – комментирую я свои действия, объясняя, как из обычной кумулятивной гранаты сделать фугасную.

Передо мной сидят «маслопупы» из команды Шута, «мазута», оставшаяся без танка и одной БМП. И поскольку танкисты перешли в разряд пехоты, то надо поделиться с ними своим опытом и знаниями.

Шут и остальные безлошадные «маслопупы» внимательно следят за моими манипуляциями. Сперва они, конечно, напряглись, видя, как я ножовкой курочу кумулятивный снаряд, но после краткого объяснения немного расслабились, хотя всё еще изредка бросали на меня опасливые взгляды.

– Противник, услышав характерное жужжание, зачастую занимает укрытие. После удара по нему вражеская пехота не всегда теряет способность к сопротивлению, и выкурить ее оттуда бывает очень сложно. Тогда и применяется коптер в связке с кумулятивной и газовой гранатами.

Я показываю, как лучше всего прикрепить к дрону-камикадзе не только кумулятивную, но еще и газовую гранату.

– Не все имеют противогазы, не все успевают их надеть и потому со слезами на глазах выходят на свежий воздух. Вот такая история. И главное в ней – сделать правильные выводы. Противник тоже работает по схожей схеме, поэтому важно действовать хитрее и лучше.

– А не проще просто взять брикет пластита и сразу вставить в него взрыватель? – спросил мех-вод танка с позывным Хаван. – Зачем мудохаться с кумулятивной гранатой?

– Проще, – кивнул я. – Но тут есть небольшая хитрость. Если противник успел углядеть, что в него летит дрон с брикетом взрывчатки, то он заныкается по полной, а заметив, что дрон снабжен только кумулятивной гранатой, может просто лечь на дно окопа, ведь струя раскаленных газов не так страшна на открытой местности. И тут ему бабах нежданчик! Опять же, пластит надо экономить, нефиг расходовать килограмм, когда и трехсот грамм хватит с головой.

– А как в полете себя ведет такая граната? – задал самый правильный вопрос Шут.

– Она тяжелее обычной кумулятивной гранаты, поэтому летит не так далеко. Самое главное – это не нарушить внешнюю структуру гранаты: на корпусе ничего не должно торчать. Поэтому выпиленный кусок оболочки либо отрываете на фиг, либо заворачиваете вовнутрь, а отверстие потом закрываете армированным скотчем. – Я тут же залепил выпиленное окошко несколькими мотками серебристого скотча. – Ну и по намотке скотча вы всегда будете видеть, какую гранату в вашем арсенале модернизировали. Ясно?

– Да, – нестройным хором ответили «маслопупы».

– Тогда валите к Жаку, он проведет с вами занятия по прикладной полевой медицине, – размашистым жестом руки отправил я шестерых бойцов на следующее занятие. – Хоть научитесь правильно жгуты и турникеты накладывать.

Мы хоть и находимся в полном окружении, вдали от непосредственного командования, но жизнь бойцов привязана к расписанию, включающему несение боевых дежурств, обучение и тренировки. Свободное время есть, но оно весьма условно свободное: бойцы обустраивают свой быт, и процесс этот кажется нескончаемым, потому что жить сносно (нет, не по меркам мирного времени, а просто чтобы чувствовать себя человеком в разрушенных войной постройках) можно, только постоянно что-то ремонтируя, перестраивая и прибираясь.

Личный состав должен всегда находиться в «работе», иначе появится лишнее свободное время, и в голову полезут всякие нехорошие мысли. А оно нам надо? Нет, не надо! Поэтому если ты не несешь боевое дежурство, не занят хозработами, не спишь или не принимаешь пищу, то, будь любезен, учись и перенимай опыт старших товарищей.

Вот уже шестые сутки остатки 10-го ОДШБ находятся на захваченном украинском опорном пункте. Я понимаю, что не столько физические, сколько моральные усилия надо прилагать к тому, чтобы не просто жить здесь, а быть готовым к исполнению солдатского долга. Простые российские парни понимают, что здесь они защищают семью, родину, и к противнику относятся со сдержанным уважением. А суровый образ жизни – это непременное условие победы.

Понятно, что дисциплина, понятно, что слаженность. Любой командир, да и начальник цеха, и директор завода, и глава компьютерной фирмы скажут вам примерно то же самое: дисциплина, воспитание, порядок – вот главный залог успеха работы как любого предприятия, так и воинского подразделения.

Война, жизни людей, страх смерти. Страх смерти преодолеть не каждому, наверное, дано. Как и принятие решений послать в бой, не отступать с занятых позиций. Но уже здесь, в самой непосредственной близости от противника, видя, как четко проходят команды, как слаженно действуют парни во время боевых выходов, начинаешь понимать, что этот сложный механизм, включающий в себя бойцов, может действовать только при условии железной дисциплины, глубокого понимания и осознания воинского долга.

Без глубокого понимания чувства долга, чувства патриотизма нет настоящего офицера и солдата, так долг происходит от готовности до конца служить идее, не отступая перед трудностями, перед противником. Наши солдаты защищают не себя, а Родину, как бы высокопарно это ни звучало.

– Я нашел охренительный плюс в окружении, – глубокомысленно изрек Бамут, подгоняющий свою амуницию перед выходом.

– И какой же? – с интересом спросил я.

– Кругом враги, а значит, можно не заморачиваться с направлением стрельбы, боясь угодить в своих. Бей во все стороны, всё равно в противника попадешь.

– Согласен, – кивнул я. – Помнишь, о чем договорились?

– Помню, – хмыкнул Семен. – Оставить Кока на позиции одного и не обращать внимания на его стрельбу из автомата. Но учти: если Кок приготовит какую-нибудь сладкую вкусняшку, то ты свою пайку отдашь мне.

– Не вопрос, – отмахнулся я.

Я все-таки внял словам Глобуса и решил дать Коку возможность выпустить пар. Спросите: «С чего такая забота о поваре?» Отвечу! Всё просто: Кок – очень хороший повар, он из тех профессионалов своего дела, которые могут из ничего сделать всё! Кок каким-то чудом умудряется из однообразного набора продуктов – консервов, круп, макарон, сухих овощей, приправ, сахара и муки – готовить разносолы. То есть его стряпня разнообразна, вкусна, насыщенна, питательна и полезна.

Наверное, в этот момент вы подумаете, что я несу бред. Дескать, молодой человек, вы же на войне, какая, на хер, стряпня, что ты тут нам лепишь про разносолы. Солдат на войне должен питаться исключительно тушенкой и сухарями.

Ага, щаз!

Сами попробуйте хотя бы недельку жрать только тушенку и сухари. Научно доказанный факт: три месяца такой диеты гарантируют проблемы с пищеварительным трактом, сопоставимые с ранением в брюшную полость, что приводит к выбыванию бойца из строя с последующей демобилизацией его в тыл. Опять же, зачастую, когда воинское подразделение находится в таких суровых условиях, как у нас сейчас, то прием пищи, особенно горячей и вкусной, становится самым светлым событием дня. И если в конце дня спросить бойцов, что для них важнее – количество убитых за день врагов или вкус горячего супа? – то десять из десяти опрошенных солдат хором ответят: «Вкус супа!»

А Кок готовил мастерски! Пробовали бисквит, приготовленный на сковороде? Нет? А пельмени с начинкой из тушенки и перемолотых грецких орехов, которую по вкусу от говяжьего фарша не отличишь? Нет? Ну и нефиг тогда умничать!

Ну и напоследок, так сказать, последний гвоздь в крышку гроба вашего скептицизма: Кок умел готовить майонез! Что?! Вы не прониклись услышанным? Значит, вы не были на передовой. Какой самый желанный трофей, захваченный у противника? Думаете, гранатометы, автоматы и патроны? Фиг вам, не угадали! У нас и своего оружия хватает. Самый желанный трофей – это пачки с майонезом!

– Подумаешь, майонез, – отмахнулся Кок, когда впервые угостил бойцов «Десятки» своим фирменным мазиком. – Там всего три основных ингредиента: растительное масло, яйцо и сухая горчица. Соль, сахар и специи по вкусу. Главное – сбить правильно.

– Разбалуешь ты их, Кок, своими разносолами, – ворчал Глобус, – а они домой вернутся и будут от жонкиных щей нос воротить.

Ничто так не радует желудок солдата, как вредная, но такая, сука, желанная пища. Сдобренные мазиком перловка или гречка уже не кажутся такими опостылевшими. А еще очень хорошо заходит кола или любая другая сладкая газировка. Всё это напоминает солдату о доме, тыле и гражданской жизни. Нет, русский солдат, конечно же, может воевать без кока-колы и майонеза, питаясь исключительно тушенкой и сухарями. Русский солдат вообще чаще всего воюет не благодаря, а вопреки. Ибо русский солдат – самый нетребовательный солдат в мире, именно поэтому он и непобедим.

– Все готовы? – спросил я у бойцов перед выходом.

– Да, – нестройным хором отозвались парни.

Всего четыре бойца: Бамут, Кок, Хребет и Пестик. Больше не надо. Четырех человек достаточно для выполнения поставленной задачи. Парни все опытные, битые жизнью и войной.

– Бамут старший, – начал я инструктаж, выведя на экран монитора карту местности, снятую с БПЛА. – Пройдете вот этим маршрутом, – указал я направление движения. – Кок с дронобойкой останется здесь. Остальные пройдут к этим кустам и заныкаются до моего приказа. Как только Кок загасит дрон противника, а второй еще не прилетит, вам надо будет в скором темпе добраться до вот этой точки. Кок пока мастырит обманки. После того как загасит второй дрон, тут же убирает обманки и возвращается назад. Кодовые обозначения команд все помнят?

– Да, – так же хором отозвались разведчики.

– Отлично. Кок, поскольку ты будешь на виду, то могут отработать по тебе, так что не тупи, и если я прикажу, то вали с позиции очень и очень быстро, но тем же путем, что пришли, потому что где там мины в кустах еще натыканы, мы не знаем. Ясно?

– Так точно, – кивнул повар.

Выглядел Кок сосредоточенным и собранным. Облачился он хорошо – пусть боевые выходы для него и редкость, но он в первую очередь все равно штурмовик и лишь потом кухонный работник. Безухий шлем, к которому прицеплены активные наушники, автомат с накрученной на ствол «банкой», плитник, на котором закреплены автоматные подсумки с резинками на горловинах, две аптечки, массивное противодронное ружье за спиной, несколько турникетов и так далее.

Остальные бойцы диверсионно-разведывательной группы были облачены примерно так же, только Бамут был неразлучен со своим вечным спутником ПКМ, а Хребет и Пестик тащили на себе гранатометы.

Задача, стоящая перед группой Бамута, – скрытно пробраться в нужную точку, замаскироваться и вести наблюдение. Несколько часов назад мы нанесли огневое поражение группе украинских вояк, которые под покровом темноты перлись на один из своих опорников в нашем тылу. Бамут отстрелялся по ним из крупнокалиберного «Утеса» и, скорее всего, кого-то зацепил. Попадание пули калибра 12,7 миллиметра гарантирует если не моментальную смерть, то тяжелое ранение. В общем, за этими подранками обязательно должна прибыть группа эвакуации, потому что, судя по наблюдениям, своими силами они оттуда выбраться не смогли. А значит, есть шанс подловить укров на наживку.

– Семен, смотри на месте. Если сможете, работайте сами, а если будет далеко или без гарантии, то отработаем по ним из «самоваров», – продолжал я инструктаж. – Главное, чтобы без риска для вас. Назад отходить будете либо вот этим путем, либо вот этим, – показал я на экране пути отхода группы. – Кок, на твоей точке есть заныканный АГС, если чего, прикроешь отход группы.

– Сделаю, – важно кивнул Кок, – я знаю, где «собака» спрятана, мы с Фиником ее туда и тащили.

– Ну и отлично! Присели на дорожку – и пошли.

Я достал из кармана россыпь колец от ручных гранат и как бы невзначай разложил их на ящике из-под патронов. Выходящие из подвала Кок и Хребет взяли себе по кольцу, бережно убрав во внутренние карманы.

Военные, как, впрочем, и представители других профессий, сопряженных с риском для жизни, частенько бывают очень суеверны. К примеру, многие не говорят «последний выход» или «последний бой», предпочитая сказать «крайний», потому что «последний» может стать последним в этой земной жизни. Также есть те, кто принципиально не бреется перед боевым выходом или не меняет нательное белье, пока находятся на боевых позициях. Дескать, если побриться или поменять трусы, то это к смерти. Или вот, к примеру, если с убитого врага можно брать все что хочешь, то с убитого товарища ничего брать нельзя, потому что, считается, это к несчастью.

Думаю, абсолютно у каждого человека имеются свои суеверия, которые можно считать своеобразной защитной реакцией на тот или иной стресс. Кто-то боится черных кошек, кто-то не смотрит в разбитое зеркало, а кто-то прячет в складках одежды булавки – от сглаза. И если некоторые суеверия не лишены смысла (к примеру, тем же разбитым зеркалом можно порезать себе пальцы), то другие не более чем детские страшилки, перенесенные на подсознательный уровень. Есть суеверия, присущие только одной категории людей. Думаю, никто не будет спорить с тем, что в окопах не бывает атеистов и даже самый убежденный атеист, находясь в смертельной опасности, поверит и в бога, и в черта.

Бамут, кстати, у нас в батальоне был самым суеверным, знал все приметы и активно выспрашивал у всех новых встречных-поперечных об их суевериях и приметах. Семен как-то даже нашел книгу – мемуары одного советского генерала ВВС, который посвятил отдельную главу суевериям на Великой Отечественной войне.

По воспоминаниям этого генерала, самыми суеверными в годы войны были разведчики и пилоты штурмовиков. Самой известной приметой было бритье перед вылетом: если побрился, то тебя непременно собьют. Руководствуясь другой приметой, летчики часто летали в той одежде, в которой уцелели в, казалось бы, безвыходной ситуации, даже несмотря на то, что вещи выглядели поношенными.

Особое внимание пилоты уделяли магии чисел, а именно числу 13. Самолеты с этими номерами считались чуть ли не проклятыми, и мало кто хотел на них летать. В некоторых полках машины с номером 13 отправлялись в бессрочный ремонт. Хотя, с другой стороны, пилот Виталий Клименко творил на своем самолете с номером 13 настоящие чудеса и наводил ужас на немцев. Интересный факт: за годы войны он лично сбил тринадцать самолетов.

Кроме того, летчики придавали значение снам, и зачастую, увидев страшный сон и приняв его за плохую примету, пилоты падали духом и действительно погибали в боях.

Практически каждый красноармеец пытался обезопасить себя с помощью различных талисманов. Хранить талисман было необходимо втайне и никому не показывать, иначе предмет терял свои защитные свойства. Потеря талисмана расценивалась как плохой знак. Летчики в качестве защитного талисмана чаще всего имели фотокарточку или письмо любимой, которое должно было отводить пули от бойца. Многие не использовали первый полученный на фронте патрон, чтобы выпустить его в честь окончания войны.

Кроме того, солдаты считали безопасным местом воронку от разорвавшегося снаряда, так как следующий из-за отката орудия должен был упасть в другое место. Также считалось плохой приметой вспоминать перед боем родителей и дом: считалось, что тем самым боец навлекал на себя гибель. Хотя всё это можно объяснить моральной усталостью – именно она и была причиной гибели бойцов.

Летчики были рекордсменами по приметам. Плохой приметой считалось собирать цветы у аэродрома, называть полет «последним», добираться до аэродрома на полуторке, махать рукой взлетевшему самолету и фотографироваться перед взлетом. Многие пилоты вкладывали в карман гимнастерки кусочек хлеба, чтобы доесть его после вылета.

К чему это я? К тому, что в нашем 10-м ОДШБ тоже были свои приметы и талисманы. Вернее сказать, с подачи Бамута в нашем батальоне расцвела пышным цветом мода на отводящий беду талисман – кольцо от ручной гранаты, которую скинули с коптера на противника, причем скинули удачно. При этом самым ценным считалось кольцо от гранаты, которую сбросил на противника я. Да-да! Когда я управлял дроном, Бамут, будучи моим вторым номером, частенько крутился у меня за спиной, и именно он запоминал, какая граната была сброшена удачно и привела к потерям противника.

Надо ли говорить, что кольца от удачно сброшенных гранат Бамут выменивал на необходимые ему и мне ништяки, монополизировав рынок талисманов-оберегов в 10-м ОДШБ. Семен даже вел статистику потерь в нашем батальоне, утверждая, что, по его данным, ни один из бойцов «Десятки», ставший с его подачи обладателем заветного кольца, еще не перешел в разряд «двухсотых»; да, были раненые, в том числе и тяжелые, но ни один не погиб. Вот и не верь после этого в приметы.

Помимо колец от ручных гранат талисманами-оберегами считались детские игрушки, которые бойцы привозили из дома. Причем эта практика была принята по обе стороны линии фронта: и наши, и украинские бойцы щеголяли детскими игрушками на разгрузках. У наших чаще всего был чебурашка и прочие советские мультяшные персонажи, у укропов – Микки-Маус, миньоны и Капитан Америка.

Также по обе стороны фронта было принято украшать стены блиндажей и укрытий детскими письмами и рисунками, которые мешками привозили на фронт волонтеры. Солдаты в окопах действительно верили, что детские рисунки на стенах защищают блиндаж от попадания вражеского снаряда. Особенно ценились рисунки и письма, по которым сразу было видно, что ребенок писал или рисовал его сам, а не под руководством или с помощью родителей.

Бамут очень сокрушался, что при обороне Токмака вражеский снаряд попал в блиндаж, где хранились наши с ним вещи, и рюкзак, в котором лежала заветная банка, разлетелся в пух и прах. Кольца, которые я выложил сейчас на патронный ящик, были от тех гранат, что я метал в противника во время штурма опорного пункта. Семен нашел их возле пикапа, в кузове которого стоял ящик с трофейными гранатами. Бамут попросил меня какое-то время поносить россыпь колец в моем подсумке, чтобы они, по его словам, «зарядились».

– Куда?! – подпрыгнул от возмущения Бамут и тут же сграбастал себе все оставшиеся кольца. – Так, вы, оба! – грозно рыкнул он на Кока и Хребта. – Это не бесплатно! Вернее, чтобы талисман работал, надо взамен что-то дать. С тебя, – Семен ткнул пальцем в Кока, – два банки сгущенки. А с тебя, – палец в перчатке уперся Хребту в грудь, – две пары носков, но только новые, с этикетками. Добрая ты душа, Псих, всё бесплатно готов раздать.

Кок и Хребет понимающе кивнули и, пряча злорадные улыбки, двинули вслед за Бамутом.

– Сыч свое кольцо перед штурмом этого опорника потерял, – в пустоту произнес Пестик. – Вот и не верь после этого в приметы.

– Цыц! – шикнул на него Семен. – Нельзя перед выходом на боевую операцию вспоминать погибших товарищей. Примета плохая!

Отправив и проводив группу Бамута в боевой выход, я вернулся в подвал, где тут же погрузился в пучину командирских хлопот, которые, впрочем, свелись к перекладыванию своих обязанностей на плечи подчиненных. Сам же уселся за стол, где были установлены мониторы, на которые транслировалась картинка с внешних камер наблюдения. Кроме того, надо было следить за показаниями приборов, которые фиксировали активность частот: именно они предупреждали о приближении вражеских БПЛА.

Глава 4

В любом конфликте скорость продвижения солдата от звания к званию ускоряется кратно. Это обусловлено прежде всего потерями и выбыванием из строя командного состава. Вчера ты солдат, сегодня – командир отделения, через неделю – командир взвода. И если раньше ты отвечал только за себя, то теперь несешь ответственность за несколько человек.

Из лекций по психологии я знал, что эффективно управлять можно бойцами в количестве от семи до десяти человек максимум. Армия и строится по принципу такой пирамиды: каждый следующий командир управляет не более чем десятью людьми. Основанием этой пирамиды является отделение. И если у командира взвода слабый комод[3], то управление начинает хромать со всеми вытекающими последствиями – бардаком и неизбежными потерями в бою.

Но это лирика, теперь к конкретике. Я стал командиром отделения во время боевых действий, приняв на себя груз ответственности не только за людей, но и за выполнение различных задач, от хозяйственных до боевых, – весь ворох хлопот. Сперва думал, что утону в них. Но так как у меня был лучший командир – Стас Крылов по прозвищу Псих, – то он быстро и просто научил меня, как не упустить из виду какую-то мелочь. Прописные истины, которые я сначала по пунктам записал в блокнот, а со временем запомнил и уже сам учил этому своих подчиненных.

При выполнении любой задачи, а особенно боевой, есть пять видов обеспечения. Если без особого занудства и размусоливания, то всё сводится к довольно простым принципам.

Первое – это боевое обеспечение, в котором основным является понимание, что ты и вверенные тебе люди находятся в боевой обстановке. Позаботься, чтобы боевое охранение было всегда, в любом месте, куда бы ни занесла судьба тебя и твоих солдат. Напомни себе и своим товарищам, что БПЛА противника в воздухе 24/7. Даже если ты их не видишь, они, как тот суслик из «ДМБ», точно висят в небе! Сразу же сориентируйся на местности по сторонам света и отмечай для себя мысленно, где противник и что ты знаешь о соседних подразделениях: где они, какие они. Догадки отметай – только знание.

Каждому бойцу покажи место на случай внезапного боестолкновения и его сектор стрельбы. Чтобы даже ночью и в туман солдат знал, где ему следует находиться и где находятся его товарищи. Friendly fire – огонь по своим – обеспечен, если этого не сделать. Также покажи укрытие при артналете. В армии это называется боевым расчетом, и относиться к нему следует весьма ответственно. Карточки огня и прочие красивые штучки, которых требует высокое начальство, прошедшее курсы Генштаба, я критикую, как и любой солдат, который «вырос» в окопе, но свое место и сектор ведения огня солдат должен узнать от командира, а не выбирать сам, и помнить об этом без всяких карточек.

Второе – это морально-психологическое состояние вверенных тебе людей. Я отмечал для себя этот пункт при организации графика охранения и боевого дежурства на огневых средствах. Ну и способности каждого солдата при планировании боевой работы тоже надо учитывать. Каждому бойцу надо ставить только ту задачу, с которой он гарантированно справится. Здесь речь идет о здоровом прагматизме, а не о социальной справедливости. Справедливость засунем в жопу до победы. Вот как укропов разобьем, так сразу же начнем ходить на боевые дежурства и выходы исключительно по очереди и по алфавиту. А пока как командир, то есть я, сказал, так и будет.

Третье – это техническое обеспечение (мое самое любимое). За это я деру подчиненных везде и всегда. Наличие средств наблюдения на посту по времени суток. Было такое, что и половинкой бинокля пользовались. Средства связи и порядок их передачи при смене. Количество аккумуляторов, способ и возможность их зарядки. Эта война показала, что выигрывает тот, у кого техническое оснащение лучше. У кого на более долгое время хватит заряда в аккумуляторах, у кого лучше «ночники», у кого рации цифровые, а не аналоговые, у кого больше дронов, «банок» на стволы автоматов и пулеметов, есть противодронные ружья и спектроанализаторы и так далее.

Четвертое – это тыловое обеспечение. Это то, что модно ругать во всех окопах, блиндажах, а заодно и в тылу, особенно в волонтерской и околопатриотичной среде. Но командир отделения должен выяснить у вышестоящего командира способ и график приема пищи и обеспечения водой, после чего организовать всё в своем отделении. А во время марша необходимо вводить питьевой режим. Если позволить бойцам пить, кто сколько хочет и когда хочет, это потом сыграет злую шутку: и усталость навалится, и вода закончится. Но и обезвоживания допускать нельзя. Командир должен за всем следить и по возможности обеспечивать свое подразделение сам. Будешь надеяться исключительно на вышестоящих начальников и командиров – и сам будешь голодный, холодный и со вшами, и твои подчиненные будут такими же.

Пятое – это медицинское обеспечение. Командир должен проверить медицинские средства, имеющиеся в наличии у подчиненных, и обо всех недостатках сразу же доложить вверх по командованию. При выполнении задачи, будь то оборона, наступление, боевая подготовка или хозработы, необходимо знать место эвакуации и понимать, какой способ эвакуации раненого или травмированного будет использоваться. Эта информация должна быть доведена до каждого солдата. Если волонтеры привезли новые аптечки, то будь любезен, сам разберись, какие препараты в них входят и как ими пользоваться. Если есть неизвестные, то берешь маркер и подписываешь, какой препарат для чего предназначен и как используется.

В общем, работы у командира много. Причем речь еще не дошла до непосредственно боя, мы пока обсуждаем работу командира в более-менее спокойной обстановке, когда вражеские обстрелы всего лишь несколько раз в день, личный состав надежно спрятан в глубоком убежище, а враг не прет на ваши позиции волнами одна за другой. И сразу надо уточнить, что я еще не сказал об отчетах, которые должен отправлять наверх любой командир в звании командира роты и выше. Эти самые отчеты, их отправка и всевозможные совещания порой забирают у командира всё свободное время, и в результате его не хватает на работу с личным составом.

Будучи лицом, приближенным к комбату Рыжикову, а также несколько раз исполняя обязанности ротного, я на своей шкуре ощутил, что такое отчетность в армии РФ. Отчасти именно из-за всей этой бумажной волокиты я наотрез отказываюсь цеплять себе на плечи офицерские погоны. Чур меня! Снова придется учить формуляры и лепить отчеты. Будем противника этими бумажными кипами закидывать? Зацените номенклатуру «боеприпасов»: журнал форма 1, форма 1а, форма 1 ВП, книга записи больных, журнал вечерней проверки, форма… И так еще десяток различных форм, журналов и актов.

А вот один день командира воюющей роты одной из бригад ВС РФ.

Утром проснулся – нужно везти рапорты в ППД, стоять в очередях к разным службам. На дорогу – час-полтора, мытарства в ППД, дорога обратно в располагу. Рота тем временем воюет.

По возвращении печать первого БЧС – это пятнадцать-двадцать минут; второй БЧС сложнее – уже около получаса; затем строевая записка с полным поименным списком личного состава.

Ротный начинает печатать, но успевает не всё: надо ехать на вечернее совещание, выезжать минимум за час. Совещание длится также минимум час. На совещании доводят: утром сдать списки личного состава, у кого есть несовершеннолетние дети, с ксерокопиями свидетельств о рождении, для выплат и подарков на Новый год, Первое сентября и так далее. Потом дорога обратно. До одиннадцати ноль-ноль внутреннее совещание – доклады, постановка задач. Документы, будь они неладны, до ночи. Отбой в два ноль-ноль. Утром – всё заново.

И так изо дня в день, изо дня в день…

Личный состав не вижу и не слышу. Организовал стрельбы – не смог присутствовать. Готовлю разлитые «формы», допуски к секретности личного состава, книгу записи больных, журнал вечерней поверки, планы подготовки, взводные журналы. Техника роты у меня нет – висят отчеты по ГСМ, получению и списанию боеприпасов… Идет война, а я не вижу людей: совещания, бумаги, доклады, кабинеты.

Всё это не что иное, как саботаж реальной боевой работы. Циркуляры, спускаемые «сверху», парализуют инициативу и вообще нормальное ведение войны. Увы, это так. Достучаться бы до Герасимова, который, по признанию командования укров, пишет умные книги, достучаться бы до Шойгу, достучаться бы до Путина. Повторяю, с таким ворохом бумаг командиру роты некогда воевать и быть на позиции. Или так: есть риск быть убитым или попасть в плен во время работы с документами, когда враг атакует. Я не призываю к махновщине, порядок должен быть, но не должен превращаться в маразм.

Вот поэтому мне проще быть старшим сержантом – командиром разведгруппы, максимум отделения, – чем офицером. Геморроя меньше, противника вижу чаще, доплаты за подбитую вражескую технику и уничтоженный личный состав противника с лихвой перекрывают разницу с офицерской зарплатой, хотя мы тут воюем не за деньги, а за Родину и идею. Пока что я не вижу смысла становиться офицером. Но если припрет, я и роту, и батальон в бой поведу, и пацаны пойдут за мной, несмотря на то что на плечах у меня не офицерские звезды, а всего лишь сержантские лычки.

– Глобус! Глобус! – позвал я Чехова. – Иди сюда!

– Что случилось? – спросил подошедший Петрович, отвлекшись от разноса, который он устроил минометчикам за то, что они не убрали за собой ящики из-под мин.

– Погляди, что Кок творит.

На экране монитора хорошо было видно, как наш батальонный повар собирает что-то на земле. Группа Бамута ушла дальше, оставив Витьку Степанова в нужной точке. Вражеский дрон парил далеко и высоко, достать его из дронобойки было нереально, но, возможно, благодаря такой дистанции группа Семена могла пройти незамеченной.

Кок минут десять посидел под деревом, накрывшись маскировочной сеткой, а потом принялся лазить по земле, срывая что-то.

– Рвет что-то? – задумчиво произнес Глобус. – Не пойму. То ли укроп, то ли крапиву?

– Сука, ботаник хренов, – злорадно прошипел я, – сейчас я ему устрою сбор гербария, мать его так!

Взяв в руки рацию, я откашлялся и тут же прокричал в микрофон «болтушки»:

– Кок! Кок! На два часа – движение! Огонь! Немедленно!

Никакого движения на два часа не было, я всё выдумал, чтобы взбодрить и заодно проучить нашего повара.

Витька подскочил как ошпаренный, дернул автомат, развернулся совершенно не в том направлении, куда я ему приказал, и длинной очередью высадил полный магазин. Стрелял Кок не на два часа, как я кричал ему в рацию, а примерно на шесть часов, то есть практически себе в тыл – туда, где физически не могло быть противника.

– Идиот, – буркнул Петрович, комментируя действия Степанова.

Кок, высадив полный магазин куда-то в пустоту, перекатом ушел в сторону, сменил рожок на полный, отбросив пустой на землю, и вновь открыл огонь. Второй магазин Кок отстрелял короткими очередями.

– Ни хрена его напугали! – коротко хохотнул Глобус.

– Есть! Есть! – раздался в рации задыхающийся голос Кока. – Одного «задвухсотил», второго ранил!

Было видно, как Степанов, распластавшись на земле, ползком пятится назад, стреляя перед собой из автомата всё в том же направлении на шесть часов. А еще я успел заметить, что вокруг Кока взметаются вверх фонтанчики земли от пулевых попаданий. Кок ведет с кем-то бой!

– Твою мать! – одновременно с Петровичем прокричал я и тут же сыпанул фонтаном приказов: – Крест, Бублик, Финик – наружу, дуйте к Ветру! Кок встрял! Пых, расчехляй «польку», прикроешь. Кок? Кок! Доложи, что там? С кем контакт? – забубнил я в микрофон портативной рации.

– Псих, синие в складке лежали, укрывшись сеткой! Ты как крикнул, я глянул, а там бугорок шевелится…

Членораздельная речь исчезла из эфира, ей на смену пришли обрывки матов и близкая трескотня автомата.

– Псих, что там у вас? – влез в эфир Бамут.

– Кок вскрыл укропскую разведку. Возвращайтесь! Только осторожней, может быть засада.

– Плюс! – лаконично ответил Семен.

– Ветер! Ветер? – схватив трубку «тапка», принялся я вызывать наш ближайший к Коку наблюдательный пост.

– Слушаю, – раздался в трубке хриплый голос вечно простуженного Ветра.

– Слышишь стрельбу?

– Да. Наблюдаю, как Кок в кого-то там активно стреляет.

– Прикрой его из подствольника и РПГ.

– Сделаю.

– Джокер, поднимай «птичку»! – крикнул я вглубь бункера.

И вновь занял место за столом перед мониторами. Командир должен быть на своем месте! Жутко хотелось метнуться наружу и броситься к месту боя, но за столом, перед мониторами, от меня сейчас больше пользы, чем в поле с автоматом.

Кок отполз под прикрытие высокого пня, который остался от дерева, срубленного прилетом снаряда. Что же там произошло? Неужели Кок случайно наткнулся на вражеских диверсов, которые подкрались к нам так близко? Степанов сейчас находится метрах в пятистах от нас – дистанция более чем близкая. Вполне можно отстреляться из некоторых видов ручных гранатометов. Или Кок сцепился с кем-то из наших?

– Глобус, проверь всех в бункере. Проведи перекличку. Все на месте?

– Принято, – отозвался Глобус.

Сам я поочередно связался с тремя внешними постами, чтобы провести перекличку и понять, все ли наши бойцы на месте.

Нет ничего хуже, чем завязать бой с кем-то из своих. Дружественный огонь, или, если по-английски, friendly fire – так чаще всего называют ошибочный обстрел или атаку на позиции своих или союзных войск. На этой войне, к сожалению, частенько возникают ситуации, когда происходит стрельба по своим. То летуны сбросят ФАБы не туда или – НУРСы прилетят прямиком по схрону с разведчиками, то хвост колонны вступит в бой с головой, то сонные или смененные дозорные обстреляют возвращающихся с боевого выхода разведчиков из соседнего подразделения. А уж сколько раз арта своих же накрывала, и не перечесть.

А что поделать, если форма практически одинаковая, а порой и вовсе идентичная? Техника на семьдесят процентов тоже одинаковая – общее наследие СССР. Да и хари у всех одинаковые – славянские и постсоветские. Незначительное отличие лишь в виде опознавательных намоток на рукавах, шлемах, штанинах и разгрузках: у наших – белые и красные, у укропов – синие, желтые и зеленые. А в горячке боя или на адреналине сперва стреляешь в двигающиеся со стороны врага силуэты и только потом рассматриваешь, какого цвета у них опознавалки.

Техника тоже зачастую не то что похожая, а одинаковая. Танки, БТР, БМП, САУ, «буханки», «мотолыги» как братья близнецы, отличия лишь в намалеванных белой краской символах. У нас – Z, О, V, треугольники и квадраты; у укропов – чаще всего кресты, из-за чего их за глаза и кличут немцами или фрицами.

Это дедам в Великую войну хорошо было: у немцев своя форма, у русских – своя, да и немецкий танк от советского всегда отличишь. А у нас не СВО, а какая-то «зеркальная» война, когда воюешь не с заклятым врагом, а вроде как со своим отражением в зеркале.

Хотя надо отметить, что из той книги мемуаров советского генерала-летуна, которую где-то смародерил Бамут, я с удивлением узнал, что первым самолетом, сбитым советским асом Александром Покрышкиным, оказался не германский истребитель, а отечественный Су-2. Атака была произведена в первый день Великой Отечественной войны в одной из зон вторжения немецких войск. Дело в том, что советские летчики не были ознакомлены с внешним видом ранее засекреченных моделей, и Покрышкин, атаковавший Су-2 против солнца, не сумел вовремя разглядеть красную звезду на камуфляжной раскраске бомбардировщика. Его пилот выжил, но штурман погиб.

Через два дня над Москвой средствами ПВО была обстреляна группа нераспознанных советских бомбардировщиков, возвращавшихся с боевого вылета. Это была первая воздушная тревога в столице СССР с начала войны. Так что дедам тоже приходилось несладко. Война – это не только штыковые атаки под крики «Ура!», это еще суматоха, неразбериха, бардак и беспорядок.

С Коком пропала связь. Я пробовал его вызвать, но он не отвечал. Последнее, что успел заметить, – Кок заползает в окоп, где в боковой нише, за деревянной перегородкой, стоял на станке АГС-17. Потом рядом с окопом взорвался ВОГ, затем еще один, и связь со Степановым пропала.

– Ветер! Ветер! – вызвал я небольшой внешний опорник. – Прекратить стрельбу! Дальше навесь! Дальше, говорю, по Коку попали!

– Я вообще не стрелял, мы перезаряжаемся.

Значит, это не свои, значит, это противник захерячил Кока! Едрить-колотить!

– Твою ж мать! – выругался я. – Почему так медленно?! Кока там основательно прижали. Дай выстрел!

Метрах в двадцати от окопа Кока возникло белое облачко – след попадания ВОГа.

– Давай дальше метров на сорок! – приказал я в динамик рации.

Вновь вспыхнуло облачко белого дыма. Взрыв 40-миллиметровой гранаты не особо-то и эпичный: пукнуло белым дымом, рассыпало вокруг себя веер мелких осколков – вот и все спецэффекты.

– Туда и бей! Прижми гадов, пока мы «самовары» развернем!

Следующий взрыв гранаты я не успел отследить, потому что она легла за пределами зоны досягаемости камеры, которая следила за тем сектором, где находился Кок. Всего таких камер, которые прикрывали различные направления и подступы к нашей «крепости», было больше двадцати штук. Камера, следившая за тем направлением, куда ушла группа Бамута, контролировала самый дальний подступ.

– Джокер, мля, где «птичка»?! – крикнул я. – Едрить тебя в шевелюру! Быстрее, быстрее!

– Ща, ща, пять сек, – бубнил Джокер. – Есть, есть! Переключаю на тебя картинку.

– Ага, принял, – хмыкнул я. – Ниже опусти.

Картинка, передаваемая с камеры «матраса», показала всю картину маслом: два укропа в «кикиморах» – один «двести», второй «триста», пытается перетянуть простреленную ногу. Судя по вялым движениям и вывернутой под неестественным углом второй ноге, этот подранок уже не жилец. Но самое интересное было метрах в ста от окопа Кока – там явно кучковалась группа чубатых числом не менее пяти-семи штук.

Твою ж-ж-ж мать, как мы так обосрались?! К нам практически вплотную подошла вражеская ДРГ числом чуть ли не в стрелковое отделение! Как?! Как мы могли так облажаться?!

– Пых! – вызвал я старшего минометчиков. – Ставь восемьдесят вторые «самовары», будем укропов отрезать.

– Ща сделаем! – крикнул в ответ старшина Пыхов. – Ща мы этих красавцев размотаем! Эй, тащи два миномета наверх! – задорно заорал Пых, обращаясь к своим подчиненным.

– Кок! Кок! – вновь попробовал я вызвать повара Степанова, но рация молчала.

Так и не докричавшись до Кока, я вызвал Бамута:

– Бамут! Зайди на вторую точку – к сосне, рыбу надо собрать.

– Плюс, – отозвался Семен.

Кричать в эфире приказы прямым текстом я не хотел: противник не просто может, а гарантированно слушает нас; по крайней мере, это всегда нужно учитывать при проведении боевой операции и переговорах в радиоэфире. Даже защищенные цифровые радиостанции и те при желании и наличии соответствующего оборудования можно прослушать, а учитывая, что мы сейчас активно используем трофейные рации, можно со стопроцентной гарантией утверждать, что противник слушает наши переговоры.

Чтобы сделать прослушку менее эффективной, можно вести переговоры заранее оговоренным шифром либо на неизвестном противнику языке, например тувинском или калмыцком. Но сейчас у нас в батальоне не было двух тувинцев или калмыков. Из тех, кто владел другими языками, кроме русского, были я и Глобус, мы могли вести переговоры между собой на французском и английском, но эти два языка легко переводились любым онлайн-переводчиком. Еще в отряде был освобожденный из плена российский боец Ашот Маникян, по национальности – армянин, и, соответственно, он знал армянский и немного турецкий, но никто, кроме него, этими языками не владел.

Короче, вариантов защититься от прослушки практически не было, потому что шифрами в радио-эфире можно разговаривать только в том случае, если обсуждаемая ситуация типична и оговорена заранее, а если как сейчас – стресс и переполох, – то, как ни крути, будешь орать прямым текстом вперемешку с матом.

Поскольку с Бамутом и Пестиком мы давно работали в одной группе, то у нас сложился собственный «птичий» язык для общения в эфире. Семен прекрасно понял меня: я хотел, чтобы он зашел в тыл к украинской ДРГ и попытался взять противника живьем.

Единственная возможность надежной, защищенной связи на передовой – это связь с помощью «тапка», или, как его правильно называют, ТА-57, что означает «телефонный аппарат образца 1957 года». Аппарат этот, хоть и морально устаревший, проводной, но, во-первых, он довольно всеяден в отношении элементов питания, а во-вторых, вечен, как всё, сделанное в СССР до перестройки. Было еще и в-третьих. В отличие от карманных раций, «тапок» можно было прослушать, только физически подключившись к проводу.

На захваченном опорнике нашлось два десятка ТА-57 и километр провода в катушках. Все внешние посты наблюдения, капониры и огневые точки были связаны между собой с помощью проводных полевых телефонов.

– Пых! – крикнул я. – «Тапок» не забудь, по нему связь держать будем.

– Принял! – также криком отозвался старшина Пыхов. – Мы готовы! Даю пристрелочный.

Я глянул на экран монитора. Группа украинских вояк довольно сноровисто и шустро отползала назад, к себе в тыл. Все облачены в лохматые «кикиморы», расцветка которых соответствует сезону. Камера дрона видит противника только благодаря тому, что он движется, а если укропы замрут, то превратятся в размытые, неприметные холмики, кочки и складки.

Стоит отметить, что вражеские бойцы на удивление хорошо экипированы и подготовлены. Не иначе, как по нашу душу пожаловал украинский спецназ. Опять же, на данном направлении есть «умная» камера, которая не зафиксировала приближение людей. Значит, противник обнаружил и нейтрализовал ее, причем не просто уничтожил выстрелами, а подавил сигнал, заставив камеру передавать статичное изображение. Умные, гады! Хорошо бы взять их живыми, допросить хорошенько и затрофеить их снарягу.

Бахнула 82-миллиметровая минометная мина. Легла далеко в тылу у вражеской ДРГ. Я принялся корректировать огонь минометов, указывая координаты таким образом, чтобы мины ложились ближе к укропам, но не накрыли их. Необходимо ошеломить противника, заставить вжаться в землю, чтобы выиграть время, нужное для подхода группы Бамута и Креста.

– Бамут, постарайся рыбу целой донести, хотя бы парочку карасей.

– Плюс, – отозвался Семен.

– От меня через Ветра идет Крест.

– Понял.

«Вау, вау!» – запиликала система оповещения, предупреждая, что в нашу сторону летят вражеские снаряды. Направленные микрофоны, стоявшие снаружи, засекли выходы вражеской артиллерии, звук летящих снарядов и сообщили об этом.

Твою ж-ж-ж мать!

– Пых, в укрытие! – крикнул я в трубку «тапка». – Обстрел!

Тут же дернул рацию и в общем эфире предупредил всех условным сигналом:

– Дискотека! Дискотека!

Бах! Бах! Бабах! Снаружи раздались взрывы, и внутрь бункера посыпались оглушенные минометчики, чьи позиции только что накрыли вражеские снаряды. Слава богу, все живы и лишь легко ранены.

Жак метнулся навстречу бойцам, на бегу встречая их профессиональными воплями:

– Куда ты, мля, его тащишь?! У него нога сломана!

– Где?! – удивился Пых, осматривая своего подчиненного, которого буквально тащил за шиворот.

– В звезде! – тут же огрызнулся Док. – Клади его на пол!

Закружилась карусель оказания первой медицинской помощи. Как всегда, Жак был щедр на маты и ругательства, правда, они у него были витиеваты и совершенно беззлобны. Раненым тут же оказали помощь; самым серьезным ранением оказался перелом ноги у бойца с позывным Минск.

Вражеские снаряды – 120-миллиметровые минометные мины – стали сыпаться с неба с пугающей периодичностью, противник явно не жалел БК. По нам, похоже, работало не меньше батареи, а это восемь минометов одновременно. После первого дня обороны «крепости», когда мы отбили несколько атак на наши позиции, нынешний обстрел был самым массированным. Похоже, противник всерьез озаботился тем, чтобы вернуть свою ДРГ домой в целости и сохранности.

Массированный обстрел наших позиций всё продолжался и продолжался. Стало понятно, что враг специально гасит по нам, чтобы мы не могли достать украинских диверсантов, которых случайно вскрыл Кок. Причем корректировщики укров, похоже, засекли место, где предположительно была сейчас группа Бамута, потому что чуть в отдалении, примерно там, где и должны были находиться Семен, Пестик и Хребет, гремели взрывы.

Я с тоской глядел на экран монитора, наблюдая, как группа украинских вояк уходит. Вражеские бойцы деловито погрузили одного своего «двухсотого» на носилки и в скором темпе начали удаляться прочь. Выскакивать наружу и пытаться достать укропов из минометов очень опасно: снаружи сейчас гремят взрывы и летают осколки. Противник специально обстреливает нас, чтобы мы носа не могли высунуть наружу. Похоже, обстрел будет продолжаться до тех пор, пока украинские диверсанты не отойдут на безопасную дистанцию.

– С «птичкой» связь пропала, – доложил Джокер, – загасили, падлы. Она сейчас повисит и будет возвращаться назад. Я скоренько выскочу, подберу ее?

– Куда?! – рыкнул я. – Назад!

Обидно! Вот так, на пустом месте, прокололись. Противник каким-то чудом умудрился подойти к нам вплотную. Надо было сразу корректировать минометы так, чтобы накрыть вражескую ДРГ. Нефиг было затевать эти танцы с захватом украинских разведчиков живьем! Сам виноват! Хотел как лучше, а получилось как всегда. Правду ведь говорят, что лучшее – враг хорошего. Вот загасили бы вражескую ДРГ в полном составе, накрыв их залпом из минометов, – это было бы хорошо. А захотелось сделать как лучше и захватить противника живьем, и в итоге они сейчас спокойно уходят вдаль.

Я смотрел на экран монитора, наблюдая, как шестеро украинских «кикимор» тащат своего подранка, уходя из сектора обзора статичной камеры.

– Падла, как обидно! Уйдут ведь, гады! – сквозь зубы шипел Джокер у меня за спиной.

– Надо было их сразу из восемьдесят вторых гасить, – буркнул кто-то.

Я обернулся и понял, что у меня за спиной собрались все, кто в этот момент был в бункере. Парни стояли хмурые и злые. Ничто так не раздражает и не злит, как вид противника, нагло шляющегося у тебя под самым носом, в то время как ты не можешь его достать.

Неожиданно вражеские бойцы, тащившие носилки, окутались снопом белого дыма. Серия мелких взрывов накрыла солдат противника, дым и огонь на несколько секунд скрыли их из виду. Взрывы гремели пару мгновений. Похоже, кто-то из наших отстрелялся по ДРГ противника из АГС, кучно положив «улитку» целиком, а это двадцать девять ВОГов калибра 30 миллиметров, в каждом по 36 грамм взрывчатки. Каждый ВОГ, выпущенный из АГС-17, дает радиус поражения ударной волной чуть больше квадратного метра, мелкие осколки имеют расчетный радиус сплошного поражения около семи метров. А тут больше двадцати выстрелов накрыли укропов, стоявших плотной группой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Special Air Service – Особая воздушная служба.

Вернуться

2

ЖБД – журнал боевых действий.

Вернуться

3

Комод – командир отделения.

Вернуться