Волков Максим
Чиновник и взятка

Непростой выбор стоял перед Юрием Алексеевичем. От решения его сегодня зависело многое. Судьба, карьера – да что там! – сама жизнь стояла на кону! А всего-то и нужно было наконец решиться и взять проклятую взятку! И разом со всем кончить. А лучше всего, конечно, было бы и не взять. Гордо, с мужеством в сердце отринуть от себя конверт, ловко сунутый под самым носом. Гневно сверкнуть оскорбленным взглядом, чтобы искрами полыхнуло из глаз, обжигая подлецу нахальную рожу. С головы до ног обдать мерзавца ядом презрения, отобразившимся на ухоженном лице Юрия Алексеевича брезгливой гримасой. Нет, каков ловкач! Сует, значит, конверт, а глазки свои нахальные одновременно уводит себе под ноги и между делом, как если бы невзначай у него это вышло, замечает будто бы на противоположной стене что-то этакое и со всем сосредоточением пристально начинает разглядывать. А между тем уж Юрий Алексеевич то прекрасно знает свою стену. Бывало, что и сам он по причине безделья, лениво покачиваясь в кресле, развлекал себя, воображая где-то в стене таинственный знак, оставленный иллюминатами, который немедля нужно отыскать, ибо мир на краю гибели и от него только зависит судьба его; однако лишь в жаркое лето на стену садились отряхнуть лапки жирные мухи, а все остальное время поверхность ее оставалась пустынна. Но нынче-то самый разгар зимы! Да и мухи, без приглашения посещавшие кабинет Юрия Алексеевича, без жалости им были истреблены. «Конституция РФ», одетая в пеструю крепкую обложку, вершила правосудие над надоедливыми насекомыми, а Юрий Алексеевич управлял ею, как мухобойкой.

«Ну артист! – подумал он. – Какую игру затеял. Выходит, в некотором роде он устроил мне рандеву: с одной стороны я, с другой – конверт соблазнительной формы с приятными выпуклостями в самых нужных местах. А сам глазки аккуратно в стенку, чтобы не омрачить сладостную минуту первой близости. Вот же прохвост, искуситель!» Юрий Алексеевич негодовал. Как у подлеца хватило наглости предположить, что Юрий Алексеевич Навальцев, депутат от партии «Справедливость», широкой русской души человек, избранный, между прочим, народом служить Отечеству, вопреки долгу и совести вот так вот запросто у совершенно незнакомого человека взял деньги?! Не бывать этому!

А что если в конверте нет денег?.. Юрий Алексеевич вдруг почувствовал, будто бы в кабинете сделалось невыносимо жарко. Точно температура воздуха подскочила разом градусов этак на 15. Словно батареи натапливал сам дьявол, в котельной кидая лопатой угля в топку, разжигая адский костер. Во рту неприятно пересохло, а сердце куда-то заторопилось и стало биться с удвоенной силой. Он ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Да что, в конце концов, позволяет себе этот мерзавец! Совсем он, что ли, свихнулся? Чиновнику на государственной службе предложить взятку, под самый нос сунуть конверт, в котором вместо обещанных барышей спрятана дуля. «Как это низко, как подло! Какая звериная жестокость», – подумал раздосадованный Юрий Алексеевич. Никогда прежде ему не приходилось испытывать такое унижение.

Тут Навальцев внимательно пригляделся к ожидавшему своей участи конверту. Сердце его вновь дрогнуло, и некое волнительное чувство завладело вдруг его воображением. Юрию Алексеевичу представилось, что он сидит за столиком в парижском кабаре, а в руке его высокий бокал, в котором искрится шампанское. В Париже ему приходилось бывать трижды, и всякий раз это случалось во сне. И протекал этот сон всегда одинаково. Повинуясь мечтательному настроению, он прогуливался по ночному городу, а вокруг него кипела ночная жизнь. Все вокруг сверкало огнями, и отовсюду, словно музыкальное сопровождение к старому французскому фильму, играли песни Эдит Пиаф. Юрий Алексеевич радостно улыбался прохожим и деликатно каждому кивал головой, придерживая высокий цилиндр. Ему отвечали улыбками и приятно кланялись в элегантной французской манере. Скоро он оказывался перед красивым зданием, напоминавшим старый театр, где у самого входа шумела пестро разодетая публика, а над крыльцом, искушая прогуливающихся зевак, виднелась вывеска «Кабаре». Швейцар в красном мундире встречал его и услужливо провожал внутрь на зависть толпившимся у входа, где передавал в заботливые руки распорядителя. Распорядитель с пышными усами и свежим лицом, как добрый приятель, не видавший давно старого друга, несказанно радовался и лез Юрию Алексеевичу на шею целоваться, приятно щекоча усами щеку. Налобызавшись, брал гостя ласково под локоток и, нашептывая в ушко последние сплетни, провожал в зал, где уже ждал столик с шампанским и фарфоровая ваза с черной икрой и серебряной ложкой. На сцене играл канкан и повизгивали танцующие девицы. Юрий Алексеевич с удовольствием зачерпывал икры серебряной ложкой, как вдруг резко обрывалась музыка и по всему залу гаснул одновременно свет, скрывая замешательство, начавшееся между танцовщицами. За сценой слышалась какая-то возня, тяжело вздыхали обманутые зрители, шумно шелестя платьями, убегали со сцены девицы, и наконец наступала гробовая тишина. Как будто вот-вот должно было случиться что-то захватывающее и все вокруг замирало в предвкушении. Юрий Алексеевич замирал тоже, с занесенной в руке ложкой с икрой и разверзнутым широко в ее направлении ртом. Сердце его учащенно билось, поддавшись общему чувству тревожного ожидания. Медленно и мягко вдруг начинала играть музыка, и луч прожектора, вспыхнув, выхватывал из темноты сцены место, где сходились вместе полотна театрального занавеса. В плавно льющуюся мелодию неожиданно вторгалось контральто невероятной Эдит Пиаф, а в свете прожектора, нырнув из темноты закулисья, появлялась очаровательная женская ножка. Слышались тяжелые вздохи, и между ними, казалось, можно было различить звук замирания иного восторженного сердца. В глубине зала упал стул, и следом зазвенело разбитое об пол стекло – чье-то восторженное сердце замерло сильнее нужного, и обладателю тонкой натуры, похоже, стало плохо. Юрию Алексеевичу, отнюдь, было очень хорошо. Ложку с икрой все же он донес куда следовало и закусил великолепно, опрокинув сверху залпом бокал шампанского. Эдит Пиаф пела все жарче, а обладательница восхитительной ножки поднимала градус выше всякой меры, целиком наконец показываясь на сцене. И такая она была из себя баловница, пышечка, конфетка, что Навальцев еле сдерживал себя, чтобы не броситься за ней на сцену. Прозрачная туника так восхитительно облегала ее формы, что наконец он не выдерживал, вскакивал с места и кричал: «Браво! Прелестница! Браво!». Крик его подхватывал весь зал, зрители кричали вслед за ним «Браво!» и разные другие комплименты и даже некоторые нежности, аплодировали и устраивали в конце концов настоящую овацию, а чаровница на сцене улыбалась одному только Юрию Алексеевичу, протягивала к нему руку и призывно манила пальчиком. Навальцев более не сдерживал себя и… просыпался, всегда ровно в один и тот же миг. А после того, как разглядел он в конверте на своем столе пышные выпуклости, соблазнительно проглядывающие сквозь тонкую бумагу, вспомнилась вдруг ему прозрачная туника, пикантно обтягивающая тело чаровницы, и воображение увлекло его снова за столик в парижское кабаре.

«Что-то все-таки есть», – подумалось Юрию Алексеевичу, когда он мечтательно вглядывался сквозь тонкую бумагу конверта, но мысли его в ту секунду, потакая воображению, кружились в совершенно другом месте, с полуобнаженной прелестницей на сцене парижского кабаре. «Между прочим, весьма приличный размер», – пробормотал он себе под нос, но думал ли Юрий Алексеевич в ту минуту о конверте, мысленно осязая размеры его содержимого, или еще не вернулся из Парижа, где скользил по сцене кабаре в обнимку с прелестной девой, было не ясно.

Тут мысли Юрия Алексеевича перенеслись совсем в иную плоскость. Вдруг увидел он перед собой двоих своих ребятишек – младшенькую Оленьку, любимицу свою, и старшего Павлушу, балбеса и озорника; любимую жену Зинаиду Карловну, которая второй уж год, будто вселился в нее бес, настойчиво требовала от него летом отвезти семью в Анапу; привиделась, затмив собою благоверную супругу с детишками, любовница его Снежана Игоревна, желавшая неведомые Мальдивы и гулять под луной по пляжу; Снежану Игоревну вытеснила крупная полнотелая фигура тещи, вбившей отчего-то в голову, что зять непременно должен окружить забором дом с коваными воротами и волкодавом на цепи. Только так, она считала, можно уберечься от цыган, однажды, когда еще был жив дед, выкравших со двора хромого коня. Юрий Алексеевич решительно был против Анапы, уж слишком нынче взвинтили цены на черноморском побережье и народу на пляже – что иной раз не пробраться бывает к морю, а приличный туалет только в гостинице. Сопротивлялся он и Снежане Игоревне, справедливо замечая, что ничего этакого на Мальдивах не покажут, чего можно задаром поглядеть в Анапе, а луна светит везде одинаково.

Вот цыган Юрий Алексеевич сильно не любил и даже однажды пострадал от уличной гадалки. Оказалось, что на нем древнее родовое проклятье и судьба будущего потомства омрачена навеки вечные прóклятой ведьминой печатью, а сам Юрий Алексеевич должен был бесславно сгинуть в невыносимых муках. Слава Богу, чары колдовского заклятия, как магнитом, притягивались к золоту и – кто бы мог подумать! – бумажным деньгам. Юрий Алексеевич насобирал что было попрятано по шкафам на черный день – и денег, и золота – и отнес цыганке. Та уложила все бережно в пестрый платок, обвязала сверху другим, сунула сверток под юбку и стала нашептывать цыганский отворот, таинственно сверкая золотым зубом. Потом вдруг по-разбойничьи свистнула, плюнула под ноги испуганному Навальцеву и, оглушительно ударив в ладоши, словно провалилась сквозь землю. Юрий Алексеевич получил сильнейший психологический урон, мало того, что полностью опустошен был семейный бюджет, так проклятый золотой зуб долго еще мерещился ему в темноте, а иногда ночью на него находил такой жуткий страх, что он никак не мог сомкнуть глаз и ночь напролет ворочался на кровати и прислушивался, как за стенкой кто-то шепчет скороговоркой и шелестит юбками. Юрий Алексеевич всеми силами желал бы угодить любимой теще и более других сочувствовал ее опасениям, что, как однажды цыгане увели хромого коня, нынче они могут явиться снова и увести со двора ее. Но, зная характер драгоценнейшей Элеоноры Павловны, он решительно считал, что с такою тещей никакая собака в доме не нужна, а забор и вовсе – деньги на ветер. Элеонора Павловна сама могла покусать вора лучше иного волкодава, в чем Юрий Алексеевич однажды мог убедиться лично, когда пьяненький случайно вытоптал клумбы с розами. «Нет, – подумал он, – если цыгане даже и шастали бы к Элеоноре Павловне, пускай бы и ночью, мало ли какие дела могут быть у этого кочевого народа без рода и племени на ее участке? Может быть, нужда заставляет их выбираться из своих грязных лачуг (или где, черт возьми, нынче прозябают цыгане?), и спешат, они, грешные, скорее отыскать пропитания. Бегут всем семейством, впереди тощие голые ребятишки, последним плетется изможденный старик, этакий в прошлом Будулай – курчавая голова, выкравший того самого коня, а нынче выцветшие глаза и истертая гитара – все его наследство; спешит и Будулай, подгоняемый голодом; спешит вместе с остальными и знакомая Юрию Алексеевичу гадалка, спотыкаясь о длинную юбку, она падает и больно ударяется об землю, но снова встает и продолжает тяжело бежать, словно мифический Прометей освещая путь всему племени блистанием золотого зуба; и слышат уж вдалеке ароматы тещиной кухни, хватают ноздрями сладкий дымок жареной картошки… А тут бац! Кованый забор. И страшно надрывает горло жуткая образина на цепи, которую нежно хозяйка зовет «Карлуша».