Вазир Ибн Акиф
Прах имени его

Вазир Ибн Акиф

* * *

Из пучины морей выйдут Бегемот и Левиафан и поплывут вокруг высоких галер, как они плавали на прелестных картах той эпохи, когда книги по географии еще были пригодны для чтения. Драконы закопошатся в пустынях, и Феникс взовьется в воздух из своего огненного гнезда. Мы руками прикоснемся к Василиску и узрим драгоценный камень в голове у Жабы. Жуя свой золотистый овес, Гиппогриф будет стоять в наших стойлах, а над головою у нас будет носиться Синяя Птица с песнями о прекрасном, несбыточном, о пленительном и невозможном, о том, чего нет и не будет. Но прежде, чем это случится, мы должны культивировать утраченное искусство лжи.

Оскар Уайльд. Истина масок, или Упадок лжи. Эссе и статьи по эстетике

– Иррациональное само себя уничтожает, – так Ибн Рушд молвил Газали, прах – праху, – ибо в нем отсутствует разум и смысл. Разум дремлет порой, но иррациональное лежит в коме. В конце концов иррациональное сделается вечным пленником снов, а свет останется за разумом.

– Люди стараются создать тот мир, который они видят во сне, – возразил Газали.

Салман Рушди. Два года, восемь месяцев и двадцать восемь ночей

Не атланты мы и не боги

Меркнущие тени иного века

Рок-опера «Икар»

Предисловие переводчика

Дорогой читатель!

Перед тобой скрупулезный и, надеюсь, доступный перевод книги средневекового арабского поэта Вазира ибн Акифа, большого ценителя Красоты в самом мистическом ее проявлении.

Когда ко мне впервые обратились с просьбой перевести эту всплывшую в архивах рукопись, я, буду честен, не сразу согласился. Не потому что не заинтересовался – в потоке каждодневной серости просто не уделил должного внимания письму в электронной почте. Очередное предложение – разве может такое чем-то зацепить переводчика с прожженным работой сердцем?

Но потом мне рассказали удивительную историю этой рукописи.

Что вы знаете о Карфагене? Ответ можно угадать: не так много, как хотелось бы. Да и то почти все – из римских источников; искаженные и выхолощенные во имя зверской пропаганды сведенья. Смерть Карфагена – настоящая цивилизационная катастрофа, сравнимая, наверное, с катастрофой бронзового века. Если обратить взгляд только в прошлое.

Отсюда вывод: любой роман о Карфагене, об этом Новом городе, не может быть назван подлинно историческим.

Но Вазир ибн Акиф… сведения из архивов и древних документов туманны, детали, как обычно, сокрыты саваном тайны, но общая канва этой удивительной истории (истории написания истории, позвольте сказать) предельно ясна. Однажды уважаемый поэт гулял по тем иссушенным землям, где некогда с гордо поднятой головой смотрел в светлое будущее Карфаген, и наткнулся на сосуд с глиняными табличками. Заметил его случайно, в одной из ям: не то в подвале, не то в развалинах ритуального склепа. Таблички были исписаны буквами греческого алфавита. Вазир ибн Акиф, ученый муж, прочитал их – не без помощи друзей, в чем сам признается, – и пересказал в поэтических красках.

Это – крупица утерянного навсегда знания о Карфагене, чей львиный рык некогда сотрясал окрестные земли. Пусть история, записанная Вазиром ибн Акифом, и полна… весьма фантастических подробностей. Это не летопись. Скорее, книга прежде всего о человеческих судьбах и уже потом – о судьбах империй.

Второго не бывает без первого. Первого – без второго.

Кто-то может подумать, что никакого Вазира ибн Акифа не существовало, все это – мистификация, написанная более поздними авторами. Конечно, я допускаю и понимаю такое мнение. Но мне кажется, что в наш век – век давно умерших великих рыцарей, великих любовников и даже великих комбинаторов – такую историю написать решительно невозможно. Нюансы мышления, вот и все. Никакого волшебства.

Перевод этого текста был огромным наслаждением. Надеюсь, мне удалось в точности адаптировать всю феерическую яркость авторского слога, особенно в тех моментах, когда дело доходит до описаний: тут Вазир ибн Акиф изливается густой гуашью, создавая волшебный и порой жестокий Восток. Я постарался максимально приблизить текст к современному звучанию и построению предложений, чтобы читатель не чувствовал себя студентом на лекциях по древней, античной и средневековой литературе. Большинство вещей я оставил максимально аутентичными: так, эллины не стали греками, Ливия – Африкой, а персидский огонь – сибирской язвой. Я позволил себе всего одну значительную вольность: змей Грутсланг в тексте не именуется Большим Змеем (за редким исключением). Жителям той эпохи это голландское слово было незнакомо, а вот читатель поймет, о ком писал Вазир ибн Акиф. К тому же не хотелось оставлять Грутсланга без имени. К чему лишняя путаница?

В конце каждой главы Вазир ибн Акиф оставил символические отрывки-рассуждения, состоящие из образов, аллюзий и метафор. Я сохраню их в том же виде и в том же порядке, в каком они встречаются в оригинальном тексте. Отмечу, что почтенный поэт почти наверняка специально перемешал их; отмечу также, что все пять фрагментов восходят к «пяти принципам всего сущего» алхимика ар-Рази (Творец, душа, материя, время, пространство) и, вероятно, представляют собой зашифрованный рецепт трансмутации (опять же, можно лишь предположить). Фрагменты эти никак не связаны с сюжетом.

Я также позволил себе подобрать к роману эпиграфы, который, как мне кажется, отлично описывает центральный смысловой мотив текста. Хотя есть цитата еще из одной песни – группы ДДТ, – которая отлично бы охарактеризовала труд почтенного мистика: «И выползает на солнце новый фюрер – пророк с головой козла». Эпиграфы к главам, однако, подобраны самим Вазиром ибн Акифом.

Некоторые нюансы древнего мышления и мифологии требуют отдельных комментариев, которые я буду выносить между главами. Постараюсь быть доходчивым и выражаться кратко. К изданию также прилагается список основных событий, имен и терминов, упомянутых Вазиром ибн Акифом.

Искренне ваш, Денис Лукьянов

Той роковой ночью, когда ей предстояло умереть, времени – свернуться прокисшим молоком, а всем клепсидрам[1] мира – начать отсчет с начала, с обреченной бесконечности сифра[2], что смуглые брахманы-индусы называют основой вселенной, – звезды погасли.

Так ей казалось.

Небо – чернее черного. Ночь – сплошь липнущее к телу дыхание скорой смерти. Без звезд, без надежды – ее вели почти вслепую, озаряя путь всего одним стеклянным сосудом со светящимися червями, да и те словно боялись сиять – мерцали тусклыми точками.

Так ей казалось.

Звезды же, холодные сгустки серебра, горели ярче обычного.

Она просто не хотела видеть.

Шла и смотрела под ноги, разглядывала собственные следы на остывающем песке и теребила бусы из красных камушков.

И ведь теперь она никогда не сможет передать их, отщипнуть часть своей сути, выполнить предназначение; так, по крайней мере, с детства учили шаманы. Часть тебя – в этих бусах. Будь готов оторвать эту часть, получив взамен чужую.

Пустыня изголодалась по человеческому горю – в темноте безмолвные барханы притаились первобытными хищниками. Они и прежде всегда тревожили ее, даже когда четкий ритм медных барабанов под землей напоминал: не одна. Никогда. Нигде.

Сейчас барабаны гремели вновь – но по другому поводу.

Она не хотела смотреть ни вперед, ни по сторонам. К чему созерцать однообразные пейзажи, эти иссушенные долины, некогда, как говорили старейшины, цветшие радугой самоцветов и полные буйной душистой зелени. Пока люди не согрешили. И пока бог – в наказание, говорили они, – не ниспослал сюда его. Она всегда ценила красоту – ту малую, до которой удавалось дотянуться, – но вовсе не по этой причине решила смотреть под ноги, игнорируя приевшиеся песчаные покрывала. Знала, куда ее ведут. Слишком хорошо знала.

Врезалась в спину впереди идущего мужчины. Все они вокруг мужчины: вот один стоит с полосатым глиняным сосудом, полным золота, другой с таким же, до краев забитым драгоценными камнями. Вот хлипкий юноша – с единственным источником света, а вот широкоплечий – он хмыкнул, сурово посмотрев на нее.

Они были обходительны и ласковы. Они – одно племя, одни бусы из красных или белых камней. Но она уже давно поняла, что беспокоило ее больше всего – всю жизнь, с детства.

Они были слишком обходительны с такими, как она. Оскверненными колдовством. Впереди уже виднелся вход в глубокую пещеру, сочащийся тьмой: граница между «быть» и «не быть», между ею как человеком и ею как тряпичной жертвенной куклой.

Широкоплечий, теперь оказавшийся сзади, подтолкнул ее – мягко, но настойчиво. Двое других протянули сосуды с золотом и драгоценными камнями вперед, опустившись на одно колено. Юноша с источником света отступил, словно прячась.

Как она его понимала.

Широкоплечий протянул руку к ее бусам из красных камней. Она помотала головой, а он, конечно, кивнул – знал, что это ее право. Забрать с собой, не передавая никому.

Ей – сегодня, раз такова судьба, – можно.

Как и всем другим в конце жизни.

Чернота пещеры царапала глаза, ночь стояла слишком тихая, будто тоже ожидала ее следующего шага. Конечно, можно убежать, можно выбрать жизнь в иссушенной пустыне, на поверхности, под бдительным взором карающего солнца, но… что делать, когда рокот медных барабанов навсегда станет чужим и враждебным, когда бусы из красных камней потеряют смысл?

Она давно все приняла и поняла.

Пошла к пещере, подхватывая сосуды худыми руками – чересчур тяжелые, для него не принято скупиться. Шаг, два – и окунулась в темноту, на этот раз настоящую, ласкающую бедра, сокрытые мягкой тонкой тканью: никогда не знала, как та называется. Никто не рассказывал.

В герметичной и пугающей тишине, она всё спускалась – конечно, помнила, что он ждет там, глубоко. Холодало, острые камни резали ноги, что-то мокрое касалось щиколоток. Вспомнились рассказы о далеком море и бархатистых водорослях, щекочущих ступни, будто шагаешь по роскошным коврам, впитывая свежесть далеких тропических ветров. Она отдала бы все, чтобы побывать в этих дивных местах, но мечте не суждено сбыться. В любом случае.

И вот ее настигло шипение, перерастающее в рев. От неожиданности она выронила сосуды и совсем не услышала, как они разбились, – по тоннелям катился куда более громкий и пронзительный звук. В темноте она с трудом разглядела чешуйки огромного змеиного тела, эти тени среди теней, холодный оникс, будто отражающий мрак; потом – два белоснежных бивня, извивающийся хобот и горящие хищным гранатовым пламенем первобытного пожара глаза со сдвоенными зрачками…

Она знала, что делать.

Упала на колени, пошарила в острых осколках среди золота и других подношений, нащупала и крепко сжала спрятанный на дне сосуда камень.

Самый огромный и прекрасный драгоценный камень старейшин, который удалось украсть.

I. Хищный блеск граната

Лес там древний стоял, никогда топором не сеченный,

В нем пещера была, заросшая ивой и тростьем;

Камни в приземистый свод сходились, оттуда обильно

Струи стекали воды; в пещере же, скрытой глубоко,

Марсов змей обитал, золотым примечательный гребнем.

Очи сверкают огнем; все тело ядом набухло,

Три дрожат языка; в три ряда поставлены зубы.

Метаморфозы[3]

Песок сводил его с ума.

Солнце высушивало сознание, обращая бурный поток мыслей бесцветной пустыней, где лишь изредка встречаются оазисы-озарения. В легкой белой широкой тунике с пурпурным подолом и золотистыми геометрическими узорами, такой привычной, было чересчур жарко. Пришлось замотать тканью голову, чтобы не пекло вечное, так нежно любимое египтянами солнце; пришлось снять все украшения – обожаемые им позолоченные кольца и халцедоновые амулеты, не абы какие, а сделанные на заказ – он никогда не носил дешевок. Купец Ба́алато́н[4] понимал: так безопаснее, металл не раскалится, не оставит ожогов. Понимал – но уже скучал по побрякушкам, радующим глаз и душу. Осталось только кольцо в носу, над которым нагловато посмеивались прибывавшие в Карфаген эллины; даже не догадывались, что карфагеняне еще громче посмеиваются над ними, но уже за спиной. А иногда, и Баалатон часто ловил себя на этой мысли, так хотелось высказать все в лицо, но…

Но выгодные торговые отношения лучше лишний раз не портить.

Баалатон достал шелковый платок, вытер смуглый лоб, потом пригладил коротковатую густую черную бороду и тут же схватился за горб верблюда – показалось, что мир качнулся. Уже давно подташнивало от езды на этих проклятых животных – и как другие народы выносят их, когда есть удобные и послушные карликовые слоны?

Выпрямившись и уставившись на скучные барханы, Баалатон тяжело вздохнул; подумал, что еще несколько дней назад совершенно не собирался находиться здесь, в этой…

Он сам так до конца и не понял, где конкретно.

Над ливийским[5] побережьем вставало солнце – его рубиново-гранатовый свет взмахами кисти окрашивал Карфаген словно густой тушью, избавлял закоулки великанского города от паразитов-теней, делая самые незначительные детали яркими и до боли отчетливыми. Он просыпался и тонул в контрастах.

Храмы на холме Бирса сверкали столь же ярко, сколь диадемы старых правителей Востока: они и были напоминанием о пышном величии древних держав, стоявших, как оказалось, на ногах из глины – хотя всем остальным мнилось чистое золото. Потусторонний туман, еще одна роскошь Карфагена, достойная огромных дворцов халифов с их серебрёными древами и прудами волшебной ртути, неспешно оседал, собираясь в цистернах под плоскими крышами домов – там же, где дождевая вода. С моря тянуло соленым, придающим уверенности в новом дне воздухом, а со стороны Сахары – не такой безжизненной и иссушенной, как ныне, в дни арабских владык, – хлыстал разгоряченный ветер. Мудрецы далекого прошлого верили, что это – отголоски дыхания страшных драконов, чьи глаза – что абсолютная бездна, клыки – что первозданный мрамор, а крылья – что свирепые ураганы.

Баалатону и снились мерзости: извивающиеся змеи, золотые кубки, вино, кроваво-алые маки и рогатые тиары. Проснулся, змеем завился на невысокой деревянной тахте и поблагодарил богов за избавление от сонного морока. Потянулся – спал прямо на крыше. Еще не отойдя ото сна, подумал: надо заглянуть к халдейским оракулам, те знают толкование бесчисленных символов. Такие дурные сны никуда не годятся.

Хотел поваляться еще, пусть и понимал – уже проспал. Сладостные мгновения на грани сна и реальности казались вечностью, каждое – ценой если не в год, то в месяц. Тяжело вздохнув, Баалатон все же смирился. Чем больше проработает при солнечном свете, тем меньше придется тратиться на масляные лампы и факелы. Чем меньше придется тратиться – тем увесистей будет кошелек… Этой логической цепочке учили с детства. И даже пройдохи-эллины взмахивали руками и поражались той простоте и филигранности, с какой она выстроена. «Невероятно! – передразнивали карфагеняне за спиной. – Вот она, гармония в чистейшем проявлении – гармония кошелька и логоса!»

Баалатон все же встал, поправил тунику и, пошатываясь, спустился в покои. Крыша и верхний этаж, все в его владении – в свое время пришлось потратиться, но удобство – превыше всего. Покои разделялись деревянными перегородками на четыре комнаты: три жилые и одну складскую. Там же, в последнем помещении, – кухонный очаг, небольшая ванная из цельного куска розового камня и умывальник, наполняемый из цистерн под потолком.

Баалатон отодвинул бамбуковую ширму, развеял морок холодной водой из умывальника. Посмотрел на очаг – угли догорали, – на котелок, из которого веяло сладковатым ароматом, на ванную, уже наполненную горячую водой. Довольно улыбнулся и снова умылся – перед глазами все еще плясали пятна ночных образов. Мир наконец-то стал проще, понятнее, захотелось думать о земных вещах – о завтраке. Баалатон ощутил, как сильно проголодался.

– Доброе утро, хозяин, – вдруг раздалось за спиной. – Я так и думал, что найду вас здесь. Завтрак почти готов. Дайте мне еще несколько мгновений…

Ливийский слуга – седой, коротко стриженный, – улыбался во весь рот. Худой, вечно скрюченный и будто высыхающий А́нвар служил семье уже много лет; Баалатон вырос под его присмотром и привык, что Анвар, так любящий высокие плоские шляпы с узкими полями и не снимающий их даже в покоях, всегда улыбается. Иногда казалось, что Анвар вообще не умеет грустить – в любых обстоятельствах ищет нечто хорошее, как моллюск ищет новую раковину: чтобы сбежать, спрятаться.

Но никогда на памяти Баалатона Анвар не прятался от проблем или обязанностей, даже в столь преклонном возрасте. В нем поражало многое, помимо вечной жизнерадостности: расторопность – при всей внешней неуклюжести за день Анвар успевал сделать то, на что другим требовалось несколько; поражали даже серьги – огромные, золотые, каждая в виде змея, кусающего свой хвост. Анвар рассказывал, что это подарок старого хозяина – «благородного отца» – за долгую и верную службу; сам Баалатон, добавлял Анвар, тогда был еще совсем маленьким. Но что в детстве, что сейчас никак не мог запомнить название причудливого змея: то ли египетский Мехен[6], то ли древний Уроборос…

Воспоминание о сегодняшнем сне вдруг вспыхнуло в голове – так ярко, что Баалатон вздрогнул, – и тут же сменилось другой мыслью. Я бы, подумал он, никогда не подарил такой прекрасной вещи. Никому. Даже самому замечательному слуге. Даже Анвару…

– Ты каждый раз так переживаешь, – умывшись последний раз, просипел Баалатон. Голос его – за спиной, конечно, – часто сравнивали с разлаженным плотницким инструментом; один раз, постаравшись, чтобы Баалатон услышал, сказали прямо: «Ржавая стамеска». – Переживаешь так, будто я могу высечь тебя за малейшую оплошность.

– Ведь можете, хозяин.

– Могу, – он ухмыльнулся. – Кого угодно – с удовольствием. Но не тебя.

Анвар снял шляпу, чуть поклонился, шаркнул ногой и удалился.

На столе ждали глиняная плошка с похлебкой, томившейся на огне с раннего утра – творог, мед и немного муки, – пшеничная лепешка, орехи, финики и оливковое масло. Сосудом для последнего Баалатон особенно гордился – настоящий эллинский, в рыже-черных тонах, а не одна из многочисленных дешевых подделок. Он помнил истории стариков, пересказанные с возбужденных слов их покойных отцов: старики ворчали, какими варварами были эллины несколько столетий назад; кто бы мог подумать, добавляли старики, делая глоток разбавленного вина, что варвары достигнут таких высот! Однако, соглашались уже изрядно захмелевшие старики под звонкий хохот, кое-что в эллинах не менялось никогда: любовь к хорошему вину и плутовству.

За завтраком Баалатон не привык торопиться – трапезу важно растянуть, в быстром удовольствии смысла столько же, сколько в кувшине с пробитым дном. Хотелось наслаждаться едой, наступающим утром, солнечным светом, пробивающимся через высокое окно, и всеми покоями. Не просто же так ради них он влез в кредит одного из карфагенских трапезитов?[7] Зато не разорился – и не планировал. Только стал еще более уважаемым. А уважение окружающих – ценнейший ресурс. Уж где-где, а в Карфагене, жемчужине Ливии – если не всего мира, – цена уважения соразмерна звонкому серебру и теплому золоту.

Сегодня же пришлось поторопиться – Баалатон даже не почувствовал вкуса еды. Подошедший к столу Анвар, уже готовый убрать за хозяином, на миг замер.

Баалатон открыл один из многочисленных сундуков – большой, кедровый, – и достал изящный египетский ларец: черное мангровое дерево с позолотой, на крышке – сокол. Выудил несколько дорогих колец: одно в форме змеи, держащей во рту маленький рубин; другое – золотое с гравированной надписью; третье и четвертое – с аметистовыми скарабеями. Три сделаны карфагенскими мастерами по последней моде, и только одно, самое невзрачное, привезено из-за моря – Баалатон, как и всегда, улыбнулся, взглянув на него: привык продавать заморские товары, но не покупать.

Спрятав ларец, Баалатон оставил Анвару несколько серебряных монет на хозяйственные траты и спустился по лестнице – общая, она шла прямиком через чужие покои. Баалатон улыбался и кивал соседям. Некоторые из них, как он однажды внезапно выяснил, приходились ему очень дальними родственниками.

Это ничего не меняло.

На первом этаже – в зелейной лавке[8] – Баалатон замер: показалось, что здесь слишком пусто. Заскользил взглядом по сундукам и выдолбленным прямо в песчаниковой стене полкам-ячейкам, уставленным разными сосудами – некоторые казались дешевыми и потертыми временем, с трухлявыми пробками; другие, наоборот, выглядели богато: стеклянные пузырьки в форме змей с золотистыми крышечками, емкости, напоминавшие бутоны пышных цветов с тонкой ювелирной окантовкой, изящные пузатые горшочки эллинских мастеров…

– Ты меня потерял?

Прежде чем обернуться, Баалатон улыбнулся. Деловито почесал бороду.

– Я-то уж думал, все пропало!

– Действительно?

– Если ты не на месте – значит, мир не на месте.

Хозяйка – худая смуглая египтянка – рассмеялась.

Фи́ва казалась невесомой – ходила практически бесшумно, скользила по городским улицам, как облако. Одевалась просто, даже слишком скромно по меркам роскошной египетской моды тех ушедших времен: носила подпоясанную под грудью и в районе живота белую тунику, призрачными крыльями колыхавшуюся в ветреную погоду; не отказывала себе только в двух формах роскоши, говоря, что они у нее в крови. Первая, улыбалась Фива, для элегантности – всегда подводила брови кайлом, смесью галенита и малахита: верхнее веко ненавязчиво-черное, нижнее – умиротворенно-зеленое; вторая – для неосязаемого благородного лоска: на шее, поверх туники, висел халцедоновый амулет со скарабеем – такой же она по старой дружбе несколько лет назад подарила Баалатону, сказав: «Раз назван в честь нашего, пусть и проклятого, бога, то носи – вдруг пригодится?»

Волосы Фивы длиной чуть ниже плеч, уложенные по обе стороны головы, походили на бездонное ночное небо – а схватывающие их серебристые ленты напоминали о блеске бессмертных звезд, что так любили созерцать мудрецы погибшего Вавилона.

Как всегда, подмечал Баалатон – а он знал цену деталям, – Фива пленяла красотой. Самые косные карфагенские мужи, не желавшие иметь никаких отношений – даже торговых! – с чужестранцами, порой засматривались на нее; и дело не в тонких мраморных формах, которые считались скорее недостатком, и не в лице, бесконечно далеком от идеалов тогдашней красоты. Всюду за Фивой следовал шлейф обаятельности, тянулся из чужих земель – пьянящих свежестью вод Нила и целующих сухими губами пустынных ветров.

А может, дело в стеклянном глазе, взгляд которого все равно казался настоящим. Хищным.

Когда Фиву спрашивали, как так вышло, – Баалатон тоже однажды спросил, – она просто отмахивалась, никогда не позволяла себе объяснение длиннее и детальнее скупого «так вышло». Главное, добавляла, что делу это не мешает. Хорошие врачи и врачевательницы нужны везде и всегда, а у них, женщин, особенно египетских, есть свои хитрости, превращающие недостатки в очаровательные достоинства. Баалатон, правда, замечал, как иногда предательски начинают трястись ее руки после очередного вопроса. Не придавал значения. Каждый имеет право на секреты.

Прелестная Фива! Посетители-земляки за спиной называли ее воплощенной гордостью своего народа – словно бы не кончались для нее золотые века фараонов, когда мир был совсем другим: когда вселенский порядок Маат[9] говорил языком неба, а в воздухе еще звучали отголоски медных гонгов божественного величия. Мир, конечно, поменялся. И Фива это понимала, менялась вместе с ним и хранила теплое прошлое в душе, но не давала этому обжигающему свету коснуться сердца[10] и омрачить мысли.

– Ты выглядишь постаревшим. – Фива, подойдя ближе, коснулась пальцем нижнего века Баалатона.

– От тебя такой мерзости не ожидал, – нахмурился он. – Много работы, сама понимаешь. Другие мое благосостояние не сделают.

Она отошла к ячейкам-полкам и загремела сосудами, будто потеряв всякий интерес к беседе. Краткий миг тишины – и Фива добавила:

– Ты ведь знаешь, да? – Она не повернулась, так и стояла к нему спиной.

– Знаю что?

Фива наконец взглянула в упор. Стеклянный глаз ее, казалось, смотрел куда дальше и глубже обычного, мог прорваться через любую театральную маску – сквозь вещи, мысли, идеи.

– Счастье за деньги не купишь.

– За маленькие – нет.

Баалатон вздохнул. Терпеть не мог этих прописных истин. Насупился: посчитал, что их маленький утренний разговор непростительно затянулся. Уже развернулся, чтобы уйти, но Фива небрежно бросила вслед:

– Тебя, кстати, искали.

– Уму непостижимо! И кто? – На этот раз не повернулся уже Баалатон.

– Наш великий и ужасный пророк, – Фива, похоже, еле сдержала улыбку. – Хвала богам, он у нас такой один. Было бы их много, я уже давно бы свихнулась.

– Не нашел – и к демонам[11] его! Хвала Эшму́ну.

Широкий проспект, засаженный гранатами[12] – маленькие бледные плоды, которым еще предстоит напитаться солнцем, мольбами и кровью, уже свисали меж вальяжно раскинувшихся крон, – встретил Баалатона горячим влажным воздухом, чуть липнущим к коже, легким морским ветром и солнечными лужами. Баалатон прищурился, оглянулся – увидел за собой холм Бирса, сияющий золотом роскоши, лоском мраморных дворцов и храмов. Уж сколько поэтов называли холм жемчужиной Карфагена и уж сколько раз звучали упреки в их адрес за неоправданно пышные, чересчур частые, бросающиеся в глаза пустословной белизной слова́, – все же они были правы. Холм Бирса виднелся отовсюду лучше всякого маяка, даже легендарного Александрийского – волшебного, с дивной астролябией эллинского мудреца на вершине[13].

Проспект, где жил Баалатон, – просторный, как и другие городские улицы, – спускался с холма прямиком к гавани, соединял два центра Карфагена – жилой и храмовый, как радуга соединяет земное и небесное.

Зачастую Баалатон задумывался, какие же забавные пируэты порой совершает история.

Конечно, он знал легенду о создании своего города – о том, как в ныне увядшей Финикии, некогда метрополии самого Карфагена, в городе Тире правил печальный царь Пигмалион. Его старшая сестра Элиса вышла замуж за верховного жреца храма Мелькарта – бога, которому поклонялись предки Баалатона родом с пурпурных берегов[14]. И что это был за храм! Сплошь роскошь, богатство, неописуемая красота, от которой дыхание обращается кристалликами льда, сверкающими ярче бриллиантов. Археб, муж Элисы, был богат, а вот Пигмалион… никто не знает, что случилось, какие сладкоголосые духи одурманили его, но печальный царь убил Археба. Его милостью родная сестра овдовела, а он не останавливался и пытался найти сокровища жреца – по легенде, полные диковинок, о которых не ведали даже блаженные мудрецы, говорившие с богами и видевшие душу мира.

Тщетно. Пигмалион только замарал руки в крови.

Элиса горевала, потом собрала всех, кто остался ей верен, и покинула гордый Тир. Долгие годы они скитались морем, пока наконец не основали Карфаген – Новый город[15]. Элиса купила у живших здесь ливийцев холм Бирса, со временем ставший символом победителей: тех, кто сильнее, хитрее, предприимчивее.

Символом карфагенян.

Тут Баалатон обычно усмехался: мы купили сердце нашего города у ливийцев, а теперь ливийцы у нас в услужении. Неописуемая ирония, медом ложившаяся на душу всех карфагенян.

Были и те, кого не устраивала красивая легенда – слишком много грубых швов видели они в песнях поэтов. Говорили – и не на пустом месте, – что все произошло иначе; что слишком много жителей стало населять города Финикии и не было иного выбора, как заставить людей отправиться в далекие края.

Баалатон так погрузился в эти мысли, что не заметил, как миновал простые, без изысков, высокие дома из песчаника: город богател, они – росли. Летом завоет горячий, сухой пустынный хамсин, изрыгающий ненавистный песок, что забивается под одежду и в щели дверных проемов, – улицы придется чистить. Порой зверствовал и неистовый хабуб[16], ревущий проклятым драконом. Стоило Баалатону вспомнить эти проклятые дни – пробирала дрожь; на сей раз – сильнее обычного.

Холм Бирса остался позади. Куда ближе теперь казалась фантастическая двойная гавань. Баалатона она не интересовала – с проспекта он свернул на улочку поуже: прямые и стройные, они всегда выводили куда нужно.

Сегодня даже не заметил, как спустился к Большому рынку. Хотя куда чаще его называли Царь-рынком.

Здесь покупали всё. Даже то, чего в самом Карфагене отродясь не видали. Прилавки из прочного дерева, закрытые от солнца тканевыми тентами и заваленные сверкающими украшениями, хозяйственными вазами, свежими фруктами, дорогими шелками и другими товарами – всего не перечесть! – были просто выхолощенным фасадом. Все знали – покупают умело скрытое от глаз. Для этого даже не обязательно появляться на рынке.

Благодаря отлаженной системе корабельных перевозок и посредничества по прихоти расточительного богача, или мелкого царька, или – в былые времена! – фараона сюда могли привезти тончайшие персидские одежды или смуглых наложниц; душистые индийские травы или гиблые, смрадные яды; дивных экзотических зверьков или острые мечи; салфетки из шкуры саламандр, что не горят, а очищаются в огне и что нынешние халифы так бережно хранят на дне огромных сундуков, доставая ради пустой хвальбы перед послами! Стоило только попросить и обговорить цену: дальше включалась цепочка договоренностей и пошлин, и длинные руки карфагенского купца дотягивались до далеких земель. Спустя время товар оказывался у покупателя – наценки никто предпочитал не считать. Так кошелек казался увесистей.

Баалатон, здороваясь со знакомыми, лавировал меж прилавков и шатров, стремясь к самому сердцу рынка. Наконец добрался – двое мальчишек, которым он платил всего ничего, как всегда сторожили прилавок с ночи до раннего утра, довольствуясь малым от доброго господина, а в редкие мгновенья безделья, наверное, только и размышляя, как бы подставить его, кому продать за тридцать жалких долей серебра. Однако мальчишки, сделав свое дело и слегка поклонившись, бежали смотреть на шатры в сокровищницу сокровищниц, в центр Царь-рынка.

Там торговали фантастическими тварями.

Уходили с рук позолоченные крылья грифонов и, поговаривают, даже огромные, с пальмовый лист, перья птицы Рух; в глиняных сосудах продавали выращенные искусственно яйца василисков; в тканевых свертках хранились зубы легендарного Хедамму[17], а в прозрачных сосудах, наполненных водой, извивались ядовитые индийские черви; в чашах, где некогда, как клялись торговцы, плескалось скисшее вино, ползали дивные красные муравьи[18]. Однажды на рынок привезли трепыхавшегося в клетке феникса – тогда даже местные, казалось бы, привыкшие к чудесам, толпились у шатра.

Шутили: купи одно такое существо, но сначала заложи собственную жизнь. И накинь сверху.

Потому деревянные прилавки в сердце рынка уступали место богатым шатрам, расшитым фантастическими узорами, – купцы не жалели денег, запасались лучшими тканями, иногда прямо здесь, у соседей. Когда-то давно в далекой стране Мидии, проглоченной голодными до власти персами, появились первые маги – жрецы, сумевшие окутать себя непостижимой тайной. Баалатону казалось, что они возродились в центре Царь-рынка. Только променяли заклинания на золото.

Он и сам хотел бы подобной славы; маг-купец, один вид пурпурных с золотом – всегда представлял их так – шатров которого заставляет замереть: вот она, мечта. С самого детства, с момента, как старик отец выгнал из дома, выставил на улицу, дав лишь немного денег и вещей. Но Баалатон не злился, не проклинал родителя отравленными словами. Знал – так все и будет. Так – правильно. Так делал отец его отца, так – из поколения в поколение. И тогда он, совсем юный, с легкой щетиной, над которой посмеивались иные матроны[19] и шлюхи, вооружился завещанными отцом умом и хитростью и начал тернистый путь, конца-края которому никогда не видно; горизонт, кажется, исчезает.

Стирал ноги в кровь, пытаясь сперва просто выжить: бил себя по рукам, чтобы не воровать на рынке, такое воровство – удел бесчестных варваров, он же – гордый карфагенянин. Исхудал, стал напоминать одного из стариков-мудрецов, что торговали древним знанием и за небольшую плату – серебром ли, фруктами ли – обещали приоткрыть тайну мудрости вселенной, ответить на загадки сфинксов, указать путь к божественному озарению. И неведомо как в эти первые месяцы скитаний по городу-гиганту, который, казалось, хохотал так, что тряслись дома и храмы, что осыпался песчаник, Баалатон встретил одного из этих стариков: тот жил в бочке. Завидев уставшего, худого, но сохранившего опрятный вид Баалатона – не мог себе позволить выглядеть иначе, – тут же подозвал к себе, ни серебра, ни фруктов не потребовал, просто попросил посмотреть глаза в глаза не моргая, потом, причмокнув, потребовал взглянуть на свой перстень, чтобы узреть правду. Баалатон не увидел ничего, кроме красивого драгоценного камня, невесть откуда взявшегося у старика, в золотой, будто спряденной пауками из бесценных нитей, оправе; камня, похожего на заледенелую кровь; камня, чей холодный блеск напоминал о зорких птицах и коварных демонах. Старик истерически рассмеялся, наконец-то вылез из бочки, взял Баалатона за руку – кожа оказалась сухая и отчего-то колючая – и повел куда-то по городским переулкам. А юный Баалатон, этот худой юноша, пытавшийся отрастить пышную бороду, слишком доверял знакам судьбы – и не противился.

Его приютили в грязной комнатушке, где он жил с одной из юных шлюх – старик пророчил ей великое будущее, а она была благодарна ему за теплые слова, которых не слышала больше ни от кого, – а потом, конечно, после месяца, двух, трех, Баалатон любил ее уже как настоящий мужчина, пусть все еще без бороды, а она влюбилась прежде всего в его целеустремленность, потому что тело – по ее словам – полюбить было невозможно. Порой старик приходил к ним – редко, казалось, раз в целую вечность, – заставлял вновь и вновь вглядываться в перстень, давал уроки мудрости и отвечал на вопросы: она спрашивала о любви и искусстве, а Баалатон – о фантастических тварях и хитрости. На первое старик отвечал охотно. На второе – хитро улыбался. И пока Баалатон обитал в этом стойле – боевые слоны, думалось тогда, живут лучше, – пока любил шлюху-соседку, пока выслушивал лекции мудреца и разглядывал его перстень, его беззубую улыбку, пока делал все это раз за разом, – мечтал о снящихся с самого детства фениксах. Копил и рассуждал, ограничивая себя в еде и в напитках, отказываясь выпить вина, когда соседка приносила увесистые мешочки серебра, доставшиеся от довольного посетителя. У него тряслись руки. Он ненавидел эту жизнь. Но знал, что иначе не сможет не жалеть денег, брать взаймы, покупать и перепокупать прилавки много после, когда тело его, по мнению других, более благородных женщин, станет, наоборот, слишком пышным.

Так и перебрался от окраины рынка к центру; смотрел, наблюдал, изучал – последний рывок, он знал, будет самым трудным. Должно случиться нечто важное – иначе не пересечь финальную черту; нечто, повторял Баалатон, вспоминая слова старика-мудреца – жив ли он еще, давно мертв ли или вовсе никогда не существовал? – важное, какое-то предзнаменование судьбы, событие, выбивающееся за рамки повседневности: благословение бога-покровителя Карфагена, хозяина жизни и смерти Эшмуна, или лунной богини Тиннит, или пылкого господина жары и огня Баал-Хамона; благословение, открывающее для него, как для героев старых легенд, безграничные возможности.

С той разницей, что подвигов Баалатону не хотелось и подавно.

И в тот день, пока он раскладывал искусные безделушки на прилавке, это случилось.

Когда его окликнули – голос хриплый, смутно знакомый многим карфагенянам, – благословение снизошло.

Баалатон воспринял эту подачку судьбы иначе. Разворачиваясь, проклял всех и вся.

Конечно, халдей его нашел.

* * *

Так его и звали – седой халдей.

Фалаза́р выходил из себя каждый раз, когда слышал, – в этих двух словах его чудовищно не устраивал каждый звук. Конечно, он халдей, притом чистокровный – осколок тех древних времен, которые, с каждым днем понимал он все отчетливей, уже не вернуть, осталось только танцевать на руинах и лелеять надежду на милость богов; кто сорвет повязку с их полуслепых глаз и укажет перстом на град надменных выскочек? Фалазар гордился родословной, сам величал себя исключительно халдеем – если бы только остальные вкладывали правильный смысл…

Да, он – настоящий халдей. Не обычный выходец из старого Вавилона, всех жителей которого чужестранцы поголовно клеймили халдеями, а халдей по крови, чистый, истинный – как это важно, как важно! Но Фалазар терпел. Ничего, думал, Карфаген дает возможности всем и каждому, откуда бы ни прибыл, в каких бы идолов ни веровал. Терпи, взгляни на карфагенян – они лишь чудом, титаническим усилием воли подавляют неприязнь к чужестранцам, так их не любят.

Они не любят чужаков, а он, Фалазар, не любит их, дерзких выскочек.

Можно и стерпеть.

Но то, что его открыто называли седым… оскорбление! Да, Фалазар был стар – удивительно стар; сам гадал, как дожил до стольких лет. Время брало свое, жадно откусывало огромными кусками: угольно-черная борода и волосы до плеч седели, словно покрываясь пеплом того пожара, в пламени которого сгорали все древние святыни – рано или поздно.

Чистокровному халдею непростительна седина. Утратить черноту – все равно что лишиться чести. Там, на родине, все знали это. А эти варвары…

Фалазар подкрашивал стойкой черной краской и волосы, и длинную угловатую бороду, завитую колечками, – так делали его предки много тысячелетий, с тех пор, как проклятье старения коснулось их. Да только каждый раз, даже после самой дорогой краски, седина возвращалась: маленький клочок бороды снова делался пепельно-серым, на затылке проступало еле заметное пятнышко. Вот все вокруг и шептались о Фалазаре, о седом халдее – как он ни старался, скрыть холодное прикосновение старости до конца не получалось.

– Помоги мне, Мардук[20], – шептал он в такие мгновения, обращаясь к своим богам на чужой земле, где, как считалось, у них нет власти. Верил, что обязательно услышат.

Вот и сейчас, поймав свое искаженное, раздутое отражение в одном из драгоценных сосудов цветного стекла на деревянном рыночном прилавке, Фалазар закатил глаза. Люди за спиной шептались, но он давно научился не обращать внимания и проклинать их молча, пусть внутри и скреблись дикие пантеры.

Фалазар не просто так пришел на ненавистный рынок, где от гомона голосов, пестроты красок, мешанины запахов – мята, шафран, острый перец, гвоздика, нотки мирры, – и вихря эмоций цепкая хватка самообладания ослабевала. Место это, понимал Фалазар, не поддающийся соблазнам, пленит тебя, как когда-то давно кудесники его родины пленяли демонов и подчиняли богов одними лишь словами, пусть и на миг.

Протолкнувшись через толпу, жадно глазевшую на безделушки у одного из прилавков, Фалазар увидел, что искал – вернее, кого искал, – и впервые за день улыбнулся.

Фалазар мечтал стать пророком.

Одним из тех, чьими устами говорят новые эпохи; из тех, кому подвластны шустрые и непокорные линии судьбы и рока.

Когда пал Вавилон – на его веку, после победоносного шествия Македонского, – Фалазар думал, что не сможет жить дальше. Город, величие которого он воспевал, перестал быть собой – позолота потускнела, а блеск небесно-голубых глазированных кирпичей иссяк, обратившись мхом и паутиной; семь городских врат неописуемой красоты навеки захлопнулись – не для людей, для богов. Глухой камень, фундамент домов, башен и храмов лишился души – остались только воспоминания, да и те постепенно тускнели. Вавилон обращался жалким призраком. Ненужным и неупокоенным.

Пророки давно воспели этот ужас – священные песни их глодали Фалазара, ведь он должен был сложить те пророчества, должен был увидеть крах своего города – неожиданный и катастрофический, пронесшийся ледяным ветром, что пробирает до костей; таков он, первый вздох нового мира – дыхание неровное, грудная клетка земли дрожит.

Но эта тайна Фалазару не открылась. И пусть вокруг твердили, что кончилось время великих героев, сладострастных любовников и седых мудрецов, он лелеял надежду о новом пророчестве – главном в его жизни и в судьбе целого мира.

Знал, как достичь мечты; сомневался, но знал. Оставалось найти нужные средства…

– Баалатон, сын Карфагена! – просипел Фалазар, остановившись у прилавка. – Если ты думал, что сможешь избегать меня, засим же знай, что судьба настигнет тебя, где бы ни прятался, как бы ловок ни был твой ум и как бы милосердны к тебе ни были боги…

Фалазар говорил сложно и замудренно, веря, что витиеватые слова смогут придать новых смыслов его речи, сделать ее тяжелее, аргументы – весомее.

– Если вы – моя судьба, то боги уже не милосердны ко мне, – карфагеняне, как давно понял Фалазар, не любили увиливать и говорили ровно то, что крутилось на языке, – исключения делали в тех случаях, когда от сказанного зависел исход сделки.

Фалазар, и без того вечно недовольный, нахмурился, ощутив себя постаревшим, казалось, на несколько десятков лет, и, решив не затягивать бесполезный разговор, кинул на стол мешочек серебряных монет.

Карфагенян, очевидно, оценил сумму. Фалазар знал, на какие рычаги нужно надавить, чтобы привести в движение механизмы души и рассудка, работающие отлаженно, как машины из кранов и веревок в плотницких мастерских; знал и давил без жалости.

– Чем обязан? – протянул карфагенянин, на всякий случай пока не прикоснувшись к мешочку.

– Тем же, чем и тысячам других приходящих к твоему прилавку, – Фалазар намеренно заговорил, как всегда, чуть нараспев, будто храмовый жрец. – Я хочу приобрести товар!

– И какую безделушку я могу предложить за такие деньги?

– Ты должен достать мне Драконий Камень, чей блеск краше и страшнее даже самых…

– Один нюанс, – перебил карфагенянин, хитро прищурившись. – Драконьих Камней не находил никто, кроме древних правителей стран, что за морем. Знаете ведь, что они…

– …добываются из головного мозга змея или дракона. Правда, камнем он станет только в том случае, если его извлекут из живого дракона. Если же змей умер, то твердость исчезает, – закончил Фалазар. – Ты не прав, купец, сын Карфагена. Драконьи Камни достать можно – уж где, если не на этом Царь-рынке. Если он, конечно же, оправдывает свое название. Я даже подскажу тебе, где искать, купец, – в стране Медных Барабанов.

* * *

– Ах, ну конечно! Вот в чем подвох. Пророки…

Баалатон слышал о стране Медных Барабанов. Трудно было не слышать. Поначалу думал – просто сказка; очередная байка, рожденная злыми языками и весенним ручьем струящаяся по улицам Карфагена, наливающаяся новыми красками: яркими, завораживающими, пугающими. Но когда первые купцы прибыли из страны Медных Барабанов с мешочками золотого песка, сказка стала чересчур реальной.

Это место не отмечали ни на одной из навигационных схем – находили лишь сноски, упоминания мелким и кривым шрифтом на старых, пожелтевших, потертых временем картах и папирусах; даже александрийские мудрецы не осмеливались говорить, где лежит страна Медных Барабанов, – постоянно путались в расчетах и формулировках.

Капитаны тех судов, что уходили в неизведанную сторону, уверяли: достаточно заплыть за Геракловы Столбы[21], преодолев Гибралтарский пролив, где время течет иначе, а дальше отдаться воле течения. Оно само приведет. Навигация не поможет. Океан – мать всех вещей.

Купцы же – те блаженные искатели приключений, что решились наведаться в страну Медных Барабанов, наслушавшись баек, – рассказывали еще более невероятные вещи: что в бесконечной пустыне, без намека на ключом бьющую жизнь и влажный воздух, живет странное подземное племя; что племя это никогда на глазах чужестранцев не поднимается на поверхность, а общается ударами в медные барабаны, глухо стонущие там, внизу; что бродят по пустыне дикие фантастические звери и огромные муравьи размером с лисицу.

Но когда купцы, обращаясь к древним легендам, раскладывали на горячем песке ткани, на них – драгоценности, инструменты, безделушки, сосуды с маслом и уходили достаточно далеко, а потом, как только утихал стон медных барабанов под землей, возвращались, то находили вместо товаров чистейший золотой песок в мешочках из грубой ткани. Очередной стон барабанов знаменовал совершённую сделку.

Купцы возвращались в Карфаген, везя с собой золотой песок, а в довесок – сокровище, что ценнее прочих: множество историй, рассказываемых взбудораженными голосами. Сказка сделалась явью.

Хотел ли Баалатон попасть в страну Медных Барабанов? Сам не знал. Но, посмотрев на хмурое лицо халдея, потом – на увесистый мешочек, а после – в сердце рынка, туда, где уже выкриками набивали цену фантастическим тварям со всего света, стал на шаг ближе к решению.

Эти деньги, а еще золотой песок… за одну фантастическую мелочь? Да и не фантастическую вовсе – разве может быть что-то невозможное в стране Медных Барабанов, когда она сама – обретшая форму невозможность? Не там ли, говорят, пролилась кровь чудовищной Медузы, породившая сотни змей всех цветов и размеров: двуглавых амфисбен и четырехрогих керсат, выпускающих кровь геморроев и заставляющих землю дымиться от яда хелидров, наскакивающих с деревьев якулей, убивающих жаждой диспад и умертвляющих сном гипнал?[22] Если так, то…

Прозвучал финальный аргумент – слова халдея:

– Если справишься, о сын Карфагена, и камень, добытый тобой, будет достаточно красив и увесист, то я заплачу тебе еще ровно столько же, когда вернешься. Как там говорят выскочки-эллины? Со щитом или на щите…

– Тогда это сделка, – кивнул Баалатон, наконец взяв тяжелый мешочек. Подкинул, поймав. – Скрепим на папирусе?

– Как угодно, – развел руками халдей.

– Единственный вопрос, – Баалатон улыбнулся, приготовившись задать любимый. Провел указательным пальцем по носу. – Каков тво… ваш интерес?

– Пророчество, – сложив руки, сухо ответил халдей. – Остальное – не твое дело, купец, сын Карфагена.

Баалатон хмыкнул: как и следовало ожидать.

Когда же кончится этот песок?

Прежде, слушая рассказы о людях, что живут в норах – или пещерах? – под землей, Баалатон надменно хмурился, а иногда, в особенно хорошем настроении, откровенно смеялся: кто же в своем уме выберет такую долю?! Никаких удобств, никаких возможностей, а самое страшное – никакой атласной лазури над головами. Наверное, какой-то совсем отчаянный народ – так нахлебавшийся горя, что даже взгляды богов с небес не могут придать ему уверенности в новом дне.

Теперь же, трясясь на проклятом верблюде и изнывая от жары, Баалатон начинал понимать этот странный народ. Если живешь среди монотонного песка – выхода не остается.

Баалатон так и маялся, путаясь в собственных мыслях, пока не случилось это.

Сначала подумал, что ему кажется – мало ли какие фантомы возникают в голове под пеклом белого солнца пустыни? Но с каждым мгновением звук становился отчетливей. Баалатон переглянулся с купцом, что ехал рядом; тот, очевидно, прочитав какой-то лишь ему ведомый вопрос, кивнул.

Барабаны звучали все громче.

Глухо, под землей, но Баалатон готов был поклясться: еще чуть-чуть, и их медный рокот возникнет прямо над ухом.

Караван остановился, когда барабаны достигли своего пика. Купец, ехавший впереди, – бывалый путешественник в эти места, смуглый индиец в белоснежном тюрбане – слез с верблюда, стянул мешки, ткань и, махнув рукой, потащил товар по песку. Баалатон последовал его примеру. Спрыгнул с верблюда и чуть не свалился лицом в горячий песок.

Остановившись, словно у незримой границы, торговцы начали расстилать на песке богатые ткани и роскошные ковры. Чистой воды самолюбование, негодовал Баалатон про себя, хотя и прекрасно понимал: в некоторых делах оно важно. Форма приоритетней содержания.

Он прихватил несколько белоснежных тканей с тонкими восточными узорами, разложил на песке. Согнулся, развязывая маленькие мешочки, – много не брал. Аккуратно, как на прилавке, разложил побрякушки: кованые браслеты, бусы, амулеты и филигранные серьги. Оглядел чужой товар: каждый привез кто во что горазд; даже простенькие инструменты и грубые необработанные куски редкой древесины, дорого стоившие и в великих городах, а здесь, в безжизненной пустыне, – подавно.

Когда все разложили товар и разогнулись, Баалатон шепнул купцу, ведущему караван:

– И что теперь?

– Теперь – ждать.

– Ждать чего? – только и успел спросить Баалатон, прежде чем сам понял ответ.

Барабаны, гремевшие фоном, будто подстраиваясь под ритм сердца, затихли.

– Вот этого, – хмыкнул купец-индус, развернулся и махнул рукой, призывая остальных идти следом.

Дольше всех решались эллины – стояли до последнего, вглядывались, ожидая увидеть загадочный народ пустыни. Баалатон вздохнул – не раз сталкивался с их льющимся через край любопытством: почему такая цена, из чего сделано, почему такой договор, зачем так усложнять перевозки… Упрямо норовили сунуть нос не в свое дело; это их и губило веками. Баалатон насмотрелся на них, развернулся и вдруг увидел – резко наступившая тишина встревожила и остальных: лица их переменились, застыли гипсовыми масками дурного предчувствия. Египтяне закатили глаза, персы, наоборот, опустили взгляд, гордые македоняне вытянулись по струнке, эллины принялись обеспокоенно тереть руки, а карфагеняне, как и сам Баалатон, – почесывать бороды.

Караван отошел достаточно далеко: так, чтобы, даже повернувшись к разложенному на песке товару, видеть только смутные силуэты, да и те – с трудом. Но стоять у верблюдов не хотелось. Отвратительно.

Никогда не было так противно, как сейчас, под палящим солнцем в окружении дураков. Но нет, Баалатон вдруг понял: все, что случалось в его жизни прежде, оказывалось хуже и унизительнее, ведь каждый раз, делая очередной шаг к неуловимым фениксам, приходилось наступать на раскаленные гвозди. И пусть только кто-то посмеет сказать, что это пустяки, раз так умеет каждый второй кудесник!

Баалатон прекрасно помнил, как, накопив какое-никакое состояние продажей безделушек в чужих лавках – брал задешево, сбывал втридорога, – он наконец-то понял, что пора идти дальше, что можно покупать первый невзрачный рыночный ларек. Баалатон приметил старого купца – слишком дряхлого, чтобы торговать с былой ловкостью, вырывать удачу из чужих рук, – и, общаясь с ним, рассказывая, как мечтает научиться мудрости уходящего века, постепенно разговорил старика; выяснил – тот собирается продать ларек задешево и посвятить все время дочери и внукам. Баалатон продолжал лить мед в уши – глаза старика сияли. И так, сперва после сухих бесед на рынке, потом – после трапез с вином, которого Баалатон, экономя серебро, пил мало, старик решил продать ларек именно ему: еще дешевле, чем думал. Но однажды, за считаные дни до долгожданной сделки, Баалатон не нашел старика на привычном месте – только понурую девушку, убиравшую безделушки в мешки, накрывавшую ларек тканью. Догадался сразу – купец умер. Это его дочь. Мир покачнулся и готов был рухнуть, но Баалатон вспомнил об уме и хитрости, оружии, что в мирное время разит сильнее клинка и кулака, и заговорил с девушкой. Она сквозь слезы поведала, как отец часто говорил о нем, Баалатоне, как восторгался его рвением и как, до последнего державшийся за прошлое, передумал, решив: пора открывать дороги молодым, в них пылает волшебный огонь будущих свершений. Она пригласила Баалатона к себе в дом оплакать старика.

Баалатон знал, что визит этот будет далеко не последним.

И вот он, только что упавший с горы свершений, взбирался по ней снова. Удары и падения, говорил отец, – лучшие учителя жизни. Баалатон через день заходил в гости к девушке, имя которой забыл, едва завершилась эта история, достойная пера великого Лисия[23], и приносил спелые фрукты; дарил сперва только их, затем – улыбку, потом – теплые слова, а после – ласку. Каждую ночь, когда они, убедившись, что мужа ее – человека сурового, но, как оказалось, рассеянного и недогадливого, – нет дома, любили друг друга, Баалатон рассказывал ей все больше о разговорах со старым купцом, часть которых сам же и выдумал. Она верила, потому что хотя бы так могла на миг вернуть любимого отца, завещавшего ей все. Баалатон гладил ее обнаженные бедра и живот – она уже полуспала – и шептал, что он – самый достойный из мужчин, кому она могла бы передать дела старого купца. Муж ее – иного толка. Он разорит их дом. Опорочит имя отца. А она, убитая горем, верила его колдовским речам.

Сделка вот-вот должна была свершиться – Баалатон настаивал на оговоренной стариком сумме, – но однажды ночью их застал муж, оказавшийся куда более дальновидным и смышленым, чем казалось. Он узнал секрет жены от одной из служанок и пришел не один, а с толпой, вооруженной факелами и вилами. Баалатон, прикрытый одной туникой – не успел толком надеть ее, – бежал по городу, заливаясь краской. Когда остановился, привалившись к стене ближайшего дома, то кричал в небо, пока из соседних окон в него не полетели рыбьи кости и очистки, пока грозные сонные голоса не потребовали заткнуться. Утром он долго не выходил из дома – жил тогда в комнатушке одной многоумной матроны, зато один, без соседей, – а когда наконец вышел, то пугался каждой тени. И только успокоив себя, познал гнев оскорбленного мужа – он и его друзья подкараулили Баалатона на рынке; не избили, не прирезали, как жертвенное животное, – раздели и закидали тухлыми фруктами, из тех, что он дарил убитой горем девушке. Запах гнили долго не получалось отмыть. В тот день Баалатон плакал от обиды; на следующий – от злости; на третий – от безысходности.

А потом оскорбленный муж вернулся – снова подкараулил его на рынке. На этот раз – один, и, когда Баалатон, смирившийся с судьбой, сказал: «Делай что хочешь», только улыбнулся. Ответил, что хочет продать ларек, что больше не в обиде, ведь жена будто преобразилась, ночи с ней стали страстнее. Баалатон, сперва онемевший от потрясения, тут же спросил: «Сколько?!» Услышал ответ. Подумал, что, как старик-мудрец с драгоценным перстнем, переберется в бочку, прямо здесь, у ларька. Отдал за него почти все сбережения и, начав торговать безделушками сам, еще долго ловил насмешливые взгляды тех, кто помнил, как он, голый, весь в гнилье, стоял на рынке, а после, укутавшись в тунику, тащился домой, опустив взгляд…

Нет. Песок, медные барабаны, иноземцы-гордецы – не самое ужасное.

Подул горячий, обжигающий щеки пустынный ветер. Воздух затрепетал костровым маревом, и показалось, что там, вдалеке, среди крупиц угрюмо-бежевого песка засверкало золото.

Рассказывали, что так, опьяненные мыслями о потерянных драгоценностях, путешественники находили только черепа грифонов. Баалатон всегда старался действовать разумно, рассчитывая шаги наперед; знал, что такое золото – просто обманка, сладкий мираж, не несущий ничего хорошего. Но все же… в голове грациозно захлопали крыльями грифоны, а они, подобно сокровенному ключу от храмовых врат, вели к благодатному сиянию заветной мечты. Чтобы начать такую желанную торговлю, хватит и одной фантастической твари. Сперва. К тому же, может, это сверкают Драконьи Камни? Кто знает, какие еще чудеса таит страна Медных Барабанов. Золотой песок – уж точно меньшее из них; как и гигантские муравьи, следов которых никто так и не заметил, хотя некоторые – вновь любопытные эллины – вглядывались особо.

К тому же верблюды Баалатону надоели окончательно. Бесчестные животные! То ли дело – он улыбался при этой мысли – карликовые слоны…

Баалатон зашагал, манимый блеском – тот сулил возможности. Никто не остановил его, даже когда он неуклюже забрался на скучающего верблюда, никто не окликнул – к чему? Пусть делает что заблагорассудится. Они ему не няньки. И хвала Эшмуну, добавил приободрившийся Баалатон, попутно пытавшийся угадать мысли других торговцев.

Приблизившись к источнику блеска, спрыгнул с верблюда – уже приноровился, не падал, но все равно получалось кое-как – и опустился на колени. Наклонил голову совсем низко, чтобы увидеть в песке… птичий череп с острым клювом, блестевший на солнце. Вздохнул. А чего он еще ожидал? Фантастическую тварь прямо перед собой?

Баалатон собрался уходить, но даже подняться не успел – из пустой глазницы стремительно выскользнуло нечто покрытое переливающейся чешуей: не то змея, не то ящерица. Прежде чем тварь уползла подальше, Баалатон разглядел гребень, напоминающий корону, – и вспомнил, что за существо так выглядит.

Василиск. Самый настоящий.

Баалатон слышал сотни легенд о царе змей, одна краше и противоречивее другой; твари, которых жадные купцы выращивали в искусственных подземных кладках, продавая отчаявшимся кудесникам и профессиональным убийцам, были жалкими выродками – никчемной пародией на императорский лоск настоящего василиска. Маленького, но смертоносного змея с короной на голове.

Ошибки быть не могло.

Баалатон оглянулся: караван скрылся из виду, медные барабаны пока молчали. Он еще успеет за своим песком – если местным приглянется его товар. А пока… надо действовать, судьба редко дает второй шанс: не грифон, так василиск. За царя змей больше заплатят, а может, именно из его крови и выйдет добыть Драконий Камень?

Баалатон успел проследить, куда скользнул василиск, и осознал, как далеко ушел, лишь разглядев впереди скалу и чернеющий в ней вход в огромную пещеру, миг – и змей растворился в темноте.

– Только попробуй убежать, трусливая гадина, – шепнул Баалатон верблюду. Зверь активнее задвигал челюстью, сделался еще более угрюмым и недовольным.

Как только Баалатон перешагнул порог пещеры, его затрясло – то ли от нехорошего предчувствия, то ли от озноба. Темнота дышала влажной промозглостью, чем глубже, тем противнее и холоднее.

Он слишком поздно понял, что путь осветить нечем. Шел, ориентируясь лишь на далекое василисково шипение, тянущее за собой, словно дивная мелодия заклинателя змей. Спотыкался о выступы, хватался за холодные своды, пытаясь сохранить равновесие на скользких камнях – и не порезать руки об острые камни. Баалатон боялся физической боли больше всего на свете, не любил портить тело – терять товарный вид, важный во многих делах. «Век торжествующей плоти и загубленного духа» – часто повторял он слова, услышанные однажды из уст пьяного философа, таскавшегося по карфагенским притонам, – шлюхи говорили, что философия его кончалась там, где начиналось их ремесло.

Рука все же соскользнула, камень расцарапал ладонь до крови, и Баалатон понял: пещера идет вниз. Скользко, никаких ступеней, сплошь уродливые выступы.

В темноте время всегда замедлялось, или, вернее сказать, растворялось – даже в ночном Карфагене, где распускаются над головой яркие холодные звезды и трепещут в окнах последние тусклые теплые огни. В этой же пещере мир словно схлопнулся: ни времени, ни пространства, только густая темнота, где кажется, что и не шагаешь вовсе: паришь, плывешь, барахтаешься и тонешь.

Баалатон поскользнулся; упал, рассыпавшись на десятки громких проклятий, и слишком поздно осознал, что натворил. Замолчал. Прислушался – змеиное шипение стихло.

Когда поднялся, ничего не изменилось.

Обождав немного, решил уже бросить затею, вернуться к каравану и честно заслуженному золотому песку – хоть бы найти выход! – но не успел даже развернуться: яркий красноватый всполох ударил в глаза. Баалатон прищурился, не спеша, прикладывая пораненную руку к губам, спустился к источнику света.

И обомлел.

Не понял, что сияло: хоть первобытный огонь, хоть осколок солнечного бога, в тот миг все казалось незначительным, неважным – важнее то, что свет отражало, усиливало, заставляло мерцать магическими вспышками подобно тем, какими аскеты описывают божественные откровения.

Драгоценные камни, огромные и маленькие, – повсюду: зеленые, фиолетовые, кристально-прозрачные, янтарные и желтоватые – ныне уставший арабский путешественник воскликнул бы от восторга, заговорил бы о рае земном! – и все усыпано ими так, что не видно серости под ногами, так, что своды пещеры, кажется, касаются самого неба. Чудесная сокровищница в глубинах. Клад, предназначенный – сомнений нет – не для людей.

Но все эти чудеса и богатства меркли по сравнению с тем, во что Баалатон впился взглядом.

Огромный красный Драконий Камень – с ладонь размером – сверкал хищным блеском граната.

Нечто витавшее в воздухе, неуловимое, но ощутимое – на коже, языке, в голове, – заставляло нервничать и действовать быстро; одно из предчувствий, редко подводящих.

Баалатон ринулся к Драконьему Камню, раскидывая ногами другие драгоценности – рядом с грандиозной находкой они казались дешевыми стекляшками для тех, кто не может позволить себе подлинной гедонистической роскоши египетских и финикийских мастеров. Чуть ли не нырнув в кучу самоцветов, Баалатон схватил Драконий Камень – и целый миг, как загипнотизированный, наслаждался блеском; в гранях, словно уже обработанных умельцем, на свету проступали алые жилки.

Баалатон бросился назад, готовясь к катастрофе: падающему потолку, невесть откуда хлынувшей воде, укусу притаившегося василиска, землетрясению…

Но вместо этого увидел ее.

Даже не успел понять, что делает, – разглядел тонкую фигуру девушки, возникшую на пути и явно не собиравшуюся двигаться с места. Услышал за спиной шипение – куда более ужасающее, чем до этого, явно не василисково, будто отравляющее одним звучанием. И, панически оглянувшись, просто ударил девушку – хватило, чтобы она потеряла сознание.

Может, и стоило бросить ее здесь, но ведь это еще один трофей из страны Медных Барабанов, хрупкая и невозможная ожившая сказка. Баалатон не рассмотрел черт дикарки, но знал: заплатят не за красоту, а за непохожесть, может, даже за уродливость, покупатели такое любят и не пожалеют денег. Подхватив девушку, как набитый побрякушками мешок, он взвалил ее, чересчур легкую, на плечо. Подстегиваемый нарастающим шипением, побежал вверх, оскальзываясь и спотыкаясь, – одной рукой придерживал девушку, другой – чуть не до крови сжимал Драконий Камень; казалось, что каждый миг проваливается в сон и возвращается в реальность, что где-то там, глубже, пируют демоны, а боги вечно меняют расположение кривых медных зеркал, и никак не выбраться из пещеры, ставшей лабиринтом.

Баалатон заплутал в собственной голове и не заметил, как мерзкая пробирающая влажность сменилась сухим жаром пустыни; не заметил, как поднявшийся на миг жгучий ветер захлестал в лицо; не заметил, как хрустящий песок оказался на губах.

Помнил сухую последовательность событий, будто плотницкую инструкцию для недотепы-подмастерья: вот неуклюже взвалил девушку на верблюда, вот сам с трудом запрыгнул на него, не выпуская Драконьего Камня, словно тот стал продолжением руки. А вот…

Глухо загремели под землей медные барабаны, слившись в единимую, режущую сознание – четкий ритм и скрипящий лейтмотив – мелодию страха неизведанного.

* * *

Так ведь каждый, кто умирал, подвешенный вниз головой на багряном ясене, и миновал свою чахлую осень, способен говорить на тайном языке змей, не ведает быстротечного времени: нет для него ни рек, ни ручьев, ни даже подземных источников; нет причин, только следствия – огромное заледенелое озеро именем Сегодня, Завтра и Вчера. Стоя на льду, что трещит под ногами, мудрец, воскресший – но никогда не умиравший! – чувствует, как замерла протяженность души его, это подлинное время; видит, как летит снег вертикально вверх, как кружатся отчего-то обжигающие снежинки, а мрак становится слепящим светом. И там, на радужной границе мгновения и вечности, когда открыты все пути – куда ни шагни, золотой мост сам лозами вьется под ногами, – когда идешь босым по заточенному мудрецами лезвию сокровенного, неся над головой крест посвященного, каждый миг в страстях разрываясь до Многого под звуки флейты и в тот же миг в искусствах возвращаясь к Одному под гармонию лиры, – тогда только оголенная душа готова к встрече со знанием, что глупцы ищут в пыльных книгах и жарких реликвиях; ведь всякое знание в те блаженные мгновения – точно живительный свет для виноградной лозы; но стоит лишь возжелать большего – свет карающий, иссушающий, обращающий золото таинств углями сомнений, открывающий путь змеям пагубных метаморфоз плута-Шайтана, вечной тени человека.

II. Отравленные помыслы

Возле дверей у пещеры цветут в изобилии маки <…>

Там почивает сам бог, распростертый в томлении тела.

И, окружив божество, подражая обличиям разным,

Всё сновиденья лежат, и столько их, сколько колосьев

На поле, листьев в лесу иль песка, нанесенного морем.

Метаморфозы

Шестьдесят, тридцать, шесть…

Морской ветер обдувал постаревшее, грубое, угловатое лицо, и он хотел улыбаться – хотел, но не позволял себе ни при этих, ни при каких бы то ни было других обстоятельствах. Моряки, купцы, контрабандисты, путешественники – словом, все, кто очутился на борту торгового корабля, – смотрели на него с ужасом и, как он замечал, отвращением, старались избегать взгляда глаза в глаза и попадали в ловушку – щурились от бронзового блеска, ужасаясь сильнее.

Медаль на его доспехе – крашеная коричневая кожа и металлические пластины – многих пугала больше него самого.

Бронзовая медаль скалилась ликом Медузы Горгоны.

Военный трибун Квинт Ка́ссий Куллео́н не любил море: не понимал, как можно уверенно чувствовать себя там, где под ногами – лишь шаткие доски, а не надежная земля. Морем путешествовал несколько раз – конечно, не во время военных походов, – и всегда разочаровывался. Пока остальные жадно вкушали красоту лиловых закатов, слушали гипнотическую, будто Сомном[24] благословенную колыбельную волн, жадно искали огни Кастора и Поллукса[25] в ночи и молились своим богам в разбушевавшуюся грозу, Куллеон считал.

Шестьдесят, тридцать, шесть…

Эти числа преследовали его всю жизнь.

Когда корабль наконец причалил и все спустились на жаркий песок, Куллеон молча развернулся и пошел своей дорогой – взял только верблюда. Почувствовал, как остальные выдохнули, – услышал их шепотки за спиной: о лысой голове, о грубых руках, о жуткой медали, об огромном шраме, скрытом черной витиеватой татуировкой дракона, ползущего над глазом. Проходимцы на корабле напоминали Куллеону собственных легионеров; легионеров, за спиной прозвавших его «Подай другую!» – так часто он порол их высушенными виноградными лозами. Пороть было за что.

За разговоры за спиной – в том числе.

И вот теперь он здесь, на чужой земле, без войска. Куллеон удивлялся – не думал, что будет так странно и непривычно.

Какими бы ни были его легионеры, с каким бы кровожадным врагом ни сражались, как бы ни расслаблялись, вновь увидав пышные формы римских дев, – на чужой земле они оставались воинами. И Куллеон – тоже. Там, где ступала его нога, где развевался на ветру пурпурный плащ, разворачивались лагеря – прочные и практически неприступные, пусть и временные. Костры и бараки – римские знамения.

А теперь он один, здесь, в стране Медных Барабанов, прославленной молвой: шлем, привязанный ремешком, болтается на поясе, оба меча – прямой римский и изогнутый персидский ensis falcatus[26] – в ножнах. Даже пурпур плаща словно меркнет на обжигающем солнце.

Куллеон сделал глоток из терракотовой фляги. Обернулся – берег далеко. Значит, цель близко.

Ему сказали, что времена меняются, – он и сам прекрасно понимал; ему сказали, что пора искать новые рычаги влияния: век воинов наступит вновь, и боги, как встарь, оденутся в кровавые тоги, и загремят их голоса, подобно латам, и смех их медом зальет поля благородных битв – слышите, слышите, они рокочут над смертью противников! Да, век великих жертв, где на весах отмерено и зрелищ, и хле́ба, обязательно наступит – надо лишь переждать век перемен и открытий, короткий, но необходимый, век путешественников и изобретателей, подобных печальному Дедалу и его сыну. Пока остальные ждут, ему, Куллеону, надо готовиться.

Особенно после того, что случилось.

Куллеон готов был переждать, пройти через такие незнакомые – после многих лет сражений – времена. Но не готов был забыть случившееся. Может, и не согласился бы отправиться сюда, в страну Медных Барабанов, но всегда выполнял приказы, даже полудружеские, от строгого брата по оружию, ставшего консулом; знавшего, видевшего и чувствовавшего то же, что и сам Куллеон.

Шестьдесят, тридцать, шесть…

Шестьдесят центурий. Тридцать манипул. Шесть военных трибунов. Один легион. И один Рим.

В пещере царили сырость и темнота; факел Куллеон с собой взял – стрекочущее пламя прожигало лоскутки мрака, пока он, держа руку на мече, спускался глубже.

Когда впереди вспыхнули драгоценности, Куллеон прищурился. Быстро открыл глаза и, перед тем как оно, шипя и извиваясь, вылезло из глубины, успел увидеть среди искрящейся роскоши, не снившейся даже почтенным римским аристократам и их женам-матронам, обглоданные кости.

Когда оно предстало во весь огромный рост, Куллеон не удержался. Незаметно ухмыльнулся. А змей с клыкастой пастью, хоботом, ушами и бивнями слона, со сдвоенными зрачками, пылающими четырьмя рубинами хищно-гранатового цвета, зашипел, изучая того, кто его потревожил. Когда Куллеон обнажил меч – прямой, римский, – тварь не шелохнулась.

Он знал, кого встретит, – потому его и отправили сюда, сказав: «Если чудовище реально, убей его; если пожелаешь, попробуй сделать из народа Медных Барабанов союзников. Не военных, но торговых – это сейчас важнее. Мы должны перекрыть дыхание гордецам-пунийцам и поблекшим правителям Востока, должны лишить их живительного звона монет. Поступай как знаешь, но добейся цели».

Истории об этой твари – Гру́тсланге – долетали до Куллеона перевернутыми вверх дном отражениями кривого зеркала: сплошь переиначенные пересказы со слов других, которые, в свою очередь, переложили байку еще раньше, чтобы стало страшнее и интереснее. Никто не воспринимал истории всерьез – как можно понять что-то на языке Медных Барабанов, чтобы рассказать остальным? – да и самого змея ни один купец, возбужденно махавший руками и захлебывавшийся собственным враньем, не видел вживую. Описания разнились.

Да, Куллеон знал, что встретит здесь Грутсланга.

Но совершенно не знал, что тот умеет говорить.

– Убери свой меч, римлянин, – раздался голос прямо в голове у Куллеона – древний, что шелест папирусов в покинутых ныне храмах. – Ты пришел разыскивать союзников.

– Не указывай, что мне делать, тварь, – прозвучало ровно, спокойно, как и всегда: срывался Куллеон редко, кричал не чтобы выплеснуть эмоции – чтобы быть услышанным в железном стоне битвы, пронзительней которого только одно – крик роженицы. – Ты не Сенат и не народ Рима!

На миг показалось, что Грутсланг засмеялся, – шипение переросло будто бы в звуки флейты, стало мелодичным.

– Подумай сам, римлянин. – Грутсланг опустил морду так низко, что раздвоенный язык чуть ли не касался лица Куллеона. Тот крепче схватился за меч. – Подумай сам, какой союз несет больше пользы: ты человек войны, не торговли. Ты знаешь, какие проблемы есть у твоего Сената и твоего народа – и какие могут возникнуть.

Склизкое тело Грутсланга вновь изогнулось.

– Я пришел не для переговоров, – осклабился Куллеон.

– Он забрал ее у меня, – будто потеряв нить разговора, вдруг прошипел Грутсланг. – И прихватил с собой Камень. Всегда тащат диковинки в свое гнездо, гордые и наглые… Ты ведь понимаешь, о чем я. Чувствуешь.

– Понятия не имею. – Он уже приготовился взмахнуть мечом, но следующее слово остановило его, словно ударив по не защищенной шлемом голове.

– Карфаген.

Грутсланг прошипел это с особой ненавистью.

– Что ты сказала, тварь?

– Карфффаген, – смакуя, растягивая «ф», прошипел Грутсланг вновь.

– Откуда тебе знать?! Ты…

– Видел, – перебил Грутсланг, извиваясь среди драгоценных камней. – Видел и вижу – жемчужина, город, ласкаемый богами, новый город городов, центр будущего мира!

Куллеон готов был ринуться на тварь – плевать, что проиграл бы. Готов был разорвать это слизкое тело собственными руками и разорвал бы не раздумывая, если бы, как зарвавшийся и захмелевший юнец, верил, что все всерьез. Нет, знал – его испытывают.

– Не это ли враг, о котором ты всегда думал? Я вижу туман твоих мыслей… Так зачем лишать себя союзников? Народ Медных Барабанов не знает настоящей войны. Мелкие, беспомощные, забытые людишки – как жалкие насекомые, лишенные крыльев, жала и яда. Они постигли единственное – суть богов… она рассказала… но не важно. Убивать меня? Зачем, когда мы можем помочь друг другу?

Много после Куллеон спрашивал себя: и как еще он мог ответить? Промолчать, схватиться за меч, уйти, пока тварь продолжит размышлять вслух? Ответ находился сам собой – он, Куллеон, мыслил так же. Понимал, что перед ним – существо огромной силы, древнее, одной крови с богами; понимал, что торговый союз с народом Медных Барабанов обратится грязью – утечет сквозь пальцы, испачкав ладони; понимал, что Карфаген – главная проблема. И нужно делать что-нибудь уже сейчас, пока не стало слишком поздно. Два льва разной породы – бежевый густошерстый Рим и черный твердошерстый Карфаген – не могут гулять единой тропой: один рано или поздно пожрет другого. Вопрос – кто раньше.

– И как же я могу быть полезен тебе, богу? – Куллеон убрал меч в ножны.

– Не произноси этого здесь, – зашипел Грутсланг. Глаза сверкнули хищным гранатом. – И не зови меня богом. Слишком мерзкое слово, слишком… запятнанное кровью бессчетных ошибок. Таких, как я.

Раздвоенный язык вновь оказался слишком близко к лицу Куллеона.

– Отправляйся в Карфаген. Найди девушку из народа Медных Барабанов и проследи за купцом. Скоро он станет бесполезен, а от пешек, как учат боги, нужно избавляться – только не тогда, когда партия в самом разгаре. Поэтому следи. А потом… когда мраморные храмы холма отразят мое уродливое тело, когда боги ужаснутся забытому творению, тогда мы сделаем так, что Карфаген будет разрушен.

– Хочешь, чтобы я опустился до наемника? Труса, следопыта, соглядатая?

– Я не плачу тебе золотом и не предлагаю изумруды. Я плачу твоему народу одним лишь великим будущим – разве не ради него ты каждый раз убиваешь? Не ради него спишь не в мягкой постели, месяцами не знаешь пиров, женщин, вина? Не ради него готов на публичное унижение?

Память вспыхнула обжигающими образами недавнего прошлого.

– Post calamitatem memoria alia est calamitas[27], – проскрежетал Куллеон. – Память о них останется. И о нас – как о разрушителях, сломавших последний костыль старого мира.

– Что живущий полвека может знать о памяти? Память так непостоянна. Она – яд дыхания василисков.

Грутланг свернулся кольцом.

– Я знаю, что тебе нужны факты. Я знаю, что ты – противник пустых слов. Так смотри же на будущее! И помни, не боги открывают его тебе – а я, ими забытый, отверженный…

И Куллеон увидел. Не сумел поверить. То, что Грутсланг явил ему… определяло все. От блеска драгоценных камней кружилась голова. Стал считать.

Шестьдесят, тридцать, шесть…

Конечно, это ради его народа. Конечно, он, прошедший через все тридцать три военных несчастья, знает, что для его народа необходимо, получше аристократов в длинных тогах, только в вине находящих ясность мысли и остроту языка. Они не видят дальше собственного носа, а он смотрит на десятилетия вперед. И потому неважно, какой ценой, но…

Карфаген должен быть разрушен.

* * *

– Господин, что это? Точнее, простите, – кто это?

– Сам пока не знаю. Хочешь придумать ей имя?

Рабыни, смуглые и хрупкие восточные красавицы, знавшие самые страшные секреты наслаждения – те, где смерть сплетается со страстью, – давно не удивляли карфагенян, разве что нищих. Но эта дикарка привлекала внимание еще до того, как Баалатон объявил, что забрал ее из страны Медных Барабанов. Анвар удивлялся больше остальных, так и сказал: не привык видеть в доме господина женщин, разве только врачевательницу Фиву; она – на особом счету.

Дикарка привлекала внимание. Почти всегда – недоброе.

Едва вернувшись на корабль, довольный запыхавшийся Баалатон тут же затребовал прочную веревку и связал дикарку по рукам и ногам, пока другие с любопытством рассматривали ее, словно ручную обезьянку. Если миг назад спутники собирались потешаться над Баалатоном, бросившим золотой песок – забрали себе, чего же добру пропадать, – то теперь обо всем позабыли, и сам Баалатон потешался над ними. Весь обратный путь торговцы и путешественники скользили по дикарке взглядами и расспрашивали Баалатона: откуда? Как, действительно та самая? Из народа Медных Барабанов? Такая бледная кожа…

Дикарка и правда была бледной, не считая нескольких темных пятен на лопатках и бедрах. Наряд – совсем простой, только юбка, ожерелье из красных камушков да прикрывающая грудь ткань, – притягивал еще больше взглядов. Если же кто-то не отворачивался и не смотрел только на полуобнаженную грудь, если задерживал внимание на хрупком лице, то вскоре вздрагивал, видя сдвоенный зрачок правого глаза – как у трибаллов и иллириев, что насылают ненастья, презренно взглянув на человека или животное[28]. Баалатон усмехался: ждал, что, несмотря на этот изъян, его будут осаждать предложениями купить «заморскую обезьянку», предлагать взамен золотой песок или весь нераспроданный товар и давать честное слово рассчитаться сверх того на суше.

Не продал бы. Но на палубе держал специально.

Очнувшись, дикарка забегала глазами, но не произнесла ни слова, даже не вскрикнула, и Баалатон, кликнув двух крепких моряков, проследил, как ее отнесли в трюм и уложили на джутовые мешки, забитые товарами. Дикарка не вырывалась – только раз, сразу после пробуждения, будто еще не отойдя ото сна, беспомощно дернулась.

Корабль зашел в квадратную торговую гавань Карфагена. Баалатон развязал дикарке ноги. Поймав удивленный взгляд, сказал:

– Мне плевать, понимаешь ты меня или нет, но пойдешь сама. Не собираюсь тебя больше таскать. Ясно?

То ли поняла, то ли догадалась – Баалатон не стал разбираться. Но показалось, что дикарка еле заметно кивнула.

Пока шли через город к дому – Баалатон специально провел ее через рынок, крепко держа за руку, – их не стесняясь обсуждали: глазели, говорили в полный голос, а не как обычно, перешептываясь по углам, сплетничая в винном дурмане. Баалатону казалось, будто он – герой легенд и сказаний, несущий военный трофей, голову чудовища, золотые яблоки или долгожданное пламя; о нем обязательно сложат хвалебные песни, поэты и льстецы растекутся красноречием по пергаментам, а он будет чувствовать все тот же причудливый фантомный вкус на губах, что и сейчас; так, понял вдруг, ведь ощущается первый глоток славы – сладкий и чересчур крепкий.

Настоящий же трофей грел душу в кожаном мешочке рядом с кошельком, на поясе.

Баалатон обрадовался, что Фивы на первом этаже не оказалось. Отвел дикарку наверх и столкнулся с Анваром.

– Она такая бледная! – Анвар возвел руки к небу. – И эти пятна… и… ожоги!

Баалатон удивленно вскинул бровь – только теперь обратил внимание, как изменилась кожа дикарки: местами заметно посмуглела, покрылась пятнами от, очевидно, непривычного чудно́му подземному народу солнца. Ну ничего, полюбит жить на земле, а не под ней. Придется – выбора нет.

– Господин, только не говорите, что это… что она действительно из страны Медных Барабанов!

Дикарка стояла, опустив глаза.

– Угадал, Анвар, угадал! Не знаю, немая она или говорит на своей тарабарщине, а сейчас отмалчивается. Пока ни слова не произнесла. И не бойкая…

– Господин, и что вы хотите с ней делать?..

– Ну, боюсь, совсем не то, что обычно делают с восточными красавицами в нашем городе милейших праведных нравов, – усмехнулся Баалатон. Изучал тонкую, почти фарфоровую талию девушки. – Пусть пока побудет… допустим, рабыней в этом доме. А там… посмотрим. Такой товар многие ценят! А я ценю сам знаешь что – звон серебра. Приведи ее в порядок, ладно? И проследи. Да, кстати, Анвар, – ни слова Фиве. Пока. Даже если будет настаивать. Сам расскажу…

Баалатон потянулся развязать веревки на руках дикарки. Поддался порыву, коснулся выступающей ключицы, случайно задел бусы из красных камушков – легонько, тут же отдернул руку.

Для нее этого оказалось достаточно.

Замахнулась, собиралась ударить – промазала, но тут же накинулась и укусила за руку. Баалатон, вскрикнув, отвесил дикарке пощечину.

– Дрянь! Попадись ты кому другому, уже бы… Дрянь! Я вел себя с тобой как с человеком, обезьянка! А ты, паршивка…

– Господин, – поспешил успокоить Анвар. – Господин, боюсь, вы просто напугали девочку. Уверен, она голодна – ей надо поесть.

– Займись ею, Анвар, – повторил Баалатон, потирая руку. Следы зубов белели. – Разберемся с обезьянкой завтра. Я утомился и хочу побыстрее надеть свои украшения, а утром завершить сделку с Фалазаром. Чтобы больше не видеть этого надменного халдейского лица. – Он еще раз посмотрел на дикарку и прошипел сквозь зубы: – Дрянная обезьянка…

Быстро скрывшись в соседней комнате и умывшись, Баалатон поднялся на крышу: небо темнело, светилось молочными прожилками далеких звезд, по которым, как уверяли, халдеи высчитывали прихоть злого рока, резкие повороты судьбы и щедрые жесты удачи. Спать лег не сразу. Достал Драконий Камень и крутил в руках, хмыкая, когда мир отражался в гранях причудливыми вихрями растворившейся в воде краски.

Конечно, Баалатон не оставил драгоценность внизу – доверял Анвару как себе, но эта дикарка… Впрочем, будь хоть один, без Анвара и соседей, да что там, хоть один во всем городе, все равно бы взял Драконий Камень с собой – любовался бы не отрываясь, как иные любуются тлеющим закатным солнцем, а некоторые – обреченные, проклятые людьми и богами – собственным пленительным отражением. Драконий Камень грел душу, его не хотелось отпускать. Даже – мысль скользнула юркой змеей – продавать.

Баалатон спрятал Драконий Камень в одеяниях, которые специально кучей навалил на деревянную тахту, провел по руке, раненной в стране Медных Барабанов, а теперь еще и укушенной – следы от зубов покраснели, – и, обхватив Драконий Камень, уснул.

Вновь образы завихрились шаловливым дымом: увенчанные египетскими коронами василиски, чьи глаза искрились хищными гранатовыми рубинами; потом – слоны и верблюды, гибнущие в зыбучих песках беспощадной пустыни; медные барабаны прямо над ухом; лунный свет, тонущий в подземном мраке, и там – змеи, перегной, завядшие лепестки мака; нежные хрупкие руки, обхватывающие шею и тянущие вниз, в царство, откуда нет возврата…

Солнечный свет оплавил морок, обратив жидким сургучом.

Баалатон открыл глаза и застонал; решил, что просто нездоровится, но, едва приподнявшись на локтях, понял – ему невыносимо плохо. Мир вокруг вот-вот треснет, как дешевая, наскоро сделанная керамическая ваза, звуки – громче обычного, свет – обжигающий. Голова трещала; так, как сейчас, не тошнило после лучшего неразбавленного вина и напитков много крепче, даже после отвратительных, невесть из чего намешанных горьких лекарств Фивы.

Первое, что Баалатон сделал, – проверил Драконий Камень. Успокоившись, что тот на месте, встал с тахты, снова посмотрел на гранатовые прожилки – в солнечном свете Камень не казался загадочным, но сверкал прекраснее любых – ах, с юности сокрушался Баалатон, увидеть бы их хоть раз вживую! – сокровищ. Что выцепил он из лап страны дикой фантазии, как не чудо, достойное царей, а не жалкого халдея.

Спустился, умылся – полегчало. От еды отказался. Оставил Анвару несколько монет, больше обычного, чтобы ужин приготовил наваристей, а дикарка скорее обзавелась новой одеждой; лишних взглядов со стороны не нужно. На полуголую «обезьянку» не получалось смотреть без жалости – достанься ей формы, ходившие в моде и стоившие внимания окружающих, Баалатон бы ни монеты на тунику не дал. Уходя, он глянул на еще спящую дикарку – та свернулась калачиком на одном из широких сундуков. Анвар сказал, что еле уговорил ее отмыться; от еды она отказалась, потом долго не засыпала – видимо, просидела в полудреме и тяжелых мыслях до глубокой ночи. Наутро Анвар нашел пустую тарелку.

Баалатон махнул рукой.

Стоило задержаться у Фивы, пожаловаться на хворь, попросить гадкое зелье, состав которого, как шутила она, никому лучше не знать. Но общаться с Фивой сейчас, в таком состоянии, сил не осталось. Драконий Камень вновь лежал в кожаном мешочке на поясе туники; руку Баалатон почему-то тоже засунул внутрь мешочка. Словно боялся, что драгоценность украдут.

Привычный теплый воздух ударил в лицо; привычно зашагав вниз, к рынку, Баалатон так же привычно улыбнулся, оглянулся на холм Бирса, который привычно…

…возвышается в своем непостижимом великолепии, немой памятник самодовольным богам, столь прекрасный! Сверкающий мрамор, звонкое золото, немые статуи – запредельная роскошь, созданная человеческими руками, чтобы замуровать благоговейный трепет, выслужиться перед теми, кто взирает с голубых небес, пируя и давясь сладкой верой. Столько силы, столько могущества – жемчужина в центре гордого жемчужного же города…

Баалатон потряс головой. На мгновение мир вспыхнул рубиново-красным, все вокруг приняло иную форму – будто он, Баалатон, продолжал смотреть своими глазами, но… под другим углом. Так, что реальность открывала секреты.

Списав помутнение на головную боль и взмолившись о спокойствии Эшмуну, Баалатон продолжил спуск. По привычке не заострял внимание на мелочах: жители выползали из простеньких многоэтажных домов, внизу, около моря, кипела жизнь. Рынки у гавани, прекрасно отсюда видной…

…и даже издалека дающей понять, что это чудо света, над которым не властны извилистое время и непостоянная память. Его должны воспеть в легендах – и воспоют; круглая и квадратная гавани, и сотни кораблей – не перечесть, не составить список. А дома, эти дома, возможные только в городе большой силы – в городе, добившемся многого…

Баалатон остановился, схватился за голову: показалось, что предметы раздваиваются. Но звонкое серебро сильнее любой напасти – он знал на собственном опыте. Пошел дальше, медленно, пошатываясь, то и дело хватаясь за голову после очередного болезненного спазма. Спустился к рынку. Побыстрее бы избавиться от обязательств перед мерзким халдеем, побыстрее бы пройти эти шатры и прилавки…

…полные заморских чудес и диковинок, невозможных в одном месте! И гордые голоса, и лица, такие непохожие на здешние, – лица, полные чувства собственного достоинства. Они ждут звона монет как сладкого меда поэзии из душистых горных цветов… Да, этот город – то, что нужно! Богатый город, великолепный город, самодовольный город, как раз из тех, что так любят паршивые боги – пока фундамент не обратится трухой, величественные храмы – развалинами, а бурная жизнь – легким воспоминанием…

Мальчишки, сторожившие прилавок, с опаской и интересом посмотрели на Баалатона, когда тот, чуть ли не рухнув на них, уронил голову на доски прилавка. Молча поднялся, потер глаза, пришел в себя, увидел своих шепчущихся помощников – и, все еще ничего не говоря, выложил пару монет. Махнул рукой – поняли без лишних слов. Схватили плату и унеслись по своим делам. Наверняка, подумал Баалатон, тут же все потратят – и так каждый раз. Бесконечный круговорот…

Солнце пекло все сильнее, неистово резало глаза – и Баалатон щурился, проклиная халдея. То ему подай-принеси поскорее, то он не приходит вовремя. И сколько уже пришлось прождать? Время – густой сироп. Ничего не понятно…

– Эшмун, – пробурчал Баалатон. – Я, похоже, переутомился. Или какая-то дрянь в той пещере…

Но тут стало значительно легче: взгляд зацепил проталкивающегося вперед халдея. Тот гордо выделялся на фоне рыночной толпы: как всегда, держался словно истукан на пьедестале, с которого видно только бесконечное небо и звезды – глаза богов, в то время как внизу сплошь бессмысленная суета, бренные, жалкие, надменные люди нового мира; богатые и бедные, мудрые и безумные, все одинаково.

– Наконец-то, – выпалил Баалатон, когда халдей с важным видом стал изучать его лицо. – Вы хотя бы представляете, какой… бред происходит в этой стране Медных Барабанов?

– Не имеет никакого значения, – отмахнулся халдей. – Сын Карфагена, я просил тебя привезти Драконий Камень, что прекраснее жемчуга, ярче звезд и кровавей граната. Ты справился? Помни: иного ответа, кроме как «да», у тебя быть не может!

Баалатон хотел ответить колкостью, но резко почувствовал себя хуже. Мир чуть шатнулся, на миг стал слишком нечетким. Проклиная себя за эту слабость, Баалатон просто вытащил Драконий Камень из мешочка на поясе и с трудом выложил на прилавок – не хотелось отпускать.

Халдей чуть насладился прожилками, переливающимися в пляске света. Потом вдруг достал инкрустированный по восточной моде деревянный ларчик из ливийского кедра – дорогое удовольствие! – с пучеглазыми молящимися фигурками на крышке, расписанной крылатыми духами-охранителями шеду: золотые силуэты на лазуритовом фоне.

Халдей удивленно вскинул бровь.

– И? – не понял Баалатон.

– Сюда, сын Карфагена. – Халдей открыл ларчик. – Клади Драконий Камень сюда.

– Это еще зачем? По-моему…

– По-моему, сын Карфагена, мы договаривались. Это последняя часть нашей сделки – когда найденная тобой вещь по праву станет моей. Ты же чтишь договоры, сын Карфагена, – все вы, дети этого города, чтите, как древние кудесники моего рода чтили молитвы и заклинания…

– Халдеи, – буркнул Баалатон про себя. В других обстоятельствах, может, и не стал бы поддаваться на уговоры, но сейчас хотелось поскорее получить деньги, вернуться, оставив шумный рынок, найти Фиву – пусть даст какую-нибудь мерзкую смесь, лишь бы полегчало.

Баалатон взял Драконий Камень, вновь покрутил в руках и с внезапной тяжестью на душе опустил в ларец. Халдей захлопнул крышку так резко, что чуть не прищемил пальцы Баалатона.

– Ну вот, сын Карфагена, наша сделка состоялась, да будут боги – твои и мои – ей свидетелями, – слушать халдея так долго оказалось невыносимо. Он будто намеренно подбирал фразы, с наибольшей силой давящие на сознание. – Позволь же мне исполнить мою часть уговора.

На прилавок опустился увесистый мешочек. Баалатон деликатно поднял его – жадно хватают только новички-неумехи – и взвесил, расшнуровал.

– Не то чтобы я был против, но здесь больше, чем мы уговаривались…

– Щедрость моего рода всегда вдохновляла поэтов и дразнила других богачей Вавилона, города городов, – ухмыльнулся халдей. – Считай это небольшой наградой за… трудности.

…трудности! И ты, пророк без своего отчества; конечно, ты знаешь, но даже не догадываешься о том, что сокрыто. Забравший Драконий Камень и жаждущий откровения, ты добьешься его – о, поверь, добьешься! Я сделаю тебя искрой, из которой разгорится сигнальное пламя на мраморных плитах храмов, – пламя, знаменующее новую эру, твое пророчество и мое откровение…

Баалатон потряс головой. На этот раз он отчетливо видел мир чужими глазами, осмыслял чужой головой. Когда опомнился, чтобы уточнить: «Наградой за что?» – халдей уже затерялся в толпе.

Настроение резко улучшилось: тошнота и морок отступили, пусть, скорее всего, только на время, но проблеска ясности казалось достаточно. Баалатон ликовал: дело сделано – проклятущий Драконий Камень продан, оплата получена. И теперь…

Когда мысль обрисовалась в голове, он даже не поверил. Посмотрел в самое сердце рынка, где трепыхались в клетках дивные твари: шипели василиски, истошно кричали детеныши гиппогрифов…

Теперь, улыбнулся Баалатон, он сам сможет торговать фантастическими существами. Теперь наконец-то ему не помешают ни ревнивые мужья, ни немощные старики, ни разгневанная толпа с тухлыми фруктами. Осталось купить – ловить самостоятельно даже не собирался, тем более после печального опыта с василиском в пустыне – свою первую тварь. Даже знал какую.

Но не на рынке. Перекупка – последнее дело.

Под прилавком осталось совсем немного товара: почти все побрякушки он распродал или оставил в стране Медных Барабанов. Ждать мальчишек-бродяжек не хотелось – те, по уговору, явятся только к вечеру. Хотелось менять жизнь прямо сейчас, и Баалатон, решив не тянуть, просто накрыл товар под прилавком тканью, как обычно. А там – пусть хоть украдут.

К новой жизни – без старого барахла.

Однообразные бежевые многоэтажные дома громоздились вокруг, пока Баалатон шел узкими улочками, не выходя на главный проспект, ведущий к холму. Уже мечтал: интересно, получится ли купить дом у самого Бирсы, желательно – без назойливых соседей? И как долго сперва придется продавать фантастических тварей, прежде чем он наконец сумеет добыть феникса?.. В мечтах обрисовывался его силуэт из цветных искр: вспыхнул, плавно взмахнул крыльями, рассек воздух языками пламени. Дивная птица, чье оперение – чистый огонь, или, как говорили иногда египтяне, сам солнечный свет, дыхание лучезарного бога! Поражало, как фениксы, рождаясь один из праха другого, относят свои останки в храмы древнего Гелиополя[29], кипящими слезами оплакивают тех, кто даровал им жизнь ценой своей, и устремляются дальше, вновь рассекая небеса над пустыней… Но образ мгновенно рассыпался гипсовой крошкой: заполучить феникса – задача почти фантастическая.

Всего раз, давно, казалось, в другой жизни, Баалатон видел клетку с этой птицей на рынке… В тот день, надолго оставшийся в памяти, он вернулся домой – все еще жил в маленькой квартирке[30], – и говорил с хозяйкой, которая уже несколько месяцев была его страстной любовницей: хитрая матрона ценила молодость и не забывала платить за удовольствие смягченными правилами и ценными советами. И когда Баалатон, будто на миг вернувшись в детство, без остановки рассказывал ей о своих мечтах, о дивных птицах, она поглаживала его по голове – тоже как ребенка, – а выслушав, сказала: «Я все поняла. Твои мечты и эта конура – вещи несовместимые». На следующий день на город вновь налетел хабуб.

Баалатон съехал, как только накопил достаточно денег. Как только другие торговцы на рынке, еще помнившие о гнилых фруктах, перестали бросать косые взгляды в его сторону. Даже зауважали.

Фениксы… Ползучих гадов и драконов всех мастей Баалатон никогда не любил, они напоминали ему о смерти, с медузами и рыбами слишком много возни, грифоны – тоже та еще морока, хлопот не оберешься. Оставались только птицы с оперением краше радуги, разбросанные по миру: среди благословенных лесов Индии, вдоль берегов Тигра и Евфрата, в сокрытых туманами неизведанных землях. Все – не то. Ведь фениксы… фениксы…

Погруженный в мечты, Баалатон даже не заметил, как заплутал. Привык, что ноги сами выводят куда надо. В этот раз осекся.

И заплутавшего Баалатона заметил кое-кто другой.

Первый удар пришелся в спину. Не ожидавший беды Баалатон тут же повалился, успев перевернуться лицом вверх. Второй удар – уже ногой – в живот. Третий – почти сразу же – в бок.

– Проклятье! – заорал Баалатон, закашлявшись. – Во имя Эшмуна, что…

Над ним стояли трое с сальными улыбочками. На узкой и пустой улочке, в разгар дня, когда все карфагеняне разбежались по делам, эти – караулили. Растрепанные, с неухоженными бородами и с хищным, почти звериным блеском в глазах; так, наверное, выглядели бы волки, реши они проучить собаку-предательницу, принявшую человечью ласку и теплый кров.

– Ну уж прости, – хмыкнул один из трех. – Ты слишком сильно звенел.

– Я не позволю вам… – начал было Баалатон, но тут же стиснул зубы. Сперва – от подступившей тошноты, потом – от удара. И еще одного. И еще.

Почувствовал, как с пояса отстегивают увесистый мешочек, как шарят по тунике в поисках других интересностей, срывают с шеи халцедоновый амулет, подаренный Фивой, и оставляют только кольца на руках, которые показались то ли безвкусными, то ли – чересчур дешевыми. Не найдя ничего больше, наносят последний удар.

– Ну вот такие дела, – раздался все тот же голос. – И, если что, лицо – это не мы. Посмотри сам.

Все трое рассмеялись – грубо, словно в уши сыпался песок вперемешку с мелкой галькой, – и ушли.

Баалатон приподнялся на локтях. Сплюнул кровью, отряхнул испачканную тунику. Нет, стучало в висках, все не может снова идти по кругу! Опять – падать, опять – вставать! Он отправился в мерзкую страну Медных Барабанов, он отказался от золотого песка ради Драконьего Камня, он вытерпел халдея, он, он… да он сделал все, что в его в силах! Как и всегда! Все, на что многие не согласятся, о чем даже не подумают, – и теперь это кончится вот так?!

Баалатон не желал верить. Были бы обычные деньги – полбеды, но это деньги, омытые его многолетним страданием, деньги, таившие, как сочные апельсины таят мелкие косточки, зернышки мечты. И закончить все вот так… нет!

Чуть не выкрикнул вслух.

Ударил бы кулаком по земле, уже собирался, но передумал; хватит ран и царапин. Встал, пошатываясь, и посмотрел на холм Бирса, ища ответов у всезнающих богов.

И прозрел.

Конечно, ничего не кончилось! Как он мог так подумать? У него ведь еще есть шанс – и, может, более надежный, чем сделка с халдеем.

Шанс этот утром спал в его доме на одном из сундуков.

* * *

Сознание Грутсланга было здесь и далеко за морем одновременно, глаза видели опостылевшую сырую пещеру и великолепие любимого богами города, словно окруженного ярким светом, пропущенным сквозь осколки кварца.

Мысли извивающегося Грутсланга походили на густой белый туман, что стелется поутру среди олив и гипса далекой Эллады, только сейчас туман этот смешивался с другим, окрашенным благородным золотом; приходилось распутывать эти нити, не давая сознаниям – своему и карфагенского выскочки – переплестись, но Грутсланг получал неописуемое удовольствие, наконец снова чувствуя себя живым, а не просто существующим.

Грутсланг открыл глаза. Увидел достаточно. Пришло время действовать. Но только Кири… он забрал ее. Украл самое драгоценное – то, что оказалось прекраснее обожаемых им блестящих камней. То, что могло стать… таким неимоверно важным.

Потом пришел грозный римлянин – Грутсланг чувствовал, как в этом человеке, где-то глубоко внутри, в горниле души, кипела ярость, а он изо всех сил сдерживал ее, не давая миру утонуть в расплавленном железе его ненависти. Римлянин выполнял долг – понимал, что впустую, – и Грутсланг предложил ему иной выбор.

Грутсланг отчетливо видел человеческие души – сияющих мотыльков на последнем издыхании; едва начав мерцать, гаснуть, они становились так податливы, что летели к любому источнику света – даже прямиком в дымящийся костер.

Туман мыслей постепенно становился гуще – план, до этого звучавший в сознании лишь тихим стоном ветра в глубокой расселине, начал обрастать деталями. Грутсланг знал, что люди зовут это музыкой, – слышал ее подобие у себя в голове; страшную, кривую ритуальную мелодию сплошь из барабанов и флейт, о которых узнал из ее рассказов…

Когда римлянин покинул пещеру, уверовав в явленное ему будущее, Грутсланг свернулся кольцами, зашевелил слоновьими ушами и хоботом.

Он достаточно смотрел. Пришло время говорить.

* * *

Вернувшийся с рынка Фалазар почувствовал себя будто бы очищенным от лишнего: от всей той скверны, что липла к его благостной душе в этом городе гордости, денег и пестрых пороков; в городе, которому не было предначертано стать таким, но он стал – вопреки движению звезд и затхлому дыханию судьбы.

Фалазар мечтал это исправить. Точнее, ждал откровения, которое позволило бы ему стать голосом рока, наконец-то направившего взор на правильную цель. Ради справедливости – ради старого мира. И почему, думал Фалазар, его город, касавшийся макушкой самих небес, перестал блестеть, восхищая величайших царей? Почему фундамент его оказался так непрочен?

Вот бы все стало как раньше.

Сейчас, вернувшись домой – жил один, когда перебирался в Карфаген, не пожалел денег, чтобы избавиться от мерзкой компании соседей, – Фалазар поставил ларец на столик, заваленный папирусами и редкими книгами – грузом долгих лет. Чувствовал, как нечто грядет – будто роковая музыка, склеивающая мироздание, зазвучала громче и яростней; в ней загремел металл войны. Чувствовал – и обязан был узнать первым.

Подумать только – у выскочки-карфагенянина получилось! Как же все-таки легко управлять теми, кто бежит за мечтой со всех ног и готов на любые авантюры, лишь бы ускориться еще, сравниться в проворности с четырьмя ветрами мира. Особо хвастливые говорят, что страна Медных Барабанов – фантасмагория, полная опасностей, а добыть Драконий Камень – подвиг, достойный поэтической легенды, что сохранится в веках и свяжет поколения своим разгульным слогом. Ха! Как бы не так! Теперь туда отправляются все, кому не лень, все, кто находит в себе хоть каплю смелости. И даже легендами о героизме кафарагенянин не потешится. Так легко оказалось оставить его ни с чем: без Драконьего Камня и без денег, которые те оборванцы согласились стащить за одну только наводку; даже вернули спешно содранного халцедонового скарабея, чтобы никак не связывать себя с карфагенянином-выскочкой, чтобы деньги остались девственно чистыми. Вот она, цена столь ненавистной ему карфагенской жадности.

Фалазар так разнервничался, что во рту пересохло. Сделал глоток травяного отвара из глиняной чаши – всегда выпивал по несколько порций в день, для чистоты сознания: чтобы научиться понимать язык звезд и слышать подсказки судьбы, произносимые легким полуденным шепотом.

Открыл ларец. Внутри переливался Драконий Камень, сверкал жилками. Нельзя брать в руки – Фалазар знал, не просто так носил с собой ларец; и даже заплатил выскочке-купцу сверх необходимого – сам от себя такого не ожидал – за причиненные неудобства.

Но это мелочи. Главное, дело сделано. Осталось…

Осталось что?

Он вернулся к текстам. Память порой подводила, и Фалазар старался держать их под рукой, чтобы найти нужное, когда нить воспоминания ускользает в самый неподходящий момент. Фалазар зашуршал папирусами и толстыми книжными страницами, но вдруг остановился – услышал шипение, будто огромная змея заползла в дом. Даже вскочил, обернулся – ничего. Может, показалось?

Шипение прозвучало вновь. На этот раз Фалазар понял, откуда оно. Успел проклясть купца, догадавшись, что тот сделал. Повернулся к ларцу.

Опасения не подтвердились – нет, на рынке в ларец не подсунули маленькую смертоносную змею. Там продолжал мерцать один Драконий Камень. Шипел тоже он.

Фалазар склонился над ларцом, почесал бороду. И услышал в голове голос: шипящий, глухой, будто из-под земли.

– Это ты – предсказатель? Оракул, пророк…

Фалазар отпрянул от неожиданности. Зашептал, приготовившись произнести защитное заклинание:

– Мардук, господин…

– Твои боги оставили тебя, – вновь прошипел голос. – Это чужая земля, здесь они глухи и слепы: им мешает слышать звонкий хохот карфагенских богов, мешает видеть их ослепительное золотое сияние.

– Что ты такое, о явившееся из…

Закончить Фалазар не успел – да и не мог бы, сам не знал, что говорить дальше: явившееся откуда? Что это вообще? Звезды ли общаются с ним или госпожа Эрешкигаль[31] пришла забрать его, испачкав чумазыми руками?

– Я – то, чего ты так искал. Я пророчество, откровение, шанс. Я знаю завтрашний день, потому что сам направляю перст судьбы. Я знаю, как вернуть все назад – в сладкие времена старого мира, от которых теперь остались кривые отражения. И я знаю, как сделать так, чтобы ты, пророк, стал глашатаем этих неумолимо наступающих времен.

Фалазар молчал. Конечно, именно такого и ждал – знака, подтверждающего, что он грезит и старается не зря! Что новый, извращенный мир падет, треснет его основание из хлипких веток самомнения, и былые царства – и Вавилон! – вознесутся вновь.

Только все шло не так. Пророчество в давние, чуткие к пульсу мира времена требовало четко выверенных действий, заклинаний, ритуалов – Драконий Камень оставался лишь звеном цепи, ни больше ни меньше. А сейчас… что же? Ему предлагали иные правила. Не просто узреть грядущее – сотворить собственными руками.

– Назови себя, голос Драконьего Камня! Не бывает ни богов, ни демонов без имени – имя суть всего.

– Все так, пророк, все так, – прошипел голос. – Меня называют Грутслангом, Большим Змеем. Я тот, кого оставили боги – как и многих из вас. Я, как и вы, их творение, только брошенное и забытое – от меня им не нужно ни храмов, ни молитв, ни подношений.

– Ты говоришь о том, что грядет, – так скажи мне, что это, чтобы мой глас разнес благую весть по испорченному и несправедливому миру…

Казалось, Грутсланг засмеялся.

– Карфаген падет, – наконец зашипел голос.

Сердце застучало быстрее. Значит – хвала семи великим богам! – все будет так, как Фалазар мечтал. Но вот пророчество… нет, этого мало.

– И это все? Говори же дальше, Грутсланг, Большой Змей! Говори, чтобы мир охватило пламя этого откровения…

– Он падет благодаря тебе: творящему судьбу, в правильности и неотвратимости которой не стоит сомневаться. Благодаря тебе и Драконьему Камню. А теперь, пророк, слушай, запоминай и записывай, потому что я вижу, как непостоянен туман твоих мыслей, как рассыпаются части памяти…

* * *

Боль уже прошла.

Она помнила, как обожгло солнце первый раз, там, на странном корабле в окружении странных людей, – кожу будто облили кипятком. А ведь она так любила солнце, яркое и вездесущее, но, как братья и сестры, всегда касалась песков пустыни лишь ночью: когда по небу рассыпались звезды, а зной сменялся прохладой. И вот она наконец почувствовала прикосновение солнца дольше, чем обычно, а оно ранило ее – как ранит окружающий мир ничего не подозревающего ребенка.

Еще пятно, еще – и вот, случайно увидев свое отражение, она поняла, что почти вся посмуглела, загорела. Кожа ныла, но не беда, приходилось терпеть боль и похуже – души, не плоти.

Как она оказалась здесь? Воспоминания дымом кружились в голове: ее ударили, она потеряла сознание, очнулась на корабле, а потом уже – в этом странном месте. Наверное, в городе – одном из тех, о которых рассказывал он. Что это за место? Она не понимала, не знала – откуда? – но чувствовала, как на кончики пальцев оседает незримая энергия, клубится под ногами, щекочет щиколотки. Энергия, о которой шептались их шаманы, – то, что рождено силой и богом. Искры мироздания.

Проснувшись ночью, словно в беспамятстве, она вдруг проверила, на месте ли бусы из красных камушков, – и вздохнула с облегчением. Не забрали. Значит, все хорошо. И пусть она теперь в неволе. Он о таком рассказал.

Утром к ней подошел старый слуга – она уже догадалось о его роли в чужом доме, в чужой стране, – и спросил, не хочет ли она поесть. Бурно махал руками – думал, благодаря жестам речь станет хоть капельку понятнее.

Она понимала и так – не язык, саму суть слов.

Он учил ее этому. Рассказывал, что любой человеческий язык – лишь шелуха, такая же ненужная, как старая змеиная чешуя по весне. Он учил ее понимать и доносить смыслы, всегда одинаковые, не важно, сказанные грубо или распевно, со множеством гласных или практически без них. Только боги, шептал он, говорят иными смыслами, их голоса – бури, извержения вулканов, шелест листвы; для смертных подбирают нечто ближе и привычнее. Но близкое – не значит одинаковое. Отсюда ссоры и проблемы, отсюда вечная борьба человека и богов, все перемирия в которой – фикция, нарушаемая новоявленным Орфеем[32].

Когда она отказалась от еды, не говоря ни слова, просто замотав головой, старый слуга спросил ее имя. Имя… имя давалось сложнее всего. Там, в пустыне, она много училась у него. Он говорил, что в любом имени есть смысл, настолько тайный и важный, что нам самим не дано понять. И даже ему – ему, для которого не существовало ни языков, ни полов, ни цветов кожи.

Но она попыталась. И, увидев, как слуга улыбнулся и кивнул, поняла, что все получилось.

– Ки́ри, – сказала она.

– А я Анвар. Ты меня понимаешь? – Он не переставал улыбаться.

Кири кивнула.

– Не переживай, хозяин хороший. Просто с ним иногда бывает сложно, – слуга замолчал на миг, почесал подбородок. – Хотя, пожалуй, не иногда. Всегда.

Он предложил ей отмыться и переодеться. Кири знала, к чему это может привести, но почему-то, неожиданно для себя, сказала: «Да». И как она согласилась? Ответ нашла сама, миг спустя, когда слуга улыбнулся и помог ей подняться, – все дело в его глазах, мудрых, добрых, как у их старейшин, готовых отвечать на самые глупые и детские вопросы без упрека.

В горячей воде оказалось неожиданно приятно, потом – так же неожиданно больно. Когда слуга добавил ароматных масел, полегчало. Вода потемнела от грязи и пыли, кожа в некоторых местах закровила. Кири, нагая, встала – боялась, что слуга будет рассматривать ее, изучая, насколько порченный товар достался, насколько не жалко использовать его до продажи; но слуга глядел в серо-красную воду, цокая и возмущаясь. Натер спину Кири маслами, затем – густыми пахучими мазями, бросил:

– Надо будет показать тебя госпоже Фиве, когда хозяин разрешит. Вы… мне кажется, найдете общий язык.

Анвар помог надеть чистую белоснежную тунику и оставил Кири наедине с собой.

Она смотрела через окно на город, утонувший в солнечном свете, и восхищалась – думала, что после его рассказов о неведомых чудесах ее таким не удивить. Но стоило увидеть Карфаген воочию, как воспоминания вчерашнего дня – короткая дорога от порта до этого дома – вспыхнули обжигающими красками, такими же, какими их мастера-мужчины рисовали на горшках рыжеватые песчаные барханы.

Так Кири и сидела, пока не услышала ругань где-то в стороне, – а вскоре различила голос купца, что привез ее в эти края. На всякий случай еще раз потрогала бусы, будто те могли исчезнуть. И вдруг ощутила злость, всепоглощающую, заточенными зубами грызущую податливую душу. Только… на кого? На него, не сумевшего помочь ей? На купца, оглушившего и оторвавшего зачем-то от родного дома? На старейшин, отправивших ее к пещере той ночью? На злой рок?

Кири не успела понять – увидела купца, разгоряченного, раскрасневшегося, тяжело дышавшего. Глаза его странно блестели, зрачки будто кристаллизировались, чуть отливали гранатовым – а около глаза надулись позеленевшие вены и появилась чешуя.

– Уйди, Анвар, не до тебя! – ругался купец. – Они забрали всё, ты хоть можешь это понять, старый дурак?! Всё в пустоту! Все эти Медные Барабаны! Все кредиты, до сих пор до конца не выплаченные! Все силы! Все хитрости! К демонам, Анвар, к демонам! Будет от нее хоть какая-то польза!

Купец взглянул на Кири – она так и замерла у окна полусогнутой, только голову держала вполоборота.

– Видят боги, – продолжил сокрушаться он, – мне плевать, понимаешь ли ты меня, но при желании, думаю, поймешь. Сейчас ты без возмущений отправляешься со мной на рынок, ясно?! Я продам тебя, как диковинную обезьянку – впрочем, такая ты и есть… Поняла? – он повысил голос. – Да даже если нет…

Все это время купец приближался, и, когда оказался совсем близко, показалось, что он тянется к бусам. Слишком поздно Кири осознала, что ее просто схватили за руку, почти как вечером, – и, одновременно испугавшись и разозлившись, снова укусила, оставила белые следы от зубов.

– Дрянь! – Купец отпрянул. – Дикарка! Я же предлагал по-хорошему!

Ударил ее по лицу – щека запылала, словно от прикосновения жгучих трав, которые так ценят за целебные свойства и собирают не жалея рук.

Прежде чем Кири опомнилась, купец, изрыгая проклятия – она чувствовала их обжигающую суть, будто головешки касались сознания, – схватил ее за руку и потащил прочь из дома. Спустил за собой вниз по лестнице, вывел на улицу. Кири прищурилась от яркого солнца – оно больше не жгло, только щекотало кожу, – и подавилась разогретым, но полным морской свежести воздухом.

Пока купец тащил ее за собой, она не вырывалась, не останавливалась, не произносила ни слова. Разве у нее был выбор? Может, это часть его замыслов – раз так, глупо противиться, только сильнее запутаешься в паутине судьбы: старейшины из года в год предупреждали об этом, заставляли учить наизусть столь простую истину.

Они уже почти спустились к рынку – Кири слышала шум толпы, – и тут до нее наконец в полной мере дошел смысл сказанных купцом слов.

«Я продам тебя, как диковинную обезьянку – впрочем, такая ты и есть…»

– Они ведь все такие, да? – Кири будто спросила об этом его, понимая: ответа не последует. И почему так? Почему здесь, среди стольких чудес, в них все равно просыпается эта древняя звериная сущность, косматая, клубящаяся тенями? Не просто просыпается, а берет верх, и вот ты – уже не ты; похотливее, свирепее, алчней.

Кири поняла, что делать.

Купец все тащил ее за собой. Кири вдруг резко остановилась и, когда он собирался прикрикнуть на нее и дернуть за руку, рванула в сторону, почувствовав, как ослабела хватка.

Молниеносно проверив, на месте ли бусы, Кири побежала, чувствуя, как обжигают спину ругательства отстающего купца.

Кири бежала, совершенно не понимая куда, но отчетливо зная зачем.

* * *

Ростовщик Маго́н – сухощавый неуклюжий старик, излучавший неописуемую силу, под натиском которой, казалось, корабли разлетаются вдребезги, – знал себе цену. Помнил, что его прадед – подумать только, несколько поколений сменилось! – открыл один из первых карфагенских трапезитов, по образу и подобию которого создавались другие, бесконечные копии копий. Так, по крайней мере, говорил Магону отец, тоже Магон, а тому – его дед, еще один Магон…

Ростовщик Магон знал себе цену, а горожане знали цену его трапезиту. Дела тут велись чинно, благородно – с огромными процентами, зато с гарантированной надежностью. В должниках Магона числилась, как поговаривали, половина Карфагена, даже кто-то из совета ста четырех – им он, конечно, делал поблажки. Знал: с властью можно играть, да лучше не заигрываться; сам когда-то мог стать одним из ста четырех, управляющих Карфагеном, но не готов был обменять звон серебра на гомон политики. У Магона брали кредиты купцы, открывающие рыночные прилавки, и любовники, желающие порадовать очаровательных девушек; почтенные матроны на грани разорения и жрецы, возжелавшие лучшей жизни; плотники, захотевшие маленьких радостей, и игроки в египетский сенет[33], сделавшие слишком большие проигрышные ставки.

Магон всегда давал фору – милостиво кивал, когда к нему приходили, умоляя подождать еще буквально несколько дней, и, заикаясь, добавляли – осталось собрать всего ничего. Магон кивал раз, второй, третий, а на четвертый пользовался тем же методом, что его отец, дед и прадед.

Методом весьма радикальным. Не отдашь – заберу.

Сейчас Магон сидел над свитками, сверяя и проверяя, – одной рукой водил пальцем по тексту, стараясь не потерять нужную строчку, другой ловко передвигал камешки абака[34]. Мыслями он частично все еще был с шаловливыми внуками, у которых гостил совсем недавно: принес сочные фрукты, играл, потом рассказывал превращенные в сказки истории о своих клиентах, а внуки слушали с открытым ртом.

Магон задумчиво почесал седую бороду – говорили, что слишком рано из нее ушел благородный черный, а он отмахивался, – и хитро улыбнулся. Полностью вернулся к миру серебра. Наконец-то очередь дошла до него – и лучше бы у него нашлось чем расплатиться.

Магон не был злым человеком – просто любил порядок во всем. Особенно – в своих деньгах. И если дисгармония чужих дел вела к хаосу в его деньгах – что ж, порядок придется восстанавливать, как богам из старых эллинских легенд, столь чтимых в то далекое время и бесправно забытых под суровыми взглядами нынешних халифов и острыми клинками их стражей.

Магон спрятал абак в сундук, свернул свитки, разложил по специальным секциям, выдолбленным прямо в стене дома. Смотря на них, всегда думал об Александрийской библиотеке – был там всего раз, но этого хватило, чтобы ослепить сознание. Дело за малым – дойти до одного из тех верзил, которые готовы сделать что угодно за оговоренную заранее сумму. А там уж как пойдет – может, их услуги понадобятся просто для устрашения, а может…

Магон услышал дверной скрип, обернулся и чуть не повалился – вовремя оперся руками о стол.

Римлянин. На его. Пороге.

Как посмел этот варвар с грубыми, неотесанными чертами лица, словно у сырой, неумело слепленной из грязно-красной глины статуи, прийти в его дом, прибыть в его город?! Магон знал – давно, когда эти варвары только выползли, как судачили, из своих мерзких щелей в земле и стали наконец похожи на людской народ, Карфаген милосердно заключил с ними торговый договор, но с тех пор всегда настороженно посматривал в их сторону.

Магон помнил, как беседовал с восточными мудрецами, гостившими в его городе несколько лет назад: они пили сладкое вино, курили полынь и, хмурясь, говорили, что Македония и Рим – две напасти и два испытания, посланные детям Востока богами. А Карфаген да Персия – последний рубеж увядающего мира. Рухнет он – рухнет и старый порядок. Кончится век Востока, наступит новый, страшный, непонятный, варварский. Первыми не выдержали персы: пали под натиском эллинов, потом – полководца Македонского. Когда три года назад умер Александр и Македония стала трещать, ломая собственные кости в кровавой резне сыновей правителя, карфагеняне радовались. Думали, такая судьба рано или поздно постигнет Рим. Но тот только рос, креп – стал, как о нем говорили, республикой! Сущее порочное колдовство. Думать иначе Магон не хотел. Нет иных объяснений.

А теперь один из неотесанных римлян стоит на его пороге и молчит. Магон получше вгляделся в уставшее, угловатое лицо – заметил черную татуировку-дракона, скрывающую шрам над глазом. Вздрогнул.

– Что нужно? – насупившись, пробурчал Магон.

Римлянин молчал.

– Что нужно? – повторил.

– Я хочу работать на вас. Хочу начать прямо сейчас.

Магон некоторое время сверлил римлянина изучающим взглядом. Зачем-то цокнул, потер большой палец о средний, вновь вгляделся в грозное лицо, в шрам, сокрытый татуировкой, оценил крепкое телосложение, мускулатуру и угрожающий вид. А ведь одной грубой силы порой мало. Сначала нужно запугать. Потом – давить. А кто откажется иметь на привязи одного из римлян, о которых ходят байки: мол, они родились из грязи, как мыши, глотают металл и без устали насилуют сразу нескольких женщин?

Магон улыбнулся. Кто же знал, что неотесанный варвар окажется таким подарком судьбы?

* * *

Куллеон не верил, что найдет силы это произнести. Не укладывалось в голове. Но, если он действительно хочет выполнить свой долг, придется…

После разговора с Грутслангом Куллеон вернулся на корабль, к щебечущим, хвалящимся находками и золотым песком торгашам. Не понимал, как вынес обратную дорогу, но, ступив на землю благословенного Рима, почувствовал невероятное облегчение – как атланты, когда мира, давящего на плечи, вдруг не станет.

Куллеон должен был посоветоваться с Луцием Папирием Курсором, консулом и добрым другом, братом по оружию. Не стал, конечно. Знал, что услышит. Как услышал тогда, после ужасного позора, который не смыть – в отличие от всей пролитой крови, он останется на руках едким налетом, у восточных колдунов не найдется чудодейственных средств, и даже боги от него не избавят. Поэтому, вернувшись из страны Медных Барабанов, Куллеон снял два своих меча, завернул в плотную ткань и зашел на борт чужого торгового корабля – о своих римляне только мечтали[35]. Заплатил, чтобы оружие перевезли тайком, – знал, что и в Карфагене найдет пунийцев, готовых оставить мечи на хранение за немалые деньги. Придется сделать это, чтобы не вызывать лишних подозрений и вопросов у городской стражи. Деньги, деньги, деньги – противно думать, что есть в мире такое место, где их гипнотический звон решает все вопросы.

В дни путешествия Куллелон спал плохо. Первым увидел вдалеке очертания Карфагенских гаваней, проступающих из-за тумана: круглой внутренней – военной и квадратной внешней – торговой. Пока причаливали, Куллеон смотрел на суетившихся купцов и плотников – корабельные мастерские прямо на пристани. Пытался вглядеться и в темноту военной гавани – не получалось. Догадывался, что там, в тех мастерских, сокрытых от глаз, тоже кипит жизнь.

В гавани Куллеона окружили – купи то, кричали ему, купи это! А он видел, как давятся торговцы, не желая улыбаться ненавистному чужаку, но все равно – улыбаются. Деньги есть деньги. Его пытались задобрить лучшими предложениями, но Куллеон отмахивался, мечтая обнажить мечи.

Отдал оружие на хранение в одну из портовых мастерских – хозяин лично при нем спрятал тканевый сверток под полу, застрекотав, как, мол, приятно иметь дело с благородными господами из-за моря.

Куллеон посмотрел на далекий холм Бирса, сияющий роскошью храмов. Стиснул зубы. Отправился в город, заранее зная, кого искать, и все еще не веря, что согласился на роль ищейки, грязного наемника. Если бы не то поражение, если бы не тот позор…

Расспросил местных о купцах, торгующих фантастическими тварями, о человеке по имени Баалатон – повезло, что оно оказалось редким, – и о лучших ростовщиках Карфагена. Так и узнал про Магона: кто-то особо болтливый рассказал, что у него в долгу полгорода, и пройдоха Баалатон, кажется, тоже – причем по уши, хотя, может, после страны Медных Барабанов дела того пошли в гору, добавил болтун, – вы ведь слышали про торговые экспедиции в это, Эшмун его прокляни, странное место, да? Куллеон только кивал.

Грутсланг сказал ему тогда, в пещере:

– Если захочешь поговорить со мной, найди старого халдея, что красит бороду черной краской и держит при себе Драконий Камень. Следи за пронырой-купцом, имя которому – Баалатон. Нужна астрономическая точность – мы все фигуры на этой звездной доске, он и ты, даже я, даже порой сами боги.

Куллеон не любил строить никаких планов, кроме военных, – знал безотказные тактики боя и не ведал извилистых путей лисиной хитрости. Но, пока он слушал щебетание пунийцев, ему пришла идея.

И вот он стоял на пороге ростовщика, не в силах выдавить из себя фразу, которую обязан был сказать. Ради Рима. Ради будущего. Ни настоящее, ни тем более прошлое Куллеона никогда не волновали. Сейчас – особенно.

* * *

Баалатон не помнил, когда так злился, – последний раз, наверное, во время давних перепалок с одним из кредиторов, и то – не настолько. Когда Кири – последняя надежда – сбежала, когда скрылась из виду, злость тут же сменилась апатией, будто раскаленный металл опустили в холодную воду.

Может, Баалатон догнал бы ее, если бы так не мутило, если бы мир не шатался из стороны в сторону. Что за заразу он подхватил в стране Медных Барабанов? Видел, как косятся на него люди, – похоже, какая-то дрянь на коже, на виду.

Хоть на колени падай прямо на оживленной улице, но потерять достоинство под палящим полуденным солнцем в разгар дня – хуже, чем умереть. Поэтому запыхавшийся Баалатон прислонился к стене одного из домов, стараясь не заорать и не заплакать. Он вновь лишился всего, к чему шел, – глупую гонку на потеху судьбе придется начинать с начала. А ведь крылья пламенного феникса так ясно вспыхивали в сознании…

Баалатон гордился своими предками. Они прочной нитью связывали великие державы прошлого – возили товары морями, драли огромные пошлины, соединяли Египет и Междуречье, эти имперские махины, не имевшие в достатке дерева – только ливанский кедр да сокровища Пунта[36] спасали их. А финикийцы, выходцы из Тира и Библа, с песчаных морских берегов, где мокрые следы окрашиваются призрачным пурпуром, придумали, как перехитрить надменных властителей старого мира; без них, финикийцев, мир бы рухнул, и они, прекрасно понимая обстоятельства, делали на них звонкие деньги. Да, Баалатон гордился предками, пусть и смотрел в глубину веков… с заносчивостью. Катастрофа бронзового века переломала миру кости, и не случись она, не попади в ракушку мира морской сор, не родилась бы новая ливийская жемчужина – Карфаген. Его город.

А что теперь он? Жалкий, никчемный, не получил ничего, к чему так стремился… что подумают о нем предки, которыми он так восхищался? Что подумает его город?..

Баалатон потер укус «обезьянки». Какая же дрянь, а он… Эшмун, почему он на нее так злился? Она ведь просто дикарка. Просто девчонка. Он мог только любить женщин, только использовать их, но… откуда в нем это? И все же! Она его укусила! Она не ценит его доброты. Она – последняя… Мысли оборвались от очередного спазма.

Кое-как Баалатон доковылял до дома, но на первом этаже, в зелейной лавке Фивы, его встретила не благодатная тишина, а резкий оклик:

– Баалатон! Какого демона ты удумал?!

Фива, когда злилась, говорила так, что дрожали горы и падали ниц цари. Она схватила Баалатона за плечо и с силой потянула на себя – тот, обессиленный, даже не сопротивлялся.

– Кого ты, идиот, привез с собой из страны Медных Барабанов?! Что за девушка, дурень?! И почему ты… так, а это что еще такое? – Фива коснулась его века.

– Да что ты делаешь! – Баалатон зашипел от боли и резко отвел ее руку. – Зачем же так…

– А, – вздохнула она, лукаво улыбнувшись. – Значит, ты не видел. Ну ничего…

Фива достала медное зеркальце с ручкой и ободком в форме змеи, свернувшейся кольцами. Ничего не говоря, подняла зеркало перед собой – так, чтобы Баалатон сам все увидел.

Увидел – и не поверил.

Вокруг правого глаза вены надулись и позеленели, как и кожа – покрытая чешуей и блестящая. Казалось, глупость – кто-то просто неудачно пошутил, растолок травы, добавил краски и измазал лицо, но потом, даже в мутном медном отражении, Баалатон увидел свои зрачки – покрасневшие и почему-то угловатые, как необработанные драгоценные камни.

– Это… – только и прошептал он, а потом, окончательно запутавшись, сел на один из сундуков. – Все, конец.

– Хоть расскажи, конец чего, глупый ты купец. – Фива забрала зеркало и загремела сосудами с лекарственными отварами.

Баалатон молчал, не готовый озвучить предательские мысли: как же так – вновь сделать огромный шаг, приложить столько усилий, почти коснуться сияющего золотом счастья, а потом будто снова оказаться над краем воющей пропасти, не имея больше никаких дорог, кроме как вперед, к обрыву, в холодную бездну, прямо вниз – ломая крылья надежды.

– Конец всего, Фива! – застонал он. – Глупая женщина, как ты не понимаешь! Я так устал стараться! Так устал падать и вставать! После этой страны Медных Барабанов, после глупого поручения Фалазара я наконец разом обрел все: деньги, возможности. Сначала у меня украли деньги… да я почти уверен, что стараниями старого скупердяя Фалазара, Эшмун бы побрал этих самолюбивых халдеев! И эта глупая дикарка! Обезьянка! Мой трофей! Я мог продать ее или, в конце концов, обменять на диковинную фантастическую тварь, а она сбежала! Искать ее в Карфагене – хуже, чем иголку в стоге сена. Если она вообще останется жива… И теперь еще это!

Баалатон коснулся века и зашипел.

Фива подошла, держа в руках глиняную миску с пахнущей горькими травами мазью. Тут же влепила пощечину – одну, вторую. Посмотрела Баалатону в лицо: стеклянный глаз, как обычно, словно видел вещи далекие, скрытые, мог уловить движения сверхъестественных субстанций.

– Ты скотина-мужлан, Баалатон, решивший сделаться из благородного купца грубым варваром. – Она окунула пальцы в мазь, стала натирать его веки и кожу вокруг глаз. – Я искренне презираю тех, кто торгует людьми, и искренне не хочу презирать тебя. Когда придет время, я хочу, чтобы статуэтка богини Маат не перевесила твое сердце, чтобы ты обрел свою вечность, дурак. А торговля рабами… особенно девушками, сам знаешь для чего… это пережиток старых времен, Баалатон. Их эхо еще здесь, но угасает с каждым днем. Не говори, что не чувствуешь, как мир меняется. Окончательно, бесповоротно. И я мечтаю, чтобы он менялся в лучшую сторону. Видеть величие там, где сейчас руины, идти на поводу у призраков – значит уподобляться Фалазару. Пусть он и твердит, что так лучше, что прошлое – якорь, за который можно ухватиться. Пусть думает, что я – такая же, как он, дочь павших империй, скучающая по великому прошлому. Ты меня понял, Баалатон, купец, сын Карфагена?

Не в силах ответить, он кивнул. Никогда бы не позволил отчитывать себя женщине, но Фива… ей сопротивляться не мог.

– Вот и отлично, – блеснула лукавая ухмылка. – От этих мазей полегчает. Еще дам тебе один отвар. Но, клянусь солнцем, я не знаю, что это за дрянь. Нужно… время. Очень постараюсь разобраться.

Баалатон хотел было сказать Фиве, что слышал странный голос – будто его собственный и чужой одновременно; что в эти моменты мир окрашивался призрачно-гранатовым. И еще сказал бы, что действительно стало легче от этой мази, холодящей веки.

Но тут дверь в зелейную лавку распахнулась.

– Нет, – только и пробормотал Баалатон, увидев, кто на пороге. Закатил глаза и повторил: – Эшмун, нет… Лучше бы Фалазар!

Краем сознания Баалатон слышал, как рокотом кованых доспехов смеется над ним злой рок, а ему вторит тоненькое посвистывание переменчивых струн судьбы. Молча, стараясь не корчиться от угасающей боли, смотрел на застывшего у порога Магона, а тот с интересом бегал взглядом по стенам и утвари: умел определить цену любой вещи молча, просто посмотрев на нее, – все вокруг твердили об этом, но никто не хотел проверять. Магон словно бы растирал между большим и средним пальцами песок.

– Чем обязаны? – наконец смог выдавить Баалатон. Прекрасно знал, чем обязаны, но тянул время, понимая: Магону зубы просто так не заговорить.

– Да так. – Магон шагнул в лавку, не дождавшись приглашения. Фива откашлялась, давая понять, что не рада гостю. Магон пожал плечами. – Почтенная Фива, к тебе никаких вопросов нет! Уж прости, но здоровье меня все еще не подводит – так бы первым делом пошел к тебе. Хороших врачей, даже, как ты, из Египта, сейчас не сыщешь… – Магон вновь обратился к Баалатону: – А вот ты что-то неважно выглядишь, купец, – пальцем указал на веко. – Неужто в тебе проснулся юношеский азарт и ты решил сэкономить на хороших девочках?

– Говори, зачем пришел. – Баалатон совершенно не желал поддерживать какую бы то ни было беседу. Раньше думал, что в жизни не обратится за кредитом, тем более – к такому расчетливому мерзавцу, но что оставалось делать? Ведь казалось, до мечты шаг, еще чуть-чуть, и счастье фениксом запорхает в руках – тогда ни о каких долгах думать и не придется. И вот нежданно-негаданно, на пороге триумфа – все рухнуло, рухнуло, рухнуло!

– Будто сам не догадываешься? Впрочем, погоди, сейчас напомню, – Магон чуть присвистнул и махнул рукой.

В зелейную лавку вошел человек, до этого ждавший на улице. Римлянина в нем Баалатон распознал с первого взгляда – слишком грубый для здешних мест, слишком бледный, лишенный азарта в глазах, но закаленный сталью сражений. Баалатон вздрогнул – зачем он здесь? Какой карфагенянин вытерпит римлянина на своей земле? Разве что ради выгодной сделки, да вот только римлянин дельца не напоминал даже отдаленно.

– Знаешь, я тут пересчитывал свои деньги, вел учет должникам, – продолжил Магон, улыбаясь, – и обнаружил, что ты, купец, – второй в списке на выплаты. Прости уж, что не первый, так вышло. Чудесный тут домик, не правда ли? И чудесный прилавок у тебя на рынке, почти у самого центра – ты же не забыл, на чьи деньги покупал его? Помнится, ты говорил, что отдашь все если не раньше срока, то день в день, только вот… либо у тебя проблема с обещаниями, либо у меня – с чувством времени. В последнем очень сомневаюсь. Купец, этот римлянин сказал, что готов побыть моим добрым другом и помощником – если ты понимаешь, о чем я. И, думаю, ты более чем понимаешь, что лучше не злить ни его, ни меня. Я даю тебе день, купец, – день, чтобы вернуть всю сумму.

Ростовщик Магон цокнул языком – еще одна мерзкая привычка, от которой Баалатона бросало в дрожь.

– Ты, говорят, побывал в стране Медных Барабанов и привез оттуда какую-то диковинку. Уверен, золотой песок прихватить тоже не поскупился – так что я точно знаю: тебе нужно было лишь напомнить про долг. А остальное у тебя и так получится. Скажи мне, я прав? Так ведь?

Баалатон сглотнул – Эшмун, и что теперь делать?! Прохрипел:

– Так.

– Ну и славно. – Магон вновь цокнул языком, похлопал Баалатона по плечу. – День, помнишь? А мы с моим римским другом просто присмотрим за тобой.

И Магон ушел. Прежде чем последовать за ним, молчаливый римлянин, все это время почему-то смотревший в пол, взглянул на Баалатона – так пристально, будто они знакомы; взглянул, сверкнув глазом, над которым поверх шрама вилась черная татуировка – дракон.

Баалатон не находил слов. Сначала смотрел в одну точку, потом закрутил головой по сторонам. Остановил взгляд на Фиве. Та, опережая его вопрос, пожала плечами и сказала:

– Найди ее.

– Что?

– Ты все прекрасно понял, Баалатон. Найди ее, – повторила Фива. – Как будто у тебя еще остались варианты. А я пока попытаюсь понять, что за болезнь тебя поразила. Но, как уже говорила, чувствую, что это не по моей части. Вот почтенные матроны…

– Что ты имеешь в виду?

Фива не ответила.

Да уж, подумал Баалатон, верно Магон отметил про диковинку из страны Медных Барабанов – только не знал, что диковинок у него две. Первую забрал халдей, а вторая сбежала.

Баалатон вздохнул, вновь уселся на сундук.

– Фива, скажи мне, почему боги так несправедливы к нам?

– Справедливы. – Она загремела сосудами с мазями и отварами. – Они многое забирают, но многое дают взамен. Вопрос только, когда – и в каких деньгах.

* * *

Стоило Куллеону отойти от купеческого дома, как Магон проговорил, смотря куда-то в сторону:

– Проследи за ним, римлянин. Я честный человек, но у меня есть сомнения насчет его честности. Следуй за ним до завтрашнего дня, а там уж посмотрим, пригодятся ли нам твои варварские мускулы.

– Не командуй мной, старик. Говори не таким тоном.

Магон вскинул руку, продолжил идти. Не останавливаясь, снова потер палец о палец.

– О-хо! Как мы запели. Заметь, не я пришел на порог твоего дома наниматься. Не я попросил образованного человека взять на службу грязного варвара, пусть и с парой блестящих медалей на груди. – Магон бесцеремонно щелкнул пальцем по лику Горгоны. – Давай напомню тебе простое правило, которое у вас в Риме, видимо, ленятся объяснять детям. Кто платит – тот и прав. По крайней мере, в наших с тобой отношениях. Пока плачу я, делаешь, что скажу. Дальше – валяй.

Магон взмахнул руками.

– Я слишком уважаемый человек, римлянин, чтобы бегать за должниками. Тем более – следить за ними. А ты на этой земле – никто.

– Знал бы ты, – сухо процедил Куллеон, гремя доспехом, – кто я на своей земле…

– У себя можешь быть хоть богом.

– Воля богов священна, – отчеканил Куллеон.

– Чудесно. Полностью поддерживаю, – эту фразу Магон будто прожевал. – Повторяю. На своей земле – хоть бог-герой. Тут – никто. Даже меньше чем никто. Сделай дело – я ведь хорошо заплачу. А зачем еще оказываться в таком дурном положении, как ты, если не из-за денег? Так сделай дело, а потом выпей, найди себе хорошую девочку…

– Не все решают деньги, Магон.

– Слишком тянешь «а» в имени, – поправил он. Снова цокнул и потер палец о палец. – Все, дружок. Не моя беда, что у вас деньги, видимо, еще не изобрели.

Если бы не бремя долга, если бы не рвение отмыться от позора, если бы не заключенная с Грутслангом сделка, Куллеон прикончил бы ростовщика Магона на месте. Голыми руками или нет.

Оставалось надеяться, что седой халдей, о котором шептал Грутсланг, – видимо, нахмурился Куллеон, его все же придется отыскать, – окажется не таким заносчивым и сможет без слов понимать язык силы и холодного металла.

* * *

Кири думала, что ей станет дурно от яркого солнца, но голова раскалывалась только от звуков, от сотен сказанных тут и там слов, предельно понятных по оттенкам и смыслам. Легкие и нежные бытовые фразы – что, сколько, зачем купить, – и металлические ругательства, и обжигающие замечания в ее адрес. Кири чувствовала на себе взгляды – иначе быть не могло. Переодетая в местную тунику, все равно не выглядела местной, в ней видели брошенный товар.

А то, что плохо лежит, принято забирать.

Кири, каждое мгновение проверяя бусы из красных камушков, наконец вышла к порту. Здесь стало легче – не так шумно, свежо; обдувал, трепал волосы морской ветер. Кири посмотрела по сторонам: у гавани теснились небольшие торговые ларьки и многочисленные мастерские; пахло деревом – его обрубали, стругали, шлифовали. Кири сделалось так спокойно, что она даже не заметила, как кто-то коснулся ее плеча.

Когда надавили сильнее, она резко обернулась, отпрыгнув в сторону.

– Э-ге-гей, – поднял руки смуглый мужчина. Моряк? – Чего же так пугаешься?! Первый раз в городе? Не местная, да? А откуда? Никогда таких не видел…

Кири молчала, просто изучая его взглядом.

– Хотя бы понимаешь, что я говорю?

Вновь вспомнила, чему учил ее Грутсланг. Сказала, донося саму суть слова:

– Да.

– Ну и странный у тебя акцент! Откуда к нам все-таки? Из каких-то диких местечек?

Кири не успела даже подумать, что ответить, – ее крепко обхватили сзади.

– Да хватит с ней уже сюсюкаться, – прохрипел схвативший. – Сам знаешь – делу время…

– Ты вообще умеешь быть любопытным? – тут же скис моряк. – Или тебе интересно только мясо?

– Спасибо, что избавил от ответа, – фыркнул схвативший, попутно зажав рот Кири рукой.

– Прости, – обратился к ней моряк. – Милой беседы у нас не получится. Но мы и так догадываемся, кто ты и зачем здесь, – впрочем, как обычно. Просто не хотим переплачивать, ладно?

Стоявший сзади ослабил хватку, чтобы толкнуть Кири в нужную сторону. Она только этого и ждала. Тут же вырвалась и, размахивая руками, не давая морякам опомниться, побежала куда глаза глядят.

– Ну уж нет, дура! – рявкнул державший ее, кинувшись следом. Второй моряк поступил точно так же.

Кири не замечала, в кого врезается, кто посылает в спину проклятия, а кто пытается остановить, – казалось, город всеми силами стремится убить ее. Чудом не задела кучу ящиков, пронеслась через толпу купцов, только-только вернувшихся из плаванья и с важным видом рассказывающих новые байки толпе зевак. Показалось, оторвалась, но только сбавила скорость – тут же почувствовала, как ее схватили за запястье. Резко затормозив, она чуть не упала.

– Ну все, – прорычал моряк. – Теперь не уйдешь!

Он потянул ее на себя и тут же вскрикнул от боли – хватка ослабла, Кири выскочила, тяжело дыша. Повернулась, увидела мужчину с деревянной балкой в руках – ею он только что ударил моряка по голове. Второй – начавший безобидный разговор – попятился, недоуменно смотря на нового участника погони.

– Убирайтесь, – рявкнул мужчина, переложив балку в другую руку. – Я доходчиво объясняю?

– Да успокойся. – Моряк помог стонущему другу подняться. – Если ты настолько хочешь забрать ее себе, просто сказал бы. Мы бы уступили…

– Я говорю: убирайтесь, – сквозь зубы повторил мужчина, тут же повернувшись к Кири. – А ты иди за мной, если не наобещала этим двум… всякого.

Она не хотела идти и с этим незнакомцем, но старейшины – как же не хватало их советов сейчас! – всегда учили выбирать меньшее из зол.

Дошли до мастерской. В нос ударил уже знакомый запах дерева. Хозяин захлопнул дверь.

Кири осмотрелась: кругом валялись инструменты, доски, бруски; пол был усыпан крупными вьющимися стружками, угловатыми обрубками и мелкими, как песок, опилками; на сундуках стояли простые, без росписи, глиняные сосуды или валялись отрезы плотной ткани. В стране Медных Барабанов не делали ничего подобного, даже сосуды лепили иначе – грубо, подражая творениям бога, которые, по легендам, тот ваял в полном мраке, до того как сгорел, чтобы стать солнцем, – но Кири не удивилась, не замерла от восторга и неожиданности. Грутсланг рассказывал, как мастерят в отдаленных уголках мира самые разные диковинки, что не чета их острым копьям, безвкусным одеждам, скудным бусам.

– Не бойся, – внезапно заговорил мужчина, наконец убирая доску. – Я не собираюсь просить у тебя того же, что они. Да и староват уже…

– Спасибо, – коротко ответила она.

– Мне не важно, кто ты, но я знаю, откуда ты, – усмехнулся он. Кири насторожилась. Заметив это, мужчина добавил: – Говорю же, не бойся.

Он вернулся к инструментам, совсем не обращая внимания на гостью.

– Я видел тебя недавно – когда тот купец вел тебя в город. Я знаю, куда отплывают некоторые корабли и откуда возвращаются. Тот плыл из страны Медных Барабанов – значит, ты оттуда же. Поверь, мне нет дела до диковинных зверушек…

И вот, зазвенело в голове, опять ее назвали так. Кири сделала пару шагов назад, уперлась в большой сундук, чуть не повалив стоявший на нем глиняный кувшин с остатками воды. Мужчина обернулся и на этот раз откровенно рассмеялся. Подошел ближе.

– Говорю же, не бойся. Я просто закончу работу, а потом мы найдем того купца, и я продам тебя ему обратно. И все в выигрыше, отлично придумано? А что это у тебя тут? – Он потянулся к бусам. – Что за камушки? Драгоценные? Твои или купец подарил?

Он коснулся бус. Решил рассмотреть. И Кири сделала единственное, что могла: схватила глиняный кувшин и, замахнувшись, ударила его по голове. Он зашатался, кривыми движениями начал отряхиваться от осколков, и этого мимолетного промедления Кири было достаточно, чтобы скользнуть мимо и выскочить на свежий воздух.

Она не знала, как долго бежала, – помнила только, что бешено оглядывалась, старалась держаться подальше от порта, нигде особо не задерживалась. Долго бы еще бродила, если бы не споткнулась в маленьком, плотно застроенном домами переулке. Ударилась коленками, оперлась ладонями о землю и оглянулась – поняла, что задела умело замаскированный люк; их мужчины делали нечто похожее, чтобы хранить запасы мяса убитых хищников.

Инстинкт потянул Кири вниз, туда, где прошла большая часть ее жизни, под землю. Чувства подсказывали – там безопаснее.

Она с трудом подняла крышку – благо в переулке было безлюдно – и начала осторожно спускаться по широким каменным ступеням. Сделав несколько шагов, задвинула за собой люк. Вздохнула – глаза давно отвыкли от темноты.

Она уже подумала, что ступени ведут в никуда, но тут внизу замерцал слабый свет; снова раздались голоса. Кири остановилась – может, вернуться наверх? – но, помедлив, спустилась до конца.

Здесь тоже были люди, говорили вполголоса. Важно чесали бороды, звенели кошельками. Широкий тоннель тянулся вперед, разветвляясь; вдоль стен виднелись подобия торговых рядов.

Кири молча шла вперед, всматриваясь и вслушиваясь.

– Этот василиск еще не дозрел, – говорил кто-то рядом, доставая из каменного контейнера, погруженного в деревянный ящик с землей, твердое на вид яйцо.

– …мне плевать, что будет с этой птицей и как ей будет больно, – я плачу только за два пера, понятно?!

– …да, три живых человека. Думаете, это большая плата?! Для них – как бы не так! Они кровожадный народ, но в обмен они предлагают такие чудеса, подмешивают кровь с искрами их богов в вино…

– …конечно, я слышал о шепотках в совете ста четырех – их решения всегда мудры, но в этот раз они дали слабину. Взгляните на этих римских выскочек – скоро они начнут портить нам все планы!

Путь освещало пламя ламп, стоявших у торговцев на прилавках или подвешенных к потолку. Кири легким ветром скользила по центральному тоннелю, искала место потише – не осмеливалась свернуть в ответвления.

Наконец нашла. Смогла успокоиться. Не хотела бегать дальше. Оставалось либо отыскать путь назад, к рокоту Медных Барабанов, либо броситься в открытое море, либо услышать подсказки от него. Но он молчал.

Додумать Кири не успела: сильный удар по голове – и мир померк, напоследок вспыхнув лунным серебром.

* * *

Фалазар помнил папирусы настолько древние, что те буквально рассыпа́лись в руках, – достать их стоило больших денег и усилий, как казалось тогда, тщетных. Снова и снова попадались витиеватые каскады слов – сплошь мутные иносказания, говорящие не об умудренности древних поэтов, жрецов и философов, а лишь об их косноязычии. Фалазар не нашел ничего сверх ему известного: Драконий Камень откроет путь к иным материям, к миру за гранью фантазии, к воздушной субстанции идей и, как следствие, к прозрению. Как, зачем, какой ценой – так и не смог понять.

Сейчас, когда в голове изредка звучал подсказывающий шипящий голос, все вставало на свои места.

Драконий Камень Фалазар нес с собой. Не трогая руками, словно боясь их запачкать, переложил в плотный мешочек и подвязал к поясу, спрятав под пестрым одеянием.

Выяснил у одного из старых знакомых-торгашей – никогда не питал любви ни к одному старому знакомому в этом городе, – не изменились ли входы в подземные тоннели. Когда тот, радостный, улыбчивый, готовый сколько угодно говорить о том о сем, подтвердил, что всё на своих местах, Фалазар окинул его надменным взглядом. Улыбнуться себе позволил, только когда отвернулся.

Прежде всего Фалазар решил зайти к Фиве – часто заглядывал к ней, блуждая по городу и пытаясь найти ответы на мучившие вопросы, главный из которых – когда потускнеет жемчуг Карфагена? Фалазар верил: Фива способна понять его; звал сестрой, но не по людской крови, а по имперской, благородной и, поговаривали, золотой; по крови великого прошлого, держав, что давно потускнели, но – Фалазар верил! – способны воскреснуть и воссиять, смеясь, вновь. И каждый раз Фива слала его прочь, иногда вежливо, иногда, если оказывалась особо занята, – самыми грубыми словами, шипя проклятия; а он отвечал тем же, стараясь не переусердствовать, ведь это сестра. Когда-нибудь поймет, что неправа.

Фалазар долго топтался возле зелейной лавки, размышляя. Сперва прошел мимо, но вернулся, не в силах справиться с искушением. Фива, только завидев его в дверях, бросила:

– Сгинь, седой халдей, с глаз моих, пока я не наслала на тебя проклятье двенадцати ночных демонов…[37] – Она отвернулась. – Уж не по твоей ли милости я теперь не могу найти лекарство, ломаю голову? Не волей ли твоих мертвых богов, которых ты рьяно молил ночами, проклиная весь Карфаген, Баалатона поразила странная болезнь?

– Сестра, ты ведь понимаешь, я…

– Сгинь, седой халдей! Докажи мне свою мудрость, в которую я перестаю верить с каждым твоим словом.

Фалазар не разозлился – только вздохнул, оплакивая упрямство Фивы и ее слепоту, неспособность увидеть очевидное и признать ошибки.

Грутсланг в голове зашипел, словно засмеявшись.

Теперь же Фалазар спускался по старым широким ступеням под землю – там прятался еще один рынок Карфагена, вросший в саму его плоть, ставший его жилами[38]. Знать бы, появились ли эти тоннели до неугомонных финикийцев или те выкопали их для защиты от ночных хищников, а потом – по порочной привычке – нашли более подходящее применение?

Фалазар презирал потаенный рынок – как и всё в этом глупом городе, по сравнению с сокровищницами гигантов древнего мира и гроша ломаного не стоящем. Но вот странность: именно здесь на Фалазара тонкой бархатной вуалью ниспадало такое спокойствие, что эту клоаку, где совершались десятки грязных и черных сделок, где, дабы не портить лоск Карфагена, торговали людьми и товарами, на которые совет ста четырех наложил запрет, – текстами о темной магии, проклятыми амулетами, одержимыми тварями из далеких земель, – даже хотелось… любить. Иногда. Отчасти. Но теперь – без разницы.

Фалазар понимал, что станет с городом. Знал, что сыграет в этом роль. Но опять – обрывки, опять – метафоры, опять – недосказанность. Самое главное – пророчество, так почему оно все еще не даровано ему в полноте видений? Драконий Камень в его руках уже долго, а в легендах говорилось о переменах после куда более короткого взаимодействия.

– Ты не явил мне пророчество, Грутсланг, говорящий по ту сторону. – Камень ступеньки раскрошился и захрустел под ногами. Фалазар сбавил шаг.

– К чему, когда ты знаешь, чем все обернется? Когда знаешь, что сам приблизишь такой исход? – прошипел голос на краю сознания. Драконий Камень еле заметно нагрелся.

– Я должен знать, чтобы возвестить об этом так, как пророки в священных песнях воспели гибель моего города и крах золотого прошлого…

– Прошлое, пророк, – казалось, Грутсланг смаковал, растягивал шипящие. – Что оно, как не прах под нашими ногами? Леденящее эхо старых богов, мертвые камни замолкнувших городов, труха упокоившихся людей? За что ты так хочешь цепляться – за эти фантомы, с такой легкостью ускользающие из рук? Они ведь никогда больше не затвердеют – не станут ни златом, ни серебром, ни даже крошащейся глиной. Останутся грязью минувших воспоминаний…

Фалазар наконец спустился. Нехотя чуть склонил голову, приветствуя ближайшего торговца и вглядываясь в блики ламп на стенах тоннелей.

– Но я могу понять тебя, пророк, – продолжил Грутсланг. – В этом ты похож на богов – они не способны смотреть вперед, не могут даже задержать свой вездесущий взгляд на здесь и сейчас. Постоянно оборачиваются. Вся вечность для них – один размазанный рассветным солнцем миг прошлого. Да, я могу понять тебя – и я явлю тебе видение, пророк.

Фалазар хмыкнул – пустые разговоры! Все вокруг только и могут, что говорить, говорить! Но вдруг Драконий Камень обжег кожу даже через плотный мешочек, и Фалазар с опозданием понял: полыхает его сознание.

Мир смыло зыбким песком.

И раскрывались перед черными шпилями туманной твердыни огромные бутоны красного мака, десятки, сотни, тысячи, а из их дурманящей красоты рождалось пламя – сначала алое, как снотворная кровь этих цветов, потом – рыжее, как умирающая трель заката, и наконец – белоснежное, как пена у морского берега. Челюсти голодного пламени смыкались над знакомыми бежевыми домами, терзали гавани, ползли к великолепному холму, где мрамор храмов чернел до угольного безмолвия; пламя окружало и его, Фалазара, – и вот он уже чувствовал, как, легкий, невесомый, срывается с места и вливается в эту симфонию грядущего, в хор разрушений, что разросся из алых маков забвения, пустил цепкие корни в сознание, в будущее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

То же, что водяные часы. Здесь и далее – прим. переводчика.

Вернуться

2

Ноль на арабском.

Вернуться

3

Здесь и далее в переводе Сергея Шервинского.

Вернуться

4

Изначально финикийское имя, вероятно, появившееся под египетским влиянием. Разделяется на «Балл» и «Атон», дословный перевод: «господин (мой) Атон». Атон – верховный бог Древнего Египта во времена фараона-еретика Эхнатона (Аменхотепа IV). Изображался в форме солнечного диска с лучами-руками. Здесь имя укорочено. Полностью звучит как «Баалиатон».

Вернуться

5

Вазир ибн Акиф использует античное название Африки – Ливия.

Вернуться

6

Древнеегипетский аналог уробороса, символизирующий вечность. Также имя бога Мехена и название древнеегипетской настольной игры.

Вернуться

7

Вазир ибн Акиф использует греческое название контор для обмена денег. В тексте мы сохранили именно этот термин, хотя в древнем Карфагене существовали настоящие банки.

Вернуться

8

Имеется в виду аптека – я перевел название как «зелейная лавка», чтобы сохранить некое ощущение старины (к тому же в массовое употребление слово «аптека» пришло позже описываемых событий). Зельями часто называли травяные лекарственные препараты.

Вернуться

9

Краткое значение и описание этого и других понятий, а также событий и исторических личностей мы собрали в приложении к изданию.

Вернуться

10

Древние египтяне верили, что человек думает сердцем.

Вернуться

11

Вазир ибн Акиф использует «шайтан», которое, конечно, лучше всего перевести как «черт/бес». Для сохранения атмосферы я адаптировал это слово как «демон», хотя в Античности оно не использовалось для обозначения никаких дурных сущностей. Восходит к древнегреческому daimon. Это – дух-охранитель человека, следующий за ним всю жизнь, его «тень».

Вернуться

12

Гранат – действительно распространенное в Карфагене растение. Само его название переводится как «пуническое яблоко». Однако неизвестно, были ли проспекты Карфагена действительно засажены гранатами. Этот образ может быть просто поэтическим домыслом Вазира ибн Акифа.

Вернуться

13

Здесь Вазир ибн Акиф, очевидно, ссылается на одну из легенд Арабского халифата, согласно которой на верише Александрийского маяка располагалась волшебная астролябия (иногда – зеркало) Пифагора, с помощью которой можно было видеть улицы Константинополя.

Вернуться

14

Имеется в виду Финикия, так как именно там из иглянок делался пурпурный краситель. Мелькарт – главный бог финикийцев.

Вернуться

15

Тут Вазир ибн Акиф совершенно прав – «Карфаген» действительно переводится как «Новый город».

Вернуться

16

Хабуб – очень сильная песчаная (или пыльная) буря.

Вернуться

17

Ненасытный морской дракон в хурритской мифологии.

Вернуться

18

Вазир ибн Акиф, очевидно, имеет в виду теорию происхождения существ из разных сред. Изложена Секстом Эмпириком: так, например, комары рождаются от испорченной воды. Муравьи, в свою очередь, – из забродившего вина.

Вернуться

19

Вазир ибн Акиф использует именно это римское слово по отношению к знатным женщинам Карфагена.

Вернуться

20

Мардук – верховный бог Вавилона, покровитель магии. Согласно поэме «Энума Элиш» («Когда вверху»), победил чудовище Тиамат и из ее тела создал небо и землю.

Вернуться

21

Также называются Геркулесовыми Столбами. Горы на берегах Гибралтарского пролива, которые, по легенде, создал Геракл после десятого подвига. Вазир ибн Акиф не упоминает этого в тексте, но дает намеки – Платон говорит, что раньше на столбах стояли колонны с надписью «non plus ultra» – «дальше ничего нет». Гибралтарский пролив считался краем мира. Переводя на современный – страна Медных Барабанов находилась за краем мира.

Вернуться

22

Перечисляются различные смертоносные змеи, встречающиеся в трудах многих античных авторов.

Вернуться

23

Лисий – греческий оратор и логограф (составитель судебных речей). Вазир ибн Акиф, вероятно, вспоминает его, так как описанный эпизод жизни Баалатона фрагментарно напоминает речь Лисия «Об убийстве Эратосфена».

Вернуться

24

Морфей в римской традиции.

Вернуться

25

Так греки называли то же природное явление, что в средневековье получило название «Огни святого Эльма».

Вернуться

26

Латинское «меч, изогнутый подобно серпу». Здесь я сохранил название в том виде, в котором оно находится в тексте Вазира ибн Акифа, так как называть оружие словом «фальката» было бы некорректно – это термин XIX века, да к тому же обычная калька с латинской фразы. Называть меч античным кописом также было бы некорректно, поскольку он изогнут меньше фалькаты.

Вернуться

27

«После бедствия память – другое бедствие» (лат.).

Вернуться

28

Здесь Вазир ибн Акиф, вероятно, ссылается на замечания греческого географа, автора книги «О невероятном» Исигона Никейского. Трибаллы и иллирийцы – племена, населявшие территорию Балкан. Исигон также полагал, что похожие люди со сдвоенными зрачками есть и в Африке.

Вернуться

29

Город Древнего Египта, старейший культовый центр бога Ра. Вазир ибн Акиф не ошибается – первые представления о фениксах действительно появились в Египте.

Вернуться

30

Здесь я оставил именно это слово, не став использовать более нейтральное «покои». Дело в том, что в Карфагене действительно были многоквартирные дома со сквозной лестницей, которая проходила прямо через квартиры (то есть без лестничной клетки). Об этом Вазир ибн Акиф писал выше.

Вернуться

31

Эрешкигаль – богиня подземного мира в шумерско-аккадской мифологии.

Вернуться

32

Здесь Вазир ибн Акиф имеет в виду орфическую легенду: вернувшись из подземного царства, Орфей отринул всех богов, кроме Диониса (и, предположительно, Гекаты).

Вернуться

33

Древнеегипетская настольная игра с костями и фишками, которая ассоциировалась с путешествием в загробный мир и, по легенде, была придумана Тотом – богом тайного знания, заклинаний и письменности.

Вернуться

34

Древний вариант счетов.

Вернуться

35

Вазир ибн Акиф безусловно прав – свои торговые корабли римляне пустили на просторы Средиземного моря только во II веке до н. э.

Вернуться

36

В египетских текстах – неизвестная территория Восточной Африки.

Вернуться

37

Здесь, вероятнее всего, имеются в виду демоны и иные сущности Дуата (египтеского подземного мира), по которому бог Ра путешествует 12 ночных часов (и преодолевает, соответственно, 12 врат).

Вернуться

38

Вазир ибн Акиф, вероятнее всего, фантазирует. Нет никаких свидетельств о подземном рынке Карфагена.

Вернуться