Дом Богачей
Михаил Лопатин

© Михаил Лопатин, 2025

ISBN 978-5-0065-8365-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Я нырнул рукой в карман и, не доставая монеты, насчитал двадцать два евро. Перебирая эту жалкую мелочь, я сидел на уличной веранде элитного ресторана при гостинице в центре Парижа – европейского сердца моды, престижа и роскоши, жадно заглядываясь в окна на кокеток модельной внешности, болтающих за столами со своими спутниками. Раскрепощенные, до наглости самоуверенные, загоревшие, блиставшие драгоценностями, эти люди были надменными отпрысками богачей и с рождения имели безлимит на счастье и власть. Деньги их родителей превращали заурядных пустышек в обожаемых всяким окружением любимчиков.

Внутрь меня даже не пустили – вся моя одежда была дешевле, чем белоснежные перчатки официанта, а ночь в здешнем номере стоила годовой зарплаты простолюдина. Больше всего на свете я мечтал попасть на этот праздник жизни, пиршество нескончаемого блаженства. Позволив себе только кофе с круассаном и уличный столик, я завистливо изучал через оконные стекла парней внутри, которым принадлежали красивейшие дамы мира сего. Что в их внешности было такого, чего не было во мне? Ровным счетом ничего, в том-то и дело. Одни были просто заурядными, другие к тому же низкорослыми, кривыми или вовсе банально глуповатыми на вид. Чем они превосходили меня, чем имели честь быть такими отвратительно счастливыми?

Отдав улыбающемуся официанту все свои деньги за глоток кофе, я с мерзким настроением покинул место, в котором слыл невидимкой, и пошел просто гулять – единственное, что я мог себе позволить в любом городе мира, даже самом дорогом.

Всех этих счастливчиков связывало между собой и отгораживало от меня только одно – богатство.

Часть первая. Судьбоносные знакомства

Глава 1. Первый из последних дней

Мечтая о чуде, иногда рискуешь получить его, оставшись при этом ни с чем.

М. Петросян, «Дом, в котором…»

Падение мое началось тем роковым, необычайно теплым майским днем, когда я впервые увидел ее – Еву, столь разнузданную и притягательную девушку, что меня охватила паника.

Я гулял по бульварам Парижа – типичный юноша, полный противоречий, еще стесняющийся знакомиться, но уже созревший для самых развратных действий. Стоял тот опасный период весны, период устоявшегося, липкого тепла, когда манящие женщины сбрасывают с себя тяжесть оков зимних одежд и, словно фениксы, возрождаются в ярком естестве, сводя с ума мужчин.

Я был одержим этими неприступными колоннами ног, словно нищий перед зажиточным: каждая дама становилась богатством, недосягаемым для меня. Мне было семнадцать лет, в сентябре уже совершеннолетие, а в моей спальне девушки появлялись только на экране компьютера. Иногда я тайком фотографировал самых одаренных природой красоток и прятал снимки у себя на ноутбуке, коллекционируя прекрасное.

Возобновлялся всепоглощающий блуд и разгул доступных тел, раздетые под солнцем дамы в открытых нарядах сводили с ума, воздух был пропитан похотью, у меня кружилась голова от этих богинь. Мое голодное естество металось от одной девушки к другой: я воображал их блудницами, снизошедшими в мою постель для ублажения, и пришлось шлепнуться на лавочку от головокружения: вся кровь из головы сбежалась в пах.

Присел я у площади Бастилии, вечерний Париж по-субботнему оживал. На самой площади проходила акция протеста против ужесточения миграционной политики, о которой предупреждали еще с утра на радиостанции Franceinfo. Улица кишела переселенцами, а я разглядывал толпу, выбирая самых очаровательных иммигранток, жадно поедая взглядом загоревших к лету ослепляюще ярких скандинавских блондинок; роковых, по-восточному экзотических брюнеток-сердцеедок; огненно-рыжих бестий, горящих живым пламенем Шотландии; и темнокожих загадочных африканок, одетых в столь тесные джинсы, что ягодицы, к которым, видимо, мне никогда не прикоснуться, будто рвались наружу.

Я был чертовски одинок, казалось, целую вечность; период моего созревания давно прошел, а я с тех пор так ни с кем и не спал. Не считая высокого роста, внешностью я обладал самой заурядной. Возможно, во мне угадывались мужские черты, но все это блекло перед огромным нюансом: меня с двенадцати лет нещадно осыпало прыщами, в основном на теле, лицо чудом оставалось почти нетронутым. Они то проявлялись, то исчезали, с начала этого года их стало меньше, и я решил действовать. Единственный прыщ был на лбу, я не выдержал и почесал его, пошла кровь, и я весь вымазался. Это Бог меня наказывает за грехи – так бы сказала моя набожная мать.

Только вот грехами-то я и был обделен, стесняясь с такой россыпью знакомиться. Как избежать клише, вечных шаблонов, пустых фраз и показать себя с уникальной стороны, блеснуть умом, оригинальностью и, как следствие, обаянием? Кровь по-весеннему закипала в чреслах, и так много чудес обещала толпа иностранок… Я жаждал скорее попасть на этот пир мятежников. Слишком долго мои гениталии оставались не у дел. Утром я в очередной раз проснулся от поллюции, и во мне что-то окончательно сломалось. Хватит это терпеть, сегодня же познакомлюсь с девушкой и неважно, что буду выглядеть глупо.

Грезя о прекрасном знакомстве, я увидел на импровизированной сцене перед толпой протестующих ее – самую очаровательную молодую метиску, какую мне доводилось встречать в своей жизни. Она выкрикивала в мегафон лозунги, ей в такт вопила толпа, поднимая разные тематические плакаты: «Скажем „нет“ расслоению общества!», «Гражданство – выбор каждого!», «Долой коррупцию и полицейский произвол!», «Свободу политзаключенным!». Девушка так бойко надрывала связки, что вены на ее шее набухли.

Я сразу влюбился в это непостижимое слияние Азии и Африки, сделал несколько фото. Смуглая кожа, в меру узкие глазки – она была венцом творения природы, взяв все лучшее от обоих континентов. Миллионы лет эволюции прошли не зря: природа все это время создавала совершенство. На вид ей было не больше двадцати семи лет. Меня пленили ее черты; перестав дышать, я гадал, что больше всего очаровывало в ней: матовая кожа карамельного цвета с кофейным отливом, переливающаяся на солнце всеми оттенками вечерней Сахары; изумрудные глаза, не допускающие оправданий; экзотика внешности с восхитительной примесью сакуры и арабики, которую мне никогда не доводилось видеть в столь редком союзе миров, или пышные черные, как кипящая смола, волосы? Я восхищался ее спокойствием посреди всеобщей суматохи: говорить в мегафон и раздавать листовки у нее получалось одновременно.

На этом волшебство заканчивалось, и начинались подозрения: кто-то заставил эту красу надеть на себя едва ли не мешок – не одежда, а какая-то нелепость, нечто среднее между бесформенным сарафаном и рясой священника. На голове была не то повязка, не то очелье с какими-то узорами, похожими на языческие, такие же были и на платье. Она спускалась со сцены с фразой: «…Но мы знаем решение всех ваших бед, подходите к нам за информацией и подарком», – и возвращалась к своим, таким же ряженым. Это ее своеобразное окружение просто бросалось в глаза. Мужчины и женщины в белых одеяниях, похожие на язычников, держали в руках книги, брошюры, какие-то сувениры и приглашения на медитативные курсы по личностному и духовному росту с крупным слоганом на флаере: «Ты полюбишь себя обновленного – сильного и эффективного человека». Я немного разбирался в религиях благодаря своей матери, и эти люди не представляли ни одну из распространенных конфессий. Тексты флаеров не оставляли равнодушным ни одного наивного, коих здесь было полно: обещалось, что любая существующая проблема решается по их новой методике – медитации прямо во время обучения личностному росту и практического закрепления секретными приемами. Алчные люди хватали все подряд, лишь бы урвать бесплатно. И это в Центральной Европе в XXI веке!

Недолго я разглядывал это безумие, сидя на лавочке и оттирая лоб от крови. Ко мне подошел один из этих ряженых со своими флаерами и начал отточенными фразами шустро уговаривать прийти на первую бесплатную лекцию по саморазвитию. Я по привычке сразу же вежливо оборвал богослова:

– Не надо мне обрабатывать мозги!

Насколько же по-другому прозвучал мой ответ, когда с тем же предложением неожиданно подошла она, жестом попросила коллегу оставить нас вдвоем и произнесла медленно, с самой томной интонацией:

– А вы тоже к нам хотите? Возьмите, пожалуйста, мой флаер, тут адрес, где мы собираемся на групповые исцеления. Это бесплатно, уйти можно в любой момент.

Я сглотнул, пытаясь оторвать взгляд от ее пухлых губок, а когда волшебные азиатские глазки будто сверкнули при слове «групповые», я так и поплыл. Знал, что не приду, не такой я идиот. Моя экзотическая мечта, собравшая лучшее от каждой нации, стояла теперь так близко, что даже под рясой угадывалась фигура из сплошных округлостей. Сама Афродита разгневалась бы при виде ее красоты, пожалев, что не родилась метиской. К ней можно было приревновать даже священника, давшего обет безбрачия. Я был возбужден, испуган, опустошен; испытывал только одно желание – завязать знакомство; только одну тревогу – потерять. К флирту я оказался не готов – был потрясен, не мог подобрать слов. Мой разум наглухо заблокировало, вульгарные мысли метались в голове, словно паруса галеона в шторм.

Ее нежные ручки жестикулировали, губки продолжали шевелиться, сути речи я не улавливал, просто иногда повторял: «Приду, мне несложно». Не смея оторвать глаз от прекрасного, пытался понять – она убеждает меня через кокетство? Таким пошлым взглядом можно было вводить в транс, доминировать, разоружать целые армии. Эта девушка не просто умудрялась сочетать противоположности, она сама их создавала, находясь не на своем месте; она скорее вписалась бы в ночной клуб, чем в церковь. Все к одному – я дал согласие. Мелочь во имя высшего блага: узнать адрес, где можно встретиться с ней. Она сказала, что лично проводит все медитации, это меня и добило. Вы без труда поймете мое смятение, вообразив, как Ким Кардашьян в монашеском облачении бродит по улицам Парижа и завлекает к себе заниматься растяжками на ковриках.

Услышав мое «да», она с улыбкой протянула свою макулатуру и была такова. Я чувствовал, что если сейчас ничего не сделаю, то не прощу себе очередной упущенной возможности. Позади меня была клумба: ни секунды не колеблясь, я вырвал синюю фиалку и, догнав метиску, подарил эту кроху.

– Вы знаете, мне приятно, честно, – на этот раз дежурная улыбка исчезла с ее лица.

– Я вам признаюсь, и будь, что будет, – глубокий вдох, – я сражен вашей красотой, не поужинаете со мной? – спонтанно вырвалась из меня смесь современных формальностей с устаревшими фразами. Глупо и банально.

– К сожалению, мне нельзя, – произнесла она и поцеловала меня в щеку горячими губами.

Вот и все, что у меня от нее осталось, – горстка загадочных слов. Она даже не успела объясниться, ее окликнул какой-то громила в такой же белой мантии:

– Ева, нам пора, полиция уже здесь.

Он бесцеремонно схватил ее за руку и потащил, я даже не успел возразить. Ева и вовсе не сопротивлялась, я лишь услышал, как она назвала его Элиудом. Цветок она тут же спрятала под одеждой. У бульвара Бурдон громила усадил Еву в черный фургон, номер которого я зачем-то пытался разглядеть; там уже сидели остальные ряженые. Тонированный «Рено Трафик» скрылся за углом. Я был сражен ее словами: кто мог ей запрещать ужинать с парнями?

Площадь Бастилии тем временем превратилась в муравейник: примчались полиция, национальная жандармерия, протестующие бросались металлическими ограждениями, камнями, жандармы достали щиты, дубинки, дымовые шашки, ловили возмущенную публику и скручивали руки. Рядом с этими бунтарями стало опасно находиться, я кое-как унес оттуда ноги.

Добравшись к вечеру до дома, узнал из новостей, что такие акции проходили одновременно еще в Лионе, Дижоне, Марселе, Страсбурге, Тулузе, Реймсе и Бордо. Полиция объявила о четырехстах арестах в ту ночь, по всей Франции было мобилизовано около сорока тысяч жандармов.

Запершись в своей комнате, я поник. Париж не столь огромен, однако человек теряется в его возне, как еловая иголка в муравейнике. Я остался наедине с фанатичным порывом любыми силами найти Еву, пусть даже все летние каникулы уйдут на поиски. Если бы я только знал, к чему приведет меня это знакомство.

Глава 2.
Дружба поколений

Думайте о прошлом, только если воспоминания приятны вам.

Д. Остин, «Гордость и предубеждение»

Парень, который рассказывал мне историю своего знакомства на митинге, с первых слов не внушал доверия, должна сказать. Я находилась в его одноместной палате клиники «Трокадеро» на улице де ла Тур. Начальник, комиссар полиции Жан-Марк Фальконе, направляя меня сюда час назад, сказал:

– Мия, поезжай в «Трокадеро», палата сто седьмая, там какой-то побитый юноша все время повторяет имя «Ева». Узнай, кто с ним так расправился.

– Почему его не допросят? Я ведь психолог.

– Мия, он сбежал из какой-то секты, едва живой, лыка не вяжет, всех боится, твердит, что его разыскивают. Поэтому слушай задание. Следователя тебе дадим на подмогу – бери своего дружка Эмильена. Поезжайте, надо побеседовать с ним. Полицию он сейчас побоится информировать, поэтому представься штатным клиническим психологом, форму сними здесь, в участке, есть во что переодеться? Халат там возьмешь. В общем, я в тебя верю, Мия! Разговори пострадавшего мягко, но очень подробно, не торопи, врач сказал – у него шок. Пусть вспоминает каждый свой шаг хоть с самого рождения, нам нужна полная картина для расследования. Судя по описанию, эта секта не под нашим колпаком, мы их не знаем, а они избивают людей, скрываются, бог его знает, что еще творят!

– Будет сделано, комиссар, – не без иронии произнесла я.

– Все, не дуйся, дело может оказаться стоящим, поезжай, развейся. Диктофон возьми, пиши все показания, не забывай подзаряжать его после каждого сеанса. Ни слова о том, что вы из полиции, Эмильен пусть даже носа в палату не показывает, за дверью охраняет. Эй, Эмильен! Быстро за руль, едешь с Мией в «Трокадеро».

Переодетые в «гражданку», мы выехали на нашей малютке – служебном «Пежо» триста седьмой модели – в сторону клиники. В машине сразу воцарилась тишина, какой никогда между нами не было. А все потому, что вчера случился казус. Коллега Эмильен признался мне в любви.

И дело было не в моем шоке, который он воспринял как отказ – я ведь и сама не знала, согласна ли на отношения, – дело было в моем недавнем разрыве с Фредериком. Однажды он просто уехал и больше не вернулся. Отправился в Марсель по работе – он журналист, а не вернулся потому, что я сама попросила. Он был редкостным бабником, изменить которого не получилось даже мне, несмотря на все психологические уловки. Даже когда я на мгновение оставляла Фредерика одного, отходя в дамскую комнату перед посещением кинотеатра или боулинга, по возвращении видела, как он заигрывает с очередной кокеткой. «Да мы просто столкнулись, разговорились, никакой эротики!» И это у меня под носом, в одном помещении.

После такого я была как на пороховой бочке, когда он отбывал в командировки. Даже пыталась проверять его на факт измены – подкидывала в сумку диктофон в форме шариковой ручки, приобретенный на Amazon в разделе «Шпионские штучки»; в его автомобиль вешала ароматизатор со скрытой камерой, рылась в его походной сумке, искала в блокноте подозрительную заметку – любое женское имя резало меня без ножа. Три года работы в полиции давали о себе знать: задатки детектива делали из меня следователя с первых лет службы. Моя одержимость нарастала, теперь я жаждала найти дамский волос на штанине, пятнышко тональника на кардигане, царапинку на спине, засос на шее, уголок салфетки с номером телефона, от которого веяло бы женским парфюмом. Фредерик заметал следы, сжигал мосты, но я знала – в командировке он неизменно пользуется случаем. Есть такие мужчины и все тут. Они не плохие, просто не ведают, что творят.

Если знаешь, что искать, всегда рано или поздно находишь. Этот день настал. Когда я уже отчаялась получить доказательство неверности и решила, что Фредерик меня любит и не изменяет, случился сбой в его отлаженной системе. Однажды я просто не вовремя позвонила ему. Он был за рулем, ехал на съемки репортажа о беспорядках в Каннах – там общественность была возмущена присуждением «Золотой пальмовой ветви» фильму о женитьбе сына олигарха на проститутке, мол, даже «Субстанция» была достойнее. Телефон Фредерика был на беззвучном режиме в кармане, трубку он не брал, но она взялась сама – чудом или с божьей помощью, и я оказалась свидетелем неприятнейшего разговора. Во-первых, он ехал с девушкой в своем автомобиле, хотя мне сказал, что его напарник по съемкам мужчина, во-вторых, судя по пошлым репликам, ехали они совсем не на Каннский кинофестиваль.

Наслушавшись вдоволь, я бросила трубку и тут же в сердцах написала ему сообщение, чтобы больше не возвращался ко мне никогда. Естественно, он примчался уже на следующий день, моя мать ему открыла. Зная, что так будет, я заблаговременно ушла из дома. На улице как раз стояла дивная погода, суббота выгоняла на улицы все больше людей, местных и неместных. Я сливалась с этой толпой, позволив ей вести меня, подобно тому, как горная река толкает каноэ. Так я и оказалась в баре, когда позвонил мой напарник Эмильен. Ему было скучно, он хотел компании не меньше меня. Две одинокие души восстали против всех обидчиков, а местом революции была избрана барная стойка.

Напившись замечательного местного пива, мы обнимались, хохотали, вспоминая детские ляпы – мы были лучшими друзьями с пеленок, как и наши родители, которые даже пытались нас сватать. Эта дружба, передававшаяся из поколения в поколение, была мила сама по себе. Эмильен называл меня принцессой, потому что в садике на праздничном утреннике во время хоровода я умудрилась на глазах у всех шлепнуться, поскользнувшись на горошине. В школе он в шутку именовал меня богиней; я спросила, чем обязана такой честью, он с улыбкой ответил: «Потому что ты Мегера». Позже мы сошлись на «принцессе».

Эмильен с детства знал, что хочет быть полицейским, этаким вооруженным до зубов копом на хвосте мафии, и все школьные годы уговаривал меня пойти за ним. Я не шибко рвалась служить в правоохранительных органах и отучилась на кафедре психологии. Но в конце концов Эмильен убедил и через кадровый отдел поспособствовал тому, что меня взяли на должность штатного психолога. Вдвоем работать стало гораздо веселее. Он заезжал за мной по утрам с кружкой горячего кофе из автомата и пончиками: «Все как в кино, смотри», – и забавно улыбался. Началась новая эпоха нашей жизни – мы повзрослели. Эмильен возмужал, я расцвела. Никто не знал моих капризов лучше, чем он, как и я – его увлечений. Он собирал редкие модели автомобилей, обожал работать руками, мастерить, коллекционировал раритетные издания любимых писателей, фигурки из «Звездных войн». Еще ему нравилось заигрывать с девушками и делиться описанием подвигов со мной, но получалось у него через раз.

Мы любили секретничать, кажется, с самой юности. Однажды я не выдержала и спросила у Эмильена по пути из школы домой (нам тогда было по четырнадцать лет, я была совсем оторвой): «Вы, парни, что, правда кончаете во сне?». Сейчас нам по двадцать восемь, и с годами наши секретики стали еще пошлее.

В последние пять лет у нас сложилась традиция встречаться раз в месяц в баре «на кружечку». Эмильен делился постельными подвигами, удваивая любые достижения, затем наступал мой черед, но я, наоборот, изливала душу по поводу переживаний, а не действий. Если бы он знал, что мы вытворяли в постели с Фредериком, его бы хватил удар. Так всегда и происходит – женщина никогда не говорит о том, чего у нее в избытке, мужчина не говорит о том, чего ему смертельно не хватает.

И вот произошло то, чего я уже и не ждала: Эмильен, наслушавшись о моих слежках за Фредериком и его бессовестных похождениях, взял меня за руку и выдал:

– Бросай его, будь со мной.

К тому моменту мы были пьяны донельзя. Я как-то замедленно повернулась на стуле, посмотрела на него, не понимая, шутит он или нет, закрыла рот рукой и замерла. Он изучал мою реакцию недолго.

– Я люблю тебя.

Так и не произнеся ни слова, я сидела в ступоре. Все это было сказано резко, в лоб, я не знала, что ответить. Мою минутную заминку он воспринял как холодное безразличие, отказ. Я столько пережила из-за Фредерика, что месть ему только подлечила бы меня, хотя я и не считала себя мстительной Мегерой, как он выражался. Будь мы в какой-нибудь гостинице, возьми он меня, да поуверенней, я, наверное, не смогла бы отказать. Не знаю.

Все это произошло вчера в баре «Бристоль», и вот сейчас мы едем на вызов в клинику «Трокадеро» к избитому юноше в недоумении, как обсудить это признание. Первым тишину прервал Эмильен:

– Мия, я не давлю на тебя, но ты ничего не ответила, не было ни отказа, ни согласия, что мне думать?

– Эмильен, позволь мне немного разобраться в себе. Пожалуйста.

– Как скажешь, принцесса, я всегда рядом, ты ведь знаешь.

Моя мать поведала, что, пока я была в баре с Эмильеном, приходил Фредерик, она его угостила чаем. Но уйдя из квартиры, он просидел весь вечер под окнами в автомобиле, поджидал, когда я вернусь домой, как какой-то сыщик на слежке. Затем, видимо, решил, что я специально заночевала у подруги, и уехал. По словам мамы, мы разминулись на двадцать минут. И когда в воскресенье меня вызвали в участок, я сорвалась с самого утра. Сбежать и заинтриговать своего любовника, да еще наслушаться похвал от начальства за самоотверженность (все равно в понедельник мне дадут выходной, когда остальные будут пахать), – таков был мой коварный план.

Даже на вызове я не могла отвертеться от мыслей об изменах: тот женский голосок, что я слышала по телефону Фредерика в Каннах, не давал покоя. Такие сладкие речи действовали на него, как мулета матадора на быка: Фредерик терял рассудок, отвечал флиртом любой кокетке, лишь бы овладеть ею, затащить в постель. От этих размышлений сперло дыхание, сердце защемило и стало перебиваться.

– Эмильен, мне плохо, остановись, пожалуйста!

Он резко перестроился в первый ряд и надавил на тормоза, съезжая прямо на тротуар. Позади нас раздались крики, клаксоны, визг шин – мой напарник чуть не устроил аварию, не включил поворотник, проблесковые маячки. Испарина покрыла мой лоб и ладони, ногу свело, заболел живот. Фредерик изменял мне в каждой командировке! Он ведь ни разу не предлагал поехать с ним даже в соседний Версаль, не спрашивал, как у меня с рабочим графиком, просто срывался в последний момент, якобы его не предупреждало начальство. Иногда даже вечером уезжал, что меня просто убивало. «Детка, тут срочное дело, в элитном клубе „Ночная роскошь“ от передозировки наркотиками погиб сын нефтяного магната, толстосумы совсем с жиру бесятся!» Я подкидывала ему GPS-маячок в сумку и забирала на следующий день, подключала к компьютеру. Сигнал показывал, что до ночного клуба он так и не доезжал. «Батарейка села в пути», – утешала я себя. Вместе мы не жили, знакомы были девять месяцев, но те первые недели свиданий наполнили мою жизнь такой страстью и энтузиазмом, что я не могла просто отпустить того, кто дарил мне столько блаженства и энергии. До вчерашнего дня я пыталась его перевоспитать.

Когда я отдышалась, Эмильен спросил:

– Ну как ты, принцесса, все в порядке?

– Уже отпустило, просто перехватило дыхание, спасибо. Долго еще ехать до клиники?

– Мы, в принципе, добрались, «Трокадеро» прямо за углом, можем пройтись по свежему воздуху.

– Да, отлично, так и поступим, заодно машину спрячем.

Мы выбрались из нашего «Пежо», заперли двери и пошли.

– Ты же помнишь, что это не допрос, разговор поведу я, якобы работаю штатным психологом в клинике.

– Да, побудешь в моей шкуре, не только же с психами тебе общаться.

– Все мы психи. Просто в разные периоды жизни.

– Мудра не по годам, принцесса.

– А то.

– Комиссар Фальконе рассказал хоть что-нибудь по этому пострадавшему? Раз мы к нему приехали прямо в поликлинику, да еще в воскресенье, он, видимо, не просто очередной подравшийся бездельник.

– Он, судя по всему, и не дрался, комиссар рассказал о налете на его квартиру: юношу избили в собственном доме, ничего не украли и ушли. Сразу, как узнаю его имя, я тебе отправлю сообщение.

– И я пробью по базе его адрес, узнаю, пострадали ли его родители, где они, и вообще, был ли он именно в своей квартире, – сказал Эмильен, зная лучше меня, что делать.

– Читаешь мысли, ну как бы я без тебя жила?

Мы вошли в «Трокадеро». Насколько пейзажно было на улицах Парижа, настолько же угрюмо было в помещениях клиники. Допрос в полицейском участке, на своей территории – это еще куда ни шло. А здесь, в этой обители болезней, старости и разложения хотелось и самой удавиться. Парадный холл здания и яркий цветущий сад на заднем дворе обманчиво пускали пыль в глаза – стоило пройти вглубь, в крыло тяжелобольных, как облупленные стены начинали давить, из них сочились яд недугов, хворь отчаяния и тоска по минувшим дням. Все эти допотопные кушетки и рентген-сканеры, обоссанные инвалидами простыни коек, воняющие спиртом бутылки, заполненные невесть чем зараженной кровью пробирки нагоняли тоску похлеще кладбищенских склепов, ибо там смерть уже поработала и сгинула, а здесь ходила по пятам за теми, кто был близок к пропасти, но пытался бороться.

Нас встретил врач, за которым был закреплен наш пострадавший, звали его Леонард Жибер.

– Доктор Жибер, меня зовут Мия Дифенталь, это Эмильен Гастамбид, окружная полиция Парижа, – мы показали удостоверения.

– Мадам Дифенталь, – кивнул доктор, – мсье Гастамбид, здравствуйте, чем могу быть полезен?

– Мы по поводу пациента из сто седьмой палаты, проводите нас, будьте любезны.

Леонард жестом указал на коридор: следуйте за мной, господа. Доктор, на вид не более сорока лет, уже с проплешиной на голове, шел, сомкнув руки в замок за спиной; на нем был белый, слегка помятый халат, штаны вообще походили на кальсоны. Видимо, в воскресенье он не ожидал принимать у себя полицию. Мы сами были не лучше: я переоделась в участке в спортивный костюм – единственное, что было с собой, потому что я планировала в конце дня заскочить в тренажерный зал побегать, хотя больше любила растяжки и йогу. Эмильен был хотя бы в джинсах и поло.

– Доктор Жибер, мы с коллегой не по форме, потому что поступила информация, что пострадавший может находиться в опасности или под слежкой религиозной секты. Первое время я буду представляться психологом вашей клиники, мне нужен халат моего размера, – произнесла я. Эмильен добавил:

– В каком состоянии сейчас пострадавший? Что-нибудь известно о нападавших?

– О нападавших неизвестно ровным счетом ничего. Патрульные нашли парня в Пятом округе Парижа прямо на улице Шантье едва в сознании, его избивал какой-то громила, который сразу сбежал. Ах, да, имя парнишки Адам.

– Ладно, это мы все выясним. Нам нужны имена патрульных, они обязаны были записаться в вашем дежурном журнале, а также письменный доступ к палате этого Адама на трое суток. Больше никого не впускать, даже охранников. В наше время подкупить можно любого, а деньги в сектах водятся.

– Все сделаем, мсье Гастамбид, мадам Дифенталь, – врач поклонился, остановил на ходу медсестру, которая вышла из сто седьмой палаты. – Мадлен, принеси халат для этой девушки и подскажи, как там Адам?

– Вроде немного угомонился после двойной дозы успокоительного, швы наложили, – ответила она и достала халат из шкафчика напротив, – вот, держите, ваш размер.

Я надела халат, плотно завязала его, чтобы скрыть спортивный костюм.

– Спасибо, дальше мы сами, – произнес Эмильен.

Врач с медсестрой ушли.

– Эмильен, давай так: если пациент не будет буянить, то ты поезжай через часик…

– …купить чего-нибудь вкусненького на обед, желательно с курочкой и кремовым десертом? – договорил он.

– Ты знаешь, как меня порадовать, дорогой мой Эмильен, – обняла я его и поцеловала в щеку, – мы сегодня тут будем долго, я хочу узнать побольше, и пока не оставим Адама на ночь одного. Охрана клиники не внушает мне доверия. Фанатиков не остановят эти старички с рациями, если они вообще существуют. Я пока скептически отношусь к показаниям пострадавшего, взятым у него уличным патрулем в первые часы после нападения. Это мог быть типичный бред человека в шоковом состоянии.

Итак, я вошла в палату к пострадавшему, его на самом деле звали Адам, и он утверждал, что год назад попал в секту, которая собирается убить его за побег. На этого беднягу, честно говоря, тошно было смотреть: порезы на лице, окровавленные бинты на торсе, под которыми угадывались множественные побои, ключица сломана, выбиты зубы, на руку уже наложили гипс. Увидев на нем лохмотья, я поняла, насколько он вчера ночью промерз: было около нуля градусов. Мы с Эмильеном как раз, выйдя из бара, садились в такси – на улице поливал, как из ведра, холодный февральский дождь.

Я достала и включила тайком диктофон, положила его за ножкой своего стула на пол – сидела я напротив койки пострадавшего, лицом к окну, спиной к двери. За окном было угрюмо, даже темно, тучи заволокли Париж непроницаемым куполом; казалось, солнце перестало существовать. В палате было зябко, и я не пожалела, что на мне под халатом спортивный костюм. Адам не знал, куда деть свои исхудавшие руки, не мог успокоиться, его осунувшееся забинтованное лицо скорее могло принадлежать свежей мумии, чем измотанному человеку, а нервозность его взгляда передавалась тревогой мне. Проработав в полиции три года, я уже знала, насколько важно научиться отгораживать себя толстой броней от воздействия психов и чудаков. Он с тревогой поглядывал на входную дверь.

– Успокойтесь, никто сюда не войдет, внизу охрана, я их предупредила о вашем особом случае, они будут более бдительны. Рассказывайте, что случилось.

И он поведал историю своего знакомства с некоей Евой на площади Бастилии. Адам часто перескакивал с одного на другое, путался в показаниях. Я, как психолог, сразу распознала в его поведении панические атаки, возникающие при определенных воспоминаниях, пришлось на ходу менять тактику.

– Адам, вот как мы поступим: давайте вспоминать с самого начала. Вы сейчас глубоко вдохнете, расслабитесь. Я вам не сказала, но в коридоре прямо за дверью сидит вооруженный коп – это я попросила его приехать охранять нас. Он не знает, почему вы здесь. Ни один человек не может сюда пройти, вы в полной безопасности. Я просто штатный психолог. Вы местный? Что вы делали на митинге иммигрантов? Я хочу услышать всю вашу историю. Полностью. С чувством, с толком, с расстановкой. Не упуская ни одной детали.

– Я изложу вам все, мадам Дифенталь, только пообещайте, что не расскажете ничего полиции.

Глава 3.
Кризис веры

Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.

И. В. Гёте, «Фауст»

Все выходные отныне я проводил на площади Бастилии, приходя ранним утром и дожидаясь того часа, когда впервые увидел Еву. Поймите меня, мадам Дифенталь: мне было семнадцать, я впервые влюбился, да еще в такую невообразимую девушку-мечту, и все бы ничего, но она почему-то ответила мне взаимностью. Это и доконало мою разгоряченную кровь, свело с ума. О какой трезвой логике могла идти речь? Вы сами, прошу прощения, помните себя, впервые влюбившуюся? А я ведь, как назло, из тех парадоксальных людей, что слывут ярыми скептиками, а на деле еще более доверчивы, ведь у каждого нигилиста найдется своя Ахиллесова пята.

Оставалась лишь одна дилемма: больше всего мне хотелось увидеть Еву и меньше всего – появляться на этом собрании эзотериков, упомянутом на флаере, который я получил на площади Бастилии. Хоть там и были указаны адрес и время проведения сеанса «Вы не узнаете нового себя» и все такое, остатки разума подсказывали мне не повторять ошибок матери. Именно с флаера, взятого ею из чужих рук на улице, началась история раскола моей семьи. Да, конечно, я расскажу вам все, без этого невозможно понять, что произошло, вы же, как психолог, наверняка выявите связи с последующими событиями и, возможно, спасете меня, подсказав правильное решение.

Семейные дрязги

Моей семье сначала несказанно повезло, а затем началась череда бед. Мой отец, Виктор, перевез нас в Париж из Москвы за пару месяцев до моего появления на свет, чтобы я получил гражданство Франции, что называется, прямо на выходе из роддома. Так как он писатель в жанре фэнтези и весьма успешный, благодаря паспорту таланта¹ выпросил в префектуре ВНЖ² и купил квартиру, собрав все накопления, в том числе с продажи недвижимости в России. Продав в Москве и свою «Шкоду Октавию», он приобрел в Париже «Пежо Кроссвэй». Отец никогда не шиковал, откладывал деньги, но скупым его назвать нельзя, ибо благодаря ему мы жили теперь в самом сердце Европы по адресу Пятый округ Парижа, улица Буланже, 26, в пяти минутах ходьбы от метро «Жюссьё».

Моему брату Коле было восемь, когда я родился и когда родители обрадовали его, что теперь французский нужно учить гораздо плотнее, чтобы не отставать в новой школе. Я рос в строгих гранитных стенах науки Лицея Генриха IV, куда по всем правилам перешел в пятнадцать лет из моего коллежа на улице Клови, находящегося в нескольких минутах ходьбы от дома, напротив усыпальницы Вольтера и Марии Кюри.

Моя мать Анна – непрошибаемая православная христианка в прошлом, а ныне – активная феминистка и кришнаитка – пригрозила однажды, что если я запущу учебу в лицее, то пойду служить в церковь. А я разве верующий? Боясь повторения 1929 года³, моя набожная мать изначально хотела переехать на родину Иисуса в Израиль, даже имя мое – Адам – естественно, появилось с ее подачи, а отец утешал себя, что на Западе оно в моде. Он вовсе не желал переезжать в Азию, компромиссом стала Европа, как мировая столица культуры и искусства и часть света, давно переполненная православными христианами вопреки устаревшему мнению моей матери, что там только католики. Ей понравился кафедральный собор Святого Александра Невского в Восьмом округе Парижа, который ей показал отец в первой ознакомительной поездке во Францию, и с выбором страны вопрос с горем пополам был решен.

Французская республика стала и последним пристанищем родителей, и последним компромиссом между ними – все остальное время они спорили, иначе жить бы нам сейчас на задворках Мумбаи с соседями-бомбейцами, ибо моя мама неожиданно для всех сменила религию. Уезжая из переполненной таджиками Москвы, она бежала от ислама на Запад, а там ее покорил Восток. Она рвалась к христианам, а ее переманили буддисты, к которым она однажды по ошибке пришла на собрание: еще не доучив французский, не особенно нужный в эпоху онлайн-покупок, не разобрала текст на флаере, который ей вручили на улице со словами: «Приходите на лекцию по самосовершенствованию, это бесплатно».

Уходить на глазах у всех, пока выступал гуру со своими довольно интригующими обещаниями счастливой жизни, ей было неловко, и она досидела до конца. Мы так и не узнали, о чем с ней разговаривали в тот день, вроде лекция была о внутренней силе, раскрытии потенциала своего разума, о духовном возвышении, но она стала ездить за двести километров в коммуну Люсе-ле-Маль в замок Новый Маяпур, чтобы с остальными посещать храм «Общества сознания Кришны». Как вы понимаете, затраты времени на дорогу были колоссальными, мы стали реже ее видеть, дома начались скандалы. Постепенно она променяла Иисуса на Кришну, церковь на храм, Библию на «Бхагавадгиту». Отец уберег жену от Индии, но Бхарат нашла мою мать даже во Франции.

С тех пор она и знать не хотела об атеизме мужа:

– Не хочешь – не верь, меня только в свои грехи не втягивай.

– Почему тебе не сидится дома, куда ты постоянно уезжаешь?! – кричал папа.

Я уже обмолвился, что мать стала активной феминисткой, переехав в Европу; казалось, она впитывала все те современные тенденции, от которых в семье были одни беды. Будучи в браке, имея двух детей, она без зазрения совести ходила на собрания феминисток, слушая беседы об эмансипации, как будто мы жили в Афганистане, где женщинам запрещено учиться, показывать лицо, работать и возражать воле мужчины. Посещая эти собрания, сама при этом понимая, что всех нас обеспечивал отец с продажи своих книг, независимостью своей она избрала одну доступную ей форму – отшельничество, ибо сама толком не работала и не зарабатывала. Единственно общим у родителей был радикализм, и уже здесь дороги расходились: ветром перемен мать унесло в матриархат, ненависть к мужчинам, отца – в ненависть к капитализму и современному строю. Она постоянно доставала мужа осуждением разногласий реального социализма. Всю жизнь они провели в спорах. Пока отец читал Карла Маркса, мать погружалась в тему «Жизнь без мужчин – утопия наяву». Политически отец был из левых, во всяком случае, до выборов, где его руки сами собой клали в избирательную урну бюллетень с кандидатом от правых. У него не получалось иначе. После выборов он возвращался к левацким наклонностям: яро восклицал в кругу своих друзей-писателей (даже пьяный в баре) об убеждениях прогрессистов, о пользе обновления государственного строя: «Консерватизм убивает эволюцию! Нельзя отрицать изменения! Мы что, по-вашему, должны отказаться от компьютеров в пользу деревянных счетов, когда открыли свойства полупроводников?» Иногда под хмельком он превращался в Чарльза Буковски; казалось, ничто его не держит ни в одной точке мира, и он может путешествовать и писать везде.

Я не понимал, как мои родители встретили друг друга, еще пуще – как прожили столько лет вместе. Насколько далек был отец от религии, настолько же далека была мать от государственной деятельности.

– Мне от политики ни холодно, ни жарко, главное в жизни – счастье, сам путь.

– Да ты вообще соображаешь, какой накал сейчас в мире? Одно неверное решение, и сверхдержавы сотрут в пепел «путь» каждого!

– А я верю лишь во благо, бог спасет верующих.

– С тобой бесполезно разговаривать.

У них буквально не было ничего общего – мать любила отдыхать на юге летом, отец считал это нерациональной тратой финансов.

– Летом и во Франции тепло, а теперь представь – посреди зимы улететь в Дубай? Увеличить количество теплых дней в году и одновременно уменьшить количество холодных.

Иногда во время их споров мне казалось, что даже в весьма логичных ситуациях мать противится назло, просто из принципа, без всякого здравого смысла. Я по своей природе не люблю отсутствия логики, возможно, это была моя мужская солидарность, а возможно, мать банально хотела развода. Старший брат Коля всегда принимал сторону матери, боготворил ее, как будто мы с отцом – нет.

Отец состоял не только в политических и писательских товариществах, где частенько пропадал, он также был поклонником живых музыкальных концертов и ретро-кассет. Слушая любимые группы 80-х – Guns and Roses, Aerosmith, Cinderella, AC/DC – на раритетном магнитофоне, купленном в антикварном магазинчике возле нашего дома, пропадая на рок-концертах (которые мать называла сборищами сатанистов), он, казалось бы, восполнял упущенную молодость, растраченную на писательство. Ремеслом этим он решил овладеть еще в двадцать лет, и как позже признался, его ранние работы были полным провалом. Парадокс в том, что тогда он этого не мог понять, любая работа начитанного человека казалась ему достойной, а каждый автор, сам того не замечая, считает, что его идея бесценна, сюжет отработан до мелочей, герои – глубокие, затейные новаторы. И лишь спустя годы оттачивания мастерства он, перечитывая раннее творчество, понимал, насколько заблуждался. Он говорил: «Мое раннее чтиво было макулатурой, а больше всего я рад, что свою самую первую книгу так и не стал издавать». Книга должна учить хоть чему-то новому, но быть интересной и звучать, как песня.

В общем, молодость свою отец истратил на избранное ремесло, но теперь мог зарабатывать из любой точки мира и хотел еще успеть поездить по городам с презентациями своих книг, путешествовать в свое удовольствие, наслаждаясь каждым днем. Как вы понимаете, не было и речи о том, чтобы ездить с женой по храмам и «кому-то там служить» дни напролет. На одну утреннюю молитву у моей матери уходило несколько часов, шестнадцать кругов пений «Харе Кришна» с пяти часов утра на четках из ста восьми бусин – по одной на каждую мантру – вы можете понять наше смятение. Мы не знали, куда деваться и что с этим делать.

Коля – двадцатипятилетний здоровяк, который даже не доучился в университете, потому что все свое время растратил, идя по стопам матери. Отец был в бешенстве, дом был полон криков не один год. Я тоже иногда вмешивался. На мой вопрос: «Чем ты вообще думал?!» – брат обычно высказывался так:

– Ты цепляешься за материальные блага, Адам, зациклен на иллюзорных достижениях, выдуманных людьми с ограниченным разумом.

– Я стараюсь развиваться, чтобы не бросить университет, как ты! Учусь зарабатывать, чтобы жить, питаться, наслаждаться дарами современности и быть счастливым, – я пытался говорить на своем языке, но подводить к его вере в «счастье».

– Я уже счастлив, Адам, ибо преисполнен энергией Бога.

После таких фраз у меня, конечно, опускались руки. В среднем так звучал любой наш спор о выборе его жизненного пути. Ох, и обработали же моего брата. Но когда любишь свою семью, принимаешь всех такими, какие есть, с их изъянами и увлечениями. Да и что мы с отцом могли сделать – запереть их с матерью дома?

Обработка мозгов моего брата началась настолько же незаметно, насколько безобидно: поначалу он просто возил маму на ее собрания в храм на отцовском «Пежо». Потом Коля, наверняка тоже названный с подачи матери в честь православного Святого Николая, пока она еще была христианкой, стал за компанию посещать сеансы вместе с ней. Он впервые побывал у кришнаитов примерно в моем возрасте, восемь лет назад. В те годы его подростковая восприимчивость окончательно дала трещину, ведь на уши присела даже родная мать. Двести километров до храма Кришны они преодолевали в одну только сторону, им было о чем поговорить. Мы с отцом случайно узнали, что у них есть вторые имена там, в общине: Мадхусудана вместо Анны и Мадхумангал вместо Коли.

Словом, у них были свои идолы, ориентиры и своя Вселенная, а у моего отца, писателя-фантаста, своя. И лишь мне неожиданно выпало прожить в мире, полном любви, страсти, ревности, грехов, похоти и даже опасности. В нашей семье лишь я мог видеть Истину, все тайны в мельчайшем царстве скрытых деталей. Благодаря своему хобби.

Шпион, выйди вон

Я обожал шпионское кино, смотрел запоем все, от «Племени изгоев» до «Казино Рояль». А чтобы расслабиться вечером после учебы, включал успокаивающие меня фильмы про киллеров. Мне нравилось, с какой ловкостью нападали и исчезали прямо в воздухе профессиональные убийцы и секретные агенты: Леон Жана Рено, Бонд Пирса Броснана, Борн Мэтта Деймона или Чигур Хавьера Бардема из ленты «Старикам здесь не место». Хотел бы я иметь такую ловкость, но Всевышний посмеялся надо мной, подкинув неукротимую страсть к скрытому шпионажу в соединении с невероятным ростом – два метра девять сантиметров: безумное недоразумение для подростка, питавшегося два раза в день и набравшего к семнадцати годам жалкие восемьдесят килограммов. Я был худым и ничего с этим не делал, штанги никогда не поднимал. Вообразить мое невероятно долговязое тело нетрудно, вспомните силуэт Слендермена. Люди старше тридцати, вскормившие нас напичканными ГМО продуктами, удивляются такому рослому поколению.

Я даже изучил основы электротехники – вот насколько полюбил шпионские штучки из фильмов, все эти радиомаяки, скрытые в шляпках гвоздей микрокамеры, GPS-навигаторы в брелоках, реактивные ранцы, крошечные диктофоны в форме флешек. Закупаясь мини-аккумуляторами, микросхемами, предохранителями и скрытыми микрофонами в тематическом магазинчике «007» на бульваре Сен-Марсель, я переделывал квадрокоптеры, улучшал дроны, модернизировал крохотных передвижных роботов с камерами, извлеченными из видеорегистраторов, и даже комплектовал их стабилизаторами видеосъемки по типу луноходов или наподобие гусеничных роботов у спецназа, которых они пускают перед собой для разведки опасной территории или разминирования бомб. Иногда мои работы покупали соответствующие ценители, коллекционеры или просто инфантильные «взрослые дети», любители таких игрушек.

А однажды отец пригласил на чай наших соседей. Они увидели меня с паяльником, решили, что я имею какие-никакие навыки в электротехнике, и рассказали о своей проблеме: мол, денег на новый холодильник нет, а за официальный ремонт дерут три шкуры, требуют едва ли не полную стоимость холодильника. Так я впервые отремонтировал бытовую технику соседям. Холодильник изнутри покрылся наледью, дело было в замене термостата, я купил его всего за десять евро и подключил. Мои труды наградили не только деньгами, но и слухами. После того случая по дому разошлась молва, для соседей я стал мастером на все руки. Расценки мои были скромными, я менял тэны в электрочайниках, терморегуляторы в стиральных машинах, двигатели в пылесосах, мне стали доверять и наконец обращались со всего округа, работы было хоть отбавляй. Пока я зарабатывал ремонтом бытовой техники, развернув свое дело еще в первом классе⁴, мой брат не добился в своем возрасте ничего. Мать говорила, что я занимаюсь не тем, чем нужно. Но деньги иногда просила. Моя клиентская база росла, оставалось поднять цену, дать рекламу в интернете и взять себе напарника, чтобы поставить прибыльное дело на конвейер. Но тем злосчастным летом я потерял не только доход – я потерял все, включая собственную свободу.

Иногда тайком от всех я записывал разговоры окружающих на диктофон, незаметно включая его в самые неожиданные моменты, переслушивая потом на записях редкие фразы, забавные ляпы, милые моменты, смешные пустяки. Но однажды эта невинная привычка лишила меня почти всех друзей. Это произошло на вечеринке у друга детства. Ранее я был уверен в каждом человеке нашей компании, мог по-настоящему расслабиться в этом кругу и поделиться секретами. Праздновали у него в квартире. Я включил диктофон, потому что уже подозревал одного из друзей в излишней болтовне обо мне, он был в нашей компании в роли шута, все это понимали, кроме него, и мне попросту надоело общаться с шутом. Сидя за столом, я под шумок наклонился якобы за упавшим стаканчиком и поместил диктофон между секциями перекрытого радиатора отопления, да так ловко, что никто из десятка приятелей ничего не заметил. Я осознавал, что перегибаю палку в своем шпионаже, а значит, не сошел с ума окончательно. Понять мое смятение тех дней мог любой, переживший предательство и последующее разочарование.

Мне нужна была разведка на местности, и я ее осуществил – заострил на себе внимание толпы, заговорив о своих успехах в учебе или еще чем-то, не помню, и отправился в магазин на полчаса. Разговор обо мне логически продолжился в мое отсутствие, на записи мне перемыли все кости, не обойдясь без унижений и оскорблений. Без объяснений я сам оборвал все связи – просто перестал приходить на тусовки, а затем и отвечать на звонки. Наверное, они до сих пор не понимают причин моего ухода. На какое-то время я так полюбил одиночество, что увяз в нем, став отшельником.

Оставшись без друзей, я потихоньку лишался и семьи – у родителей все откровенно шло к пропасти развода. За один год я потерял весь свой круг общения, мне было одиноко, где-то в глубине души я начал ощущать потребность в новой жизни. В новых людях. В новом месте. Назло всем. Пожалуй, такие, как я, и попадают в секты в первую очередь. Временно уязвимые, сломленные. Отчаявшиеся.

Глава 4.
Поиски, увенчавшиеся успехом

На мой взгляд, существует единственная форма человеческого падения – потеря цели.

А. Рэнд, «Атлант расправил плечи»

После маминой истории у меня отпало всякое желание приходить на сеансы, указанные на флаерах, которые выдаются на улицах, даже если предлагалось просто собрание с эзотерическим душком или встреча в стиле «клуба анонимных алкоголиков». Все выходные я проводил на площади Бастилии, скитаясь с раннего утра и дожидаясь того часа, когда впервые увидел Еву: мне казалось, она снова могла появиться там. Никогда еще я так сильно не ждал здешних беспорядков. Но акции протеста, как назло, будто исчерпали себя. Все, что было в моей жизни, утратило смысл, значимой осталась лишь эта девушка, которую я хотел. Шанс случайно встретить ее в Париже был настолько мал, что единственную надежду я возложил на забастовки. Временем я вполне располагал, успешно выдержав выпускные экзамены в лицее: май сдавал свои позиции, а вместе с ним и учебный год.

Я прошерстил в квартале все рестораны, лавки, бутики, супермаркеты, даже галереи и секс-шопы, открывал любые двери, за которыми можно было бы увидеть девушек. Все тщетно. У меня оставался только флаер с информацией о медитативных курсах по личностному и духовному росту с этим глупым слоганом: «Ты полюбишь себя обновленного – сильного и эффективного человека». Я даже съездил по адресу, указанному на флаере (вдруг встретил бы неподалеку Еву!), но не в день «сеанса», он уже прошел. Идти на собрание после истории с матерью я, естественно, не хотел. Места их встреч были разные – обычные арендованные помещения в Париже.

Лето уже официально вступило в свои права. За три недели я и на йоту не продвинулся в поисках. Хотя привычные забастовки, казавшиеся еженедельными, как назло, будто исчерпали себя с началом лета, я с азартным рвением детектива начал собирать информацию в недрах интернета обо всех митингах за последний год. Запираясь в своей комнате, осваивал новостные паблики в социальных сетях, разделив все источники на «провластные» и «левые». Аристократы меня не интересовали, я штудировал каналы социал-демократов, дабы узнать, когда новоиспеченные французы и нелегалы планируют снова выйти на улицы. Ева не шла у меня из головы, мысленно перед сном я совокуплялся с ней каждый вечер и сходил с ума от возбуждения. Взбудораженный самыми пошлыми фантазиями, я штурмовал форумы, разящие либерализмом, яростно высказываясь против власти, печатая длинные антикапиталистические комментарии, высмеивая бюрократов.

Меня стали добавлять в чаты WhatsApp, затем в шифрованные Telegram-боты, закрытые группы в Facebook⁵ и «X⁶». Для пущей убедительности я подписался на десяток оппозиционных каналов, заявил в статусе профиля «Да здравствует Че Гевара!», добавил на «стену» фотографии Майкла Кинга-младшего⁷, Нельсона Манделы⁸, Ленина, Ганди и написал на своей странице цитату Фиделя Кастро: «Приговорите меня! Это не имеет значения! История меня оправдает». Втираясь в доверие, расспрашивал в чатах, когда намечается новый митинг на площади Бастилии, а так как люди в массовках всегда нужны, меня долго не проверяли. В общем, спустя полтора месяца мне, наконец, улыбнулась удача: меня добавили в рассылку «Повестка дня» на канале «Фронтовая птичка», там я узнал о следующем сборе через пять дней в субботу, двадцать второго июня.

Начало акции протеста было запланировано на десять часов утра. Я пришел на час раньше, надеясь встретить Еву наедине: бунтующие со своими протестами только мешали. Дабы не сойти за шпиона, какого-нибудь «ультраправого» журналиста, рыскающего внутри группы бунтарей в поисках самых активных и смелых участников, которых точно нужно сдать властям, вырядился я соответствующе. Надел спортивный костюм, кроссовки на высокой надежной подошве, в карман положил перцовый баллончик, за пазухой держал складную дубинку, даже приобрел за три евро на всякий случай желтый жилет⁹ в автомобильном магазине (вдруг и он понадобится) и спрятал все это в рюкзаке в своей спальне.

Лозунгами на сегодня были «Француз или мигрант – мы все рабочий класс»¹⁰, а также «Отзовите закон Дарманена»¹¹. Площадь оживлялась, люди подтягивались к импровизированной сцене, собранной первыми протестующими. Здесь были объединения и на другие тематики – многие хотели высказаться по разным проблемам перед журналистами и телевизионщиками, коих сегодня обещало быть немало. Осознавая, что оставаться пассивным наблюдателем, как в прошлый раз, не выйдет, я предложил помощь небольшой группе студентов, которые хотя бы были ближе к религии, к ним могла присоединиться и Ева со своими флаерами – на их разложенных у тротуара плакатах были надписи «Не запрещайте нам верить», «Бог все видит и воздаст каждому», «Зачем платить налоги, если лучше жить в общине за городом?».

Мы все были примерно одного возраста, познакомились, разговорились, двое из студентов окончили мой лицей. Среди членов группы были довольно симпатичные девушки. Я помогал им распаковывать вещи, доставать мегафоны, свистки, разворачивать транспаранты, клеить плакаты.

Шло время, я поглядывал по сторонам в тщетном поиске своей метисочки, испугавшись мысли, что она пришла на прошлую акцию единственный раз. Наблюдая, как толпа растет до немыслимых размеров, выходя за границы улицы, успокаивал себя, что человек, которому хоть на минуту дали слово на сцене перед такой огромной толпой, надо полагать, не последний и придет снова. Эти мысли подняли мне настроение, я улыбнулся: конечно, она придет, да она тут главная!

Я стал аплодировать в такт со всеми первому выступавшему на сцене мужчине. Пялясь на окружавших девушек, в давке трущихся о меня своими грудями, я не на шутку возбудился, в штанах стало тесно. Толпа нескончаемо кричала: «Долой расслоение общества!», «Повышайте налоги только богатым!», «Свободу политзаключенным!» – поднимая транспаранты с изображениями каких-то журналистов, естественно, «левых». На другой стороне площади уже стояли митингующие «желтые жилеты» с плакатами «Мы парализуем движение Парижа, если подорожает бензин!». «Стоп повышению пенсионного возраста!» было начертано на плакате с изображением пожилой бабки, пересчитывающей мелочь.

На что только не пойдет влюбленный человек. Мне было так смешно, когда я, не имея никакого отношения к религии, орал во всю глотку: «Мы сами выбираем своего бога», – даже не представляя, какого бога почитают девушки, идущие рядом. К слову сказать, они не были одеты в белые рясы, как единомышленники Евы в прошлый раз. Их одежда была гораздо симпатичнее – футболочки, джинсы и даже лосины. Подражая своему окружению, я неистово хлопал с мощной эрекцией в штанах.

И вдруг наконец-то увидел Еву. Меня к ней буквально привели. Сначала я узнал высоченного бугая, прервавшего нас с Евой в первый раз, она тогда окликнула его именем «Элиуд». Сквозь шум толпы он крикнул мне в ухо:

– Эй, парень, пойдешь с нами, ты высокий!

Мне сунули в руки край транспаранта «Приходите к нам в общину „Последняя надежда“, и вы обретете настоящее счастье!», другой край которого несла Ева. Все мои труды внезапно воплотились в результат. Я отыскал ее, не приходя ни на какие сеансы, вот так, на улице.

– Ева привет, это я, Адам! Помнишь?

Она обернулась, увидела меня и в этот раз улыбнулась, сказав:

– Привет, помню, конечно! Думаешь, я каждый день кого-то целую?

Меня прямо таки поразила ненавязчивость этого намека на то, что она не в отношениях. Кольца на безымянном пальце тоже не было. Вдруг показалось, что вечер не так уж плох.

– Я искал тебя повсюду, флаер твой я потерял, проводил все выходные на этой площади.

Это ее явно удивило.

– Ты серьезно?

– Да, я полтора месяца тебя по всему Парижу искал! – крикнул я и решил добить. – Даже в секс-шопы заглядывал! Вот насколько сильно я хотел тебя! Отыскать!

Она рассмеялась, я диву давался ее красоте и своему неожиданному красноречию. Правильно говорят – влюбленный человек делает то, на что раньше считал, что неспособен.

Началось движение от площади по бульвару Бомарше с поворотом на улицу Амло. Транспарант, который мы с Евой несли, предложили выставить первым, дабы впереди бегущие журналисты сделали кадры поудачнее. Только бы мать вечернюю газету не открыла, думал я, идя в первом ряду огромнейшей массовки с религиозным плакатом плечом к плечу с заводилами, кричащими в мегафоны свои призывы, словно мантру (даже барабанщик был).

Возбуждение подогревалось дрожью: все, что выкрикивали мы, эхом повторялось позади голосами тысяч парижан; я чувствовал себя полководцем, за которым шла армия единомышленников. Находясь в начале колонны, старался вовремя ускоряться, чувствовать толпу, чтобы не затоптали, как стадо бизонов, словно вел за собой легион. Непередаваемые ощущения! Пару раз я брал Еву за руку. Затем спас ее от недоброжелателя: поймал момент, когда прохожий со словами «Чтоб вы провалились, сектанты!» намеревался окатить Еву краской из банки – я рванул с места, закрывая собой девушку, столкнулся с ним, вывалив всю краску ему на джинсы. Он с невиданной злобой бросился прямо на меня. Я никогда не дрался, но увидел, как журналисты продолжают снимать наш первый ряд, и превратился в зверя – на меня смотрела не только Ева, на меня смотрела вся Франция. Один из взмахов моих длиннющих рук добрался до цели, в подбородок – в боксе это называется правый хук, и противник был сражен. Он был едва в сознании, когда его оттащили на тротуар, чтобы колонна не затоптала. Я был спасен, а у нас с Евой появилась своя история. Кадры, которые я потом увидел в газете – драка, банка краски, огромная толпа парижан на фоне, – были моим триумфом.

На улице Амло нам стали сигналить автомобили, короткие гудки означали одобрение и поддержку, солидарность нашему движению, длинные – «дайте проехать». Нам аплодировали прохожие: не нашей, конечно, религиозной колонне, скорее тем, кто протестовал против повышения цен, – горожане свистели, мы в ответ им махали, в азартной экзальтации я едва не позабыл о причине своего прихода на митинг.

Конечным местом шествия была площадь Республики; заняв всю улицу, толпа ликовала. Я был сражен наповал этим гигантским скоплением людей, их единодушием и совместными криками. Сколько таких митингов было нужно, чтобы чиновники перестали воровать наши налоги? Я опустил свою сторону транспаранта и еще раз взял Еву за руку:

– За мной должок, – поцеловал я ее в щеку, неизвестно откуда набравшись смелости. Просто я не видел с ее стороны возражений.

Ева улыбнулась мне и достала из малюсенького блокнота синюю фиалку, засушенную, как в гербарии. Ту самую, мою, сорванную с клумбы. Я понял, что надо действовать.

Глава 5.
Очарование первой близости

Любви все возрасты покорны.

А. С. Пушкин, «Евгений Онегин»

Мы сбежали с забастовки, как дети-воришки из кондитерской – тайком, под покровом вечернего полумрака. Та ночь обернулась самым поразительным праздником моей души, я сразу захотел завоевать Еву во что бы то ни стало, приударить за такой красоткой. В конце концов, нам ничего не мешало. Мог ли я грезить, что она питает ко мне чувства? Я был влюблен уже в ее интерес ко мне, был очарован предстоящими радостями. Наш роман зародился из суеты кишащих бунтовщиков и бед старших поколений – оказалось, у Евы ситуация с родителями еще хуже, чем у меня: паршивый отец-тиран, мать пропала, оставив ее. С первых дней Ева вознеслась надо мной волшебным ангелом, превращающим все в золото, серое – в цветное, тоску – в радость, ведя меня на край желаний, дабы расширить скудные границы моей неопытности. Союз безумия и миловидности, бурлящий в ней, манил меня.

В первую ночь мы ехали в такси куда-то далеко, я смешил ее, выдумывая на ходу что-то остроумное, рассказывая свои истории, не замечая существования таксиста и всего остального мира. Наша поездка состояла из нежностей, объятий, пошлых шуточек, волнующих до глубины прикосновений. Денег на дорогущие парижские гостиницы у меня не было, как и отдельной квартиры, но, к счастью, у Евы был маленький загородный домик, который сегодня пустовал. Она сияла молодостью, ее ягодицы едва не выпрыгивали из черных тоненьких джинсов. До меня у нее было несколько партнеров, как она говорила, «ничего серьезного».

Наконец, наша поездка – продолжительная, надо сказать, – закончилась, мы добрались, съехав на проселочную дорогу, которая сузилась до заезженной тропки, уходящей прямиком в лес, даже свет фар тонул в его зарослях. Выехав на опушку, наш шофер остановился и сказал: «Дальше не поеду». Мы рассчитались и пошли, а Ева крикнула таксисту вслед: «Трусишка!». Меня поразила эта беззаботная смелость. Я быстро написал сообщение в семейный чат родителям «Сегодня не ждите, ночую у девушки» и спрятал телефон. Вскоре последние источники света – фары – исчезли, мы вышли через лес на поле. Во тьме угадывались какие-то домики: похожие ставят у моря на бюджетных курортах для минимальных удобств; просматривались очертания столбов с отключенным освещением, свет неполной луны приоткрывал вид наподобие не то фермы, не то поселка. На мой вопрос: «У тебя здесь дача?» – Ева ответила как-то неопределенно.

Дальше все происходило быстро. Первые робкие лучи солнца, разрезающие ночную тьму, встретили нас в домике Евы, состоящем из двух помещений: гостиной-прихожей и спальни, где мы и расположились. Мы, свидетели рождения рассвета, целовались, стукнувшись носами, смеялись. Раздеваясь, люди порой утрачивают красоту, создаваемую одеждой: обнаженность им не к лицу, неважно сшита и сковывает действия. Евы этот порок не коснулся. Даже в одежде она смотрелась обнаженной благодаря столь выразительной выпирающей груди, блестящая загорелая кожа казалась натянутой на упругие формы, словно тетива; любая тряпка на ней преображалась в роскошную. Рядом с такими женщинами похотливые мужи на улицах жалеют, что уже женаты, презирают негласное правило общества – обязательно быть одетыми, пялятся, как в последний раз, не могут отвести взглядов, без стыда жадно поедая эти чудные прелести и мечтая сделать эксгибиционизм модным.

Даже меня Ева вгоняла в краску своим величием, настолько усиливая мою робость, что я поначалу стеснялся просто смотреть на нее. Я жадно целовал ее везде, запав на это обнаженное тело, волнующее своими изгибами, словно море, в котором я мечтал утонуть и очутиться на ее необитаемых холмах. Длинные ноги устремлялись вверх, к упругим ягодицам идеально круглой формы, словно верхушки иглу, существовавшим совершенно самостоятельно. Она пленяла своей манерой отдаваться, волнуя и нагревая кровь моих чресел. В ней было столько очарования, беззаботности и шарма, что я, подобно прочим первопроходцам любовных дорог, закидывал себя банальностями: как мог я влюбляться в других, когда где-то рядом была она? Все, на кого я раньше заглядывался, казались теперь лишь эскизами в тени дивной, законченной картины.

Я лежал в постели, Ева села на меня верхом. Я не смел перечить, сходя с ума от удовольствия, был полностью порабощен этой роскошной грудью с переплетением вен у розовых сосков. Особое лоно, такое же неповторимое, как ее лицо; желобок между ягодицами столь выраженный, что в нем удержится конверт, – от всего этого я буквально каменел, словно глядя в глаза Медузы Горгоны. Эта горячая метисочка вытворяла со мной такое, что я уже сомневался, жив я или попал в рай, где она – спустившаяся с небес богиня, исполняющая мои желания. Я тогда и задумываться не смел, что в этом должен быть подвох, меня опьяняли внимание и страсть. Ее имя ласкало слух, ее мелодичный голос, словно трепет арфы, изливался в пространстве.

Рано или поздно это происходит с каждым из нас: судьба стучится в твою дверь и вносит в унылую, размеренную жизнь свои коррективы. Не игнорируйте и не бойтесь ее, рискуйте – вы заслужили перемены. Наступает время, когда фортуна берется именно за вас, добавляя красок моментам, закидывая новыми знакомствами, меняя вас навсегда. Мое существование все семнадцать лет до этой ночи было невыносимо скучной рутиной, однако же карма пришла и по мою душу, обрушив поток накопившихся событий.

Уснув поздним утром, мы проспали в объятиях друг друга практически до вечера. Очарование первой близости стало расплываться, я поднялся с кровати, выглянул в окно и увидел целое поселение. И, не поворачиваясь, спросил:

– Ева, а мы где?

Часть вторая. «Последняя надежда»

Глава 6.
Разведка на местности

Кто сказал, что мой свет лучше твоей тьмы?

Д. Киз, «Цветы для Элджернона»

Лес, увиденный в столь уникальный час, поистине завораживает. Огненное зарево на горизонте, переходящее в синеву выше, у первых видимых звезд. Солнце отступает, чтобы назавтра снова возродиться, подобно фениксу; вырисовывает очертания хвойных макушек, еловых и ореховых семейств; чаща наполняется ночными звуками.

Ева устроила мне небольшую экскурсию по селению, в котором, кстати, были довольно жесткие правила: после десяти часов вечера освещение на столбах выключали, и все местные жители расходились по домам, откуда до утра выходить не имели права. Я был рад прогуляться здесь, не встречая никого, сразу отметив, что наш домик – довольно уютный, надо сказать, – был ближе остальных построек к горам и лесу и дальше всех от единственной тропы, ведущей к автомагистрали. В полумиле от нас начиналось поле, как сказала Ева, днем там работают большинство жителей деревни.

Мы шли вдоль жилых домов, ни один не повторял следующий, и было видно, что каждый построен с любовью. Меня сразу поразил этот контраст с городом: непередаваемое ощущение тишины, спокойствия и единения с природой, полная изоляция и независимость от мегаполиса. Я распознал в одном из зданий кухню, выдающую себя струей дыма и ароматами готовящегося мяса, в другом что-то вроде прачечной, судя по количеству вывешенного сушиться белья; несколько ангаров, по звукам неподалеку угадывались курятник, собачник и даже коровник. Все это было расположено на приличной площади в несколько гектаров.

Много позже я проверил в интернете: все эти дома, выстроенные на краю света, укрытые кронами деревьев и скованные горами, словно тюремными застенками, нигде не числились, ни одна карта их не знала. За деревней не было ничего, совсем ничего, по крайней мере, я так думал. Неприступные огромные скалы, и в них упирался дом Евы – последнее строение на самой восточной точке этого места, южнее был только густой лес. Здесь, на территории этого, так сказать, поселка, связи или тем более интернета абсолютно не было.

Должен признаться, невооруженным глазом можно было сразу разглядеть, что люди здесь – все как один боговеры, а весь этот фермерский уголок на краю света – все-таки религиозная община. У местных жителей, а я успел их рассмотреть в окно, когда только проснулся, на головах были те же повязки с вышитыми цветами – очелья, которые я видел на протестующих в день знакомства с Евой. С такими же узорами была и одежда. Женщины были в белых широких платьях, мужчины в рубахах, а их пояса – с такими же цветами, символами плодородия. Я в своих джинсах и кардигане был здесь, как говорится, ни к селу, ни к городу.

Всего в селении было чуть больше сорока жителей, включая детей. Словно выжившие после конца света на ковчеге Ноя и продолжившие род в этих горах на краю Земли. Древний культ, тайное племя, ватиканская секта? Воображение подкидывало разные сюжеты, но больше всего было похоже, что это обычное поселение староверов, этакие неокрестьяне, отвернувшиеся от современных канонов во имя свободы, способные прокормиться работой в полях, живущие в свое удовольствие, не зависящие от современной бесконечной погони за роскошью. Кроме одежды ничего странного за этими людьми не замечалось: они трудились в поле, выращивая продукты для своего пропитания. Переодеваясь в рабочую одежду, ничем не отличались от самых банальных дачников. Я словно попал в прошлое, в эпоху юности моих родителей, у которых на родине, по их рассказам, так выглядели колхозы. Миловидные девушки поливали грядки, брызгая водой на проходящих мимо крепких мужчин с корзинами овощей: веселье сопровождало труд с утра до вечера.

Чистейший воздух, от которого крепко спалось бы даже самому безнадежному невротику с бессонницей, красивейшие пейзажи, словно из рекламы Milka, и главное – люди. Любовь к ближнему завораживала: улыбчивые девушки махали мне с грядок морковками и огурцами, отправляли воздушные поцелуи и подмигивали, все друг другу помогали, поддерживали. Жители этого славного загородного поселка пребывали в гармонии, без зависти и ненависти. Я будто попал в утопию, мне здесь несказанно понравилось с первого дня.

В основном все жили парочками. Так как моей парой была Ева, самая обворожительная принцесса этого царства, ко мне относились с интересом с первого дня. В коллективах, в которых я раньше работал, к новичкам присматривались со скепсисом, думая, что очередной молодой дебютант быстро сбежит, не уживется с персоналом, не сработается с начальством. Здесь же меня приняли, как в семью, хотя я и пообещал себе, что как-нибудь при случае использую свою прослушку, дабы проверить здесь всех. Доверяй, но проверяй.

Так как связи в этой лесной глуши и в помине не было, раз в неделю приезжал почтальон и забирал конверты из ящика, в который местные складывали письма для родственников. Посланий было очень мало. Как мне рассказала Ева, любой мог жить здесь, если был готов помогать и жить по совести: «Последняя надежда» давно перестала быть обычной общиной. В основном, местные добровольно отказались от благ цивилизации, не прижились в городе, они ценили природу и независимость, кто-то встретил здесь свою любовь – причин было множество, у каждого свои. Их домики были построены из толстых стволов прочнейшего клена. Свобода была так близка, так притягательна и осязаема, что, казалось, в этом уголке на краю света решались все беды и проблемы современности, а душа была готова воспарить.

Я обнаружил, что рядом с дорогой связь все-таки появлялась. Так я поддерживал нечастое общение со своей семьей, которого и раньше-то было немного. Брат вечно в разъездах, снимал видеоблоги о путешествиях, вел группу по йоге, ездил с матерью на собрания кришнаитов. Отец на фоне ухудшения отношений с женой, а также вследствие кризиса веры в себя и потери смысла жизни из затворника превратился в скитальца. Формальная переписка в семейном чате велась все реже, что расстраивало меня. Семья раскололась пополам, в итоге мы с отцом чаще переписывались вдвоем, чтобы избегать смыслового подтекста религиозной чуши в общей беседе. С братом я и вовсе прекратил общение. Хотя он и был старшим, такого промаха я ему простить не мог. Другое дело мать – она всю жизнь была религиозной, а сейчас ее возраст подходил к пятидесяти, и менять что-то было бесполезно, сформированное мировоззрение не искоренить.

Как-то я разговорил одного парня: он был моим ровесником, что меня особенно удивило. Но оказалось, что он родился в этой общине. Звали его Луи. Он был умнее многих моих друзей, хотя по факту жил в лесу. Лишь позже я узнал, что у них есть своеобразная школа – днем всех детей до восемнадцати лет собирали в помещении молельни и обучали не только религии, но и основам мировой истории, правоведения, особый упор делали на психологию. Все, кто был старше восемнадцати, работали в поле. В общем, Луи в моих аккуратных ненавязчивых вопросах разглядел скептицизм и отвечал, особо не разглагольствуя:

– Посмотри вокруг, Адам, что ты видишь? Я вижу рай на Земле. Мы ни от кого не зависим. Никто нами не руководит. Сколько лет жизни нужно потерять и сколько миллионов потратить, чтобы получить крохотную квартирку в Париже? А здесь каждый дом построен нами самостоятельно, причем за довольно короткий срок и совместными усилиями. Мы каждый день делаем друг друга счастливыми, мы рядом и в беде, и в радости.

В общем, мадам Дифенталь, предпосылок к чему-то страшному не было совсем! Если отбросить главную тайну общины, о которой я вам скоро расскажу, то эти деревенские были гораздо более добрыми и отзывчивыми, чем многие городские! Мы спокойно жили бок о бок, вместе работали в поле и веселились по вечерам. Ко мне хорошо относились, со многими я познакомился и подружился в первые же дни. С кем бы я ни разговаривал, любой утверждал, что был там по собственной воле.

Я поднесла палец к губам.

– Адам, сделаем небольшой перерыв, вы не против? Я съезжу на обед, и мы обязательно продолжим. Тут нормально кормят или захватить что-нибудь для вас?

– Приезжайте поскорее, мадам Дифенталь. Меня покормит медсестра Мадлен. Мне нужно закончить рассказ и понять, что делать дальше.

– Обязательно разберемся с вашими проблемами.

Я незаметно подняла с пола свой диктофон и вышла из кабинета. Эмильен, надо полагать, не покинул пост моего личного телохранителя ни на одну минуту, стоя напротив нашей палаты и заигрывая с медсестрой Адама, которая дала мне халат.

– Вот он, мой защитник! – подошла я и встала между ними. – Мадам Мадлен, вас ждут голодные пациенты, – подмигнула я ей и сняла халат. Она ушла.

– Поехали, покормлю тебя, я не решился оставлять вас, но посмотрел в интернете карту города, тут рядом есть ресторанчик. Только я в туалет забегу, сидел тут, не отходил ни на минуту.

– Ты ж мой дорогой, – обняла я его и по-доброму рассмеялась, – такой заботливый! Беги скорее.

Наведение справок

Мы дошли до ресторанчика «Ле Филао» на улице Ги де Мопассана, пробежались по меню, сделали заказ.

– Ну что, принцесса, многое успела выяснить?

– Короче, зовут его Адам Росс, посмотришь по базе адрес родителей. Вообще, он упомянул Пятый округ, Буланже, 26, но лучше…

– Лучше я пробью его с ноутбука, пока буду охранять вас в клинике.

– Молодец, дорогой, теперь самое главное: я попросила Адама указать на спутниковых картах примерное местоположение общины. Он довольно уверенно обвел вот эти горы, – произнесла я, водя пальцем по экрану своего мобильного в Google maps по самой границе Франции с Бельгией. – Говорит, вот по этой дороге доезжаешь вот до этого леса и пешком идешь сюда, до самых гор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Паспорт таланта – это основание нахождения во Франции для представителей творческих профессий. Это документ, который выдается по специальной или упрощенной процедуре и дает его обладателю право пребывать во Франции в течение длительного срока.

Вернуться

2

ВНЖ, или вид на жительство, по программе «Паспорт-талант» выдается сразу на 4 года с правом продления. Через 5 лет проживания возможно получить ПМЖ во Франции. Через 10 лет – гражданство Франции. Одним из основных преимуществ указанной долгосрочной визы во Францию является то, что заявителя может сопровождать его семья.

Вернуться

3

8 апреля 1929 года Президиум ВЦИК принял постановление «О религиозных объединениях», в котором законодательно закрепил, что религиозные общества не вправе заниматься какой-либо иной деятельностью, кроме как удовлетворением религиозных потребностей верующих, что следует запретить им какой-либо выход в общество.

Вернуться

4

Первый класс во Франции – предпоследний. Нумерация классов в коллеже начинается с шестого и ведется в обратном порядке до первого. После третьего класса учащиеся сдают экзамен на получение диплома об окончании коллежа и могут продолжать обучение в лицее. После первого класса следует выпускной, который завершается сдачей экзаменов на получение аттестата (диплома) о полном среднем образовании.

Вернуться

5

запрещены в РФ

Вернуться

6

запрещены в РФ

Вернуться

7

Майкл Кинг – настоящее имя Мартина Лютера Кинга, иконы реформаторского движения Америки, ставшего обладателем Нобелевской премии мира уже в 35 лет во время борьбы с дискриминацией чернокожего населения США.

Вернуться

8

Нельсон Мандела – первый чернокожий президент ЮАР, один из самых известных активистов в борьбе за права человека, за что 27 лет сидел в тюрьме. Лауреат Нобелевской премии мира 1993 года.

Вернуться

9

Движение «желтых жилетов» – спонтанное протестное движение во Франции, начавшееся в конце 2018 года и действующее до сих пор (2025 год). Названо так из-за светоотражающих желтых жилетов, используемых участниками с целью идентифицировать принадлежащих к этому движению. Первоначальной причиной послужило намерение президента Макрона повысить налог на углеродное топливо, в основном на дизель. Затем требования участников расширились до широкого спектра других социальных и экономических требований. Движение быстро стало массовым и распространилось по всей стране.

Вернуться

10

В основу этой главы легли реальные события, происходившие в Париже 21 января 2024 года. Описываемые забастовки, поправки в закон и даже лозунги достоверны. Единственное, что поменял автор книги, – дату проведения акции протеста и место. Участники акции собирались на площади Трокадеро в январе, а не на площади Бастилии в июне.

Вернуться

11

Новый закон, который ужесточал миграционные правила во Франции. Митинг против него проходил за 4 дня до оглашения вердикта Конституционного совета, высшего органа конституционного надзора Франции.

Вернуться