Хроники ветров
Книга 2. Книга цены

* * *

Часть 1. Союзы и союзники

Глава 1

Коннован

По ту сторону двери расстилалось то же серебристо-живое поле, быть может, чуть более дружелюбное. Несмотря на полное безветрие сухие стебли травы шелестели, нежно касались друг друга, точно опасаясь потерять опору, и по полю одна за одной летели серебряные волны. Воздух сырой, немного прохладно, но в целом неплохо. А дальше куда? Направление я выбрала наугад, если верить звездам, в той стороне находился север, если собственному ощущению – восток. Но звездам я доверяла куда как больше.

К озеру я вышла примерно через час хорошего марша, не скажу, что сильно утомилась, но место стоило того, чтобы остановиться на привал. Размером чуть больше хорошей лужи, озерцо притягивало чистотой воды, до того прозрачной, что каждый камушек на дне разглядеть можно.

Вода чистая, а я грязная.

С одной стороны небезопасно… с другой – заманчиво. С третьей – я не мылась почти два месяца. Одежда провоняла дымом, местами задубела, волосы скатались сосульками, а грязь вот-вот сама осыпаться начнет.

В общем, здравый смысл никогда не был моей сильной стороной.

А озеро оказалось довольно глубоким, три шага от берега и усыпанное мелким камнем дно уходит вниз. Но это даже хорошо… нырнуть и вынырнуть… нырнуть и вынырнуть… в какой-то момент мне захотелось дотянуться до дна и я дотянулась, зачерпнула горсть мелкого текучего песка, просто, чтобы доказать самой себе, что я сумела… и наверх.

Там меня ждал сюрприз, на берегу, прямо над моими вещами – все-таки, наверное, следовало прислушаться к голосу разума – кто-то стоял. И этот кто-то счел нужным поздороваться.

– Привет, кисуля. Я же говорил, что мы еще встретимся? Правда, теперь на равных.

Серж.

Господи Боже, святые угодники и кому там еще положено молиться, сделайте так, чтобы он исчез! Но исчезать Серж не думал. Он по-прежнему стоял на берегу, нагло улыбался и столь же нагло рассматривал меня. Не могу сказать, чтобы этот взгляд мне понравился.

Черт, черт, черт!

– Ну что ты, кисуля, удивлена?

А то! Конечно, удивлена. Во-первых, в этих местах не так-то часто встретишь старого знакомого. Во-вторых, этому самому старому знакомому полагается догнивать в развалинах замка вместе с прочими людьми. В-третьих, Серж больше не был человеком.

Да-ори.

Да-ори Серж. А это не вписывалось ни в какие рамки.

– Что молчишь? От восторга дар речи потеряла? – Серж поднял с песка мою саблю, повертел в руках и, положив на место, демонстративно вытер руки. Наглый, это оттого, что сильный и превосходно осознает собственную силу, равно как и преимущество.

Ну а мне что теперь делать? Пока Серж не проявляет агрессии, но это лишь пока…

– Да ладно тебе, детка, не бойся. Я вообще добрый, белый и пушистый, выходи, сама убедишься. И не смотри на меня так. Ну хочешь, я отвернусь, если стесняешься?

– И отойди.

Он усмехнулся и вполне нормальным, без былой издевки, тоном предложил:

– Может, просто поговорим? Без всяких этих… успеем навоеваться. Здесь только и делаешь, что воюешь, а вот поговорить не с кем. Слово даю, что не трону.

Предложение было разумным, мне было о чем спросить Сержа, а ему, наверное, и вправду хотелось побеседовать со мной, поскольку Серж не только отступил в сторону, предоставляя место для маневра, но и поднял руки вверх, так сказать, в знак мирных намерений. Правда, отворачиваться не стал. Ну и пусть смотрит, я не стеснительная.

– А ты ничего, симпатичная. Знал бы раньше…

– Ушей бы лишился. Или еще чего, куда более важного. – Натягивать грязную одежду на чистое тело было неприятно, но с другой стороны из альтернатив – прогулка голышом по степи да еще в компании этого… найденыша.

Он терпеливо ждал, пока я одеваюсь.

– Есть хочешь? Я тут кой кого подстрелил, так что сегодня ужинаем. Или завтракаем, тебе как больше нравится?

– Никак.

– Ершистая, совсем как раньше. Слушай, вот до сих пор одного понять не могу – чего ты в моем братце нашла? Или это материнский инстинкт? Нет, если не хочешь, можешь не отвечать, я не настаиваю, хотя, конечно, хотелось бы…

Серж говорил, говорил, говорил… что-то совершенно глупое, а я делала вид, что внимательно слушаю весь этот бред. «Кое-кто» оказался шипастой змееподобной тварью, которую следовало есть сырой. В принципе не так и плохо, немного похоже на… впрочем, не так важно, на что это похоже.

– Ну и как давно ты здесь?

– Пару месяцев.

– Месяцев? Да ладно, кисуля, не ври… месяцев…смешно.

– И что же тут смешного?

– Ну хотя бы то, что я здесь четвертый год… здесь четвертый, а до того сколько прошло? – он облизал пальцы, срыгнул и продолжил. – Не видишь, я несколько… повзрослел. А ты все такая же… даже шмотье то же самое. Хотя нет, не уверен насчет шмотья, времени-то преизрядно минуло, а ты всего-то пару месяцев… ладно, я, конечно, допускаю, что снаружи все иначе, но не настолько же? Понимаешь, о чем я?

– Не совсем. – Выглядеть полной дурой не хотелось, но я и в самом деле не понимала. Пока из фактов имелось следующее: Серж выжил. Серж выглядел несколько старше того наглого ублюдка, который остался в Вашингтоне. Серж был да-ори. И сидел рядом как ни в чем не бывало, пытаясь когтями разодрать тушку твари. Время от времени жадно слизывал капли крови и не затыкался ни на секунду.

Светлые волосы слиплись сосульками, на шее виднелось черное пятно засохшей крови, а в сросшихся над переносицей бровях запутались черные песчинки. Лежку, видать, в черноземе устраивал.

Еще от него преизрядно воняло, грязью, гнилью и застарелым потом. Но самое странное – он был гораздо старше того парня, который когда-то остался в осажденной крепости.

Что произошло? Я не понимала. Я сидела, я смотрела, выискивая все новые и новые различия между тем Сержем и этим. Искривленная переносица, отсутствующая фаланга пальца…

– Что, любуешься? – Серж подмигнул. – Соскучилась?

– Не хватало.

– Кому как, мне не хватало. А вообще бес его знает, может, и не врешь ты про месяцы, это чертово место способно на все. Вот бывает, идешь, идешь, впереди вроде бы гора, а за горами – свобода, нужно лишь добраться, и ты добираешься. Почти добираешься, а они раз и исчезают, и снова степь… или лес, но степь все-таки чаще. С тобой ведь тоже так?

– Как?

– Т-ты издеваешься? – Серж задохнулся от злости. – Или тебя тоже нет? Очередной призрак, да?

– Успокойся, – на всякий случай я отодвинулась от него, парень явно не в себе, псих – да-ори гораздо серьезнее, чем просто псих. – Серж, пожалуйста, посмотри на меня… вот так, видишь, я настоящая, я не призрак, я здесь недавно и ничего не понимаю. Расскажи.

– Думаешь, я свихнулся? Может, и свихнулся. Три года в этом аду… тоска и твари, твари и тоска. Хотя, когда кого-нибудь убьешь, становиться немного легче. Значит, говоришь, что недавно… пару месяцев. Рассказать… о чем же тебе рассказать, солнце ты мое?

Теперь он снова улыбался и выглядел почти нормальным. Потер переносицу, чихнул и вытер нос рукой.

– О чем хочешь.

– Ну… допустим, хочу я много чего, вот только, полагаю, ты не на все согласишься. А касаемо рассказать… всегда рад. Только давай для начала договоримся?

– О чем?

– Перемирие. Ты ведь Молот ищешь, правда? Мне-то все равно куда идти, можно и за Молотом, глядишь, вместе и доберемся… или выберемся, что в принципе, тоже неплохо. Так вот, до тех пор, пока не доберемся или не выберемся, все старые обиды по боку, мне не хотелось бы каждую минуту ждать удара в спину, думаю, тебе тоже. Ну так как? Мир?

Вальрик

Происходящее вокруг, было настолько несправедливо, что Вальрик совершенно растерялся. Нет, он конечно был готов к разного рода неприятностям, но не к таким же! Все началось еще там, у ворот крепости – вернее, совсем уже не крепости, а пограничного поста номер три – отряд встретили на подходе, что было правильно и логично, к требованию Вальрика немедленно доставить их в Ватикан отнеслись с пониманием и доставили. На вертолете. А потом… потом началось остальное. Новости эти, от которых до сих пор голова кругом, встреча со Святым Князем до того похожим на Сержа, что страшно становилось, обвинения, суд…

Суд. Его, Вальрика, князя Вашингтона, обвинили в самовольном присвоении титула, трусости, предательстве и оскорблении памяти Святого Князя Сержа. Судили и осудили, причем, как оказалось, оправдания Вальрика – он тогда еще пытался что-то доказывать, требовал разбирательства и клялся в собственной невиновности – никому и не нужны. Его вообще не стали слушать, да и зачем, когда приговор вынесен, причем вынесен давно, заочно, еще сто сорок лет назад, первым указом Святого князя.

Мысли переключились с одной проблемы на другую. Сто сорок лет, вернее сто сорок три года и несколько месяцев, а может, и все сто сорок четыре – Вальрик не знал точно, сколько времени сидит здесь. Долго, но не настолько долго, чтобы не замечать времени. А на Проклятых землях они не заметили…

Сейчас время мстит, ползет медленно, заставляя ощутить каждый час, каждую минуту, которые отделяют Вальрика от смерти. Интересно, его расстреляют или повесят? В приговоре звучало обтекаемая «смертная казнь», а Вальрику было любопытно. Он даже прикидывал, что лучше. По всему выходило, что расстрел, а если обставить со всей торжественностью – барабанщики, солдаты с ружьями, глашатай, громко зачитывающий приговор, сырая каменная стена, о которую можно опереться и сказать в ответ пару слов… красивых, чтобы дамы в ложах начали шептаться и прикладывать кружевные платки к глазам. А какая-нибудь госпожа из особо чувствительных в качестве последней милости бросит Вальрику цветок…

Так умирали герои в легендах, но, говоря по правде, Вальрик сильно сомневался, что из его казни устроят подобное представление, скорее уж удавят прямо в камере и закопают где-нибудь на кладбище для рабов.

Унизительно. И странно, что до сих пор не сделали. Ждут? А чего ждут, когда все понятно? Его ведь допрашивали, прикрепив к телу холодные провода, от них пахло мокрым железом и пóтом, запахи Вальрику не понравились, провода тоже, но он постарался скрыть свое раздражение, и старательно отвечал на вопросы. Иногда провода начинали раздражаться, зажигались агрессивной серной вонью, и тогда Вальрик успокаивал их, а человек, сидевший возле квадратного ящика, в который скрывались провода, матерился.

Потом был укол, и на душе стало хорошо-хорошо… светло, хотелось говорить, говорить, рассказывать обо всем и сразу, а человек, подаривший свет, задавал вопросы, и Вальрик отвечал, пока не понял, что делает что-то не то. Свет пришлось погасить – он мешал думать – и тогда ему вкололи что-то другое, отчего голова разорвалась болью, и Вальрик потерял сознание, а очнулся уже здесь.

Здесь – это камера, кубик, замурованный между толстых сырых стен, кладка плотная, камни наползают друг на друга, и иногда спросонья кажется, что стены вот-вот рухнут. На самом деле раствор, их скрепляющий, надежен, Вальрик в первые дни пробовал выколупать один из камней, не потому, что действительно надеялся сбежать, просто, чтобы хоть чем-то заняться, но только пальцы в кровь разодрал.

Еще в камере есть стол, кровать, соломенный матрац, масляная лампа и крысы. Вальрик раньше и не предполагал, насколько ненавидит этих шустрых тварей с хитрыми глазами-бусинами и длинными голыми хвостами. Крысы появлялись из ниоткуда и убегали в никуда – Вальрик специально осмотрел все четыре стены и дверь в придачу – ни единой щели, ни норы, ни даже трещины, а крысы все равно появлялись. Забирались на стол, пищали, норовили залезть в матрац, а одна и под одежду забралась.

Твари!

Сегодня ужин принесли раньше, часов не было, но Вальрик научился чувствовать время и так.

– Встать.

Он поднялся. Ритуал давно отработан и команды не так уж нужны, но они – часть ритуала. В камеру входят трое – один с подносом, двое с автоматами. Однажды Вальрик попробовал напасть – просто, чтобы посмотреть, что получится. Не получилось. Вернее, то, что получилось совершенно не соответствовало его представлениям о результате – автоматчики не стали стрелять, один удар по голове, второй по почками и еще десяток для профилактики – это они сказали про профилактику, а Вальрик просто несколько дней лежал, не вставая.

– К стене. Лицом.

Стена тоже хорошо знакомая, камни серо-желтые, с крупинками росы и серым, выщербленным оспинами раствором. Слева, на уровне глаз – крест, выбитый неизвестно кем, и иногда Вальрик молится, тоже со скуки. За спиной шаги, шелест, звон – на стол выгружают еду и новую, заправленную маслом лампу, посуда и старую лампу сгружают на поднос. Сейчас снова шаги, хлопнувшая дверь, скрежет засова и долгие часы одиночества. Крысы – не в счет, дурная компания.

– Эй, ты… отступник.

Эта фраза выбивалась из ритуала, но Вальрик ответил:

– Да?

– Твой дружок, тот, который толстый… нынче преставился, пусть Господь спасет его душу.

– Аминь, – отозвался Вальрик, чувствуя, как холодеет от боли сердце. Морли, теперь еще и Морли. – А второй? Что Наремом?

– Понятия не имею, – огрызнулся стражник, – я тебе что, докладываться обязан? Просили передать, я и передал.

– Спасибо.

– Толку от твоего спасибо… хлопоты одни… ходи каждый день туды-сюды… было бы чего… – бормотание стихло, и дальше ритуал пошел по отработанной колее.

Есть не хотелось. Значит, Морли умер? Еще одна бесполезная смерть, в которой виноват он, Вальрик. И стоило идти, выживать, пробиваться, чтобы теперь на веки вечные застрять в чертовой камере, чтобы жрать мокрый, здорово попахивающий плесенью хлеб, запивая водой, и вспоминать о том, что было… давно… сто сорок три года и несколько месяцев назад. Не лучше было ли умереть вместе со всеми? Замок, атака, газ, взрыв… достойная смерть.

А он сгниет в подземелье, и какой-нибудь толстый, воняющий чесноком и пóтом стражник, отчаянно матерясь, вытащит тело наверх.

Позор.

Вальрик, чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей принялся лепить из серого мякиша фигуру. Смысла в этом действии не было, да и мысли продолжали существовать, но как бы параллельно, не причиняя особого дискомфорта. Даже появилась возможность задавать вопросы, самого себя спрашивать о чем бы то ни было глупо, но больше в камере все равно никого.

Вот к примеру, как получилось так, что Серж не только выжил, но и умудрился стать Святым Князем? Кто-кто, а Вальрик точно знал, что со святостью у братца были проблемы, да и в чудеса он больше не верил, зато верил в технику. Да и как тут не поверишь, когда с тебя на твоих глазах снимают вещь, которую по определению невозможно снять без согласия на то хозяина.

Из хлебного мякиша удалось вылепить кривоногую лошадь.

Прибор, с помощью которого, Вальрика избавили от Аркана, внешне походил на обыкновенный металлический штырь, а на его вопрос, что это такое, один из сопровождающих снисходительно ответил:

– Техника.

Техника может все, а Вальрик, несостоявшийся князь Вашингтона, не может ничего. Даже толком помянуть хорошего человека, вода отдавала тиной. Водки бы…

На следующий день произошло событие, несколько выбивавшееся из общепринятого распорядка, – сам Святой князь снизошел до общения с презреннейшим из преступников. Это глашатай так объявил, а Вальрик промолчал, хотя внутренне не согласился, ну не считал он себя преступником и все тут.

Святой князь был молод, горд собой и преисполнен осознания той чести, которую оказывает своим визитом. Вальрик не испытывал к нему неприязни, равно как и не собирался падать на колени или целовать руку – не собирается он вымаливать прощение, потому что не виноват. А если бы и был виноват, то тоже не стал бы, Коннован говорила, что оправдывающийся человек выглядит глупо, и была права.

Святой князь долго озирался – ровно до тех пор, пока сопровождающие ни принесли довольно-таки массивный стул с бархатной подушкой и высокой позолоченной спинкой. А возможно, что и не позолоченной, а золотой, то-то они так пыхтели.

Даже забавно.

– Он не желает приветствовать Святого князя? – Поинтересовался Святой князь непонятно у кого, Вальрика эта манера говорить о себе в третьем лице изрядно забавляла.

– Вежливость – великая добродетель. – Заявил Его Святейшество, устраиваясь поудобнее на своем переносном троне. Бледные ладошки легли на подлокотники, парадное одеяние изломалось причудливыми складками, а на благородном челе пролегла глубокая морщина – Итак, разговаривать ты не желаешь.

– Почему? Можно и поговорить. – Вальрик тоже сел, конечно, выглядит он куда как хуже – одежда грязная, воняет немытым телом и вездесущей плесенью, ну да главное ведь душевный настрой. Странно, ему было весело, а вот нежданный посетитель веселья не понял, едва заметный кивок стражу и порядок установлен:

– Встать! С Его Святейшеством разговаривать стоя. В глаза не смотреть. Не возражать. Отвечать, когда спрашивают, но самому не заговаривать!

– Хорошо, хорошо, Лука, – Его Святейшество вяло махнул рукой, то ли благодарил за служебное рвение, то ли наоборот просил заткнуться. – Надеюсь, беседа будет приятной и конструктивной. Итак, ты, Вальрик, сын Володара, признан виновным по всем пунктам обвинения, однако сам вину отрицаешь, что безусловно, лишь усугубляет твое положение. Искреннее раскаяние очищает душу, ты же упорно отворачиваешься от Господа нашего… печально. Долг требует от меня исполнить приговор, но душа… милосердие является высшей из добродетелей…

Монолог начал надоедать Вальрику, хотя, конечно, расслабляться не следовало, вряд ли Святой князь снизошел до посещения смертника лишь потому, что больше не с кем было побеседовать о душе и добродетелях. Ему явно что-то нужно, что-то очень определенное, и Вальрик, кажется, догадывался, что именно. Но пусть этот святоша сам скажет. Коннован учила не лезть на рожон в бою, но это тоже своего рода бой.

Святой князь сложил руки на груди. На бледных тонких пальчиках разноцветными огнями переливались перстни, особенно один хорош, с синим чистым камнем, будто небо осколок в золото вставили.

Вот бы на настоящее небо глянуть… сколько он в этой камере торчит?

– Я вижу задумчивость на твоем лице, сие позволяет надеяться, что не все потеряно для души. Пожалуй, при некоторых условиях я мог бы пойти на встречу…

– И каких же? – Вальрик заранее решил, что ни на какие условия не согласиться, но спросить-то следовало.

– Вопрос, безусловно, интересный, – одобрительно кивнул князь, морщинка на лбу разгладилась, и губы тронула улыбка, добрая, полная готовности прощать и миловать. – Чтобы добраться до сути, следует рассмотреть возникшую ситуацию с разных сторон. С одной, я не могу игнорировать волю Святого Сержа, а она высказана вполне определенно. С другой, нигде не указаны сроки исполнения приговора, равно как и условия, в которых должен обитать узник до… казни. Ты не против, что мы будем называть слова своими именами?

– Нет.

– Правильно. Итак, варианта два. Ты можешь умереть быстро, в том смысле, что сегодня, завтра или послезавтра. Или умереть, спустя годы… даже десятилетия. Во втором случае возникают варианты. Первый – эти десятилетия ты проводишь здесь, в полном одиночестве. Попробуй представить, каково это…

Вальрик представил, и тут же мысленно проклял чересчур живое воображение. Годы в каменной клетке, темные потеки плесени в углах, истекающие росой трещины, каждая из которых изучена до мельчайших подробностей, и фигурки из серого хлебного мякиша. Через год-другой он станет неплохим скульптором, если, конечно, раньше не свихнется.

– Перспектива не из приятных, – продолжал вещать Святой Князь, поглаживая расшитую золотой нитью ткань одеяния. – Порой жизнь превращается в весьма обременительное занятие. Но изменение некоторых… факторов изменит и твое отношение к жизни. К примеру, это помещение можно заменить другим, более комфортным. Далее по списку возможность относительно нормального человеческого общения, доступ к библиотеке и даже иногда прогулки во внутреннем дворе. Для меня это мелочи, но любую мелочь нужно заслужить. Ты согласен?

– Нет, но с удовольствием тебя послушаю.

Мгновенно последовала расплата за фамильярность: резкий, с оттягом удар по пояснице и краткое напоминание о правилах хорошего тона:

– К Святому князю обращаться «Его Святейшество» или «Его Святейшество Князь Олаф».

П-подумаешь. Больно, конечно, но не смертельно, Вальрику даже удалось не застонать и выпрямиться, хотя очень хотелось послать эту разряженную куклу куда подальше, залезть на койку и вернуться к прерванному занятию – лошади нужен был всадник.

Сам князь сделал вид, будто не заметил допущенной узником оплошности, и продолжил монолог.

– Итак, ты имеешь явную выгоду от нашего к тебе интереса, в то время как твоя личность для нас интереса не представляет. Однако возникает закономерный вопрос, отчего же это ты… презренный червь на длани Господней, предатель, клятвоотступник и убийца собственного отца, так заинтересовал остальных?

– Кого?

– Полномочный представитель Империи от имени Великой Матери предлагает за тебя выкуп… причем немалый, очень немалый. В то же время вице-диктатор да-ори требует, чтобы тебя передали под его опеку. Так что же в тебе такого особенного, Вальрик?

За вопросом моментально последовал тычок в спину:

– Отвечать, когда Его Святейшество спрашивают! – кроме ретивости страж отличался и горластостью. Перерезать бы ему глотку, чтоб заткнулся… и Святейшеству тоже. С другой стороны не отвечать и вправду не вежливо.

– Ничего.

– Неужели? Сейчас ты скажешь, что не имеешь ни малейшего понятия, зачем ты им понадобился.

– Ваша правда, не имею.

– Ложь. – Святой Князь был спокоен и даже весел, точно предчувствовал некое донельзя забавное развлечение, и снова Вальрик догадывался, какое именно, хотя лично его догадка совершенно не радовала.

– Ты снова лжешь и упорствуешь в обмане. Подумай хорошо, я предлагаю вариант, одинаково устраивающий обоих. Ты рассказываешь мне то, что желают знать нелюди, я же гарантирую долгую и спокойную жизнь.

– Спокойнее, чем здесь? – Вальрик уже решил, что не согласится, но продолжал тянуть время, очень уж не хотелось приступать к следующему этапу.

А перстень все-таки красивый. Небо в золоте. Вот бы настоящее увидеть, можно даже и без золота.

– Намного. Ты ведь разумный человек, ты понимаешь, что в данный момент времени находишься в моей власти, и я могу сделать с тобой абсолютно все, что пожелаю. Поэтому…

– Нет.

– Нет? – Переспросил Его Святейшество. Вздохнул, вытащил откуда-то из складки одеяния четки и принялся перебирать. Золотистые – в цвет вышивки – камешки с еле слышным стуком касались друг друга, словно желали сбежать из цепких пальцев.

Вальрик бы тоже сбежал, только как камушки эти на веревке висит, и деваться некуда.

– Значит, ты отказываешься? – уточнил Святой князь. – Что ж, это исключительно твой выбор. Вице-диктатор прибывает завтра, его просьбе отказать мы не можем… пока не можем, равно как и убить тебя – это приведет к ненужному конфликту, который в данный момент времени совершенно нам не выгоден. С другой стороны, я надеюсь, ты понимаешь, что мы не имеем права отдать тебя, не выяснив причин этого странного интереса к особе столь явно бесполезной. Поскольку добровольно разговаривать ты не желаешь, хотя видит Бог, не понимаю причин твоего упорства, то мы вынуждены будем применить… альтернативные методы беседы.

– Пытки, что ли?

– Сыворотка правды на тебя не действует, поэтому… – Святой князь поднялся. – А старые методы пока еще никого не подводили.

Вот и сбылась мечта идиота – Вальрик не сумел сдержать улыбки – еще недавно он думал о том, что боль стала бы замечательным средством от тоски и вот пожалуйста.

Скоро стало совсем не до улыбок.

Боли было много, чудовищно много, Вальрик и не представлял, что ее бывает столько. Кажется, он кричал, кажется, обещал рассказать все, что знает, но стоило боли отступить и… и верх брала ненависть. К себе – за проявленную слабость; к палачу – деловито-равнодушному и целиком сосредоточенному на работе, но больше всего к Его Святейшеству. Золоченый стул, белые одежды, высокая тиара, сложенные на груди руки и внимательный, колючий взгляд. О, со стороны казалось, что Святой Князь даже скорбит об упрямстве узника, которое обрекает того на ненужные мучения, но Вальрика внешностью не обмануть. Он видел, он все видел – запах лимона и жженого сахара, коньяк и корица – удовольствие, постыдное, тщательно скрываемое от посторонних глаз и оттого втройне острое. Именно запах и вызываемые им образы мешали рассказать. Только не этому человеку, только не сейчас…

– Опять передумал, – сокрушается Его Святейшество, и аромат запретной радости становится острее, приобретая резкие ноты перца и крови… хотя кровь, наверное, не из этой гаммы, кровь сама по себе, здесь ее много, Вальрик раньше и не думал, что в нем может быть столько крови. – Сильны демоны души твоей. Атмир, продолжай, только не убей ненароком.

Атмир почтительно кланяется и начинает снова…

Больно… как же больно… еще немного, и он не выдержит, уже не выдерживает… боль распускается огненным цветком, обнимает тело, тянется к сознанию и… гасит. Больше Вальрик ничего не чувствует. Совсем ничего, это пугает, хотя лучше уж так, чем с болью.

– Почему он замолчал?

Атмир разводит руками. Атмир удивлен. Атмир пытается исправиться, но… смешно, когда не чувствуешь боли, вот только мышцы занемели и улыбаться не получается.

– Господи, – Святой князь осеняет себя крестом – как же он медленно движется, будто вот-вот застынет. – Он что, смеется? Атмир, посмотри, он же смеется! Только не говори, будто он сошел с ума. Ты, – вопрос был обращен к Вальрику. – Ты знаешь, кто я?

– Да, – слова кровяными шариками вспухали на губах. – Ты Святой князь, вернее, все вокруг считают тебя святым, а на самом деле ты садист и скотина… совсем как Серж. Святой Серж… Боже… – Сознание плавало в удивительном мире, где не существовало боли, и Вальрик готов был говорить… теперь он может сказать все, что пожелает. Все равно бояться нечего, наверное, он скоро умрет, а все вокруг – бред. Донельзя забавный бред. И Вальрик рассмеялся, как-то некрасиво – красные брызги полетели в стороны – но ему ли о красоте думать?

– Это Серж предал… это он пустил их в замок, поэтому и выжил… и врал… всем врал, а вы поверили.

– Замолчи!

– Почему? Кто ты такой, чтобы приказывать мне, князю? – Жаль, стальная цепь держит крепко, а то напоследок Вальрик с превеликим удовольствием заехал бы в лощеную физиономию Его Святейшества, просто, чтобы посмотреть, насколько святость в реальной жизни помогает.

– Сумасшедший! Атмир, ты же видишь, что он безумен? Эти слова – явный признак больного разума…

– Похоже на то, – пробурчал Атмир. – Бывает, что они от боли головою повреждаются, хотя надо бы, конечно, проверить… некоторые нарочно притворяются, чтобы, значит, отстали.

– Ну так проверяй!

Атмир вздохнул, вытер пот со лба и руки о грязную тряпку, пошевелил кочергою угли на жаровне и, выбрав из разложенных инструментов длинную тонкую иглу, раскалившуюся до белизны, вогнал ее в ладонь. Зашипело, завоняло паленой шкурой, но как-то слабо, приглушенно, точно сквозь туман.

А боли не было!

– Хорошо смотри! – Князь приложил к носу кружевной платок. – Чтоб без обману!

На проверку ушел почти час – теперь Вальрик чувствовал время – в одной минуте вмещается ровно восемьдесят три удара сердца, раньше оно было глупым, то скакало, точно сумасшедшее, то, наоборот, замирало. А теперь ничего, ровненько так стучит, правильно.

– Видать и вправду… – наконец, вынес решение Атмир. – Ничего не будет, Ваше Святейшество, видал я таких, на кусочки режешь, а они лыбяться да шутки шутют. А жалко, молодой еще…

– Пусть смилостивится Господь над мятежной душой его. – Отозвался Святой князь, выглядел он не слишком огорченным. – Конечно, весьма печально, что мы так ничего и не добились, с другой – его безумие в некоторой степени гарантирует, что и остальные ничего не получат. И еще, Атмир, приведите его в порядок… мне не хотелось бы, чтобы внешний вид этого… отступника расстроил нашего гостя.

На этих словах сознание Вальрика все-таки отключилось, очнулся он уже в камере, боли по-прежнему не было, хотя повязки на теле свидетельствовали о том, что пыточная не приснилась.

На столе стоял кувшин с вином и вполне приличный ужин. Кем бы ни был этот гость, но Вальрик уже ему симпатизировал, все-таки голод лучше утолять мясом, чем плохо пропеченным серым хлебом.

Хотя почему-то мясо и вино были одинаково безвкусны…

Обидно. Но зато и боли нет.

Рубеус

Камера была длиной в пять шагов и шириной в три, точнее в два с половиной, потому что на полноценный третий шаг не хватало пространства. Зато если по диагонали, то получалось почти шесть. Рубеус измерил камеру вдоль, поперек и даже попытался дотянуться до потолка, правда не вышло, но… но заняться все равно нечем.

Безделье убивало. Безделье и холод. И мысли. Всего их было три. Первая – он, Рубеус, идиот. Вторая – он попался. Третья – касалась Коннован и жила отдельно от первых двух. Порой порядок мыслей изменялся, но содержание никогда.

Пространство камеры вмещало в себя влажные стены, узкую лавку с соломенным матрацем, кувшин с водой и ведро – условия почти комфортные. Кормили регулярно, допрашивать даже не пытались, равно как и разговаривать, просто засунули в этот каменный мешок и забыли.

Странно. Аркан на шее висит безжизненной петлей, по-прежнему ограничивает способности, но при этом больше не проявляет агрессии. Если допустить возможность, что Аркан вполне разумен и способен испытывать эмоции, то выходило, что он тоскует. Вопрос – чем вызвана эта тоска.

Вообще вопросов было много, гораздо больше, чем мыслей, Рубеус даже пытался задавать их охранникам, но те упорно молчали.

В левом углу выбоина, присыпанная каменной крошкой, будто кто-то пытался прорыть в стене ход. Глупо. От бесконечного кружения по камере – три шага, пять, шесть, или наоборот: шесть – пять – три – заболела голова, и Рубеус прилег на койку.

Внешняя дверь хлопнула раньше положенного времени. Это было странно и выбивалось из общего режима дня. Потом шаги. Щелчок открывающегося замка и…

– В целом неплохо, – сказал посетитель и закрыл за собой дверь. – Впрочем, все подвалы чертовски похожи друг на друга, а ты как считаешь?

Никак. Рубеус был слишком удивлен, чтобы ответить на вопрос.

– Поздоровался бы, что ли? Например, из вежливости.

– Здравствуй.

– И тебе здоровья. Поговорим? – Карл уселся на единственный табурет. Закинул ногу за ногу, и руки на колено положил. Черные полукружья когтей выделялись на светлой ткани костюма. А нард странный, хотя, конечно, если чему удивляться, то не наряду. – Или ты не в настроении?

– Поговорим.

– Грязновато здесь, хотя, конечно, чего еще ждать от камеры. Признаться, я думал, что тебя попросту убьют, а вместо этого… ну что ты хочешь, сто сорок лет – немалый срок для мира, а уж когда война идет. Знаешь, раньше считалось, что войны стимулируют развитие цивилизации, хотя лично я с данным утверждением не согласен.

– Чего тебе надо?

– Честно говоря, сам не знаю. Просто пришла бумага об участии некого да-ори в заговоре… или не заговоре, я не слишком-то вникал в детали, потому как и без деталей дел невпроворот, но вот имя… вернее, имена. Вальрик – это ведь тот мальчишка, у которого так и не получилось стать князем?

– Что с ним?

– Ничего. Пока ничего, но есть варианты. Кстати, то же самое касается тебя. – Карл поднялся и, заложив руки за спину, принялся мерить шагами пыльное пространство камеры. – Все, что произойдет дальше, будет зависеть от результата нашей с тобой беседы. Поэтому, я был бы весьма благодарен, если бы ты соизволил проявить хоть каплю уважения ко мне. Не слишком, знаешь ли, удобно разговаривать, когда твой собеседник лежит, делая вид, что ему совершенно не интересно, что, кстати, является неправдой. Тебе интересно.

Интересно. Оспаривать данный факт глупо, да и не собирался Рубеус спорить с нежданным визитером. Он и разговаривать с ним не хотел, точнее, хотел, но не на предложенных условиях. Хотя, конечно, некрасиво лежать и пялится в потолок, когда к тебе обращаются, отдает хамством, причем хамством совершенно детским.

Рубеус сел, и заработал одобрительный кивок – нужно ему это одобрение.

– Вот так намного лучше, я помню, ты и раньше отличался сообразительностью… но это так, к слову. – Карл провел пальцем по стене. – Сырая, раствор слабый, еще лет триста-четыреста и начнутся серьезные проблемы, впрочем, нас с тобой они не касаются. Для начала меня интересует один весьма конкретный момент, а именно: ты все еще хочешь меня убить?

– Да.

– Это хорошо… это просто замечательно. – Карл, присев на край стола, рассмеялся. – Господи, кому сказать, что Хранитель Южных границ будет выискивать кого-то, кто ненавидит его в достаточной мере для того, чтобы не позволить убить другому… чушь. А ты как думаешь?

Никак. Не было мыслей. Когда Рубеус видел перед собой этого ублюдка, мысли исчезали напрочь, оставалась одна ненависть. И желание убить. Убить во что бы то ни стало.

– Вижу, не врешь. Хочешь шанс? Реальный, не такой как сейчас, когда у меня оружие, а ты на цепи. Настоящий шанс, настоящий поединок?

– А что взамен?

– О, деловой разговор. Похоже, ты умнеешь не по дням, а по часам. Взамен мне нужна твоя верность. Только до того момента, когда ты осмелишься бросить мне вызов. Когда – решать тебе. – Карл развел руками, показывая, что предложение сделано, а выбор – за Рубеусом. Странное предложение и странный выбор.

– Я даже готов тренировать тебя… спарринг, совсем как раньше. Ты ведь помнишь? Конечно, помнишь, это нельзя забыть. Я всегда отбираю тех, кто способен оценить прелести боя, кто не боится крови и не прячется за ханжескими мыслями о милосердии. Тебе ведь нравилось держать в руках настоящее оружие и выступать против того, кто по определению сильнее. Ты же скучаешь по этим поединкам, признайся.

– Чушь.

– Ну, как знаешь. Свое предложение я сформулировал. Ты соглашаешься пойти со мной…за мной, а взамен я позволю вызвать тебя еще раз, но теперь уж до финала, либо ты, либо я.

– А Коннован?

– А что Коннован? – Карл помрачнел. – Забудь. Скорее всего, она не вернется.

– Вернется. – Отчего-то Рубеус был совершенно уверен, что Коннован вернется, она осторожная и умная. А еще доверчивая и мечтательная, как ребенок. Она по сути и есть ребенок, который по его вине попал в очень неприятную ситуацию. Смертельно неприятную.

– Мой тебе совет, – Карл больше не улыбался, он был более чем серьезен, и это изрядно раздражало. – Относись к произошедшему проще. Сейчас она тебе дорога и это естественно, суть твоей привязанности – в связи, установившейся между вами в момент инициации, и нечего искать здесь возвышенные чувства.

– Заткнись.

– Сейчас я извиняю тебе грубость. Но только сейчас, в дальнейшем, будь добр, следи за тем, что говоришь. Итак, Коннован вероятнее всего, не вернется, но если я ошибаюсь, то, в первую очередь, искать она будет тебя, мне же не хотелось бы… разминуться.

– Поэтому я тебе и нужен?

– Не только и не столько. О второй причине я уже упоминал – ты ненавидишь меня в достаточной мере, чтобы не позволить убить никому другому. Это своего рода верность, а верность в наше время дорогого стоит.

– И ты настолько уверен в моей верности, что…

– Что делаю предложение столь щедрое? – Карл усмехнулся и выложил на стол крупный перстень. – Есть один вариант… интересная разработка. Когда-то мы пытались искусственно воссоздать аналог связи, возникающей между вали и валири. По сути это – частичное слияние энергетических полей двух особей, наложенное на энергетику земли, в результате получается нечто уникальное – двое способны не только ощущать друг друга, невзирая на разделяющее их расстояние, но и передавать короткие сообщения, которые доходят до адресата практически мгновенно. Идея объединить всех да-ори в одну информационную цепь широкого охвата не получила поддержки, а потом оказалось, что это в принципе не возможно – мозг не выдерживает одновременного присутствия стольких внешних точек. Экспериментальным путем выяснили средний максимум – три адресата. У тебя будут два – Коннован и я, так что запас прочности имеется, а чтобы было легче, отдачу я заблокирую.

– То есть, ты будешь знать все, о чем я думаю, что делаю или собираюсь делать?

– Примерно. Насчет мыслей особо не беспокойся, полагаю, ничего нового для себя я не увижу. С намерениями и поступками сложнее, для начала придется согласовывать со мной, позже… будет видно. Если избавишься от прибора, я буду считать, что договор расторгнут и вызов брошен.

– А если я просто откажусь?

– Твое право, – Карл пожал плечами. – Но в этом случае я буду вынужден убить тебя. Вопрос безопасности. Не спеши отвечать, подумай хорошенько, а я пока пойду… погуляю. Как-никак официальный визит.

Официальный визит… подумать только: вампир с официальным визитом прибывает в Ватикан. Мир не просто изменился – мир сошел с ума. Или не мир, а один-единственный человек? И даже не человек, что, впрочем, ничего не меняет. У Рубеуса уже возникала мысль, что все произошедшее – лишь плод больного воображения, а на самом деле… на самом деле вариантов было много, но все они разбивались о реальность серых, влажноватых стен камеры.

Перстень на столе вызывающе поблескивал серебром, хотя скорее всего это не серебро и даже не металл. А черный камень в центре вообще ни на что не похож, мутноватый, непрозрачный, неприятный.

Предложение… принять или нет? Гордость требовала отказаться и немедленно – лучше смерть, чем подобное подконтрольное существование, а разум не соглашался. Разум говорил, что другого подобного шанса не будет, что до определенного момента Карлу можно доверять, что, согласившись, Рубеус в конечном итоге выиграет не только жизнь, но и возможность повторного боя, а смерть всегда конечна.

Еще было обидно умирать, зная, что Карл останется жить.

Итак, да или нет?

Наглая серая крыса, вскарабкавшись на стол, села возле перстня, глаза бусинки с явной насмешкой смотрели на Рубеуса, усы нервно подрагивали, а сложенные на груди розовые лапки омерзительно походили на человеческие руки.

– Ну и что посоветуешь? Соглашаться или нет? Хуже ведь, все равно, не будет, правда?

Рубеусу вдруг показалось, что черный камень на мгновенье изменил окраску, а крыса, истерично взвизгнув, серым меховым шаром скатилась вниз.

Что ж, тоже своего рода совет.

Фома

Мир изменился.

Раньше мир состоял из запахов, мыслей и разноцветных образов, которые ускользали прежде, чем успевали оформиться во что-то конкретное. Некоторые были понятны и смутно знакомы, но большинство – нет. Иногда сознание начинало возмущаться, и тогда приходила боль. Или наслаждение, медово-желтое, тягучее, с легким привкусом печали об исчезнувшей в никуда структуре мира. Почему-то эти два факта были связаны, что вызывало смутное беспокойство, но затем из ниоткуда появлялась новая структура, чистая и дружелюбная, и беспокойство улетучивалось.

Сегодня все было иначе. Мир исчезал, сразу и целиком, вместе с запахами, мыслями и похожими на мелких суетливых рыбешек образами.

Рыбешки – это уменьшительно-ласкательная форма слова «рыба». Рыба – существо, обитающее в воде… много видов… съедобны… за исключением некоторых хищных представителей неопасны для человека.

Человек – это… он?

Он – человек. Факт вызвал смятение и вопрос: быть человеком хорошо или плохо? Возникновение вопроса противоречило правилам мира, но мир исчез…

Больно. Почему так больно? В голове горячо, мысли-рыбки размножаются, барахтаются, кусают друг друга… они хищные… а хищные рыбы опасны для человека.

Он – человек.

У него есть имя. Наверное, есть. Его зовут…

– Фома? Очнулся? Я знаю, что ты очнулся. Вы видели? Видели, он пошевелился? – Голос вспугнул вопросы, и сознание свернулось благодарным клубком.

– Это еще ничего не значит, камрад Ильяс. Движения подобного рода могут являться непроизвольной реакцией организма на условия внешней среды. Следует набраться терпения, камрад Ильяс.

Ильяс… знакомые имя, ассоциируется с костром, замком, дождем и бегом куда-то… или от кого-то…

Непонятно. В его прошлом мире не было костров и замков, равно как и необходимости куда-то от кого-то бежать.

– Фома, ты же очнулся, открой глаза, пожалуйста.

– Камрад Ильяс, – второй голос был строг, и это пугало. – Человеческий мозг является крайне сложной структурой, чутко реагирующей на малейший стресс. И длительное подключение к структуре матки не могло не сказаться на нем, в принципе, случай довольно уникальный, Великая Мать никогда не расстается с Избранными, но…мы стараемся, и если шанс есть, то мы его используем, будьте уверены.

Его зовут Фома. Имя вызывает смутное ощущение счастья и опасности… куски льда, скользкие и холодные, режут руки.

Резать – значит причинять боль. Боль красного цвета. И кровь тоже красная.

– В целом все не так и плохо, сердцебиение и дыхание ровное, основные проблемы с энергетикой – уровень критический – и энцефалограммой, видите, то скачет, как сумасшедшая, то наоборот, полная тишина, будто в голове ни одной мысли не осталось. Интересный эксперимент.

– Он не эксперимент, он – человек.

– Камрад Ильяс, – в голосе звучало недовольство и недоверие, это где-то рядом с опасностью, а Фома умеет чувствовать опасность. Голос ему не нравился.

– Камрад Ильяс, ваше присутствие, вне всяких сомнений, оказывает благотворное влияние на больного, но ваша несдержанность заставляет усомниться в том, что вы и в самом деле верны Империи.

Империя… опасное слово, мутно-розовое, дрожащее желе в серебристой рамке.

Что такое желе? Что такое серебро? Почему так больно думать об Империи?

– Простите, доктор, просто этот человек мне дорог.

– Конечно, – голос смягчился. – Личные связи весьма важны для нормального функционирования социальных структур, однако, не следует забывать, что благо Империи превыше любых связей. Что ж, полагаю, вы в полной мере осознаете свою ответственность перед Великой Матерью и нашей страной.

Великая мать… грязный коричневый ком плоти… трещины на шкуре… люди-голоса… перекошенное страданием лицо человека, который вот-вот умрет… Фома знает этого человека, равно как знает его судьбу. Единственное, чего он не знает – когда это случиться.

Или уже случилось?

Время. Слово темно-синее, опасное и ассоциируется с водой. В прошлом мире времени не было, а здесь?

– Я вынужден уйти. Вы остаетесь, камрад?

– Да.

Шаги, скрип, хлопок – странные звуки чужого мира, мира, в котором Фома чувствовал себя неуютно.

– Ты ведь не спишь, ты ведь все слышишь и все понимаешь. Ты просто не хочешь говорить со мной, потому что считаешь предателем. Хотя это не правильно, я никого не предавал, я исполнял свой долг… Бога ради, Фома…

Бог. Новое слово. Белое-белое, мягкое и доброе. Раньше Фома был связан с ним, раньше он сам был частью этого слова. Странно, закономерности между звукокодами «Фома» и «Бог» не обнаружено, а чувство причастности не исчезает.

– И ты исполнишь… у каждого свой долг… особенно в Империи.

Эти слова были окрашены в угрожающе-бордовые тона.

Кленовые листья в черных дырах луж… старый бархат с выцветшей позолотой… мрачная торжественность хорала. Что такое хорал? Фома не помнил, равно как не помнил, что такое долг и Империя, но слова были неприятны.

– Ты же сможешь, Фома, ты сильный, всего-то надо, что открыть глаза. Пожалуйста, попробуй, это легко.

Тяжело. Свинцовые веки и ядовитый свет искусственного солнца. Слипшиеся ресницы и цветные мушки, застилающие все, от их мельтешения кружится голова, наполняясь новыми и новыми образами, словами, именами, воспоминаниями… слишком много, чтобы выдержать.

– Молодец, не сдавайся, я сейчас кого-нибудь позову.

Тишина и время слились в одну цветную раздражающую трубу. Фома закрыл бы глаза, но он не помнил, как это сделать, и потому дождался прихода врача – крупная серо-зеленая точка в дрожащем мареве света.

– Хорошо, очень хорошо…

Глаз коснулось что-то мокрое, и боль исчезла.

– Вот так, теперь, главное, не дать ему заснуть. Впрочем, процесс начался, следовательно, возвращение возможно. Конечно, личность претерпела серьезные изменения, хотелось бы надеяться, что разум не затронут.

Слова баюкали, слова отгоняли мельтешащих разноцветных мушек, и Фома с благодарностью кивнул голосу… или просто хотел кивнуть. Собственное тело – оказывается, у него есть тело – казалось неповоротливым и неподвижным, точно колода. Сердце бьется. Смешно так, будто внутри кто-то осторожно ударяет по ребрам.

Ребра – это часть тела? Наверное.

– Продолжайте разговаривать, и заодно следите, чтобы роговица глаза не пересыхала. – Велел строгий голос и ушел. Теперь Фома знал, что звуки – шаги, хлопнувшая дверь и поскрипывание – означают уход.

– Я же говорил, что ты сможешь. – Кожи коснулось что-то теплое.

Значит, тело не настолько мертво, чтобы ничего не ощущать? А если он ощущает, то сможет и двигаться? Понятия были связаны, хотя Фома и не совсем ясно представлял себе, каким образом.

Движение – часть жизни.

Он жив?

Наверное. Это было настолько странно, что Фома моргнул. Потом моргнул еще раз и, вслушиваясь в новые ощущения, попытался пошевелить рукой. Не вышло. Ничего, если процесс начался, то… то рано или поздно он вспомнит, как двигаться.

И как жить. Это ведь очень-очень важно.

Глава 2

Коннован

Мы шли вперед. Странно это идти с человеком, которому ты не доверяешь. Это недоверие засело на уровне подсознания, и ни дружелюбность Сержа, ни то, насколько охотно он делился информацией, не требуя ничего взамен, не способны были справиться с ним. Не доверяю и все тут.

– В общем-то здесь не так и плохо, скучно, конечно, не без этого. Степь, степь и степь…

Это я и сама видела. Спереди и сзади, слева и справа простиралось необъятное сизое море сухой травы, иногда довольно высокой – почти до колен, иногда, наоборот, больше похожей на не в меру разросшийся лишайник. Трава пахла пылью, совсем, как забытая в сундуке вещь, и постепенно начинало казаться, что я и в самом деле нахожусь на дне какого-то старого сундука, к деревянной крышке которого привинчены аляповатые звезды из фольги и слегка помятая луна.

Романтика, блин.

– Порой такая тоска накатывает, что хоть вешайся. Или хочется сделать что-нибудь этакое, чтобы, наконец, почувствовать себя живым. У тебя так никогда не было?

– Было.

– Вот, скоро еще будет, пару недель наедине с этой тварью, и ты взвоешь.

– Какой тварью?

– С ней, с Пятном. Оно живое, вернее она. Я точно знаю, что это она, только баба способна быть настолько мелочной. Она издевается надо мной, держит на привязи, как щенка какого-нибудь. Думаешь, я Молот здесь ищу? Да тут хоть сто, хоть двести лет проторчи, хрена ты что найдешь. Она не даст. Зато поиздеваться – это всегда пожалуйста, поиздеваться она любит. Думаешь, я псих? – Серж обернулся и посмотрел мне в глаза. Да, даже если до этого момента у меня были кой-какие сомнения, то теперь они окончательно развеялись – псих, причем самый натуральный.

– Вот увидишь, кисуля, что я прав. Если до сих пор ты не представляла для нее интереса, то сейчас она обратит на тебя внимание, и тогда держись.

– Можно тебя кое о чем попросить?

– Можно, проси. – Разрешил Серж, он снова был спокоен, да и взгляд почти нормальный.

– Не называй меня «кисуля».

– Почему? Тебе не нравится? Всем моим женщинам нравилось, а тебе, значит, нет?

– Я не твоя женщина.

– Неужели? Ах да, прости, ты же у нас особенная… ладно, ладно, не сердись, просто я тут порядком одичал, позабыл правила хорошего тона, да и вообще поотвык от общества столь изысканного.

Этот паразит еще и издевается. Ну а мне что делать? Промолчать? Наверное, так будет лучше всего, ведь не вызывать же его на дуэль из-за подобного пустяка.

Путь продолжаем в полном молчании, не то, чтобы не было темы для разговора – вопросов у меня накопилось предостаточно, но вот заговаривать с Сержом первой. Не буду и все.

– Обиделась, – в конце концов, не выдерживает Серж. – Вы, бабы, чересчур уж обидчивы. Лучше расскажи, что с моим братцем. Жив ведь? Конечно, жив, этот гаденыш оказался на редкость живучим. Правда, его ждет один небольшой сюрприз…

– Какой?

– Поцелуешь, скажу.

– Обойдешься.

– Обойдусь, – охотно соглашается Серж. – И ты обойдешься, все равно ведь ничего изменить нельзя, да и, честно говоря, даже если бы можно было, я бы не изменил. Каждому воздастся по делам его… Это в Библии сказано.

– Знаю.

– Ну да, ты же умная, образованная, да-ори… кстати, я тоже.

– Заметила. – Односложные ответы существенно уменьшают риск нарваться на очередную грубость. И ведь непонятно, специально Серж грубит или виновато воспитание, точнее полное его отсутствие?

– А почему не спрашиваешь, как же это вышло?

– И как?

– А тебе и вправду интересно?

– Интересно.

– Из-за тебя все и получилось, вернее, началось именно с тебя, вернее, с твоего появления в замке и некоего проекта, распространяться о котором я не имею права.

– Я знаю.

– Даже так? А мне сказали, будто ты не в курсе. Значит, врали. Бывает. Кстати, ты заметила, что мы не так и сильно от людей отличаемся? Те же слабости, та же грызня за власть, то же стремление добить убогиг и благих, утверждая силу… философия. Здесь я имел возможность подумать – все равно заняться больше нечем – и пришел к выводу, что все различия лежат в сугубо физиологическом плане, а остальное же… ну ты поняла.

Поняла, я вообще понятливая.

А небо изменилось, вернее не само небо, а рисунок звезд на нем, хотя так не бывает. Впрочем, здесь есть много вещей, которых не бывает, на то оно и Пятно. Серж тоже поднимает голову вверх и, удовлетворенно хмыкнув, замечает:

– Снова. Нет, ну ты подумай, за все четыре года не было ни одной ночи, когда бы это чертово небо не издевалось надо мной. Кстати, скоро дождь начнется.

– С чего ты решил? – Я принюхалась – перед дождем воздух меняется, иногда становиться мягче, наполняясь легкими цветочными ароматами, иногда, наоборот, жестче, суше, будто готовясь дать отпор дождю. Здесь же он был колючим и пыльным, царапающим горло и заставляющим думать о ванне, или хотя бы озере, что осталось далеко позади. Этот воздух знать не знал дождя, причем довольно давно.

– Видишь вон ту звезду? Луна, чуть левее, еще левее… сейчас ты смотришь прямо на нее. Она появляется только перед дождем. Не знаю, какая тут связь, но поверь на слово, дождь будет. И нет ничего мерзостнее дождя в степи.

В этом он был совершенно прав.

Дождь начался неожиданно. Обычно как – одна капля, потом вторая, черные пятнышки на пыли, которых с каждой минутой становится все больше и больше, и шелест-шепот, успокаивающий ласковый и нежный. Здесь же дождь просто начался, шаг – и ты попадаешь в серо-сизую дрожащую, холодную пелену. Нет ни шепота, ни веселого перестука капель, одно сплошное марево воды, которая моментально пропитывает одежду, забирается за шиворот и в ботинки, а в довершение всех бед мешает дышать.

Действительно мерзко.

– Подожди, сейчас земля размякнет и будет совсем весело. Знаешь, что хорошо?

Я не ответила. В этом дожде по определению не может быть ничего хорошего, мне уже холодно и настроение такое, что хоть вешайся, а Серж ничего, шагает себе вперед, и даже не оборачивается.

– Во-первых, он идет несколько дней кряду.

И это плюс?! Да за несколько дней я в жабу превращусь и квакать начну.

– Во-вторых, никогда не заканчивается днем. В-третьих, во время дождя разницы между днем и ночью не существует. В-четвертых, голосов нет… они не любят дождь и молчат, а я отдыхаю. Под ноги смотри.

Совет своевременный, земля постепенно растекается болотом, намокшая трава клонится вниз, превращаясь в скользкий ковер, под которым хлюпает глина.

– Иногда встречаются ямы, я однажды, ногу сломал.

Черт, вот только этого мне не хватало. Теперь иду крайне осторожно, хотя в этом мокром аду осторожность – пустое слово, не видно ничего и никого. Присутствие Сержа скорее ощущаю, чем и вправду вижу его.

– А еще здесь легко заблудиться. Бывает идешь, идешь, несколько дней кряду идешь, а потом дождь прекращается и понимаешь, что все это время ты ходил по кругу.

– Черт.

– Давай руку, – мокрая ладонь почти вежливо – почти, потому что Серж и вежливость понятия несовместимые – поддерживает меня под локоть. – Не хотелось бы терять собеседника. В этом чертовом месте есть все, что угодно, кроме собеседников.

Серж тянет куда-то вперед, тупо иду следом, сосредоточившись лишь на том, чтобы не упасть.

– Ничего, утешает он, – скоро привыкнешь. Это только в первое время тяжело, а потом даже понравится.

Дождь? Понравится? Мышцы сводит от холода, ноги по колено в грязи, в ботинках вода, вода в сумке, вода в волосах, носу и даже легких, во всяком случае, мне так кажется.

– Спокойнее, кисуля, главное, что мы живы, верно? А еще, не поверишь, но я дико рад, что встретил тебя. Ты только не молчи, ладно? А то в тишине, оно всякое происходит… голоса дурацкие, ненавижу, когда они в голову лезут, и шепчут, шепчут чего-то. Если говорить, то голосов не слышно, и во время дождя тоже. А если говорить во время дождя, тогда совсем хорошо становится. Вот увидишь, через год-другой ты с нетерпением будешь выискивать на небе желтую звезду.

Год-другой? Да у меня всего-то пятьдесят семь дней осталось.

Кажется, не успею.

Рубеус

Карл вернулся спустя часа два, за это время Рубеус несколько раз успел убедить себя, что принятое решение является единственно верным и возможным в данной ситуации, и несколько раз себе же не поверил, что, впрочем, никоим образом не повлияло на оное решение.

– Я согласен, но есть условия.

– Если бы их не было, я бы удивился. – Спокойно отпарировал Карл. – Слушаю.

– Во-первых, что с остальными? Вальрик, Морли и Нарем?

– Князь жив… пока. Морли – увы, нет. Если интересуют подробности, то на допросе дозу неверно рассчитали, вот сердце и не выдержало. Кстати, лично я здесь совершенно не при чем, я приказал никого не трогать.

– Не послушали? – Рубеус говорит это потому, что необходимость разговаривать… договариваться… делать что-то слегка притупляет боль. Морли умер.

Умер.

Новость не умещалась в голове. Морли, он не мог умереть, он же часть этого мира, такая же, как небо… там снаружи ведь осталось небо или тоже умерло? И земля, она ведь не исчезла, тогда почему Морли? Сердце не выдержало?

Ну да, он ведь в последнее время жаловался на боль в груди и поговаривал о том, что в его возрасте пора бы остепениться… осесть на одном месте.

– Потом привыкнешь, – говорит Карл. – Сначала тяжело. Особенно когда рядом есть те, к кому ты привязался в прошлой жизни. Время идет, они старятся и умирают, один за одним, родственники, друзья… потом на твоих глазах вырастают, старятся и умирают дети друзей, потом внуки… а тебе по-прежнему тридцать или около этого… вечный возраст, вечная жизнь, вечное проклятье. Постепенно бесконечная цепь смертей начинает утомлять, равно как и прочие эмоции. Так что…

– Собственный опыт? – В данный момент Рубеусу хотелось задеть его, пробить эту стену равнодушия и причинить боль, но Карл лишь улыбнулся.

– Собственный. Поэтому, боюсь, для тебя он совершенно бесполезен. Так что там с условиями? Кстати, мальчишка этот, если останется здесь, тоже недолго протянет. Третий же чувствует себя неплохо, Святой князь великой милостью своей соизволил посвятить доблестного воина в инквизиторы. Кстати, церемония весьма и весьма… этакий гибрид варварской пышности и торжественности тайных орденов, тебе было бы полезно посмотреть. Ну, может, в другой раз.

– Что? Нарем в инквизиторы? – Рубеус был готов услышать что угодно, но только не это. В инквизиторы… Морли был инквизитором, но его убили, а Нарем, значит… вместо Морли, так что ли?

Предательство.

Коннован предупреждала, что людям нельзя верить. Черт, он уже начинает отделять себя от людей, а он – человек.

Карл пожимает плечами.

– Ну да, если я правильно понял. Похоже, ваш… соратник обменял вас на теплое место у трона, и говоря по правде, судить его нельзя.

– Почему?

– А не тот ли бог, которому вы до сих пор поклоняетесь, сказал «не судите, да не судимы будете»? Сегодня предали тебя, завтра предашь ты… такова жизнь. Но давай отложим философские сентенции и вернемся к делу, времени у меня. Итак, твои условия.

– Вальрик идет с нами.

– С тобой, – поправляет Карл. – Но я не возражаю. Что еще? Если думаешь искать Коннован, то бесполезно, это раз, и я не собираюсь вытаскивать тебя отсюда только для того, чтобы в ближайшее же время лишиться общества столь приятного, это два. Ну и не следует привлекать ненужное внимание к нашим прошлым делам, это три. Понятно? И еще, я был бы очень благодарен, если бы ты стал немного более вежлив. Все-таки положение обязывает ко многому, да и терпение у меня не безгранично. Итак, ты не передумал?

Передумать? Хотелось бы, но Рубеус понимал, что на самом деле выбора как такового у него нет. Вернее, стоит передумать и жизни наступит конец, не важно, кто приведет приговор в исполнение – Карл или Святая Инквизиция, но существование да-ори Рубеуса закончится в камере-одиночке. Впрочем, если бы дело касалось лишь его жизни, Рубеус рискнул бы отказаться. Но…

– Я жду, – напомнил Карл.

– Согласен.

Перстень пришелся по размеру. Черный камень походил на блестящий птичий глаз, внимательный и чуть насмешливый, а еще неправильно-живой.

Неправильно – потому что камни не должны быть живыми.

А враги не должны приходить на помощь.

Определенно, этот мир сошел с ума.

Вальрик

Утро было… обыкновенным. Раздражающе резкий свет электрической лампочки, желтый круг на полу, серые фигурки из хлеба, трещины на стенах… вроде бы все то же, что и вчера.

Вчера была пыточная камера, палач по имени Атмир, Святой князь и боль. Много боли, а потом она вдруг исчезла, хотя так не бывает.

Вальрик сел на кровати. Боли по-прежнему не было. Бинты, пропитавшиеся за ночь кровью, были, распухшие пальцы с сорванными ногтями тоже были, равно как и ожоги на ладонях, а вот боли не было. Ради эксперимента Вальрик, размахнувшись, врезал кулаком в стену. Кости ощутимо хрустнули, и… все?

Все. Ну разве что еще онемение – пальцы почти не шевелились, однако онемение не в счет.

Чуть позже Вальрик отметил, что вместе с болью исчезли и запахи, вернее, не совсем, чтобы исчезли, а еще вернее, не все запахи. Сырая солома, плесень, хлеб, глина, дерево… они больше ничем не пахли, но вот сама камера прямо таки пестрела ароматами.

Жженый сахар – страх и желание угодить, кислое вино – равнодушие, гнилое мясо – ненависть.

Запахи странным образом уживались с эмоциями, похоже на книгу, нужно лишь уметь читать. Вальрик, выходит, умел. Ну да, конечно, как же он забыл, он ведь сенсор, он ведь умеет видеть, то, что спрятано.

От стражника, доставившего обед, пахло псиной – желание выслужиться – а от его товарища черствым хлебом – жадность. А от самого обеда ничем не пахло, да и вкус был… если закрыть глаза, то и не понять, что ешь, то ли мясо, то ли хлеб, то ли вообще кусок бумаги.

Интересно, чем будет пахнуть от вице-диктатора?

Зеленым камнем, которым гладят, полируют металл, немного дымом и кровью, старой-старой, смешанной с землей, полуразложившейся кровью. Знакомое сочетание.

– Ну, здравствуй, князь.

– И вам доброго дня. – Вальрик решил быть вежливым. В конце концов, этот вампир ничего плохого ему не сделал.

– Вообще-то снаружи ночь.

– Тогда доброй ночи.

– Тоже верно. Как самочувствие?

– Нормально.

Вице-диктатор выразительно хмыкнул, а потом спросил:

– Тебе здесь не надоело?

– Здесь? В смысле в камере? Надоело.

Еще как надоело. Да Вальрик почти каждую ночь во сне видел серебристо-зеленую бескрайнюю степь, и небо над ней, и уходящую за горизонт дорогу. Во сне он бежал по этой дороге, силясь добраться до чего-то важного, спрятанного между двумя линиями – земли и неба – и не успевал. А потом, проснувшись, Вальрик скучал по степи, и по дороге, и по гонке, которая закончилась так глупо.

Коннован ведь предупреждала.

– Уметь задуматься над обстоятельствами, приведшими к тому или иному результату – черта, несомненно, полезная, но иногда раздумья бывают не совсем к месту. – Карл провел пальцем по влажной стене, поморщился и, достав из кармана платок, вытер руки.

А Вальрик вдруг подумал, что вице-диктатор в простом светлом костюме выглядит куда более царственно, чем Святой князь вместе со всей своей свитой и шитыми золотом нарядами. Хотя, конечно, глупо сравнивать людей и да-ори.

– Что ж князь, если тебе здесь действительно надоело, тогда есть смысл поменять обстановку. Курорта не обещаю, но вряд будет хуже чем здесь.

– А взамен? – Вальрик уже не верил в бескорыстные поступки.

– Ничего. Хотя, правильнее будет сказать, что твоя свобода является условием другой сделки, которая, в свою очередь, мне интересна. Что же касается тебя лично, то… поживем – увидим, может, на что и сгодишься. Итак, ты согласен?

– А выбор есть?

– Выбор есть всегда, только не всегда приятный.

Снаружи царила ночь, мрачная, беззвездная. Затянутое тучами небо готово было в любой момент разродиться дождем, а ветер холодной лапой царапал лицо. Но все равно хорошо, Вальрик готов был вечность стоять вот так, наслаждаясь обманчивым чувством свободы, холодом и небом. И даже если начнется дождь, он все равно будет частью этого живого мира, который невозможен там, в каменной клетке.

Слегка задело то, что Рубеус не счел нужным поздороваться, он стоял здесь же и делал вид, будто не замечает Вальрика. И правильно, Вальрик виноват, он не сумел сохранить Аркан и вообще подвел всех. Он всегда всех подводил, пора бы уже привыкнуть…

Позже, сидя в черной утробе вертолета, Вальрик думал о том, что когда-нибудь вернется в Ватикан, не для того, чтобы отомстить, хотя, чего врать, хотелось бы, но для того, чтобы вернуть себе имя и право называться этим именем без боязни быть обвиненным в предательстве.

Вальрик не знал, сумеет ли он найти доказательства своей невиновности, да и понятия не имел, где эти доказательства искать спустя столько лет, но данное обстоятельство никоим образом не сказывалось на его решимости. В конце концов, если задаться целью… если собрать все силы…

Вертолет укачивало, и Вальрик незаметно для себя задремал. Снилась степь, широкая, бескрайняя, сливающаяся с иссиня-черным, заполоненным звездами небом, и разделенная пополам узкой дорогой. Там, за горизонтом таилось что-то очень важное, и Вальрик, вдохнув полной грудью свежий воздух, побежал.

Фома

Память возвращалась медленно и болезненно, хуже всего, что воспоминаний было слишком много, Фома не мог определить, которые из них принадлежат ему, а которые нет.

Выжженная солнцем степь, пыль и острый запах лошадиного пота. Ласковые карие глаза и колючие шарики репейника в белой гриве. Их следует выбрать все до одной, а потом расчесать белые пряди, заплести в косы и…

… и серебряные узоры мороза на толстом стекле. Толстая ворона, мрачная и торжественная одновременно, совсем как отец-настоятель. Желтоватые страницы, пахнущие пылью и уютная тишина библиотеки…

… вода… много воды… дома, стоящие на сваях, сохнущие сети и привязанные к сваям лодки… запах рыбы и чешуя, которая постоянно липнет к рукам. Кольцо на пальце и ожидание чего-то прекрасного… свадьбы…

Фома окончательно проснулся. Будь его воля, он бы вообще не спал – во сне свои-чужие воспоминания множились и заполоняли все доступное им пространство, после снов оставалась головная боль и ощущение растерянности. Ильяс говорил, что все пройдет и нужно потерпеть.

Ильяс почти все время находился рядом и рассказывал Фоме о нем, правда, знал Ильяс мало, но даже его знания были более конкретны, чем те осколки из прошлого, которые мешали жить.

В палате светло. Здесь всегда светло, только днем свет яркий и естественный – конечно, когда в Лаборатории не находится кто-нибудь из Повелителей – а ночью нервно-синий, раздражающий. Может, это свет виноват в воспоминаниях?

Сбежать бы… мысль о побеге проснулась вместе с сознанием, более того, Фома готов был поклясться, что она существовала задолго до этого момента, и вполне возможно, появилась на свет в той, прошлой жизни, о которой он ничего не помнил. Мысль была конкретной, настойчивой и в полной мере устраивала всех, кто жил в его, Фомы, голове.

Почему и куда нужно бежать, Фома не знал, но он обязательно придумает. Чуть попозже. Сначала следует научиться быть собой.

Тело не слушалось. Снова не слушалось. Так часто случалось после снов, Фома просыпался, хотел встать и понимал, что не в состоянии пошевелиться, что он снова забыл, как это делается, но на сей раз никогда не вспомнит. И пугался. И сейчас испугался, но вот пару вдохов-выдохов – как Ильяс учил – и получилось сесть в постели.

Вчера Фома сумел самостоятельно дойти от кровати до дверей палаты, правда, только туда – назад его отнес Ильяс, но это все равно успех. Еще немного и он станет таким, как раньше. Это тоже Ильяс говорит, сам Фома о себе почти ничего не помнит, вернее, помнит, но не совсем уверен, чьи это воспоминания.

– Опять? – Вопрос, прозвучавший в тишине, был привычен. Он означал, что Ильяс проснулся и волнуется. Приятно, когда о тебе кто-то волнуется, раньше…

… – не ходи туда, – у девушки темные глаза и прекрасное лицо – круглое, как луна и плоское, как озеро.

… – я буду волноваться, – волосы светлые, а глаза голубые.

… – я буду ждать, – смуглая кожа и…

Их слишком много, и Фома отчаянно моргает, чтобы избавиться от наваждения.

– Не слушай их, – говорит Ильяс. Он не понимает, что игнорировать голоса попросту невозможно, они такая же часть Фомы как, к примеру, рука или нога.

– Хочешь, позову кого-нибудь, чтобы снотворное укололи?

– Хочу.

От снотворного на следующее утро тяжело, голова гудит и тело становится совершенно чужим, ватным и беспомощным, но зато и голоса исчезают.

– А может, лучше сам? Ты же сильный, ты сумеешь.

– Расскажи мне, – просит Фома. – Я хочу знать, кем я был на самом деле, что делал и вообще…

– Ты был хорошим парнем, хотел докопаться до великих тайн прошлого и постоянно что-то писал. Вроде бы книгу, но точно не скажу. Ты говорил, что вампиры – порождение дьявола и даже попытался избавиться от них, один пошел, но…

– Не получилось? – Все это рассказывалось не один раз, но Фома не устал слушать, более того, ему начинало казаться, что от частого повторения нехитрой истории в голове возникают некие смутно знакомые образы.

Девушка с короткими белыми волосами, которые на затылке топорщатся забавным ежиком. Еще у девушки черные глаза и заостренные уши. Она не человек. А кто?

Вампир.

Правильно говорить да-ори.

Сухая пещера, листы бумаги на коленях, немного измялись, но этот факт нисколько не уменьшает их ценность. Кривоватая чернильница и перо, писать которым жутко неудобно.

Еще люди, много людей, чьих имен Фома не помнит. Хотя, наверное, это важно.

– Не спеши, – успокаивает Ильяс. – Со временем все вспомнишь. К сожалению.

К сожалению? О чем же сожалеть? Фоме казалось, что как только память вернется, вся, от первого вздоха до самой последней, ненужной мысли, голоса исчезнут.

Скорее бы.

Глава 3

Коннован

Привал устроили у дерева, единственного дерева на всю эту чертову степь. Нет, я конечно, допускаю, что деревьев здесь гораздо больше, но в мокрой серой мгле, в которую превратился весь окружающий мир, это дерево было единственным, уникальным, неповторимым – ну и что там еще принято говорить в подобных случаях?

Черные корни горбами выпирали из земли, черный ствол блестел, словно лакированный, черные корявые ветви распростирались над головой, а черные листья выглядели почти привычно. Этому унылому миру серого цвета и дождя не повредит немного черноты. Если прижаться к стволу, то сверху почти и не капает. Хотя я все равно мокрая, но когда не капает, оно как-то полегче.

– Замерзла? – Спросил Серж, и сам же себе ответил. – Холод – это, конечно, неудобно, но не смертельно, потерпишь. Хуже, когда три дня охоты нет, а потом дождь, причем дней на пять-шесть… под конец вообще с ума сходишь, все кажется, что он никогда не закончится и ты просто сдохнешь с голоду… да ты садись, отдыхай, пока можешь.

Я, выбрав горбик посимпатичнее, села. Ноги гудели от усталости, на уши давила окружающая тишина – чертов дождь убил все звуки, а дрожащая пелена перед глазами вызывала приступ депрессии и совершенно неуместные мысли… беспокойство, не за себя, со мной-то как раз все в полном порядке, а вот Рубеус… задуманное им было верхом идиотизма, и чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что у них ничего не получится.

Плюс время. В ходе беседы с Сержем выяснилось, что прошло около девяноста лет, значит… значит, что мы все конкретно попали. А ведь я чувствовала, что все не так просто, как кажется.

Нет, нужно было Рубеуса отговорить, убедить, запретить. В конце концов, я имею на это право, но он бы меня не послушал. Меня вообще никто никогда не слушает.

– Эй, кисуля, о чем размечталась? – Вопрос Сержа, несвоевременный и наглый, вывел меня из состояния задумчивости. Серж последовал собственному совету и уселся на один из корней, сбросил на землю рюкзак, стащил сапоги и рубашку снял. – Чего смотришь? И так холодно, и так, только мокрое не липнет.

Черная кора, белая кожа, капли дождя… романтика.

– Так о чем думаешь-то? – поинтересовался Серж, отжимая рубаху.

– Ни о чем.

– Тогда поболтаем? Ну, мы ведь не договорили, правда?

– Не договорили. Ты рассказывал о том, как я попала в крепость, – я решила немного сместить акцент разговора, вдруг и узнаю чего полезного. Да и заодно от мыслей дурных отвлекусь, к чему думать о том, чего нельзя изменить?

Философия. Мокрый черный лист упал на колено, жесткий, будто из пластмассы сделан, и края острые.

– Не трогай, – посоветовал Серж. – Тут, если в чем не уверен, лучше не трогать, целее будешь. Она порой любит пошутить… Так значит, крепость? Жалко крепость, нету ее больше, иногда вспоминаю, думаю, как бы все повернулось, если бы не вы… Марек ведь сначала на меня вышел, а уже потом с папочкой договаривался. Помнишь ведь папочку, пусть земля ему пухом будет? Он бы в жизни с вампиром говорить не стал… ну сначала, конечно, а уже потом, когда я выгоду объяснил, то обеими руками уцепился. Конечно, не каждый день такую авантюру предлагают, а он-то по натуре авантюрист страшный. Прям как я. Не веришь?

– Ну почему же, верю.

– А ты у нас вообще доверчивая, – тут же поддевает Серж, стряхивая мокрое полотно, брызги летят в лицо, приходится вытираться. Ну как ребенок, честное слово!

– Ну в общем вроде как по плану шло, сначала. Я уже почти и подготовил все. Почему не спрашиваешь, к чему готовился?

– К чему?

– К государственному перевороту. Боже, как подумаю сейчас, каким идиотом был…

Вовремя прикусываю язык – не хватало ляпнуть «каким ты был, таким ты и остался» – этого он точно не простит. А ссориться раньше времени… оставаться одной в этом бесконечном сером мокром мире, где, кажется, нет ничего, кроме воды, грязи и странного черного дерева… нет, я лучше помолчу. Серж хоть и не самый лучший спутник, но какой уж есть. А он продолжал рассказывать, ничего не утаивая, ничего не стыдясь.

– В теории все выглядело просто – неблагодарный Вальрик убивает отца, я его, ну и становлюсь князем. Глупейший план, но на тот момент я казался себе очень умным. И князем сделаться хотел, что, впрочем, естественно, папаша мой на здоровье-то не жаловался и прожил бы еще лет десять, а то и побольше, и что мне было все эти десять лет ждать?

Вопрос я оставила без ответа, хотя в очередной раз подивилась особенностям человеческой психологии. У Сержа было все, ну почти все, кроме титула князя, а ему казалось мало. Впрочем, не мне судить. Он же довольно фыркал, обтираясь ледяной водой, и казался совершенно удовлетворенным жизнью.

– Сначала помешала та глупая потасовка, после которой Вальрик и ходить-то не мог, не то, что убивать, а потом и тангры появились, стало не до того.

– Это ты открыл ворота? – Я не знаю, с чего вдруг подумала, что это сделал именно Серж, просто… просто для того, кто в принципе способен на предательство, не так уж и важно, кого именно предавать – одного человека или целый замок. И Серж подтвердил догадку.

– Я. Ну не смотри ты так, будто это твой замок и твои любимые родичи погибли, мне, кстати, тоже было неприятно, я, если хочешь знать, уже считал замок своей собственностью, а тут эти зеленые. Ежу было понятно, что Вашингтон не продержится, это только такой самоуверенный тип, как мой папаша, мог чего-то там хотеть и чего-то там требовать, а лично я думал о собственной судьбе, а потому, когда ко мне обратились с предложением… помочь наступающим взамен пообещав жизнь и даже какую-то должность, я согласился. Вот только не говори, что это подло.

Не говорю, я вообще молча сижу, лист вон рассматриваю, корни, кору… а о том, что подло, а что не подло подумаю потом. Если вообще подумаю.

– В конечном итоге, тангры получили крепость, я – жизнь, и кому от этого плохо? Остальные и так были обречены, а днем раньше, днем позже…

Он замолчал. Я тоже молчала. Ну нечего мне ответить, нечего! Ну подлец он, скотина, ну так своих же предал, мне-то до людей какое дело? Но тогда отчего хочется взять и придушить этого ухмыляющегося мерзавца?

И главное, он же все понимает! И ему нравится мое отвращение и моя злость!

– Что, кисуля, убить хочешь? Давай, попробуй, может, и получится… ты когда-то обещала шею мне свернуть? Так чего ждешь?

Драться? Сейчас? Ну уж нет, я слишком устала, поэтому отвечаю:

– Погоды подходящей.

– Дня через три, не раньше, – пообещал Серж.

И в конечном итоге оказывается прав. Но, Боже мой, до чего же мерзкие это были дни…

Вальрик

Почему-то Вальрик решил, что к месту назначения – знать бы еще где оно находится – их доставят на вертолете, но спустя часа два полета машина приземлилась в степи. Такая знакомая картина… почти как во сне, только дороги не было. Цементная площадка, подсвеченная в четырех углах прожекторами, смутные тени вышек, низкие массивные бараки…

– Второй блокпост. – Карл вылез из вертолета и с видимым наслаждением потянулся. – Почти граница, там, – он махнул рукой влево. – Уже территория Кандагара, правда, они считают, что неплохо бы границу слегка подвинуть, ну да время покажет, в какую сторону мы ее подвинем. Ты, – это уже предназначалось пилоту. – Можешь быть свободен, дальше мы сами.

Значит, будет еще дальше. И ветер. Коннован говорила, что да-ори не используют машин, потому что Ветра не любят техники, а да-ори не могут без Ветров. Непонятно, правда, что из себя эти ветра представляют…

Вальрик хорошо помнил и свой страх, и восторг, и сам полет, невозможный, стремительный. Земля исчезает где-то внизу, а вокруг только небо, много неба, и яркие-яркие звезды.

– Саммуш-ун стоит на Уральском хребте, вернее на том, что от этого хребта осталось, местные дали горам какое-то новое название, но я не вникал. – Карл говорил, повернувшись спиной. Наверное, таким образом демонстрировал, сколь мало опасается пленников. Или они с Рубеусом не пленники? Но тогда кто?

– По другую сторону тянется Восточное Пятно, а за ним Новая Пустыня, что само по себе служит неплохой защитой от нападения с восточной стороны. В общем, если бы не юго-восток, где имеется довольно обширный участок так называемой нейтральной территории, Саммуш-ун был бы самой тихой и спокойной из всех четырех Директорий. Думаю, вам там понравится.

– А Орлиное гнездо? – Поинтересовался Рубеус.

– Увы, увы… Орлиное гнездо нынче является официальной резиденцией диктатора… и сей факт в очередной раз доказывает, что нельзя отлучаться из дому на сколь бы то ни было долгий срок.

Саммуш-ун, Восточный дворец, был самым странным сооружением, которое когда-либо доводилось видеть Вальрику. Конечно, он не ждал, что да-ори строят такие же дома, как люди, но чтобы настолько не такие. В здании не было логики, но зато была целостность и завершенность. Причудливые изгибы башен, хрупкие мостики, которые, казалось, висели в воздухе сами по себе, светлые стены из непонятного материала и черный двор, находившийся одновременно и снаружи, и внутри. Как такое вообще возможно? Вальрик не представлял.

А еще Саммуш-ун был живым. Корица, розовое масло и удушливо-сладкий дым восточных приправ, запахи не агрессивные, но и не слишком дружелюбные. Саммуш-ун давал понять, что существует сам по себе, и не желает, чтобы этому существованию помешало глупое человеческое любопытство.

– Орлиное гнездо, конечно, лучше, но здесь тоже ничего. – Карл шел по черным плитам двора, не оглядываясь. Наверное, ему было совершенно наплевать, последуют за ним гости или останутся снаружи. Или он просто понял, что деваться им все равно некуда – черный двор заканчивался пропастью.

А внутри, если не обращать внимания на размеры и роскошь, с которой обставлено помещение, все почти такое же, как у людей. Холл прямоугольной формы утопал в сумраке, редкие пятна света где-то высоко, под самым потолком, стыдливо отражались на отполированном до блеска деревянном полу. Массивные колонны не столько поддерживали потолок, сколько заполняли пространство, которое выглядело удручающе огромным. Серо-розовые стены, украшенные лепниной и зеркалами, походили на мраморные скалы…

В подобном месте тоскливо жить. В полной мере ощущаешь собственную никчемность.

– Давид всегда тяготел к монументализму, – Карл остановился в центре гигантского зала, чувствовалось, что Саммуш-ун не слишком ему нравится. – Перестраивать же – значит угробить кучу времени, людей и средств, которые в данный момент нужны совсем для другого.

– Кто такой Давид? – Спросил Рубеус.

– Никто. Уже никто… В чертоге том, где пировал Бахрам, теперь прибежище пустынным львам. Бахрам, ловивший каждый день онагров, был, как онагр, пещерой пойман сам[1].

Вальрик ничего не понял. Кто такой Бахрам? И кто такие онагры, и почему Бахрама поймала пещера?

Глупости, но дворец ему все равно не нравится, слишком уж… большой. Неудобный.

Комната, в которую Вальрика препроводила служанка – оказывается, во дворце все-таки были люди! – располагалась в одной из башен. Из окна было видно небо и тонкие кажущиеся почти прозрачными пики скал. Смешно, но только теперь он начал понимать, что просто поменял одну тюрьму на другую, конечно, куда как более комфортную, но все же тюрьму. До Саммуш-ун не добраться иначе как на спине Ветра, а люди не умеют управлять Ветрами.

Рубеус

– Ну же, давай, поднимай саблю. Или передумал?

Рубеус ненавидел этот спокойный равнодушный голос. И вопрос тоже ненавидел, и того, кто этот вопрос задавал. С завидной регулярностью, надо сказать, задавал.

– Ну так что?

Ничего. Снова, черт побери, ничего. В том смысле, что ничего хорошего, а Карл улыбается, он в очередной раз доказал собственное превосходство.

– Ладно, передохни пару минут. Только не садись, лучше походи да разомни мышцы.

– Без тебя знаю.

Рубеус хотел добавить несколько слов покрепче, но вовремя прикусил язык. Вице-диктатора не следовало злить, тем более, что, если разобраться, то Карл не сделал ничего такого, что бы выходило за рамки договора.

– Кстати, прогресс налицо – пять минут. – Карл продемонстрировал щегольские старинные часы в золотом корпусе, он вообще испытывал непонятную тягу ко всему, что каким либо образом имело отношение к прошлому.

Аристократ хренов.

Но пять минут – это и в самом деле достижение, в первый раз Карлу хватило нескольких секунд, чтобы не просто разоружить противника, но сделать это с той непринужденной легкостью, что не столько говорит о превосходстве одного бойца над другим, сколько показывает, что превосходство это абсолютно и оскорбительно в своей абсолютности. В тот раз Рубеус был скорее удивлен, чем унижен и долго пытался понять, как же это так получилось. Ведь был же поединок в степи, который длился довольно долго, и пусть даже закончился поражением, но поражение это оставляло надежду на успех. А теперь на тренировках Рубеус раз за разом убеждался в призрачности этой надежды. Карл не играл, Карл не притворялся, Карл не учил, он просто брал в руки оружие и раз за разом побеждал.

И черт побери, это раздражало!

– Вытрись, – Карл бросил полотенце. – И в следующий раз меньше думай над тем, что собираешься делать. Думать надо до боя, а не во время. Тело само знает, какой из приемов использовать в данный момент, и что сделать, чтобы ему не причинили боль. Рефлексы быстрее разума, ты же пытаешься отвечать обдуманно и сам себе мешаешь. Вот и Коннован тоже самое, хотя ее учить – только портить.

– Почему?

– По кочану, – ответил Карл, рассматривая клинок, точно увидал его впервые. – Была раньше такая поговорка. Ну, отдышался? Тогда милости прошу, сударь. Allert!

На сей раз Рубеус пытался действовать в соответствии с полученным – вот уж нежданный подарок – советом, но в результате лишился оружия еще быстрее. Хотя… если в самом деле пытаться угадать… если… нужно будет потренироваться с кем-то еще, не таким быстрым, как Карл. Например с Вальриком.

– Доколе быть рабом своих алканий, и поисков напрасных, и страданий? Уйдем и мы, как все ушли до нас, и не исполнили своих желаний, – продекламировал Карл. – Мудрый был старик, видел больше, чем кто бы то ни было из людей. Настоятельно рекомендую почитать. Я вообще настоятельно рекомендую тебе почаще заглядывать в библиотеку. Образование, оно, знаешь ли, никому пока не мешало.

В библиотеку Рубеусу ну совершенно не хотелось. Да и вообще любая из так называемых «настоятельных рекомендаций», которые по сути своей являлись приказами, вызывала приступ ярости. Иногда Рубеусу начинало казаться, что еще немного, и он окончательно свихнется. Невозможно жить рядом с тем, кого ненавидишь, причем не просто существовать под одной крышей, но и принимать все то, что дает враг.

Карл был врагом, причем таким, которые случаются раз в жизни, и ненависть к нему, лелеемая на протяжении лет, с каждым днем лишь крепла. А вице-диктатор с царственной небрежностью ее не замечал. Он вообще вел себя так, будто Рубеус приходился ему другом или даже родичем.

Крыша над головой, относительная свобода – Карл ни разу не поинтересовался, чем занимаются его гости – схватки эти ежедневные, которые вроде бы и являются одним из условий заключенного в Ватикане договора, но в то же время отдают явным стремлением к самоубийству.

Хотя, конечно, он Карлу не противник, так, развлечение.

– И снова тяжелые думы… тебе не надоело еще?

Еще одной раздражающей особенностью Карла был чрезмерный интерес к чужим мыслям и эмоциям. И не обремененный чувством такта или хорошим воспитанием, вице-диктатор не стеснялся задавать вопросы.

– Разумный эгоизм здорово облегчает существование. Это так, совет.

Надо же, второй совет за сутки.

– Может еще разок? – Карл на вытянутых руках взвешивает сабли, потом резко наносит несколько рубящих ударов – клинки то скрещиваются, то падают вниз, то молнией взмывают вверх, превращаясь в размытые серебряные полосы. А полосы замирают так резко, что сталь, не справляясь с силой инерции, мелко дрожит.

Черт, до такого уровня Рубеус дойдет не скоро.

– Хотя, пожалуй, нет. На сегодня хватит. Все-таки, левый чуть тяжелее. С одной стороны, Кодекс подразумевает, что дуэльные сабли должны быть абсолютно равны, считается, что подобный подход обеспечивает справедливые условия. С другой стороны, совершенно не учитывается разница в конституции бойцов, тем самым создаются условия изначально неравные. Когда-то я голосовал против этого пункта, но остался в меньшинстве. Ты хочешь что-то сказать?

Сказать, спросить, а если до конца быть честным перед собой, то попросить. До чего же унизительно просить того, кого ненавидишь, о…

– Дай угадаю, – Карл откладывает сабли в сторону. – Тебя снова тянет в Пятно, искать Коннован.

– Да.

Рубеус знал, чем закончится разговор – тем же, что и всегда – запретом, но попытаться стоило.

– Во-первых, на эту тему мы, кажется, разговаривали неоднократно. Во-вторых, ну вот скажи, где именно и как именно ты собираешься ее искать? Выйдешь в степь и станешь орать «Ау»? Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, в какой части Пятна она находится. Или правильнее будет сказать в каком времени? Да, связь там есть. Временами. А временами нету. И гораздо чаще нету, чем есть. Допустим, связь будет постоянно. Допустим, расстояние окажется не настолько большим, и ты сможешь преодолеть его самостоятельно. Пешком, без лошадей, без опыта индивидуальных походов, по землям, на которых и черти не знают, что творится. Найдешь. Вернешься. Все счастливы и рады, так? Но теперь скажи мне, Рубеус, с какой это радости я должен идти тебе на встречу?

Карл смотрит прямо, он не насмехается, он действительно спрашивает, а Рубеус не знает, что ответить. Вице-диктатор прав или почти прав, потому сидеть, ничего не делая, Рубеус тоже не может.

Свет, падая с потолка, скользит по булатной шкуре клинка, срывается на пол, разливаясь белыми пятнами-осколками.

– Скорее всего, ты бы вернулся. Данное слово, честь и все такое… да и не стоит сбрасывать со счетов твое маниакальное стремление убить меня. Но… ты нужен мне здесь, это раз. Твое исчезновение, после того, как я забрал тебя из Ватикана… Марек до сих пор гадает, зачем я это сделал… так вот, твое исчезновение вызовет много новых вопросов, отвечать на которые у меня нет ни малейшего желания. Что до Коннован, то, повторяю, она вполне способна справиться сама, а если нет, то… се ля ви, как говорят, точнее, говорили французы.

В такие минуты Рубеус ненавидел его гораздо сильнее, чем обычно. И себя ненавидел, за слабость. В Саммуш-ун нет решеток, стен, запертых дверей, сам дворец лучше любой тюрьмы.

– Вот сейчас ты думаешь, что я – бесчувственная скотина, которая не способна понять всей глубины твоих душевных терзаний, а между тем все эти терзания, вкупе со страданиями скорее приличествуют юной деве, а ты, извини, отнюдь не дева, поэтому попытайся оценить ситуацию с другой стороны. В общем так, через полчаса в моем кабинете. Разговаривать будем, а то, чувствую, выкинешь какую-нибудь глупость, вроде вчерашней…

Если бы да-ори умели краснеть, Рубеус непременно покраснел бы.

– На будущее, спуститься или подняться в Саммущ-ун, равно как и любой другой дворец, можно лишь с помощью Ветра. – Карл улыбается, причем так, что становится понятно – вице-диктатор с трудом сдерживает смех. – Твой биокод я заблокировал, во избежание несчастных случаев. А в альпинистов играть… ну на пользу пойдет, глядишь, через пару месяцев и спустишься. Все, свободен. Через полчаса, слышишь?

Слышит. И прекрасно понимает, что толку с этого разговора никакого, Карл в жизни не отступится от принятого решения, да и Рубеус на его месте… хотя какого дьявола, он на своем месте, Карл на своем. И Рубеус скорее сдохнет в этом треклятом замке, чем когда-нибудь станет похожим на Карла.

Ладно, через полчаса, так через полчаса. Значит, у Рубеуса есть тридцать – ну уже не тридцать, а двадцать пять – минут, чтобы подготовиться к разговору.

Секундная стрелка на часах весело наматывала круги, и ее холерический бег напрочь выбивал все мысли из головы. Все кроме одной – он должен найти Коннован.

Фома

Память вернулась спустя десять дней после пробуждения. Вся, как и хотел Фома, правда, теперь он не представлял как жить дальше с этой памятью, и как относится к человеку, которому вроде бы и многим обязан, но с другой стороны…

Ильяс – предатель. Он даже не пытается отрицать или оправдываться, если бы он хотя бы попытался, то Фома простил бы, простить ведь легче, чем жить в этом страшном незнакомом мире одному. А Ильяс встретил прямой вопрос Фомы насмешливой улыбкой и коротким "да", то есть не только признал совершенное предательство, но и наглядно продемонстрировал, что нисколько не сожалеет об этом.

Теперь Ильяс больше не оставался на ночь в лаборатории, хотя продолжал навещать каждый день, но от этих визитов и рассказов о великой Империи Фоме становилось только хуже. Он не хотел жить в Империи, не хотел соблюдать "разумные" законы, не хотел доказывать свою полезность и вписываться в социум. Но его желание в данном вопросе совершенно не играло роли.

Сегодня Ильяс явился позже обычного и, швырнув на кровать сумку, приказал:

– Одевайся.

А сам вышел. В сумке нашлась одежда, и Фома обрадовался, потому что одежда означала, что они сейчас выйдут за пределы стерильного пространства. Конечно, вряд ли ему разрешат передвигаться самостоятельно, а еще менее вероятно, что отпустят совсем, но сама возможность увидеть, наконец, что-то кроме серо-зеленых стен, серо-зеленых халатов и серых унылых лиц, наполняла душу почти невозможным счастьем.

Идти самому было тяжеловато, мышцы привычно ныли, голова кружилась, но оно того стоило. Снаружи был день. Светлое, удивительно прозрачное небо, не синее и даже не голубое, какого-то совершенно невероятного цвета, и ослепительно яркое солнце.

– Жарко сегодня, – пробормотал Ильяс.

Жарко? Ну и пусть жарко. На короткой жесткой траве серый налет пыли, дорожка выложена круглыми камнями, между которыми то тут, то там пробиваются к свету хрупкие травинки, а у самой стены растут деревья, невысокие, с аккуратными шаровидными кронами и неестественно-тонкими стволами. Фоме хотелось подойти и пощупать деревья, убедиться в том, что они настоящие и живые, но до стены шагов двадцать, да и Ильяс недовольно хмурится.

– Ну, насмотрелся? Тогда давай, шевелись, ехать далеко.

Увидев у ворот экипаж, запряженный четверкой лошадей, Фома слегка удивился, его память, вернее та ее часть, которая раньше принадлежала кому-то другому, упорно твердила про технику, машины, вернувшиеся из далекого прошлого, невиданное по разрушительной силе оружие и тут…

– Не стоит смеяться над тем, чего не понимаешь. – Ильяс помог забраться в карету. – Империя крайне бережно относится к имеющимся в ее распоряжении запасам энергоресурсов, и несмотря на то, что ученым Третьего дома некогда удалось разработать метод каталитического восстановления нефти, что и позволило Империи достигнуть столь высокого уровня развития, но каждый гражданин осознает, что экономия – основа благополучия.

Фома почти ничего не понял, но на всякий случай поспешил согласиться, этот человек, в которого превратился Ильяс, пугал своим видом, своим тоном, своими непонятными и неприятными речами. Странно, но Фома не мог отделаться от впечатления, что все это – маска. Но зачем? С какой стати Ильясу притворятся кем-то другим?

– Пятьдесят процентов вырабатываемого топлива идет на нужды Военного департамента, потому что безопасность Империи – важнейшая из существующих задач. Остальные пятьдесят процентов в равной степени разделяются между Ульями. – Продолжал рассказывать Ильяс, глядя куда-то в сторону. Экипаж – все-таки называть его каретой язык не поворачивался – весело катился по чистым улицам города, и Фома вертел головой по сторонам, пытаясь рассмотреть как можно больше. Домики аккуратные, в два-три этажа, с одинаковыми светло-серыми фасадами и блестящими на солнце черными крышами.

– Батареи солнечного света, – объяснил Ильяс. – Обеспечивают потребность граждан в электрической энергии.

И снова Фома не понял, хотя… та часть памяти, которая так и осталась чужой, было что-то про солнечный свет и батареи, но Фоме не хотелось портить прогулку копанием в чужих воспоминаниях.

А город закончился, причем как-то сразу, не было ни бедняцких кварталов, ни свалки, ни дичающих садов, просто дорога прямой черной лентой ушла вперед, а серые дома с черными крышами остались сзади.

Ильяс же продолжал бубнить что-то про величие Империи, а Фома, делая вид, что внимательно слушает, любовался темно-золотыми пшеничными полями, и прозрачным небом, и белыми кудрявыми облаками, которым уж точно нет никакого дела до империи.

Ехать пришлось долго, Фома, утомленный обилием впечатлений, даже задремал, и проснулся лишь вечером, когда экипаж остановился. Возница, молчаливый и серьезный, распрягал лошадей, те устало фыркали и тянулись мордами к траве. Фома почувствовал, что тоже устал, мышцы затекли и разболелись, особенно спина, а еще есть хотелось. Почему его не разбудили на обед? И где Ильяс?

Ильяс сидел на козлах и, задрав голову вверх, рассматривал звезды.

– Говорят, раньше люди умели летать там, в пустоте, и даже построили специальный дом, чтобы можно было жить. – Фома заговорил, чтобы привлечь внимание. Сидеть в одиночестве было скучно.

– Базу. – Поправил Ильяс. – Это называлась база. Есть военные базы на земле, есть под землей, есть под водой, и есть в космосе. Когда-нибудь Империя вернет былую славу.

– Опять Империя?

– Всегда Империя, пора бы тебе это понять. Фома… мне нужно с тобой поговорить, вернее, я хочу, чтобы ты понял кое-что, пока есть возможность понимать, а не… – Ильяс осекся. – Пошли, погуляем, ночь сегодня хорошая… Прохладно только, ты не замерз?

– Нет.

Гуляли недолго, Фома машинально отметил, что Ильяс выбрал направление, противоположное тому, в котором возница увел лошадей. Ночь и вправду красивая, Фома уже успел отвыкнуть от того, что ночи бывают красивыми. Трава в лунном свете кажется практически черной, а небо бархатисто-синее и мягкое. Ильяс, присев на упавшее дерево, предложил:

– Садись.

Фома подчинился. Ствол дерева был влажным и холодным, мелькнула мысль об одежде, которая непременно измажется, но раз Ильяс сказал садиться туда, значит…

– Значит, так, Фома, все, о чем пойдет речь, более чем серьезно. Мне все равно, что ты станешь думать обо мне, но, будь добр, выслушай и дай себе задуматься над услышанным. Что, по-твоему, есть Империя?

Фома пожал плечами, над этим вопросом он как-то не задумывался, не было ни времени, ни желания. Ильяс тряхнул головой, провел руками по коротко стриженным волосам и тут же поспешно вытер ладони о штаны.

– Империя – это место, где люди не живут, а выживают. Правил выживания не так и много: первое – будь как все. Думай как все. Действуй как все. Граждане равны в своих мыслях и желаниях, а желание одно – сделать так, чтобы Великая Империя стала еще более великой, понятно?

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем, чтобы Великая становилась более Великой?

– Спроси у Департамента Пропаганды, по мне – так вздор, но… упаси тебя Бог, Фома, сказать это вслух. Империя – абсолют, а тот, кто сомневается в существовании этого абсолюта – враг. Как здесь поступают с врагами Империи тебе лучше пока не знать, просто запомни: никогда, ни при каких условиях не сомневайся в истинности избранного пути. – Ильяс сжал руку в кулак и со всей мочи врезал по укутанному мокрым мхом стволу. – Это второе правило. И третье – здесь нет друзей, здесь есть камрады, а любой камрад хочет жить и выживать, поэтому, радея о пользе Империи, ежесекундно выискивает врагов и провокаторов…

– Это безумие. – Фома попытался представить жизнь, описанную Ильясом, но не получилось.

– Безумие, Фома, и проблема в том, что ты и я теперь часть этого безумия, а потому, камрад, тебе придется либо принять правила, либо… – Ильяс выразительно похлопал по висящей на поясе кобуре.

Фома не нашелся, что ответить. Выживать… выживать он умеет, например, выжил же в крепости, и в пятне, и в лагере степняков, и даже Она его отпустила, хотя говорили, что она никогда не отпускает жертву. И здесь выживет…

– Ты пойми, – Ильяс нарушил молчание. – Я ведь тоже не сразу привык. Сначала они не верили, что я… агент.

– Предатель, – поправил Фома.

– Для тебя предатель, для них агент, термин не имеет значения. Потом, когда поверили, долго не знали, что делать, кому я нужен спустя сто сорок лет? Жизнь-то на месте не стоит, ну и я стал догонять. Честно говоря, сначала обрадовался, когда все закончилось, противно было: с одной стороны вы, с другой клятва, которую я когда-то давал…

– Ты и князю клялся.

– Клялся. А что сделаешь, если от стражей клятву требуют. На самом деле, Фома, я никого никогда не предавал, я был… ну как бы тебе объяснить, тогда да и теперь таких как я называют «агентами глубокого внедрения». На момент внедрения мне было пятнадцать, легенда – послушник, сбежавший из монастыря и мечтающий стать воином, князю понравилось, он вообще дерзких любил… под настроение. Сначала наблюдал. Докладывал. Рос. С каждым днем убеждался в правильности выбранного Империей пути. Когда постоянно видишь, как одни люди унижают и убивают других только потому, что эти другие по каким-то призрачным критериям «неблагородности» хуже первых, становится страшно.

– Здесь лучше?

– Тогда мне казалось, что да, лучше, что Повелители изначально выше любого человека, а значит, справедливы, потому что у них нет причин быть несправедливыми. Князь же – человек, обыкновенный человек с присущими человеческому роду пороками, он вспыльчив и самолюбив, сыновья его – полные уроды, но уроды, облеченные властью. Убить, унизить, изнасиловать, отобрать последнее, обрекая на голод… не из нужды, но забавы ради. Однажды я попытался вмешаться, девушка из пришлых была, светленькая такая, тоненькая, настоящее чудо, а они ее все вместе, по очереди, да стража кругом, одни ржут, другие отворачиваются, чтоб не видеть, а никто остановить не пытался. Я влез, молодой был, глупый… спасибо князю, не дал собаками затравить, только выпороть велел да на месяц в подземелье, на цепь… ну не о том речь. Мы ведь не о князе говорим, а о верности, о том, что я с самого начала одну клятву дал, ее и держусь, хотя эта Империя на ту совсем не похожа.

Ильяс, подняв с земли круглый камень, подбросил его на ладони.

– А князю бы сдаться, глядишь, и крепость сохранил бы, и людей, так ведь гордость не позволила. Разве ж я виноват, что гордости у него больше, чем ума?

– А остальные в чем виноваты?

– Наверное, ни в чем. Думаешь, мне не тошно? Если хочешь знать, то я за двадцать лет в замке проведенных врос в эту жизнь, семьей обзавелся, жена, дочка… друзья, приятели, знакомые, все умерли, а я живой, и ты живой. Почему вот ты, Фома, сейчас живешь, а другие – Тилор с братом, Селим или Край, или Анджей, почему они умерли?

– Потому что ты нас предал. – Фома совершенно не понимал смысла этого разговора, равно как и того, зачем он вообще сидит и слушает человека, который обвиняя других в лицемерии и лжи, сам совершил страшнейший из грехов.

Впрочем, сейчас Фома думал о грехах и Боге с отстраненным равнодушием, как о чем-то невообразимо далеком и не слишком существенном. Вот прохладно было, и есть хотелось. Где-то в чаще заухала сова и тут же замолчала, точно испугавшись, что люди заметят.

– Не я открыл ворота, я только сделал, вернее, передал предложение Повелителя одному человеку, который это предложение принял. У этого человека имелись и верные люди, и желание жить, и желание властвовать, а вот умирать во имя глупого упрямства он не желал. Разве можно винить? Правда, я не знаю, выжил ли он, все-таки война – странное дело, бывает, что никакие гарантии не спасают от пули в спину. Или газа. Кстати, здесь я не при чем, я понятия не имел, что подобное оружие существует, и что кандагарцы применят его, они ведь обещали сдавшимся жизнь…

– А если бы знал?

Ильяс пожал плечами и тихо ответил:

– Чего гадать, что сделано – то сделано. Если помнишь, я тогда и сам едва… иногда думаю, что лучше бы сдохнуть, чем такая жизнь. Всеобщее равенство, каждому по заслугам, справедливый суд… в Кандагаре найдется место каждому. Меня вот в доследователи определили, сказали, что психопрофиль подходящий, нужно лишь образование соответствующее, а это дело техники. В Кандагаре много техники, но почти вся под контролем Повелителей. То же самое с информацией, люди знают только то, что положено по статусу, одним больше, другим меньше… ученых специально выращивают. Отбирают детишек по сообразительнее и растят отдельно, тот же скот, только вместо молока – разработки. Называется Проект Рационального использования Человеческих возможностей, правда, считается, что возможностей у нас не так много, слабые, глупые, не способные контролировать собственные пагубные пристрастия, поэтому нуждающиеся в постоянном присмотре. Я вот присматриваю за тобой, кто-то за мной, еще кто-то за тем, кто присматривает за мной. Просто и надежно. Ты не представляешь, как мне все здесь тошно. Назад хочу, там хотя бы в душу не лезли и… проще было. Я уже не знаю, кем я стал, не знаю, зачем живу, ради кого… семьи моей нет, умерли давно. Правнуки? А нужен я им? Или они мне? Незнакомые люди… кругом одни незнакомые люди, и поговорить не с кем. Ты не представляешь, как тяжело, когда совершенно не с кем поговорить. В тишине сидит безумие…

Фоме было жаль этого человека и вместе с тем… сам виноват. Ильяса никто не заставлял идти на предательство, так чего же он хочет? Попросить прощения? У кого? Фома простит, но остальные-то мертвы. Или прощение ему не нужно? Что тогда? Поговорить?

– Ты, главное, помни. В Империи все равны. – Ильяс поднялся и, отряхнув одежду, сказал. – Опасно выделяться среди равных.

Глава 4

Вальрик

Жить в Саммуш-ун было страшно, во всяком случае, людям. Вальрик видел этот страх так же ясно, как картины на стенах. О, в Восточном дворце было много картин, а еще статуи, ковры, неподъемные мраморные чаши, совершенно на взгляд Вальрика бесполезные, и зеркала в массивных золоченых рамах. Вся эта роскошь медленно, но верно зарастала пылью, потому что слуги попросту не справлялись с уборкой. Мало их было, слуг, всего-то пятеро – бóльшее количество людей в замке раздражало Карла.

В результате два крыла из трех пустовали. Вальрику нравилось находиться здесь: тихо, пусто, спокойно, а главное, нет того давящего на виски страха, который серой пеленой висит в обитаемом крыле. И людей нет. Это тоже плюс.

Странные сложились у него отношения с обитателями Саммуш-ун. Да-ори вежливы, но чувствуется, что присутствие Вальрика их тяготит, причем, что странно, Рубеуса тяготит гораздо сильнее, чем Карла. Люди… люди считают Вальрика предателем. Нет, конечно, они учтивы и предупредительны, потому что не хотят вызвать гнев вице-диктатора небрежным отношением к «гостю», но за этой вежливостью таятся ядовитые ароматы: полынный дым, забродивший виноградный сок и мокрая кошачья шерсть. Запахи привычно порождают образы: презрение, непонимание, страх, приправленный ненавистью.

Презрение ранило гораздо сильнее, чем ненависть или страх, он же ничего не сделал, чтобы его презирали, равно как и ненавидели. Во всяком случае, в Саммуш-ун. Попытки заговорить с людьми разбивались на стену молчания, максимум, что получал Вальрик – выверено-вежливые ответы, а потому принял решение, которое самому казалось мудрым, – держаться от людей подальше.

В левом крыле он еще не бывал, и потому заглянул за первую же дверь – светлое дерево, золоченая ручка. Темно, воздух свежий, но все равно чувствуется запах, свойственный заброшенным помещениям. Выключатель на стене, лампочка вспыхивает подобно маленькому солнцу, и Вальрик жмурится, он не ожидал, что свет настолько резкий. Обычно да-ори предпочитали мягкое, приглушенное освещение, вроде вечерних сумерек.

Но здесь явно жил человек. Женщина. Затянутые розовой тканью стены блестят зеркалами, вычурная мебель кажется игрушечной, а из углов с упреком смотрят пыльные мраморные красавицы. В шкафу – шелк, бархат и еще какие-то неизвестные Вальрику ткани, наряды пахнут лавандой и немного странно, что эта блестящая, мягкая гора пылится без надобности.

Хотя… кому здесь нужны шелка? Вот если бы Коннован… впрочем, представить себе Коннован в платье, в этой розово-зеркальной комнате Вальрик не мог, а потому закрыл шкаф и уже собирался выйти из комнаты, когда дверь с легким скрипом приоткрылась и…

Испуганные глаза, прижатый к груди поднос и нервный звон разбитого стекла.

– П-простите, – девушка сделала шаг назад. – Я… я не думала, что кто-то…

Она так дрожала, что Вальрику стало стыдно. У незнакомки яркие синие глаза и желтые веснушки на носу. Кажется, ее зовут Илия, но Вальрик не уверен, опять становится стыдно, уже за то, что он смеет чего-то требовать от людей, когда сам не удосужился запомнить имя девушки.

– Илия?

Она кивнула.

– Проходи, не бойся, – Вальрик посторонился, пропуская девушку, но та не шелохнулась. Изящный поднос, прижатый к груди, тонкие пальчики с розовыми полукружьями ногтей, простое платье невзрачного коричневого цвета. Ей не идет коричневый, подобная красота требует ярких красок и нежных тканей. Например шелка или бархата… в шкафу много нарядов, которые никому не нужны. Конечно, брать чужое без спроса нехорошо, но вряд ли Карл догадывается о существовании этой комнаты, да и зачем вице-диктатору женские платья?

И Вальрик принял решение.

– Илия, зайди сюда.

Она подчинилась, ей было страшно – Вальрик явственно видел все ее мысли – но ослушание прямого приказа противоречило самой сути Илии. Да, вице-диктатор серьезно подходил к выбору слуг.

– Не надо бояться, я тебя не съем.

Она коротко кивнула.

– Положи поднос, да, вон на тот столик.

И снова Илия подчинилась. Она двигалась медленно, словно во сне, и постоянно оглядывалась на приоткрытую дверь. На Вальрика девушка старалась не смотреть, и это обижало. Ну ничего, сейчас она увидит содержимое шкафа… да ни одна женщина не устоит перед подобной роскошью.

– А теперь иди сюда, вот, смотри, – Вальрик распахнул резную дверцу. – Померяй что-нибудь.

Илия не шелохнулась. Да черт побери, она даже не глянула в сторону платьев, она стояла, потупив взгляд, вся ее фигура выражала молчаливую покорность, готовность выполнить любой приказ… только приказ.

На самом деле она его презирает, так же, как и остальные. Презирает и боится, а предложение померить что-либо из шкафа сочла оскорбительным. Вальрика же оскорбляло подобное отношение. В конце концов, почему все вокруг относятся к нему как к парии?

Слово из старинной книги было скользким и неприятным, зато подходящим. Вальрик почувствовал, что закипает. Он никогда раньше не испытывал такой холодной, расчетливой злости, желания отплатить болью за боль, небрежением за небрежение. Эта синеглазая кукла не желает иметь с ним ничего общего? А придется. Не хочет по-доброму? Что ж, если ей нужен приказ, Вальрик прикажет.

– Илия, сейчас ты снимешь то, что на тебе надето и выберешь что-нибудь из этих нарядов. Яркое. Красивое. Подходящее. Понятно?

– Нельзя, – голос у нее тихий, Вальрик с трудом расслышал сказанное. – Повелитель будет против.

– Не будет. Я улажу проблему, честно. И вообще, это приказ, понятно? Ты же не хочешь оспорить этот приказ? – Вальрик испытывал непонятное самому удовольствие, ломая чужую волю.

Она не ответила, она начала расстегивать пуговицы лифа. Она что, прямо здесь собралась раздеваться? Ну да, он же приказал, и что теперь делать? Выйти? Отвернуться?

Черта с два. Он останется и… коричневой платье мятой неопрятной грудой упало на пол, Илия осталась в тонкой рубашке, которая почти ничего не скрывала, она по-прежнему не решалась поднять глаз, и Вальрик был благодарен за это. Ему стало стыдно. Он ведет себя, как последний подонок, пользуется властью, чтобы поизмываться над беспомощной девчонкой, тогда как власть – это прежде всего ответственность.

– Т-ты… – в горле пересохло, а сознание словно бы раздвоилось. Одна его часть говорила, что ничего страшного, если он воспользуется ситуацией, а другая протестовала. Другая половина требовала немедленно отпустить Илию, или самому уйти, но как тут уйдешь, когда кровь стучит в висках… ну и не только в висках.

– Илия? – Дверь открылась резко и сразу. – Ты здесь?

А вот этого парня с рыжими волосами и наглыми веснушками Вальрик узнал. Парня звали Титом, и в замке он появился относительно недавно и не успел привыкнуть к отведенной ему роли. Во всяком случае, Вальрик как-то обратил внимание на то выражение лица, с которым Тит смотрел на оружие.

Оружия в замке хватало, большей частью холодное – причудливо изогнутые ятаганы, шамширы, палаши, мечи, булавы, кинжалы… на любой вкус, стоит протянуть руку и… странно, что мысль об этой доступности оружия пришла в голову именно сейчас. Возможно, виной тому был кинжал в руке Тита. И ярость, которой полыхнули глаза.

Илия, тихо всхлипнув, наклонилась за платьем, а Вальрик вдруг понял, что совершенно не желает драться. Ну чего ему делить с этим рыжим? Илию? Так Вальрик к ней пальцем не прикоснулся, а что до мыслей, так мало ли у кого какие мысли возникают.

– Идите отсюда. Оба. – Вальрик толкнул дверь шкафа, и та захлопнулась с громким стуком.

– Ты! – Тит, вместо того, чтобы воспользоваться предоставленным ему шансом и отступить, зашел в комнату. Мщения жаждет. – Ты что, думаешь, будто тебе все позволено? Что раз ты возле них, то все и можешь, да?

Под «ними» Тит, надо полагать, имел да-ори. Вальрик лишь пожал плечами, нет, он не думал, что ему позволено все, вернее, он довольно четко, гораздо более четко, чем Тит, представлял, сколь узки границы этой мнимой вседозволенности, но объяснять что-либо не собирался. Тем более оправдываться.

Надоело. А Тит уже все решил и теперь горел желанием отомстить. Дурак. Кто так кинжал держит, это ведь не охотничий нож, а оружие, настоящее, благородное оружие, которое умеет ценить надлежащее обращение…

Странно, но кинжал в руке Тита казался Вальрику существом не менее живым, чем сам Тит. Илия, забившись в угол, тихо плакала, прижимая к груди измятое платье. Больше она не выглядела ни красивой, ни особенной, обыкновенная ничем не примечательная девчонка, которая попала в неприятную ситуацию. Надо будет извиниться, а то и в самом деле как-то неудобно получилось.

– И кто ты такой, а? – Тит приближался медленно, крадучись, словно шел не на безоружного человека, а на опасного зверя. Вальрику подобная осторожность даже польстила.

– Я – князь Вальрик. Из Вашингтона.

– Вот и шел бы в свой Вашингтон, – Тит ловко – только лезвие недовольно блеснуло синевой – перекинул кинжал из руки в руку. – Там бы к девкам и приставал… или тебя оттудова погнали, а?

– Вроде того. – Вальрик не смотрел на кинжал, равно как и не смотрел в глаза противнику, Рубеус учил, что смотреть нужно туда, где зарождается движение, и даже не столько смотреть, сколько чувствовать.

– Погнали, значит… а чего ж так? Верно сыскался кто посильнее, ты ж хилый, только с девкой и способен воевать, а настоящего соперника боишься… не надо, не бойся, сильно не покалечу, чуток, чтоб неповадно было…

Тит уже считал себя победителем. Конечно, у него ведь кинжал, да и без кинжала он на голову выше противника и раза два шире в плечах.

– А может тебя, князь Вальрик, в платье обрядить? Глядишь, и девка-то ладная выйдет…

На последнем звуке Тит ударил, подло, снизу, так, чтобы узкое лезвие звериным зубом вошло в живот противника, чтобы по самую рукоять, чтобы насмерть… Тит очень удивился, когда кинжал, пропоров воздух, вдруг выпал из руки, мышцы которой свело болью…

Оказывается, ощущать чужую боль очень неприятно, равно как и чужую ненависть. Вальрик поспешно – пожалуй слишком поспешно – оттолкнул рыжеволосого дурака. Убивать Тита он не собирался, хотя имел на это полное право. Ведь даже в Библии говориться, что кровь за кровь…

Сегодня обошлось без крови, оно и к лучшему.

Вальрик, подняв с пола кинжал – серые разводы булата, черное дерево и серебряная отделка, как только Тит осмелился стащить подобную красоту, если Карл заметит…

Сдавленный крик Илии и сильный удар в спину, который сбил Вальрика с ног. И еще один, по ребрам…

Наверное, должно быть больно. Вальрик перекатился на бок и прыжком – хорошо все-таки, что он не способен больше чувствовать боль – вскочил на ноги. Вовремя, однако. Тит уже размахивался для следующего удара, широко размахивался, словно один из ярмарочных бойцов, которые меряются силой на потеху публики.

Из публики в комнате одна Илия.

От удара Вальрик уклонился, и Тит, довольно щерясь, пообещал.

– Я тебя, ублюдка… и без ножа… руками удавлю!

Вальрик кивнул – подобное обещание заслуживает если не ответа, то хотя бы знака, что оно понято и принято к сведению, и в следующий миг Тит с оглушительным ревом бросился вперед. Отступать или уклоняться Вальрик не стал, не то настроение, он просто глубоко вдохнул и резко, как учила Коннован, выбросил сцепленные руки вперед, целясь в грудину.

Коннован говорила, что подобный удар способен остановить быка. Тит больше походил на медведя, но, сдавленно хрюкнув – хотя медведям положено рычать, а не хрюкать – опустился на пол. Короткая судорога, закатившиеся глаза и тонкая полоска крови на губах… Тит был мертв.

Проклятье! Вальрик совершенно не хотел убивать его, а просто остановить, ну и если на то уж пошло доказать собственное превосходство. Доказал.

Онемевшие пальцы не желали разжиматься, а из левого предплечья, пропоров ткань, торчал осколок кости, от которого по белому полотну рубахи медленно расползалось пятно… вот только боли не было. С болью Вальрику было бы легче смириться с этой нечаянной смертью, а теперь… тошно.

Илия смотрела круглыми от испуга глазами, крупные слезы рисовали мокрые дорожки на щеках, а губы слегка подрагивали…

– И-извини, – Вальрик не знал, что сказать. Машинально зажал раненую руку – вид крови был неприятен, а белесый осколок и вовсе вызывал омерзение – и шагнул к двери. Дальше оставаться в комнате не было смысла… да и рассказать нужно…

Илия, запрокинув голову – горло у нее белое-белое, а вены нежно-голубые, похожи на зимние реки – завыла, совершенно по-волчьи, тоскливо и одиноко. Слушать этот полувой-полуплач было невыносимо, но уйти, оставив ее здесь, рядом с трупом – невозможно. Это отступление будет самой настоящей трусостью.

– Замолчи!

Илия не услышала.

– Я не хотел, слышишь! – Вальрик схватил ее за плечи. – Не хотел его убивать! Я всего лишь хотел подарить тебе платье, ничего большего! Понимаешь!

– Ненавижу! – Тонкие пальчики Илии с розовыми лунками ногтей впились в лицо.

– Ненавижу тебя! Всех вас ненавижу! Чтоб ты сдох! Чтоб ты когда-нибудь тоже… вот так… проклинаю! Чтоб смотрел, как убили… чтоб навсегда один! Проклинаю!

Вальрик оттолкнул ее, а не рассчитал силы, и Илия, ударившись спиной о шкаф, сползла на пол, схватилась руками за голову и заголосила так, что и за дверью слышно.

На полу мелкими звездочками расцветали капли крови. Интересно, а способность чувствовать боль когда-нибудь вернется?

Рубеус

Полчаса истекли, а Рубеус так ничего и не придумал. Вернее, он знал, что станет говорить, и знал, что услышит в ответ, понимал он и то, что беседа эта – пустая формальность.

Тогда зачем?

Кабинет Карла находился в одной из башен: полукруглая стена, узкое стреловидное окно, за которым простиралась бескрайняя чернота ночи, вечный сумрак и запах пыли.

Пыли и бумаг, которых здесь было столько, что свободного места почти не оставалось.

– Пришел? Ну заходи тогда, – в этом бумажном царстве Карл смотрелся столь же органично, как в фехтовальном зале, вот только вместо сабли в руках толстая круглая печать.

– Бюрократия, – наставительно произнес вице-диктатор, – это способ существования, который мне противен, но без него никак.

Печать, коснувшись очередного листа – остался круглый синий оттиск – заняла свое место в бархатной коробочке.

– Да ты садись, чувствую, беседа затянется надолго.

Рубеус сел, мебель в кабинете была несколько непривычна на вид, но в то же время весьма удобна.

– Бумаги, бумаги, бумаги… – Карл сгреб все в одну кучу и сдвинул в сторону, придавив кучу железной статуэткой всадника, наверняка какой-нибудь раритет. В Саммуш-ун на каждом углу по раритету. Плевать.

На освободившемся пятачке пространства появилась бутылка вина и два бокала.

– Будешь?

– Нет. Спасибо.

– Ну нет, так нет. – Карл не настаивал, он вообще ни на чем никогда не настаивает, просто делает, как решил, и все. Вот и сейчас, наполнив оба бокала, Карл подвинул один к Рубеусу, приказывая:

– Пей.

Вкуса напитка Рубеус не ощутил, было как-то унизительно сидеть здесь, делая вид, будто все так и надо.

– Молчишь. Молчание – это предложение собеседнику первым начать разговор, тем самым ты даешь ему некоторого рода преимущество. – Карл, подняв бокал, провозгласил: – За консенсус, к которому мы с тобой либо придем, либо не придем, что кстати, будет весьма и весьма огорчительно. Итак, смею предположить, что обдумав приведенные мной аргументы, ты счел их неубедительными и по-прежнему настаиваешь на своем. Верно?

– Верно.

– Что и требовалось доказать, – Карл отставил бокал в сторону. – Тебе кажется, что ты прав и я должен пойти навстречу. Так вот, я тебе ничего не должен. Ни тебе, ни кому бы то ни было. Со всеми прежними долгами я рассчитался, новых, слава Господу, не наделал. А вот ты мне должен и, надеюсь, понимаешь это.

Рубеус понимал, он слишком хорошо понимал. От этого понимания на стену лезть хотелось, или вниз сигануть, подойти к краю пропасти и… да только польза с этого будет разве раненому самолюбию.

– Молчишь? Ну давай, молчи, хорошая стратегия – позволить противнику говорить и за себя, и за него, а потом, когда спор проигран, сказать самому себе, что «я сделал все, что мог».

У Карла тяжелый взгляд, совсем как у василиска, правда василиска Рубеусу видеть не доводилось, а вице-диктатор вот он, сидит напротив, руку протяни и дотронешься. Скотина. И ведь все правильно говорит, все верно, только каждое слово, как подзатыльник, а от голоса волосы на затылке дыбом становятся. Но молчать дальше – значит сдаться, а сдаваться Рубеус пока не собирался:

– Неужели тебе все равно, что с ней случится?

– Все равно? Да нет, не все равно. Далеко не все равно. Настолько не все равно, что я трачу время, силы и нервы на то, чтобы вбить в твою тупую голову простейшие вещи, которых ты упорно не желаешь понимать. Первое: искать некого и негде. Ее нет, исчезла, пропала, испарилась… я слышу Коннован так же хорошо, как и ты, даже лучше, потому что в отличие от тебя, знаю, как правильно слушать. Второе. В той ситуации, в которой очутилась Коннован, виноват ты и только ты. Это ведь ты вызвал меня, а не наоборот, и…

– Я не просил оставлять меня в живых.

– Не просил, правильно. Но и не отказался. Вот давай, честно, если не передо мной, то хотя бы перед собой: неужели ты полагал, что я отпущу тебя просто так, безо всяких там условий? Люди так не поступают, да-ори тем более. И когда я разговаривал с ней, ты не делал попыток остановить, предложить другой вариант, ты вообще ничего не делал, отошел в сторону и предоставил нам с ней право искать выход из сложившейся ситуации. В тот момент тебя устраивало абсолютно все, так почему же сейчас возникли… вопросы?

Карл не улыбается, на этот раз он серьезен, и черт побери, его серьезность еще хуже насмешек. На насмешки хотя бы можно не обращать внимания, а того, что сказано спокойным почти равнодушным тоном не отмахнешься.

– Ты ведь испугался тогда, верно? Это ведь страшно, проиграть самый важный бой в своей жизни? Не умереть страшно, а именно проиграть… не исполнить клятву… оказаться слабее того, кого ненавидишь. И всего-то надо, что промолчать и будет второй шанс, верно?

Этот черноглазый сукин сын, это отродье предвечной тьмы, этот… дьявол заглянул туда, куда не позволено заглядывать никому. И увидел то, в чем Рубеус не был готов признаться даже самому себе, не то, что кому-то еще.

– Оттого ты и рвешься сейчас туда. Не из-за неземной любви, а потому, что разменял ее на еще один шанс. Сейчас тебе стыдно, потому что положительные герои так не поступают, им отведено совершать подвиги и все такое, но какой это подвиг послать того, кто слабее, доверчивее, беспомощнее туда, куда по-хорошему, должен был пойти ты?

– Замолчи.

– Замолчать? Ты же сам хотел откровенного разговора, – Карл водрузил локти на стол, столкнув бумажную стопку. Листы рассыпались, укрыв пол желтоватым бумажным ковром, но вице-диктатор не удостоил происшествия и взглядом. – Ты же хотел выяснить все раз и навсегда, вот мы и выясняем. Впрочем, выбор у тебя есть, ты можешь встать, выйти, закрыть за собой дверь и забыть как о нашей с тобой беседе, так и о своей просьбе. Итак, я жду.

На стол легли часы, те самые в изящном посеребренном корпусе, на крышке гравировка, тонкие линии, то ли лоза, то ли сплетенные в клубок змеи.

На той подвеске, которую он подарил Коннован, тоже была гравировка, вставший на дыбы крылатый зверь-грифон. И подарок этот – жалкая попытка загладить вину, и все те слова, все последующие его поступки тоже попытка загладить вину, потому что вице-диктатор снова прав. Да он вообще когда-нибудь ошибался? Вряд ли.

А вот Рубеус ошибся, и теперь ему мучительно стыдно за эту ошибку. У Коннован белые волосы и черные глаза, а вот лица почти не помнит… улыбку помнит, голос, запах, а лицо – нет.

– Итак, – Карл стучит когтем по столу, напоминая о времени. Карл не сомневается в выборе, Карл просто ждет, когда Рубеус встанет и уйдет… сбежит.

– Во-первых, я остаюсь. Во-вторых, ты угадал, не знаю как, но угадал. Да, тогда я намеренно не стал встревать в ваш разговор, я знал, что жизнь, любая жизнь должна быть выкуплена, что у людей, что у вас. Я просто надеялся, что…

– Что она моя валири и поэтому я проявлю снисходительность и не потребую ничего невозможного?

– Примерно так, – теперь, когда решение принято, разговаривать стало неожиданно легко. И дышать тоже.

– И что, если я настолько глуп, чтобы оставить тебя в живых и тем самым предоставить второй шанс, то это мои собственные проблемы. Кстати, поздравляю, совершенно правильный с точки зрения да-ори поступок. Каждый заботится сам о себе.

– Ты нарочно вытащил все это, чтобы…

– Чтобы причинить тебе боль? – Только теперь Карл улыбнулся. – Конечно. Во-первых, ты должен раз и навсегда уяснить, что любое действие, или не-действие влечет за собой определенные последствия, а лучше всего такие вещи усваиваются на личном опыте. Чем больнее, тем лучше запомниться. Во-вторых, за свои желания нужно платить. Ты захотел получить второй шанс, ты его получил. И заплатил за этот шанс, вернее, не ты заплатил, за тебя заплатили, но ведь это не так важно, правда? Или уже важно? Но тогда реши, чего ты хочешь сейчас и прими, наконец, решение. Заодно подумай, чем платить станешь, кроме жизни у тебя ничего, а она и без того принадлежит мне.

– Чего ты хочешь?

– Я? Хотя, ты прав, я хочу, вернее, у меня имеются некоторые планы на ближайшее будущее, возможно, ты будешь удивлен, но тебе отведена в них значительная роль. Но в том состоянии, в котором ты пребываешь на данный момент, ты бесполезен. Сила – это… ничто, равно как умение быстро двигаться. Идет война, а на войне побеждает не тот, кто лучше всех машет саблей, а тот, кто быстрее думает и рациональнее использует имеющиеся ресурсы. Ресурсы у нас есть, но тех, кто способен их реализовывать… увы. Да-ори и горстка людей, которых обучают работать едва ли не насильно. При этом отношения между людьми и да-ори весьма специфические. С одной стороны, мы – безусловные союзники, с другой… пропасть между расами чересчур велика, чтобы ее можно было одолеть в одночасье. И дело не столько в людях, сколько в да-ори. Вот, слушай, – Карл, приподняв золоченую статуэтку, вытащил чуть примятый, украшенный круглой печатью лист. – Пятый завод Северной Директории, в течение недели семеро рабочих погибли в результате производственных инцидентов, двадцать три убиты да-ори. Причины совершенно идиотские, вроде взгляда, показавшегося враждебным или скуки. Скучно им, видишь ли… развлечений не хватает. Третий завод – за неделю трое рабочих – на производстве, и восемнадцать от руки да-ори.

– Вот это, – Карл придавил ладонью стопку бумаги, – жалобы, донесения, доклады, ноты протеста, в конце концов. И все на одну тему – да-ори не способны работать с людьми. Каждый отдельно взятый случай – это мелочь, пустяк, но накапливаясь, они превращаются в серьезную проблему, следующий за жалобами этап – тихий саботаж производства, сначала исключительно чтобы хоть как-то отплатить «угнетателям», потом саботаж осмысленный – у Империи много агентов, которые обязательно воспользуются ситуацией, чтобы внушить мысль о том, что мы и те, кого мы поддерживаем, на самом деле зло, а в Империи живется привольно.

– Не думаю.

– Ты не думаешь. А когда человек день за днем видит, как его друзья, знакомые и друзья знакомых гибнут от руки союзников да-ори, поневоле он задумается, так ли нужен этот союзник. Так ли нужна война вообще, ведь в Империи царит всеобщее равенство, благодать и сытость, ну а последний этап – открытый мятеж. А мятеж – это уже прецедент, пример для подражания, те кто умрут – а мятеж придется подавить – мигом приобретут ореолы святых мучеников, и количество недовольных вырастет, а дальше по отработанной схеме. Я достаточно подробно объяснил?

– Доходчиво. Но каким боком тут я?

– Прямым. Придется разобраться в ситуации, во всех ситуациях, начиная с третьего завода, потом пятый и седьмой, это самые критичные Дальше шестой, четвертый, ну и там, думаю, еще появятся. От тебя требуется найти причины… раньше ведь в норме было, а теперь такое ощущение, что они все там с ума посходили, причем одновременно. Докладывать будешь мне. Здесь, – Карл достал из ящика стола черную папку и плюхнул ее на стол, подняв легкое облачко пыли, – примерные параметры, на которые следует ориентироваться. Заодно в производстве разберись, циклы, поставки, продукция, кто с кем связан, ну и так далее. Нет ты конечно имеешь право отказаться и дальше настаивать на своем, возможно, я даже соглашусь. Найду для этой работы кого-нибудь другого… или пойду более простым путем.

– Это каким же? – Черная папка приковывала взгляд, гладкая кожа, тиснение, квадратная печать в левом верхнем углу. Но какого лешего, он же ни черта не понимает в производстве, он воин, а не… он и слова-то такого не знает, чтобы подобрать подходящее сравнение.

– Издам указ убивать недовольных. Конечно, это создаст определенные сложности, но военное положение обязывает… да-ори без особых на то причин трогать нельзя, толковых управляющих – считанные единицы, а людей много, поэтому некоторая естественная убыль никого не смутит. С другой стороны, было бы глупо не воспользоваться возможностью решить проблему до того, как она станет настоящей проблемой.

И все-таки Рубеус не удержался, открыл папку. Четыре листа бумаги, исписанные мелким аккуратным почерком.

– Итак, у тебя снова есть выбор. Коннован, найти которую тебе вряд ли удастся, либо около двухсот человеческих жизней еженедельно. Если в войне наступит активный период, а он обязательно наступит, это я тебе как дипломированный аналитик гарантирую – так вот, если на момент начала активных действий регион не будет готов к ней, а готовность напрямую зависит от степени налаженности производства, то счет пойдет на десятки тысяч. Времени осталось впритык.

– Почему я?

– А почему нет? Нельзя же постоянно перекладывать ответственность на чужие плечи. А если серьезно, ты еще не успел забыть, что значит быть человеком, но уже понимаешь, что значит быть да-ори. Мне нужно твое умение видеть, понимать, думать, как люди. Другим да-ори будет крайне сложно объяснить, зачем вообще нужно… разговаривать с людьми, они привыкли приказывать. Итак, твое решение: берешься или нет?

– Я ни черта не понимаю в… производстве.

– Равно как в управлении производством и психологии малых и больших групп. Научишься. Там список того, что тебе придется прочесть, будут конкретные вопросы – обращайся. А вообще, все не так сложно, как кажется на первый взгляд. Со временем разберешься.

Карл замолчал и, откинувшись на спинку кресла, скрестил руки на груди. Карл ждал, всей своей позой демонстрируя, что готов ждать достаточно долго. Карл не торопил с ответом, и за это Рубеус был ему благодарен, ровно настолько, насколько можно быть благодарным по отношению к врагу.

Снова выбор. Коннован или двести человек еженедельно. Коннован, в отличие от людей, способна за себя постоять, Коннован воин… люди же не виноваты в том, что кому-то из да-ори не хватает острых впечатлений… люди беззащитны, а у Коннован оружие… и связи нет, он совершенно не представляет, где ее искать…

– Итак? – Карл четко уловил момент, чтобы задать вопрос.

– Я согласен.

– В таком случае, у тебя три дня, чтобы разобраться с теорией, и еще сутки, чтобы научиться управлять ветром, на самом деле все довольно просто. Твой биокод будет в числе приоритетных, поэтому особых проблем возникнуть не должно. Все. Свободен.

В коридоре пахло корицей и сдобой, скоро ужин, но есть совершенно не хотелось, папка в руках подталкивала к немедленным действиям, а в душе скребли кошки. Все-таки в сделанном им выборе было что-то от предательства.

Она сильная, справится. Должна справиться.

Коннован

Время тянулось медленно, а расстилавшаяся вокруг степь казалась бесконечной и неизменной. Не прошло и дня после того, как закончился дождь, а в степь уже вернула себе прежний облик с сухой выцветшей травой, сбившейся в плотные мочажины, с редкими тоскливыми деревьями, раздражающими глаз жухлой листвой, и сухим воздухом.

Мы шли, а казалось, будто стоим на месте. Прав Серж, в одиночку здесь точно с ума сойдешь.

Кстати, он, по-моему, уже… это только подозрения и мне не хочется верить, что единственное существо в этой треклятой степи, с кем можно поговорить, – безумно. Настроение у него меняется часто, то смех без видимой причины, то мрачное молчание, то вопросы, то надоедливый, как эта степь, поток откровений.

Откровенных мерзостей, так будет честнее. Он с таким удовольствием рассказывал о том, как убивал… женщин, детей, стариков… как пытал, как вешал и расстреливал, садил на кол, вырезал целые семьи и целые деревни… рассказывал подробно, в деталях, а когда видел, что меня задевает тот или иной момент, искренне радовался.

Потом раскаивался, просил прощения, обещал, что рта не откроет, но спустя пять-десять минут начинал снова. Псих он, причем полный, ну не станет нормальный человек, или не человек, а да-ори – не суть важно – хвастаться тем, как однажды ему удалось снять кожу так, что жертва до самого последнего момента находилась в сознании.

Уйти бы, но… куда? Кругом степь, он догонит или хуже того, обидевшись, устроит какую-нибудь пакость, пусть уж лучше на глазах будет.

Сегодня остановились на привал часа за два до рассвета, место удобное – низкий, поросший то ли мхом, то ли лишайником, холм, с которого все окрестности как на ладони.

Хотя какие там окрестности – серо-желтое море сухостоя, изъеденное кое-где редкими черными проплешинами выгоревшей травы. Море колышется, серые и желтые полосы бегут, влево… вправо… как качели, от их мельтешения болит голова.

От Сержа тоже болит голова, вот он, сидит на корточках, подкармливая новорожденное пламя пучками сухой травы. Посматривает на меня искоса, на исхудавшем лице довольная улыбка… опять что-то задумал.

– Как насчет небольшой тренировки? – Предлагает Серж. При этом он смотрит не на меня, как бы сквозь меня, дальше, на что-то, что стоит прямо за моей спиной. Я точно знаю, что там ничего нет, это всего-навсего психологический прием, но все равно нервничаю.

– Чисто по-дружески, кто кого? Обещаю не убивать. – И глаза честные-пречестные. Впрочем, тут и гадать нечего: если я окажусь слабее, Серж меня убьет. Отказаться? Отказ он воспримет как признание мною его превосходства. Ну уж нет, я конечно, не мастер меча, но и не девочка для битья.

– А чтобы интереснее было, – продолжает Серж, – можно на спор. Скажем… если выиграю я, то ты меня поцелуешь.

– А если я?

– Ты? – Он рассмеялся. – Кисуля, если ты выиграешь, то я исполню любое твое желание.

– Идет. – Меня захлестнула волна азарта. – Условия стандартные?

– Конечно, милая. Надеюсь, целуешься ты хорошо… Прошу… дамы вперед.

Все-таки он паразит, это я к тому, что Сержу удается меня разозлить.

Места хватает, степь вокруг, и это обширное пространство для маневра несколько смущает. Я привыкла к тренировочным залам и неким границам, которые нельзя было переступать, потому что это считалось проигрышем. Здесь же ни зала, ни границ, ни того, кто остановит поединок, если что-то пойдет не так.

Наверное, зря я согласилась. Серж приближается медленно, осторожно, ятаган в руке сверкает серебряной бабочкой. Это демонстрация силы, это своего рода слова: смотри, как я умею, смотри и бойся.

Черта с два. Не буду я его бояться, что до оружия, то и я так умею, но не вижу необходимости.

Некоторое время ничего не происходит. Просто стоим и смотрим друг на друга. Расстояние решения. Шаг вперед – нападение. Шаг назад – признание того факта, что твой соперник сильнее. Ну уж нет, я не отступлю, полагаю, что и Серж тоже, осталось понять, кто же из нас нарушит хрупкое перемирие…

И все-таки он атаковал первым: быстрый, наглый и сильный. Очень сильный. Очень наглый и очень быстрый – ятаган почти касается моего лица, а в следующий миг уже летит вниз, к животу. Отбиваю. Защищаюсь. Изучаю. У Сержа смутно знакомый, рваный стиль: академически правильные, местами вычурные связки то и дело сменяются невнятными, совершенно дилетантскими выпадами и глупейшими дырами в обороне. Впрочем, насчет дилентантизма не уверена – это вполне может оказаться ловушкой.

– Ну что же ты, детка? Отступаешь?

Отступаю. Не потому, что слабее, а потому, что хочу проверить – так ли он умен, как хочет показаться? Пока счет равный: два – два, и Сержа это злит.

– Прибавим? – Предлагает он. Смотрит в глаза, а ятаган в это время бьет снизу вверх – довольно подло, но эффективно.

– Больно?

Не очень. Подумаешь, царапина…

– Три – два? Может, сдашься?

Серж доволен и вновь прибавляет темп, хотя при этом осмысленные цельные связки полностью исчезают. Он слишком уверен в собственном превосходстве, чтобы задумываться над тем, что делает. Как раз то, что нужно. Руку в сторону и чуть вниз – ну же, смотри, я устала, я слаба, я – женщина, которая осмелилась бросить тебе вызов. Серж улыбается и вроде бы подается вперед, но… ятаган бьет слева, а не справа, не в брешь, не туда, куда должен, а в беззащитный левый бок. Удар-перевертыш, фирменный Марека… защититься нельзя, но… но я успеваю. Каким-то чудом… или не чудом, но… не знаю. Сталь со сталью… звон и боль в вывернутом запястье, пальцы сводит судорогой, а руку пронзает огнем до самого плеча…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Омар Хайам, «Рубаи»

Вернуться