# Записки городского хирурга

Дмитрий Правдин

После оглушительного успеха первого романа «Записки районного хирурга» Дмитрий Правдин решил выпустить продолжение своего дневника, в котором рассказывается о том, как он, молодой специалист, переехал работать в городскую больницу.
О! В подобных больницах наверняка был каждый. Поэтому, возможно, слишком сильно вас автор не шокирует, но насмешит точно. Черный юмор хирурга Правдина понравится даже капризным ценителям Доктора Хауса.

© Правдин Д., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

## Пролог

После публикации «Записок районного хирурга» автор получил самые разноречивые отклики. Одни читатели яростно костерят повесть, другие находят ее вполне оригинальной и даже хвалят, третьи и вовсе считают, что она сугубо специализированна и пригодна лишь для узкого круга медицинских работников. Все они по-своему правы: сколько людей, столько и мнений.

Прошу строго не судить мое детище, учитывая, что все же это, по сути, дневниковые записи, фиксирующие те или иные эпизоды из работы хирурга, написанные на основе личного врачебного опыта. И относиться к ним надо именно как к дневниковым записям, мыслям вслух рядового хирурга.

Повинюсь перед читателем: я не являюсь профессиональным литератором, и мой герой – Дмитрий Правдин, от лица которого ведется сие повествование, – всего лишь обычный врач, человек из мяса и костей. Но он далеко не бездушный наблюдатель, а вполне живой человек со своими чувствами, мыслями и принципами.

Да простят меня коллеги, но за последние годы появилось довольно много художественных произведений на медицинскую тематику. Мое желание – не дублируя их, показать свое видение проблемы. Я ничего не придумываю, поэтому легко излагаю свои мысли, лишь придавая художественную окраску тому, чему сам был очевидцем. И, высказывая свои соображения по тем или иным вопросам, отражаю без прикрас то, что творится в стенах больницы и в нашей медицине.

Записки – не просто медицинские байки и анекдоты на заданную тему, а рассказы о живых людях, которые нас окружают. Это не развлекательное чтиво, а беспристрастное повествование профессионала, поведанное живым словом. Это честный рассказ о человеческих страстях и пороках, о людских бездушии и лени, о фантастическом самопожертвовании, о нашей с вами безысходной слабости перед болезнью и злым роком, превратностями судьбы.

Я расскажу обо всем, что не принято афишировать и что остается тайной за семью печатями. Я понял, что необходимо приоткрыть завесу, тем более что болеют все люди и большинство из нас в той или иной мере хоть раз в жизни, но соприкасались с врачами и больницами.

Больше десяти лет работы в районной хирургии и годы в многопрофильном стационаре крупной городской больницы дают мне право на объективную оценку нашего здравоохранения. Похоже, в таком аспекте из известных мне авторов от медицины еще никто не высказывался. Не надо искать в моей книге художественные изыски и витиевато прописанные композиции, так как это всего лишь записки.

Записки врача – описание того, с чем рядовому врачу-хирургу приходится сталкиваться по роду своей деятельности каждый божий день. И что ни день, то новый сюжет.

Проведя несколько лет после района в областной больнице и помотавшись по длительным командировкам, подымая с колен сельское здравоохранение (проще говоря, прикрывая «дырки» в подведомственных учреждениях, образовавшиеся из-за оттока сельских врачей с периферии в центр), я неожиданно получил приглашение от своего давнего институтского приятеля переехать в Санкт-Петербург. Он перебрался туда значительно раньше, больше десяти лет назад, и все это время вкалывал хирургом в многопрофильной больнице, уже защитив кандидатскую диссертацию. Сейчас он надумал уезжать на ПМЖ в Германию, поэтому освобождалась многообещающая вакансия. Друг предложил занять его место. Немного поколебавшись, я согласился принять его необычное предложение: почему бы и нет?

Во-первых, всегда существует некая медицинская иерархия в карьере. Хирург участковой больницы стремится попасть работать в ЦРБ. Хирург ЦРБ, если повезет, норовит устроиться в больницу областную. Врачи из областной больницы на Дальнем Востоке мечтают о городской больнице за Уралом. Жители больших городов европейской России грезят заграницей.

Во-вторых, подрастала дочь, не за горами и школьный выпускной вечер, поэтому пора было задуматься о ее дальнейшем образовании. Не можем мы еще пока развеять сложившийся у нас на периферии стереотип о том, что лучшее образование где-то за цепью Уральских гор, если смотреть с Востока. И если учить своих детей, то нужно непременно ТАМ, на Западе.

В-третьих, ни для кого не секрет, что Дальний Восток в том виде, в котором находится в наши дни, просто вымирает. Люди уезжают, покидая эти некогда благодатные места. У всех разные причины, но объединяет их одно: оторванность от Центра, который давно перестал поддерживать свои окраины.

Так или иначе, решение было принято. Начальство не хотело так просто меня отпускать и чинило разного рода препоны отъезду. Нашлось множество предлогов, пытались даже заставить меня, чтобы взял и вовсе отказался от этой наполеоновской затеи.

Уйдя в очередной отпуск, я отправился на тщательную разведку. Решил провести рекогносцировку на месте. Прибыв на предполагаемое место работы, успешно прошел непростое собеседование у главного врача. Его интересовало, почему я покидаю, на его взгляд, такой благодатный край, как Дальний Восток. Он там когда-то родился и рос. Мои объяснения он посчитал вполне разумными, поэтому дал добро на трудоустройство.

Тут же я позвонил жене, обрадовал, что принимают на работу в Питере. Она отнесла в отдел кадров областной больницы заранее написанное мною заявление об увольнении и стала собирать вещи.

На новом месте мне дали неделю на обустройство, и первого сентября 20… года я встал в строй хирургов многопрофильного стационара прославленной больницы номер 22.

Главврач на предыдущем месте работы так сильно на меня разозлился, что еще в течение полугода не возвращал трудовую книжку. Хотя он юридически был не прав, но на расстоянии ничего с ним я поделать не смог. Пришлось выжидать. Официально мотивировал свой отказ тем, что я обязан был вернуть отпускные деньги. Да, такой местечковый самодур. Его понять можно: кому охота терять подготовленных высококвалифицированных специалистов, готовых работать за идею? Ими же всегда можно заткнуть любую образовавшуюся брешь или, мило улыбаясь, урезать денежное довольствие, находя для оправдания массу причин.

Хорошо, что здесь, на новом месте, мне пошли навстречу и приняли без трудовой, посчитав, как будто я ее утерял, и неспешно стали восстанавливать новую, для чего пришлось отправлять запросы на предыдущие места работы. Наконец все страсти улеглись, и я влился в новый для меня трудовой коллектив.

Больше пяти лет прошло с того дня, как я пересек свой Рубикон. Разные мысли тогда лезли в голову: «А вдруг не справлюсь? А вдруг не потяну?» Но обратно уже не повернешь: жребий брошен.

## Глава 1

О дне первом. Начало

Первый рабочий день на новом месте, как правило, оставляет самый незабываемый след. Не был он и у меня исключением.

С улыбкой вспоминаю, с какой неподдельной гордостью ехал в метро на новую работу: прямо весь светился от счастья. Еще бы, теперь тружусь в такой прославленной многопрофильной больнице, и не абы кем, а врачом-хирургом. Но почему-то никто из пассажиров подземки об этом даже не догадывался!

Отчего никто не обращает на меня внимания и не бросает завистливый взгляд? Как же, приехал какой-то деятель из Тмутаракани и безотлагательно, без каких-либо проволочек, принят в именитый коллектив. Узнали – лопнули б от зависти! Но нет! Стоят, уткнулись в книги и газеты, а то и вовсе спят, не стесняясь, оглашая вагон разнотональным храпом. До меня решительно нет никому никакого дела.

От метро до больницы пешком не так далеко. Я не шагал по асфальтированному тротуару, а буквально парил в воздухе! Ну наконец-то сбылась мечта идиота: нынче живу в городе-миллионере и езжу на работу в метро. После нее хоть в театр, хоть на выставку, хоть в галерею, куда душа пожелает. Одно слово – цивилизация! Европа!

– Пропуск! – вместо приветствия грубо пробасила сидящая на входе дородная вахтерша с всходящими над верхней губой жесткими темными усиками, одним словом выдернув меня из облаков и вернув на грешную землю.

– Здравствуйте! – еще продолжая по инерции улыбаться, отозвался я и протянул спрашиваемую картонку.

– Пропуск! – вытянулись в трубочку окаймленные черными волосами женские губы, безвкусно закрашенные блеклой помадой малопонятного цвета.

– Вот, пожалуйста!

– Ты мне че тут суешь?! – расширились поросячьи глазки на лоснящейся, потной физиономии. – Это че, по-твоему, пропуск?

– Извините, – обескураженно промямлил я, не обращая внимания на «тыканье». Неожиданно к своему стыду признал, что вместо пропуска, выданного в отделе кадров накануне, протянул хамоватой стражнице читательский билет в публичную библиотеку. – Кажется, нечаянно перепутал! Знаете, в библиотеку записался, а читательский билет внешне на пропуск очень похож, – попытался нивелировать сей конфуз я, выдавливая из себя жалкое подобие улыбки.

– Когда кажется, креститься надо. Ты мне тут зубы не заговаривай! Пропуск давай, тогда и проходи! – равнодушно пробасил голос казенной дамы.

– Сейчас, сейчас! – судорожно роясь в сумке, приговаривал я, раздосадованно разыскивая незадачливый документ.

– В кармане надо носить пропуск, а не в сумке! – прогромыхало мне в спину, когда наконец я, к счастью, нашел искомое и, протиснувшись сквозь крестовину вахты и «приветливой» вахтерши, не оглядываясь, побежал в отделение.

Как водится, начавшиеся с утра злоключения не собирались прерываться. Пока валандался на проходной с пропуском, от накатившего волнения утратил нужный ориентир и… свернув не в тот коридор, заблудился в огромном многоэтажном здании тысячекоечной больницы. В итоге опоздал на первую свою пятиминутку.

– Не с того вы, доктор, начинаете! Ох, не с того! Первый рабочий день, и уже опоздали! – сурово попенял мне заведующий Павел Яковлевич Трехлеб, невысокого роста пятидесятилетний бритый наголо плотный мужчина с умными, цепкими глазами, когда я наконец, прилично попетляв по зданию, вышел к ординаторской нашего хирургического отделения, из которой уже расходились по рабочим местам сотрудники.

– Извините, Павел Яковлевич, заблудился впопыхах. Еще не ориентируюсь как следует. Здание огромное, не туда свернул. Постараюсь больше не опаздывать.

– Бывает. Идите в дежурку, быстренько переодевайтесь, у нас сейчас общехирургическая конференция начнется. Попрошу пройти в конференц-зал на пятый этаж. Через десять минут начало. И на сей раз без опозданий!

– Конечно, конечно! А где можно халат и костюм получить?

– Что значит получить? – насупился заведующий. – Какой халат? Что за костюм?

– Как какой? Ну, обыкновенный белый халат и рабочий медицинский костюм! Где у вас их изволят получать? У сестры-хозяйки?

– А разве на предыдущем месте работы вам форменную одежду у нее выдавали? – как-то странно взглянул на меня заведующий.

– Ну да! А где же еще?

– А у нас, батенька, каждый сам себе приобретает!

– Как? – открыл я от удивления рот.

– Коллега, – нахмурился Павел Яковлевич, – только не говорите, что вы явились на службу без формы!

– Павел Яковлевич, вы станете браниться, но я действительно пришел так. Мне и в голову не могло прийти, что в такой крупной уважаемой больнице необходимо самому себя снабжать спецодеждой. Меня всюду, где я работал до вас, этим обеспечивали в учреждении. Никогда никаких проблем не возникало.

– Очень мило! – неожиданно сменил гнев на милость Трехлеб. – И что мне теперь с вами прикажете делать?

– Ну, может, у вас есть какая-то запасная форма? Я сегодня отдежурю, а в другой раз уже со своей приду.

– Конечно, придете! Куда вы денетесь, если хотите у нас работать! Ладно, даю вам два часа. Езжайте домой за костюмом и халатом.

Дома, разумеется, никакого халата и медицинского костюма у меня не было и в помине, но я согласно кивнул головой.

Через два часа я стоял перед Трехлебом в новом, с иголочки, синем медицинском костюме и в белоснежном, практически стерильном, халате. Для этого мне пришлось нанимать такси, сломя голову искать магазин медицинской одежды, наспех гладить обновки и нестись на такси обратно. Сие турне обошлось, мягко говоря, в приличную копеечку.

– Ну, вот это другое дело! – довольно отметил заведующий. – А то халат мне подавай, костюм! Я, Дмитрий Андреевич, здесь двадцать лет оттрубил, как медный котелок, и не припомню, чтоб нам хотя бы раз выдали медицинское обмундирование. У нас и в операционную каждый доктор в своей робе ходит.

– Но как же так?! – взбунтовался я. – В бюджете больницы есть статья расходов на медицинскую одежду.

– Статья есть, а одежды нет! – отрезал заведующий.

– Позвольте, куда тогда выделенные средства уходят?

– Доктор Правдин, это не нашего с вами ума дело. Если хотите у нас работать – помалкивайте! Вам еще со многим, на первый взгляд не совсем, как бы сказать помягче, обычным, придется столкнуться. С тем, что, возможно, на первых порах и вызовет некоторое недоумение. Меня тоже, помню, когда только пришел сюда работать, много чего не устраивало. Но ничего, свыкся!

– Павел Яковлевич, а асептика и антисептика? Если вы говорите, что в операционную мы в своих костюмах ходим? Тоже не положено?

– Много чего не положено, однако иного пути пока нет.

– А обувь-то хоть сменная или бахилы в операционной имеются?

– О чем вы говорите, голубчик? Какая обувь? Какие бахилы? Вот в чем сейчас вы ходите, в том и будете оперировать. Поэтому надо иметь свою чистую сменную обувь.

– Обувь сменную, к счастью, прихватил. Я в ЦРБ на Дальнем Востоке работал, так нам в операционной отдельные костюмы, шапочки, маски и бахилы выдавали перед каждой операцией. Мы в них переодевались. Всем хватало, на этом руководство не экономило.

– Так надо было тогда на Дальнем Востоке и оставаться, чего сюда-то приехали? – недобро сощурился Трехлеб.

– Ну, это не вам решать, – как можно мягче ответил я, понимая, что разговор начал приобретать угрожающий характер.

– Хорошо, хорошо, – неожиданно усмехнулся заведующий. – Это я так, к слову. Ладно, приступим к делу. Отделение в общих чертах вы уже знаете. Пойдемте, познакомлю с докторами, с которыми предстоит работать. Остальное в процессе освоите. Сейчас подали в операционную больного с ущемленной грыжей, я иду оперировать, прошу вас быть моим первым ассистентом.

Заведующий завел в дежурку и представил меня хирургам. Хирургическая служба в больнице представлена четырьмя хирургическими отделениями. Первое отделение занималось лапароскопическими вмешательствами, второе выполняло исключительно сосудистые операции, третье и наше четвертое являлись отделениями общехирургического профиля, обслуживая остальное народонаселение территорий, не попавших в юрисдикцию первых двух.

Надо сказать, что подведомственного населения, если взять всех вместе с приезжими гостями Северной столицы и нелегалами-гастарбайтерами, насчитывалось, при всех скромных подсчетах, более миллиона человек – куда больше, чем для областной больницы на Дальнем Востоке из прошлой моей жизни. Помимо нашей больницы, схожую помощь жителям Санкт-Петербурга и ближайших пригородов оказывают еще три лечебных учреждения плюс Институт Скорой помощи имени И.И. Джанелидзе (в народе «Джаник») и Военно-медицинская академия имени С.М. Кирова (или ВМА).

Разумеется, в таком мегаполисе существуют и другие стационары, оказывающие помощь хирургического профиля, но одни принимают сугубо изолированную патологию, другие исключительно заболевания или только травму, да и то не всякие. А в случае, когда нужно подобрать пациента на улице в бессознательном состоянии и полностью оказать ему полноценную квалифицированную помощь, причем абсолютно бесплатно, есть только пять вышеприведенных ЛПУ. Частные клиники я в расчет не беру.

Два наших общехирургических отделения, рассчитанные на 70 коек каждое, дежурили по «Скорой» на город через день, сменяя друг друга, принимая взрослых пациентов с заболеваниями и повреждениями груди, шеи и живота.

Помимо хирургических отделений, в больнице располагались специализированные травматологические, урологические, нейрохирургические и прочие отделения, оказывавшие помощь населению непосредственно в операционных. За сутки в больнице ежедневно выполнялось порядка 50 операций разного профиля.

Мне предстояло трудиться в хирургической бригаде, состоящей из пяти человек. Помимо бригады, дежурившей в отделении через сутки, там работало еще четыре дневных врача, включая заведующего, которые выходили на работу каждый день, исключая субботу и воскресенье. В выходные и праздничные дни в отделении оставались только дежуранты.

Еще существовала в работе врачей ротация кадров. Каждый хирург обязан был отработать в отделении дневным хирургом три месяца в год. Таким образом, из постоянного состава оставался только Трехлеб. Пока я приступил к работе в качестве дежуранта.

Больница являлась клинической базой двух медуниверситетов и Военно-медицинской академии. Поэтому с нами дежурили разного рода обучающиеся врачи – интерны, ординаторы, аспиранты. По сути, они являлись волонтерами, так как никакого денежного вознаграждения за свой труд не получали. Только практическая работа и помощь кадровым докторам были их наградой.

– Я жду вас через двадцать минут в экстренной операционной на втором этаже, – сообщил мне заведующий после того, как отрекомендовал дежурному коллективу. – Миша – наш ординатор – вас проводит.

– Дмитрий Андреевич, у вас маска и колпак есть? – неожиданно спросил ординатор.

– Нет, – безмятежно ответил я.

– Я вниз иду, в коммерческую аптеку на первом этаже. Вам приобрести?

– Зачем мне маску и шапочку покупать? Возьмем в операционной.

– Может и не быть, – возразил Миша, – уже неделю как не дают.

– Что за ерунда? Как в операционной маски и колпаки не дают?

– Дают, но не всегда есть в наличии, – подтвердил интерн Володя и вытащил из кармана халата мятую одноразовую маску. – Я вот ее уже два месяца таскаю.

– Что за глупости? – возмутился я. – Зачем с собой таскать одноразовую маску? Она же ОДНОРАЗОВАЯ!

– Доктор, вы еще тут и не такое встретите! – подтвердил молодой хирург, представившийся Павлом. – Но обычно операционные сестры штатным докторам одноразовые чепчики и маски находят. Это у обучающихся вечные проблемы. Вам-то они, скорее всего, выдадут, не надо покупать, но лучше по окончании операции их держать при себе в кармане, не выбрасывая. Мало ли чего?

– Это что, шутка у вас такая? – сделал я серьезное лицо. – Разыгрываете новичков?

– Нет, даже не думали! – заморгал Павел. – Заведующий рассказал нам, что вы опытный хирург, давно работаете. Никому и в голову не пришло бы шутить. Просто тут такая бедность в обеспечении.

– И что я еще должен при себе иметь? Говорите сразу, чтоб потом не попал впросак, – смягчился я.

– Много чего, сразу и не вспомнишь. Например, клей, – начал перечислять Павел. – Зачастую вызывают на консультацию, а исписанный лист к истории болезни нечем приклеить. А это немаловажно! Если сразу не сделать, он может потеряться, и все заново приходится переписывать. У меня всегда при себе клей, – хирург продемонстрировал.

– Понятно, еще что?

– Перчатки! Вас, скажем, вызвали на консультацию в реанимацию, там может не оказаться резиновых одноразовых перчаток, а приходится, сами знаете, во все места лазать. Тут все свои носят. Фонендоскоп, ручка, одноразовые спиртовые шарики, чтоб руки после осмотра пациента протереть, так как редко где мыло есть. В приемном покое его уже лет сто не выкладывают – все воруют. В общем, по ходу пьесы сами определитесь. Основное я вам назвал.

– А сколько у вас операционных? – сменил я тему.

– У нас целый пятиэтажный операционный блок, соединенный с основными зданиями больницы. Но экстренная операционная расположена на втором этаже, там четыре стола, общие для всех подразделений, кто оказывает экстренную помощь. Плановая операционная у нас на пятом этаже.

– А плановые операции кто выполняет?

– В основном заведующий и те врачи, которые в день работают. Мы, дежуранты, только экстренными случаями заняты.

– Дмитрий Андреевич, – вернулся из аптеки ординатор Миша, – пойдемте в операционную, уже пора.

Мы вышли в коридор, я направился к лифту, намереваясь на нем с нашего восьмого этажа спуститься на второй, где, по моим прикидкам, располагалась экстренная операционная.

– Дмитрий Андреевич, лучше пешком! – посоветовал ординатор.

– Профилактика целлюлита? – пошутил я.

– Профилактика нагоняя от Трехлеба: пока лифт будем ждать, можно на операцию опоздать, тем более что больной уже на столе, а заведующий наверняка уже моется.

– А что так? Не работает лифт? – поинтересовался я, когда мы вприпрыжку спускались по лестнице вниз.

– Работает, но он вечно переполнен больными и их родственниками. Тут же проходной двор, когда им вздумается, тогда и приходят навещать.

– Странно, а как же охрана? Меня утром без пропуска даже на пушечный выстрел не подпустили.

– Вы о чем? Они все через приемник попадают, там же толчея, как на базаре, пойди разбери, кто там больной, а кто так просто пришел. Ладно, после сами убедитесь.

– Ну, молодцы, вовремя подошли! – весело произнес Павел Яковлевич, когда мы с Мишей зашли в операционную. – Давайте мойтесь! Я пошел обрабатывать операционное поле.

Как оказалось, на все, даже сравнительно небольшие по объему операции здесь было принято ходить втроем, иногда и вчетвером. Это входило в обучающую программу по подготовке молодых хирургов. Поэтому на такую несложную операцию по ликвидации ущемленной грыжи мы мылись втроем.

– Доктор, у вас маска и шапочка есть? – после обмена приветствиями спросила меня симпатичная девушка лет 23 в розовом медицинском костюме, не скрывавшем ее молодости.

– Нет! – честно сознался я.

– Плохо. Но раз вы новенький, я вам в виде исключения выдам. Имейте в виду, не выбрасывайте в конце, а то неизвестно, когда еще выдадут.

– Да, меня уже предупредили. Я в курсе. А вы санитарка?

– Ха-ха-ха! – рассмеялась девушка. – Почему вы так решили?

– Ну, молодая, красивая, наверное, учитесь в институте, здесь санитарите. Когда я учился, у нас так многие поступали.

– Все так, – продолжала улыбаться девушка, – только у нас санитарок нет.

– Валя, хватит трепаться! – раздался грозный окрик. – Иди доктора завязывай. А вы мойтесь быстрее, пора начинать! – В предоперационную заглянула обладательница недовольного тона – сурового вида дама лет 50, облаченная в чистый операционный костюм, но с довольно приятным лицом.

Операционный зал, куда я вошел после мытья рук, представлял собой стандартную для таких случаев комнату с двумя операционными столами. Один был пуст, на другом располагался пациент.

Внешний вид операционной оставлял желать лучшего. Кафель на стене в нескольких местах отвалился, оставив довольно неприглядные цементные проплешины. На давно некрашенном потолке почти на всем протяжении облупилась краска, а прямо над нашим операционным столом и вовсе приличный кусок штукатурки повис на каких-то соплях, в любую минуту готовый рухнуть на больного, привязанного к столу.

– Вы очень любезны! – доложил я суровой медсестре, представившейся Ниной Ивановной, войдя в операционную.

– Так что вы там лялякаете просто так, оперировать уже надо! – попыталась оправдаться Нина Ивановна.

– Мне разговор мыться не мешает! Хотел вот узнать, почему нет операционных санитарок?

– Дмитрий Андреевич, уважаемый, чтоб вы знали, в Питере санитарки практически вымерли как класс, причем повсеместно, – разъяснил вступивший в разговор заведующий.

– И с каких это пор, позвольте вас спросить?

– А с тех самых пор, коллега, как стала прогрессировать инфляция. Кто же за такие копейки пойдет ишачить в государственную больницу?

– А на Дальнем Востоке везде есть санитарки!

– Наверное, они там прилично получают? – осведомилась медсестра.

– Тысячи четыре, максимум – пять.

– И работают за такие деньги?

– А куда деваться?

– Вот, у нас и за десять не хотят идти!

– А как же вы обходитесь?

– Да просто! – ответил за медсестру Трехлеб. – Делят санитарские ставки, сами всё моют и помогают, по очереди.

– Доктор, а штукатурка на меня не упадет? – неожиданно прервал наш диалог больной. У него оказалась ущемленной паховая грыжа, от чего общий наркоз не потребовался, применили спинальную анестезию, поэтому все, что ниже пупка, онемело, но руки и голова функционировали. – Вон, на потолке! – ткнул он указательным пальцем вверх.

– Почему руки больному не привязали? – набросился на Валю заведующий. И, повернувшись к пациенту, добавил: – Не волнуйтесь, не упадет.

– Не успела. Сейчас привяжу! – покраснела девушка.

– Там у вас еще и паук сидит, вон сколько паутины в углу наделал, зараза! – не унимался грыженоситель. – Потом у меня операционная рана гнить будет, да?

На потолке и в самом деле просматривалась заботливо сотканная приличных размеров серая паутина, занявшая весь ближайший угол, в центре затаился и сам ткач: крупный мохнатый паучище. Как он туда попал и сумел сохранить инкогнито, оставалось загадкой.

– Да что вы такое говорите? – ухмыльнулся первым пришедший в себя от увиденного анестезиолог Валера, молодой, спортивного телосложения парень. – Это специальный стерильный паук, он производит стерильную паутину. Про гнотобиологию что-нибудь слышали?

– А что это такое, гното… Как ее?

– Гнотобиология? О-о-о, это наука о разведении стерильных животных.

– А зачем вам стерильные пауки? – с недоверием спросил больной, продолжая пристально вглядываться в насекомое над головой.

– Да вы что! Это же прорыв в медицине! Их недавно стали разводить для ловли случайно просочившихся нестерильных насекомых! Вы разве газет не читаете?

– Хр-хр-хр! – послышалось в ответ. Это медсестра-анестезист незаметно ввела в капельницу успокоительное, прервавшее Валерин бред.

– Валера, откуда такие познания? Гнотобиология, стерильные пауки? – прыснул Павел Яковлевич.

– А что я ему должен был сказать: что у нас не хватает персонала и времени для нормальной генеральной уборки? Кто знает, когда тут последний раз капитальный ремонт делали? – внезапно завелся анестезиолог. – Он же выпишется и опубликует затем в интернете, что у нас тут его чуть пауки не сожрали прямо в операционной. Про нас и так черт знает что пишут, причем кому не лень!

– Ладно, не кипятись! Все правильно сделал! – примирительно подмигнул заведующий. – Можем начинать?

Операция прошла без сучка без задоринки. Павел Яковлевич оказался хирургом от Бога и, проворно выполнив основной этап вмешательства, оставил нас с Михаилом вдвоем.

– Ну, надеюсь, дальше без меня справитесь?

– Разумеется, – подтвердил я и занял место оператора.

– Нина Ивановна, вы все-таки постарайтесь паутину извести вместе с пауком! Операционная все же! – бросил на прощание заведующий.

– Как же изведешь ее? Тут операционная вечно занята! Все везут и везут! – взвилась операционная сестра. – Мы же толком и прогенералить не успеваем! Одна операция за другой, прямо конвейер!

В подтверждение ее слов по нарастающей прогромыхала каталка, и в операционную в сопровождении врачей «Скорой помощи» с шумом вкатили окровавленное стонущее тело, беспомощной грудой вздымавшееся на носилках.

– Да куда же вы его везете?! – встала на пути «скориков» медсестра Валя.

– Шок! Падение с девятого этажа! Похоже, внутреннее кровотечение! – бойко затараторил молоденький врач «Скорой помощи», держа на вытянутой руке флакон с прозрачной жидкостью, соединенной с рукой потерпевшего одноразовой капельницей. – Нам внизу, в приемном покое, сказали, чтоб мы его к вам поднимали. У него очень низкое давление.

– Что случилось? – подбежал анестезиолог Валера.

– Да вот пьяный с девятого этажа выпрыгнул! Кататравма, АД – 60 на 40! – начал докладывать работник «неотложки».

– Ясно! – коротко бросил Валера. – Разденьте его и укладывайте на свободный стол. Я вызову свободного реаниматолога, шокового хирурга и лаборантов.

– Шоковый хирург давно уже здесь! – обозначился знакомый мне хирург Павел.

– Да господи, ну поможет мне кто-нибудь раздеть его? – разозлилась Валя, вызывающе поглядывая на врачей «Скорой». – Ну, чего стоите? Помогайте! Мне ж одной не справиться! В нем веса больше центнера!

– Кто – мы? – недоуменно переглянулись «скорики». – Вообще-то это не входит в наши непосредственные обязанности. Мы должны его только вам доставить. А дальше, будьте любезны, сами справляйтесь!

– И вот так и будете стоять и смотреть, как хрупкая особа этого окровавленного кашалота ворочает, надрывая девичий пуп? – искренне удивился Павел, помогая медсестре стянуть с пострадавшего заляпанную грязью и кровью рубашку. – Какие же вы джентльмены после этого?

– Да нет, мы что! Конечно, мы с радостью поможем! Тем более что он на нашей именной каталке лежит, а нам ее надлежит забрать.

– На, тогда хватай ножницы и срезай с него одежду. Прямо поперек режь!

– А у вас, ненароком, перчатки одноразовые есть?

– Свои иметь надо! На, держи, у меня тут лишние, как раз специально для вас завалялись!

Работа пошла веселей. Через пару минут окровавленная одежда устрашающей кучей валялась на цементном полу. Все медики, кто не был занят в операции, дружно навалились и, кряхтя, перекинули любителя свободного падения на соседний операционный стол. Причем «скорики» как были в своей синей рабочей одежде и уличной обуви, без масок и колпачков, так в ней и оставались до конца действа.

– Нина Ивановна, что это было? – кивнул я в сторону удаляющихся врачей «Скорой».

– Что? – скрипя зубами, недовольно посмотрела на меня операционная сестра. Она еще не пришла в себя от истории с пауком и едкого замечания заведующего. – Что хотите? Вы давайте не стойте столбом, а зашивайте уже рану!

– Я рану зашиваю, причем, заметьте, не языком. И разговаривать абсолютно не мешает. Мне непонятно, почему в операционную совершено никем не останавливаемые безнаказанно врываются чужие люди с улицы? В нечистых, мягко сказать, телогрейках и валенках! Мы же здесь хирургируем, однако! А где медицинские каноны? Где стерильность? Как же хваленая асептика и антисептика?

– Коллега, хватит дискутировать, – тихонько шепнул мне на ухо анестезиолог. – Тут так принято, и, похоже, так будет и дальше: плетью обуха не перешибешь. Больной уже просыпается.

Я замолчал, продолжив операцию. В голову лезли всякие мысли, в основном нехорошие.

– Всем спасибо! До новых встреч! – ознаменовал я наложение последнего шва.

– И вам спасибо, – буркнула операционная медсестра. – Доктор, вы откуда к нам такой грамотный приехали?

– С Дальнего Востока.

– У вас там что, как-то не так? По-другому все происходит?

– Боже вас упаси! Дальше красной черты (обозначает стерильную зону в операционной. –Прим. авт.) никто не сунется, хоть с двадцатого этажа падай! Пока в предбаннике не обработают, не отмоют, не разденут – на стол не укладывают, – спокойно объяснил я и задержался возле нового пациента, изучая его повреждения.

– Понаехали тут! – кто-то сквозь зубы, по-змеиному, прошипел мне в спину. – С Дальнего Востока он! Смотрите, какой правильный тут нарисовался, вот и сидел бы там! Понаехали тут!

Я не стал оборачиваться, сделал вид, что не расслышал жалящим укусом пущенную в свой адрес реплику. Придет время, точки над «i» сами собой расставятся.

Вот так: дежурство едва только началось, а я уже второй раз слышу подобное замечание. Дальше, правда, их будет еще немало, и все чаще от одних и тех же недалеких, не блещущих умом персонажей.

И вот здесь мне захотелось совершить лирическое отступление по этому поводу. Немедленно, прямо сейчас!

## Глава 2

Понаехали тут!

Всего два слова содержит эта простая, казалось бы, фраза. А сколько злобы и ненависти в нее вложено, сколько она таит в себе негативных эмоций. За версту разит от нее неприкрытым цинизмом, спесивой надменностью, высокородным чванством и тупой кичливостью, попахивающей откровенным шовинизмом. Всего двенадцать букв составили гнусное предложение, но и их с лихвой хватает, чтоб попрать честь и достоинство оппонента. Тот, кто хоть раз получал кинжальный удар ниже пояса этим смердящим словосочетанием, тот поймет, как жалит «Понаехали тут!».

Прожив на Дальнем Востоке с пушковолосого детства и до посеребрившей виски зрелости, я НИ РАЗУ не слышал ни в свой, ни в чей-то другой адрес таких ужасных слов. Там никто ТАК не говорил! Наши бесстрашные предки когда-то прибыли осваивать необъятные просторы Сибири. Кто по своей, а кто по чужой воле ступил на далекую необжитую землю в конце XIX – начале ХХ в. Оттого мы, их прямые потомки, не являемся коренными жителями тех мест.

Мой дед по отцу родился на плоту во время сплава по Амуру в 1894 году, когда его родители переселялись на Дальний Восток из Симбирской губернии, поддавшись на пропаганду, призывавшую осваивать новые земли на краю Великой империи.

Никто не заявлял им: «Понаехали тут!», а наоборот, туземцы – орочоны, эвенки, эвены и остальные народы, испокон веков проживавшие в тех местах, – с распростертыми объятиями приняли переселенцев и помогли им в самые трудные первые годы выжить в таежных условиях необычайно сурового местного климата.

В смутное время Гражданской войны целые народы нашли прибежище, убегая от острой нужды на Восток. До сих пор потомки выходцев из Украины и Белоруссии бережно передают из поколения в поколение рассказы о своей исторической Родине. А сколько эвакуированных беженцев укрылось здесь в Великую Отечественную войну, их обогрели, приютили, спасли от голодной смерти в те дни. А сколько моих земляков полегло под Ленинградом, грудью встав на защиту колыбели трех революций? Вся земля вокруг усеяна костями дальневосточников, отстоявших честь и независимость нашей Родины.

Конечно, не одни дальневосточники выиграли ту войну, все народы Советского Союза поднялись на борьбу с агрессором. Был тогда единый народ – советский, который сломал хребет фашистскому зверю.

Поэтому вдвойне тяжело слышать «Понаехали тут» из уст учительницы литературы питерской школы, где стала учиться моя дочь. Она позиционирует себя коренной петербурженкой, а все остальные для нее – лимита. У дочери в классе 70 % учеников приезжие, и все – понаехали!

Я довольно беззлобно и интеллигентно побеседовал с той училкой: ригористка до мозга костей. Да, она родилась в Ленинграде, окончила здесь школу и университет, поэтому считает, что сей факт позволяет ей смотреть на приезжих из других регионов, мягко говоря, свысока. Но, расположив к себе и выведя ее на откровенный разговор, я выяснил, что папа ее пришел пешком из Новгородской области в обмотках, чтобы восстанавливать город Ленина после блокады. Заметьте, не с Петром Первым высадился дождливой майской ночью 1703 года на Заячий остров, а в 1946 году из голодной деревни отправился искать лучшей доли.

Безусловно, после прошедшей опустошительной войны далеко не сахар было поднимать из руин Ленинград заново, терпя нечеловеческие лишения. Остается только снять шляпу перед этими героическими людьми и поклониться им в пояс. Но вот некоторые потомки их того не заслуживают.

Кого же можно считать коренным петербуржцем? Прежде чем ответить на этот вопрос, придите в полдень, в любой удобный для вас день, лучше в субботу, в сердце старого Петербурга, на знаменитую Сенную площадь. Пройдитесь, неторопливо созерцая окрестности, по Сенному рынку, Московскому проспекту, сверните и прогуляйтесь по набережной канала Грибоедова, загляните в Юсуповский сад. Кого вы там встретите?

Здесь праздно шатающихся и занятых торговлей выходцев из Средней Азии попадается столько, что порой кажется, что каким-то непонятным образом очутился в Бухаре, в Самарканде или, на худой конец, в Душанбе, настолько много попадается их навстречу. Если повернуть обратно, по Садовой двинуть в сторону Невского, то только ровные улицы да живописные здания, яркие представители уникальной императорской архитектуры, подскажут, что мы все же на севере Европы. Хотя Апраксин двор, «Апрашка», стоящий на пути, из-за обилия беспечно снующих потомков хлопкоробов вновь заставит усомниться, что мы в центре Питера.

Они обтекают тебя бурлящим говорливым потоком, не замечая твоего присутствия, довольно громко болтают и смеются на родном непонятном гортанном языке, плюют тебе под ноги косточки от съеденных переспелых фруктов, бесцеремонно лузгают прямо на тротуар пузатые семечки подсолнечника. Озорной шаловливый ветер подхватывает летящую из обрамленных белыми, молодыми и крепкими зубами ртов шелуху и швыряет ее на фасады домов, большинство из которых являются шедеврами российского зодчества XIX, а то и XVIII века. И стоят понуро эти некогда величавые строения, созданные мастерами прошлых лет, петербуржцами по духу и времени, и принимают на себя плевки «петербуржцев» нынешних, которые и слово «Санкт-Петербург» толком не выговорят.

Все чаще в бурлящем среднеазиатском потоке мелькают молодые мамаши в хиджабах. Устало катят перед собой коляски с юными чадами, появившимися на свет в родильных домах города, чье название их родители с трудом произносят, с любопытством взирают на окрестности. Гуляют мамаши и думают, что раз родились их детки в славном Питере, то уж можно претендовать на российское гражданство. А если у отпрысков их появится на берегах Невы свое потомство, то петербуржцами можно называться на вполне законных основаниях. И устремляется в град Петров нескончаемый поток женщин в положении из ближнего зарубежья, чтоб разрешиться здесь от бремени и стать матерью маленького петербуржца.

Не надо меня обвинять в национализме. Кто ищет в этих строках нечто подобное, зря теряет время. Я вырос в Советском Союзе на Дальнем Востоке, где национальность была одна – дальневосточник, и неважно было, на каком ты языке говоришь дома. На улице все изъяснялись на русском.

Я служил в Советской армии. У нас был мудрый командир полка. В ротах насчитывалось до 32 национальностей, всех по чуть-чуть, но никто верх не брал, все были равны. Мудрого убрали, поставили дурака, который пригнал целый призыв азербайджанцев, и начались проблемы. Я уже не видел продолжения, так как уволился. Ребята после этого в письмах шибко ругали дурака.

Институт я успел окончить еще при той власти, образование получил неплохое, во многих странах котируется.

Были единая семья и народ. Разумеется, в семье не без урода: еще тогда попадались националисты, шовинисты и другие противники толерантности. Но и сейчас они никуда не делись.

Помню 1991 год: ежедневные телевизионные показы развала Союза. Кинокамера беспристрастно выхватывает из ликующей толпы одинаковые оголтелые, искривленные ненавистью лица, требующие независимости. Как под копирку, от Балтийского моря до Памира все хотели свободы.

А когда ее получили, то сели на пятую точку: как быть дальше? Экономические связи разрушили, своего ничего не осталось, нового созидать не хотят. И покатили они в Россию-матушку на заработки, обозвавшись неведомым доселе словом «гастарбайтеры».

По городам и весям рассыпались бывшие наши соотечественники и их многочисленные потомки, ставшие в одночасье гражданами ближнего зарубежья. Не обошли стороной и бывший Ленинград, в котором живут и трудятся. Неплохо устроились. Выходцы из бывшего Бухарского эмирата даже издают на родном узбекском языке две газеты. Одна из них «Питер Уз», вторая – «Туран», тираж 15 000 экземпляров, выходит еженедельно на 12 листах формата А3. Аудитория – узбеки, таджики, киргизы. Те, кто не умеет читать, воспринимают на слух.

Представители многочисленных среднеазиатских диаспор подали челобитную в правительство Санкт-Петербурга с просьбой выделить им места под национальные кварталы для компактного проживания. Желают, значит, свою национальную автономию создать. Наподобие китайских чайна-таунов.

Пока им отказали, но надежду досточтимые гастарбайтеры не теряют. Пройдет некоторое время, и появятся у них свои депутаты Заксобрания, выбранные всеобщим голосованием большинства от новых среднеазиатских «петербуржцев».

Я не зря взял «петербуржцев» в кавычки. Большинство выходцев из Средней Азии упорно не хотят ассимилироваться. Проживая в европейском городе, имеющем свою многовековую историю и традиции, они открыто демонстрируют пренебрежение к нему и его жителям.

То, что они плюют и развязно себя ведут на улице – еще полбеды. Сами харкают, сами после и уберут. Но зачем демонстративные жертвоприношения? Режут баранов на улицах и во дворах. Я был в арабских странах, откуда начал зарождаться и зашагал по Земле ислам. Уверяю вас, там себя так никто не ведет. Никому и в голову не придет пустить кровь жертвенному животному во дворе многоэтажного дома. Голову отрубить супостату на площади запросто смогут (Саудовская Аравия), а баранов режут в других, специально отведенных для этого местах.

Ладно, баранов режут во дворах. Но вы посмотрите, что эти «правоверные» вытворяют в священный для всех мусульман месяц Рамадан? Сколько пьяных узбеков, таджиков, киргизов, причисляющих себя к мусульманам, пришлось нам спасти – никто и не скажет.

Забавно наблюдать, как в священный Рамадан сидит в кафе на открытом воздухе нехилая такая компашка узбеков в национальных шапочках, хлещут нашу водку, жрут чебуреки, курят и матерятся, причем на русском языке. За все это, что они вытворяют, на их исторической родине им бы ой как досталось, а в Саудии и голову с плеч сняли бы. Хотя сомневаюсь, что они себя там так вели бы. А здесь получается, что все можно.

Странная позиция у большинства гастарбайтеров: ваши законы мы не признаем, они нам чужды, да и свои тоже особо не жалуем. Новая формация усиленно зарождается. К чему это в конечном итоге приведет? В Париже уже существуют целые городские районы, населенные арабами, выходцами из бывших североафриканских колоний, куда и прожженные таксисты, не говорящие по-арабски, не поедут ни за какие коврижки. Там «советской власти» нет.

– Ты почему пьяный? – спрашиваю я раненного ножом в живот и весьма нетрезвого уроженца Самарканда, доставленного «Скорой» в нашу больницу.

– Да вот работа тяжелая, на стройке пашу, решил с друзьями расслабиться, – на довольно сносном русском языке объясняет пострадавший Ахмед.

– Ахмед, а ты правоверный мусульманин?

– Конечно! – выпячивает впалую грудь Ахмед. – Я – муслим!

– Так почему ты, муслим, пьешь, да еще в священный Рамадан? Харам же?

– Так в России можно пить, а дома нельзя! – хитро щурится самаркандец.

– Ты думаешь, что Аллах не знает, что ты тут вытворяешь? Бог же все видит.

– Ну, может, и нет.

– Какой ты наивный. А не лучше вовсе не пить?

– Хорошо, я не буду. Хлебом клянусь, больше никогда не прикоснусь к водке.

Через месяц этого же Ахмеда привезли в тяжеленном состоянии к нашим нейрохирургам, так как ему знатно проломили череп в пьяной драке таджики. Что-то вновь не поделили.

Забавно мне было наблюдать, как раздухарившаяся медсестра в приемном покое орала на очередного весьма нетрезвого уроженца Бухары. Тот, чудом держась за стенку, сильно покачиваясь, пытался на ломаном русском языке объяснить, что у него болит живот.

– Что ж вы все пьете и пьете! Когда только передохнете все от нее! Сколько же в вас влезает! Тьфу! Басурмане!

– Ик! Ик! Не ругайся, пожалста! Моя живот сильно болит. Ик! – поддерживая обмоченные штаны, как мог, объяснял узбек. – Доктора позови! Пожалста!

– Какого тебе доктора, пьянь! Два часа ночи!

– Позови! Я тебе много денег дам! Живот болит! Ик!

– Понаехали тут! Сидел бы у себя в Ташкенте! Чего сюда-то претесь?!

– Я не в Ташкенте живу, в Бухаре!

– Бухара, Ташкент, какая разница? Чего вам дома не сидится?

– Не кричи, я денег дам!

– Да у тебя денег не хватит, если всё тебе обследование обсчитают! Ишь, понаехали!

Среднеазиатский человек даже в весьма изрядном подпитии редко бывает агрессивен. Потомки забитых баями дехкан еще на генетическом уровне помнят феодальный гнет и советский период, известный как «рашидовщина». Как правило, он где-нибудь в уголочке тихонечко скрючится, пьяненький, и тихо взывает о помощи протяжно-затяжным постаныванием, чтобы привлечь к себе внимание окружающих.

В голове не укладывается, что какой-нибудь узбек или таджик сможет твердыми шагами подойти к регистратуре, стукнуть налитым от кайла и лопаты кулаком по стойке и громко, во всеуслышание, потребовать: «Доктора мне! Живо!» Бурная у меня разыгралась фантазия? Кто его знает, что будет лет через двадцать?

А пока, взирая со стороны на «задушевный» диалог заклятой трезвенницы и любителя пригубить чего покрепче, я тонко подметил, что даже пятнадцать лет, проведенные в Петербурге, не вытравили из разгневанной медсестры тот южноукраинский говор, что характерен для жителей Нижнего Приднепровья. И чем сильнее и настойчивей она вопила, тем больше жуткий акцент выпирал наружу.

Навскидку анализируя состав нашей больницы, с изумлением обнаружил, что всего около пяти процентов сотрудников могут с натяжкой претендовать на звание коренного петербуржца.

К примеру, из врачей только нашего среднестатистического отделения нет ни одного, кто бы родился и вырос в Ленинграде. Все мы разными правдами и неправдами попали в славный Санкт-Петербург. Среди медсестер две оказались из прилегающей Ленобласти, а остальные, увы, были мигрантками из российской глубинки и ближнего зарубежья. Всего одна сестра-хозяйка, не имеющая медицинского образования, имеет глубокие корни в этом городе. В других отделениях схожая ситуация.

В открытую осуждать понаехавших отваживаются в основном представители среднего и младшего медперсонала, забыв, откуда сами тут возникли и из каких дыр повылазили. И среди врачей встречаются любители козырнуть своим дворянским происхождением, но делают это они обычно по-другому, исподтишка, не глядя в лицо, поядовитее. Утонченно-изощренно, я бы так сказал.

– Доктор, может, на вашем Дальнем Востоке и принято по несколько раз одни и те же исследования назначать, но в Питере это не приветствуется, – лелейным голоском, моргая длинными искусственными ресницами, выговаривает мне врач УЗИ с плохо скрываемым вологодским акцентом.

– Позвольте, но мне необходимо в динамике выяснить, остановился воспалительный процесс в желчном пузыре или прогрессирует.

– Наши доктора почему-то и без нашей помощи это видят. А вы отчего-то на нас все перекладываете, – заметно окая, заявила мне коренная «петербурженка».

– Это вы у себя на Сахалине привыкли нахрапом брать, у нас тут, как-никак, культурная столица, надо повежливей просить, а не хамить, – фыркнула врач-кардиолог с режущим слух краснодарским мягким хэканьем.

– Позвольте, во-первых, я вам не хамил, но уже пятый час прошу проконсультировать больного, идущего на операцию. Это ваша обязанность. Во-вторых, я не с Сахалина, а с Приамурья.

– Нет, вы именно хамите! Пятый раз одно и то же требовать! Уму непостижимо! Какой вы настырный!

– Но вы же не пришли сразу, как только получили приглашение!

– Я была сильно занята!

– А я видел, что вы маникюр на рабочем месте наводили! У вас вот и лак свежий!

– Не ваше дело, чем я занималась! Я, может быть, ноготь сломала из-за вас!

– Разумеется, ваш ноготь дороже больного, которому предстоит оперативное лечение, тем не менее у него больное сердце.

– Ну, вы и сейчас будете отрицать, что вы хам? Так с красивой женщиной разговаривать! Или у вас на Сахалине все так грубо разговаривают?

– Я вам еще раз объясняю – я с Приамурья!

– Да какая разница? Сахалин, Приамурье, Курилы! Глухомань! Фу!

Действительно, для большинства моих новых знакомых, даже довольно образованных людей, понятие Дальний Восток ассоциируется либо с Хабаровском, либо с Владивостоком, либо с Сахалином. Все! На этом их познания в географии родной страны решительно заканчиваются.

– А, ты в Приамурье жил. Ясно, это недалеко от Хабаровска.

– Да нет же! От нас до Хабаровска почти тысяча километров. Он гораздо ниже по течению реки Амур. Ниже! Длина Амура только больше четырех тысяч километров! Если быть точнее, то 4444 километра.

– У вас там привыкли расстояние по карте локтями мерить. Что для вас тысяча километров? Это же рядом!

Действительно, рядом. Благовещенск – где-то под Хабаровском, а Комсомольск-на-Амуре недалеко от Владивостока. Звучит как: «Живу в Питере, недалеко от Москвы! Я родом из Пскова, что под Санкт-Петербургом!» Грустно! Элементарного не понимают! Такое чувство, что в школах Европейской части России географию из учебной программы средней школы вычеркнули! Даже вырубили топором!

Странно, но снобизм в большинстве случаев переполняет именно тех людей, кто уж никаким боком не входит в оговариваемую касту. Поживут в Питере, оботрутся, изучат мало-мальски город и давай щеголять новым званием: мы – истинные петербуржцы! Это, мол, вы понаехали тут!

Мама моя родом из поселка Ошта, что до войны входил в состав Ленинградской области. Сейчас он подчиняется Вологде. Именно там, в Оште, в 1941 году был остановлен враг. Линия обороны проходила ровно по территории дедушкиного дома. Он едва успел увезти семью и нехитрый скарб, когда через пару часов уже подошли финские войска.

Она окончила в свое время медицинский институт в Ленинграде. Ее оставляли работать на кафедре. Но, движимая романтически порывом, мама отправилась добровольно на Дальний Восток. Тогда, в начале 1960-х годов, это было вполне приемлемым. Молодые люди ехали в неизведанное. У них была цель: сделать мир лучше. Желали сотворить город-сад в отдельно взятом отдаленном регионе. Мечта не осуществилась. С развалом Советского Союза Дальний Восток с его жителями и проблемами отошел на последнее место. Сейчас его по кусочкам разворовывает всяк кому не лень. А мама доживает свой век на пенсии в богом забытой Амурской области.

К слову сказать, все мои родственники по маме – настоящие коренные жители Северо-Запада. Они – вепсы, малочисленный и почти забытый ныне народ, который когда-то широко населял эти заросшие лесом места еще до прихода славян. Наряду с карелами, чудью, ижорой и прочими финно-угорскими племенами вепсы дружно проживали со всеми народами. В настоящее время их насчитывается чуть меньше четырех тысяч человек, но вепсы сохранили свой язык и культуру.

Не исключено, что когда-то и вепсы проживали на территории Санкт-Петербурга, задолго до прихода Петра Первого. Письменность у них появилась только после революции. Поэтому мы имеем пока только косвенные признаки их проживания в здешних местах. Спроси кого из местных жителей про вепсов: кто такие? Лишь каждый десятый из опрошенных граждан, потирая лоб, с третьей попытки произнесет:

– А, вепсы? Что-то про таких когда-то слыхал. Это народ такой, вроде в Швеции живет, может, и в Финляндии. Затрудняюсь точно ответить. Похоже, малочисленны они. У нас они разве есть? Есть? Проживают! Вот здорово!

Проработав пять лет, стал, можно сказать, своим. Сейчас про меня почти не говорят, что приехал, мол, тут такой-сякой деятель. Примелькался, видно, или надоело мне кости перемывать. За это время другие понаехали. На них переключились.

Кстати, по роду деятельности доводилось мне общаться и с представителями тех семей, которых по праву можно назвать коренными петербуржцами. Одна семья, представьте себе, живет в доме дореволюционной постройки на канале Грибоедова в четырехкомнатной квартире, которую дедушка нынешней хозяйки купил аж в 1913 году, еще в императорском Петербурге. Представляете, почти сто лет его потомки безвылазно живут там!

В 1918 году восставшие массы значительно уплотнили всех квартировладельцев. Подселили к ним сознательных революционных матросиков и их пролетарские семьи. Сотворили, как сейчас принято говорить, коммуналки. Сгинули подселенные представители восставших масс во времени, а семья осталась. И квартира, дедушкой при царе-батюшке купленная, сохранилась. Все смутные времена потомки пережили, и революционные вихри, и голод блокады, и лихие девяностые, живут всем назло! И дай Бог им еще столько прожить!

Другая семья, хорошо знакомая мне, как раз из восставших масс. Их дедушка с бабушкой в незабываемом 1918 году подселились в дом 1900 года постройки на 4-й Советской улице, бывшей тогда 4-й Рождественской, уплотнив прошлую домовладелицу.

Мама моей знакомой родилась в год заселения и всю жизнь прожила в этой квартире. Много интересного рассказала старушка. Великолепная память: всех соседей помнит, включая и домовладелицу, – кто жил, кто помер, кто женился, кто развелся. Соседи, включая и саму первую хозяйку квартиры, потихоньку умерли. Остались они одни. Живут в ней уж лет сорок, теперь только своей семьей. Таких историй предостаточно!

Правда, очутились они в той квартире, когда город назывался уже Петроградом, но я называю их петербуржцами. И те на канале Грибоедова, и эти на 4-й Советской улице сумели и сохранить, и потомкам своим передать дух Старого Петербурга. Он витает в их стенах. Когда находишься там, ощущаешь каждой клеточкой своего тела прикосновение той седой эпохи. Она смотрит на тебя со старой изящной лепнины, покрывшей по периметру высокий потолок, веет теплом обожженных пламенем кирпичей из столетнего камина, напоминает о себе почтенным поскрипыванием векового дивана, чарует приглушенным басом старинных напольных часов, отбивающим каждую четверть часа.