Валерия Гончарова
Моя война

   Свеча

   Меня все время просят рассказать о тех страшных днях войны, когда небо, казалось, поменялось местами с землей. О тех днях, которые я так усиленно пытаюсь забыть и стереть из памяти. Уже прошло много лет, но помню я все, как будто это было вчера. Такое не забывается. Никогда. Кто скажет вам, что смог забыть, не верьте. С такими воспоминаниями не расстанешься просто так, они уйдут только тогда, когда и вы соберетесь в последний путь.

   Рассказ мой будет короткий потому, что и рассказывать по сути нечего. Такая беда случилась почти с каждым. Кто-то кого-то потерял.

   Я помню, что была зима, мы жили в осажденном Ленинграде, мама всячески пыталась меня радовать, отвлекая от взрывов и раскатов за окном. Скоро Новый год, и мы готовились к этому празднику. Я старательно вырезала снежинки из старой замасленной газеты. Они должны были стать отличным украшением нашей комнаты. Можно, конечно, было приделать их на окна, чтобы видели люди на улице, чтобы знали, что у нас Праздник. Но не было даже кусочка мыла, чтобы снежинки держались.

   Закусив нижнюю губу, я старательно выводила ножницами незамысловатый узор, мне нравилось мое занятие. Временами я вздрагивала от звуков выстрелов и криков. К ним невозможно было привыкнуть. В такие моменты я поглядывала на маму, которая чинила мои прохудившиеся ботинки. Мы были готовы в любой момент спрятаться от приближающихся самолетов, но все было спокойно. Мама улыбалась, глядя на меня.

– Маруся, скоро стемнеет, и ничего не будет видно, – ласково обратилась ко мне она. – Надо заканчивать работу и постараться уснуть.

   Свечей у нас не было, в то время это был дефицит. Продавать нам было нечего, поэтому с наступлением сумерек, мы укладывались спать. Разговаривали о нашем будущем, о том, как заживем, когда закончится война. Мама верила, что скоро вернется отец, и все изменится.

   Она часто рассказывала мне о нем, о том, какой он был красивый и мужественный. Мне представлялся настоящий богатырь в серой шинели и почему-то бородатый. Хотя мама говорила, что бороду он никогда не носил.

   Я мечтала увидеть его, входящим в дверь нашей комнаты. Думала над тем, что скажу ему, когда увижу. Мечтала увидеть настоящие боевые медали!

   Сегодняшний вечер не стал исключением: я отложила свои снежинки, мама ушла ставить воду. Облокотившись о подоконник, я стала рассматривать улицу. Она была пустынна, люди уже давно сидели в своих квартирах, только страшные металлические ежи топорщили свои колючки в разные стороны. Раскаты от взрывов доносились до меня, в те моменты я пряталась, закрывая лицо руками. Мама не разрешала смотреть в окно, боялась, что пули могут долететь и до наших окон. Но пока она не видела, можно было одним глазком взглянуть на улицу. Вдруг я бы увидела спешащего домой отца. Закричала бы на всю комнату: «Мама! Папка вернулся!» Вот было бы радости!

   Мама вернулась в комнату, я быстро легла на кровать, зажмурив глаза.

– У нас снова закончились дрова, – сказала она, вздохнув.

– Сиди тихо, я скоро приду, – добавила почти шепотом.

   Мне было страшно оставаться одной. Я подбежала к матери, ступая босыми пятками по холодному полу, обняла ее.

– Не ходи сегодня, там ежи эти страшные, стреляют еще, – сбивчиво говорила я, уткнувшись ей в живот.

– Маруся, нам нужна горячая вода и печь нужно разжечь, скоро же Новый год. Иди ложись и жди меня или бабушку.

   Я повиновалась, грустно опустив голову и надув губы, пошла в кровать.

– Можно я тогда еще снежинок сделаю, пока не совсем стемнело? Возле окна лучше видно

– Хорошо, делай, только сиди тихо, без звука.

   Она захлопнула дверь, и я услышала, как она закрыла ее на два оборота.

   Погрузившись в работу с головой, я забыла, что за окном война, что голод сводит желудок и как болит живот. Не слышала, как открылась входная дверь, и пришла бабушка.

– Марыся, ты почему не спишь? Где мама? – спросила она, садясь рядом со мной на кровать.

– Мама ушла за дровами, – ответила я.

– Значит, скоро вернется, – улыбнувшись, поцеловала она меня в щеку.

– Ложись и ноги накрой, сегодня очень холодно, – ворча, произнесла, поправляя одеяло.

   Мне было тепло от ее прикосновений и поцелуев. Я не хотела, чтобы она уходила, поэтому крепко сжала ее руку. Она улыбнулась и погладила меня по голове:

– Скоро все закончится, Марыся, – сказала она, вставая.

   Я улыбалась, лежа на своем матрасе, в тот момент, чувствуя себя почему-то счастливой…

   Среди ночи меня разбудил громкий шепот. Спорили бабушка с мамой. Мама лежала на матрасе возле печки, а бабушка, ругаясь, бегала взад и вперед по комнате. Нечаянно она задела ведро с отходами, звон разлетелся по пустой комнате, как будто ударили в колокол. До сих пор не люблю этот звук, он напоминает мне о той ночи.

– Мама! Бабушка! – тихо позвала я, но никто не услышал моего голоса. Мне было сложно рассмотреть под одеялом, что у них происходит.

– Мама! – уже громче позвала я.

– Марыся! Спать! – громко скомандовала бабушка. Я почему-то испугалась ее голоса и нырнула под одеяло. Они зашептали тише, в основном, почему-то бабушка, мамин голос я почти не слышала.

   Но тут громко сказала мама: «Пить!» А потом все стихло, слышно было, как бабушка побежала на кухню, а потом вернулась обратно.

   Мне стало жарко под одеялом, я решилась выглянуть. Мама все также была возле стены на матрасе, она тяжело дышала, я слышала ее дыхание в пустой комнате. Все внутри меня сжалось в комок от страха. Я села, опустив босые ноги на пол, холод пробрал меня до костей, я поежилась. Но дыхание матери пугало и влекло к ней.

   Бабушка сидела рядом с печкой, в темноте я стала различать ее силуэт. Голова была опущена, казалось, что она спала.

   Я тихо подошла к ним, бабушка вздрогнула, когда увидела меня, стоящую рядом с мамой.

– Мама, – прошептала я. В один момент мне стало все ясно: она была ранена.

   Я не могла поверить в то, что видела перед собой.

– Маруся, – произнесла она, открыв глаза, – там свеча… в кармане, зажги. Ей было очень тяжело говорить, хрипы вырывались из ее груди.

– Это подарок тебе на Новый год – свеча, самая настоящая, большая, – возьми, там…, в кармане. Она умолкла, а я стояла, как вкопанная, слушая ее стоны.

   Я чувствовала в темноте, как дрожит бабушка.

   Медленно на негнущихся ногах, я пошла к маминому пальто, замерзшие пальцы нащупали сверток во внутреннем кармане: это была тряпка, в которую была завернута свеча и еще что-то маленькое и хрупкое. Я не могла разобрать в темноте, что это.

   Вернувшись к бабушке с мамой, я зажгла свечу, озарив комнату теплым светом. Сразу стало очень уютно. Теперь я видела все: мама лежала на спине, а бабушка, зажав в руке какую-то старую тряпку, закрывала рану на ее животе. Кровь была повсюду, а мамино платье выглядело страшно – темно-бордового цвета, матрас тоже был весь в крови. У меня закружилась голова, я чуть не потеряла сознание. Но, справившись с головокружение, подошла ближе.

– Мама, сказала я, держа в руке свечу. Воск стекал и капал на мои руки, но я не чувствовала боли.

– Ты же не умрешь, правда? Еще не время! Папка скоро вернется, заживем тогда! – говорила я сбивчиво. Война скоро закончится, я знаю, мне сон приснился, слышишь?!

   В какой-то момент я поняла, что она меня больше не слышит, дыхание ее замерло в тишине, только треск от пламени свечи нарушал ее.

   Бабушка крепко обняла меня, прижав к себе. Свеча в моей руке горела ярким пламенем, словно, это был огонек жизни, который так легко задуть.

   Мы плакали в тишине до самого утра, а свеча все горела и горела…

   На рассвете я разжала кулак, в котором был зажат тот предмет из маминого кармана. Это был маленький фарфоровый ангел.

   На протяжении уже многих лет я достаю его из коробки и вешаю на елку. А в память о погибших в моем доме всегда горит одна единственная свеча…

   Мама

   На улице был жуткий мороз. За окном громыхали снаряды, а я сидела возле печки, обняв колени, уставившись на пламя. Почему-то в тот момент я не слышала ни взрывов, ни криков на улице, я не помнила, что за окном война.

   Бабушка суетилась и охала, ходила туда-сюда по комнате, ее шаги звучали в моих ушах громким «Бам-бам-бам!». Я закрывала их руками, чтобы не слышать и крепко жмурилась. Вот сейчас открою глаза, и все это окажется страшным сном. Мама откроет дверь, зайдёт в комнату, живая, пахнущая морозом. Я обниму ее, почувствую, как она замёрзла…А потом мы сядем пить чай, будем разговаривать очень тихо, почти шепотом, но все вместе, счастливые, что живые.

– Марыся! Марыся! – услышала я сквозь пелену тишины голос бабушки.

– Пора.

   Я распахнула глаза. Мама лежала возле печки, обернутая в простыню. Я не хотела этого видеть, поэтому отвернулась и упрямо уставилась в окно.

– Марыся!

   Бабушка повторила мое имя и подошла очень близко. Я слышала, как она дышит.

– Пора.

   Я не хотела реагировать, продолжала сидеть, не шевелясь. Слез почему-то не было, только щемящая боль внутри, которая сковывала и не давала дышать.

   Бабушка молча подала мне пальто и поставила рядом валенки.

– Пора, – ещё раз повторила она.

   Больше она ничего не говорила, только это жуткое «пора», «пора»

   «Нет! Еще не пора! Сейчас мама очнётся, сейчас ей станет лучше!» – громыхало в моей голове.

   Я много раз видела смерть: умирали мои одноклассники, соседи, мамины друзья…Но сейчас я не могла поверить, не могла понять, не могла принять…

   Бабушка встала надо мной, как чёрная туча, которая разрасталась в моей душе.

   Я молча встала, оделась, кое-как удалось впихнуть в деревянные валенки ноги. Бабушка все это время стояла рядом, не произнося ни слова.

– Варежки, – тихо сказала она.

   Я надела варежки и в первый раз посмотрела ей в глаза. Мне показалось, что она изменилась очень сильно.

– Бабушка…только и смогла я вымолвить.

– Некогда. Идём. – скомандовала она, и я послушно потопала за ней. Валенки были больше на несколько размеров, и я кое-как переставляла ноги, но знала – надо идти.

   И вот мы идём по улице, бабушка впереди, тащит на расхлябанных саночках маму, прикрытую простынею. Я тогда только и подумала: «Ну, как же так, холодно ведь, а она так у нас легко одета»

   Я шлепала изо всех сил, боясь не поспеть за бабушкой, ветер бил в лицо, мороз острыми иглами колол щеки и нос, но я не замечала этого. Мне было не холодно.

   Я не помню, сколько мы шли, пока бабушка не сказала: «Теперь все»

   А что все? Я не понимала.

   Мы стояли рядом с мамой, бабушка крепко держала в руках веревочку от санок, как будто они могли куда-то уехать. Я видела, что она старается не плакать, но слёзы все равно катились из ее глаз крупными горошинами. Я не плакала, я не понимала, что это конец. Подошли какие-то люди, я их не знала. Они стали шептаться с бабушкой.

– Иди, – скомандовала она мне и указала вперёд рукой. – Иди, я сейчас.

   Но я продолжала стоять, глядя на серую ткань с красным кругом посередине. Этот круг мне и сейчас снится.

– Живо! – услышала я крик бабушки. – Иди!

   Я развернулась на деревянных ногах и пошла прочь, стиснув кулаки и зубы. Злость захлестнула меня, почему-то я ненавидела в тот момент бабушку.

   Я шла, не оглядываясь. Шла как могла в неудобных валенках. Злая и взрослая. В ту ночь я повзрослела.

   Эвакуация

   Я не очень хорошо помню тот самый день, когда нас эвакуировали.

   Бабушка в комнату зашла и говорит:

– Одевайся. Уезжаем!

   Я вопросы ей начала задавать: «Куда уезжаем, зачем, почему и так далее», крутилась возле ног.

   Она тогда глянула на меня очень сурово: «Марыся, уезжаем, собирайся» И все. Столько вопросов в голове было, я боялась задавать. Молчала, а на языке они так и крутились.

   Вышли на улицу, тут мало помню, люди какие-то, все суетились, носили вещи, кричали, но не громко, а так, почти шепотом.

– Бабуля, – дернула я ее за рукав.

– Марыся, молчи! Она вскрикнула и стала высматривать кого-то. И руку мою крепко сжала, чтобы я не убежала.

   Я не унималась, такой гвалт вокруг, а я молчи! Все суетятся, бегают, а мы стоим. Смотрим. Ждём.

   Ждать я не умела, как и все дети. Видела, как мои друзья тоже за руку с родителями стоят, видят меня, подмигивают.

   Мало, что запомнилось, самое яркое воспоминание – поезд, везли куда-то, потом на машинах по льду. Бабушка тогда только охала и приговаривала, боялась, что под лёд пойдём. Но не пошли. Доехали. Я тоже боялась, хотя не понимала тогда, чего бояться надо. Все дети бесстрашные. Все кажется приключением. Даже война.

   Потом мы жили в какой-то деревне. Она небольшая была, спокойная. Много людей, очень добрых, все к нам хорошо относились, пока эти не пришли, фашисты. Все переполошились.

   Тогда началось. Согнали всех на край деревни, построили, стали ходить туда – сюда, автоматами тыкать.

   –«Bam, einer»

– «Bam, zwei»

– «Bam, drei»

   И смеялись. Так им весело было. Мы стояли тогда, прижавшись друг к другу. Бабушка меня держала все время, чтобы я не побежала, а я не бежала, стояла рядом тихонько. Чувствовала, что нельзя. Что я тогда понимала?

   А они все смеялись, громко так. Красивые, в форме, она на солнце блестела.

   Кто-то из толпы внезапно вырвался и побежал, мальчик какой-то, я его не знала, но видела иногда. Он нелюдимый был, не разговаривал ни с кем. Он побежал, и я дернулась. Интуитивно. Бабушка меня очень крепко тогда сдержала, так, что рука заболела. Я скривилась, но смолчала, не заплакала. Внезапно послышался громкий хлопок и хохот.

   Я испугалась и к бабушке прижалась всем телом, глаза закрыла от испуга. От неожиданности. Я знала, что это выстрел, слышала их в Ленинграде. Но здесь, на окраине леса, он каким-то неестественным показался, слишком уж громким.

   Никто в толпе не смеялся, только эти. Им все весело было. Я не видела, над чем смеются.

   Потом шёпот в толпе:

– Убили…Митю убили…

– Убили…убили…

   Так в сердце моем и сейчас отдаётся то тихое эхо: «Убили, убили…»

   Разлука

   Я помню, как летели бомбы. Мы спрятались, боялись, что нас тоже они достанут. Помню этот липкий страх, это жуткое «Вжииих!!», потом тишина и внезапное жуткое «Бааам!!»

   Я тогда уши затыкала руками, боялась, что разорвёт почему-то уши.

   Помню, мальчик мне сказал, когда мы сидели в туннеле: «Не бойся, сейчас побамбят, и мы сможем поспать»

   Я понимала, что это значит «побамбят», но слово мне тогда показалось таким смешным. Повторяла потом его «побомбят», «побомбят», мне было почему-то смешно.

   Бабушка была рядом, всегда держала меня за руку, я чувствовала тепло ее ладоней, даже тогда, когда нас разлучили.

   Длинная очередь, все волнуются, кто-то плачет, кто-то прощается. Я смотрела на них удивлённо. А что происходит? Такое волнение вокруг. Решила, что тоже буду волноваться!

   И я волновалась, не могла стоять на месте, все время норовила куда-то убежать. Егоза, одним словом.

   Я видела, что рядом со мной ещё дети: мальчики и девочки.

   Конечно, я стала паясничать, чтобы привлечь их внимание или отвлечь, не знаю.

   Один из них обратил на меня внимание, мы потом с ним в лагере общались, помню сказал мне: «Танцуешь, как в последний раз», я тогда не поняла смысл его слов, и начала отплясывать и петь. Многие в очереди тогда шептались: «Вот дурочка»

   А я хотела рассмешить бабушку, она в тот момент была очень серьёзная, не смотрела на меня.

   А я улыбалась, не знала, куда нас эта очередь ведёт.

   Внезапно люди вокруг замолчали, и мне захотелось чем-то заполнить эту тишину, поэтому я как могла, выплясывала.

– Марыся! – услышала я громкий шепот бабушки.

   Я остановилась, как вкопанная, знала, что за этим последует…

– Идём.

   И мы пошли, медленно, мне хотелось бежать, но бабушка держала. Крепко, за руку.

   Куда я бежала?!

   Подошли к столу, там дядька сидел, бабушка сказала, что это полицай, я до этого их не видела.

   Он был в форме, фуражка такая красивая, мне захотелось потрогать ее, и я протянула руку, но тут же какой-то мужик в форме, крикнул что-то непонятное. Я знала, что это немецкий. Странным он мне тогда казался, этот немецкий, как будто собака лает. Колючий язык.

   Когда очередь дошла и до нас, бабушку хотели увести вправо, меня влево, но я не хотела, крепко держала ее. Чувствовала тогда, отпущу – потеряю! Откуда я знала это?

   Она улыбнулась мне: «Маша, будь сильной», – ещё что-то, не помню. Странно прозвучало это имя «Маша», совсем неожиданно от бабушки. Она меня так никогда не звала.

   И я была сильной, хоть и не понимала, что происходит.

   Я протянула руку: «Бабуля, ты куда?!» я подалась всем телом. Она меня не слышала, а смотрела на человека, который был перед ней.

– Бабуля! – я закричала!

   Она молча посмотрела на меня и кивнула. Я тогда не знала, что думать.

   Что это: подойти или оставаться на месте. Я кинулись к ней:

– Бабуля, милая, что это?!

   Какой-то мужик в форме оттолкнул меня очень грубо, стало больно:

– В строй! На каком-то странном русском сказал. Но я поняла.

   И я пошла, в тот строй…Бабушка посмотрела на меня и сказала:

– Ничего не бойся, сейчас запишут, потом, вон там, она махнула куда-то рукой, снова увидимся.

   Но что-то было тогда в ее глазах, что-то такое…что я не поверила.

   Закричала, помню, так громко: «Бабуля, милая, не уходи!» и бросилась к ней. Помню, чьи-то руки, сильные, как стальные щипцы, схватили меня за плечи и рванули назад. Это причинило мне сильную боль, и я разрыдалась. Я билась, лупила руками, ногами, махала ими в воздухе и ревела.

   Сквозь пелену слез я видела, что бабушка тоже заплакала.

– Марыся, иди, ничего не бойся! Просто перепишут, и мы увидимся. Скоро!

   Она отвернулась, чтобы скрыть рыдания, какая-то женщина обняла ее, но бабуля оттолкнула. Меня развернули и повели к столу с полицаем, теперь не бабуля, а тот в чёрной форме, как грач.

   У него рука была такая сухая и холодная, противно было, что он меня держит.

   Возле стола мне задавали какие-то вопросы, я отвечала сквозь всхлипывания. Что-то записали и дали мне бумажку. Я тогда глянула и только номер какой-то увидела. Не знала ещё, что этот номер потом моим именем и будет. На всю жизнь.

   Мальчик ко мне подошёл, тот, из очереди.

– У тебя что написали?

   Я глянула в листок, какие-то буквы мне неизвестные и номер синими чернилами, яркий такой.

   –3311, – назвала я цифры и пожала плечами.

– А у меня 3310, – он улыбнулся.

   Так мы и пошли с ним вместе 3310 и 3311.

   3311

   Нас подвели к какому-то зданию. Оно жутко выглядело, мы все замолчали, испугались ужасно. Страх передавался по воздуху, поэтому все в кучку сбились. Многие плакали. Плач этот до сих пор в ушах стоит, и я ночами спать не могу.

   Заводили по очереди, пока все остальные на улице толпились. Кто-то шептался, кто-то молчал, испуганно глядя себе под ноги.

   Мальчик, который «3310», взял мою руку и сжал крепко, я не сопротивлялась. Бабуля сказала, что надо быть сильной. И я старалась. Очень. Больше даже для этого мальчика, не хотела ему показать, что я девчонка.

   Кто заходил, обратно почему-то не выходил, от этой неизвестности голова кружилась, от страха это было, я потом узнала.

   Дошла очередь и до нас.

– Буду ждать тебя там, – сказал мне мальчик.

   Я знала, что это неправда, он не мог знать, что там.

– Как тебя зовут? – спросила я. Так, на всякий случай спросила.

   Он глаза опустил:

– Роберт.

– А я Маша, бабушка Марысей зовёт. Я руку его сжала и потрясла.

– Иди, Роберт, все хорошо будет! – сказала я и вспомнила бабушку, она так всегда говорила.

   Когда за ним дверь закрылась, я не смогла больше быть сильной и затряслась всем телом. Очень было страшно.

   Снова дверь открылась, вышла какая-то женщина, худая, в косынке. Меня увидела и кивнула, чтобы я зашла.

   Я пошла на негнущихся ногах, как мне казалось тогда очень медленно. Женщина не торопила, мне показалось даже, что она улыбалась.

   Или показалось?

   Я в тот день изменилась сразу…Точнее после того, как на моей руке зажглись цифры. Прошла за стенку, там мужик сидел грустный и какие-то штуки на столе лежали перед ним. Потом ужас какой-то помню, жгучую боль в руке, словно меня много пчёл ужалило. Так пекло и болело, я орала, и мне что-то в рот запихнули, чтобы не слышно было моего крика.

   А потом все закончилось, хватка на моих плечах ослабла и меня отпустили. Меня шатало из стороны в сторону, немного поодаль сидели другие дети, голые. Женщина какая-то приказала мне раздеться, я послушно повиновалась, не хотела больше боли.

   Потом на стул посадили, и я услышала жужжащий звук. Сижу голая на стуле и плачу, голову опустила, рукой зажала то место, которое болело. Боялась посмотреть.

   Пока решалась глянуть, что у меня там, увидела, как волосы мои, которыми я так гордилась, на пол падают клочьями. Что это?!Я дернулась в сторону.

   –Эй, ты, сиди! – услышала я грубый голос. Я так испугалась, что осталась сидеть на месте.

– Эта готова! – крикнула она ещё громче.

– Топай! – это было уже мне, она толкнула меня в плечо. Я встала и пошла в сторону. Там дети сидели, голые и без волос. Мальчики, девочки, лысые и голые. Я испытала шок и ужасный стыд. Только сейчас поняла, что я тоже голая. Попыталась прикрыться, руку убрала от места, где меня пчёлы кусали.

   Увидела у них на руках синие номера, у всех, яркие, с кровавыми подтеками. Я боялась посмотреть на свою руку, не хотела, чтобы у меня такое же было. Но оно было.

   Потом всех подняли, женщины нас выстроили рядами, а с потолка вода пошла, это был душ. Приказали мыться, я тогда рукой прикрывалась, стыдно было ужасно. Не знала, что прикрывать: номер или другое место…Ужасно неудобно.

   Потом стала цифры тереть, чтобы смыть, чтобы не было их, боль была нестерпимой.

   Они не смывались. Как я не тёрла. Я тогда разозлилась не на шутку! Старалась, пока вода не перестала литься. И кто-то крикнул:

– Хватит. Одеваться.

   Все бросились толпой, кого-то даже с ног сбили и побежали по нему. Помню, как все кричали. От неизвестности больше. Никто ничего не понимал.

   Нам одежду выдали, одинаковую, полосатую, моя была мне велика, пришлось подворачивать штаны и рубашку. Все оделись, кое-как, конечно. Многие не могли справиться с пуговицами и рукавами, им помогали взрослые ребята.

   Одинаковые, в полосатой одежде и лысые. До смерти напуганные, мы боялись смотреть друг другу в глаза. Стеснялись.

   Нас поставили по два человека и повели куда-то. Я шла и смотрела себе под ноги, не хотела видеть всего этого. Хотелось к бабушке, не верилось, что это на самом деле происходит.

   А на улице солнце было, погода такая хорошая, самое время гулять. А мы идём, такие одинаковые, с номерами на руках. В неизвестность идём, дружно. Я рукав отвернула и увидела, наконец, этот жуткий номер с бумажки: «3311» Теперь на руке. Синий, опухший, мой номер.

   Так и хожу с ним всю жизнь, ничем не стереть.

   Schneller

   Когда мы шли, я все выискивала глазами бабушку, думала, что теперь нас обратно приведут. Представляла, как буду ей про номер рассказывать, все-все расскажу, думала, ничего не буду утаивать, даже про то, что страшно было расскажу. Мне хотелось ее тепла, хотелось снова прижаться к ней всем телом. Она такая сильная, смелая! Мы долго шли. Вокруг люди какие-то ходили, тоже в таких костюмах, как у нас, только грязных. Женщины. Худые какие-то и грустные. Нас видели и глаза прятали. Почему? Я не понимала.

   Потом детей увидела, они разбирали какую-то кучу. Они нас увидели и лопаты побросали, стали таращиться. Мы все в землю стали смотреть, снова стали стесняться. Чего стеснялись?

   Вокруг стояли деревянные длинные сараи, у нас в таких в деревне коров держали. Очень похоже было. На сараи.

   Потом та, что нас вела, крикнула, развернувшись:

– Стоять! Барак 18. Schneller!

   Мы встали, как вкопанные, стали шептаться. Что такое за слово сказала, не знали. Шёпот и до меня дошёл, кто-то из детей знал, перевёл: «Быстрее!»

   Мы заторопились, побежали в сарай.

– Schneller, Schneller! – приговаривала она и хлопала в ладоши.

   Я потом это слово часто слышала.

   Когда зашли, очень удивились все. Длинный сарай и по краям полки деревянные до потолка, по три штуки. Мне тогда этот сарай показался бесконечным, никак не удавалось разглядеть, где он заканчивается.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.