Даниэль Шпек
Йога Таун

© 2023 Daniel Speck

© Светлана Субботенко, перевод, 2025

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2025

* * *

Посвящается Роману Бунка, который отправился путешествовать

Пролог

Есть три разновидности путешественников. Одни стремятся куда-нибудь уехать. Другие стремятся куда-нибудь приехать. А есть люди, которые путешествуют, чтобы быть в пути – никогда не останавливаться. Не оглядываться назад. Ехать все дальше и дальше. Такими были мои родители. В молодости.

* * *

В наше время, когда заранее знаешь, как выглядят чужие края, едва ли сохранились путешественники, остались одни туристы. Разница в том, что туристы ездят, чтобы увидеть другие страны, но из-за туристов своеобразие страны постепенно исчезает. Путешественники же отправляются в неизвестность, чтобы самим стать другими людьми. Я часто думаю, как бы сложилась жизнь родителей, будь они туристами. Ведь могли они просто сделать несколько фотографий и вернуться домой? Зачем им понадобилось взламывать двери рая и вкушать плоды с древа познания? Привезли бы экзотические сувениры, рассказы о забавных случаях – зачем ввязываться в историю. Их жизнь протекала бы легче. Но не будь этой истории, я никогда не появилась бы на свет.

* * *

Путешествие, о котором я вам расскажу, случилось в марте 2019 года. Мы отправились в священный город в предгорье Гималаев. Спустя пятьдесят один год после того, как свое путешествие совершили «Битлз», чтобы обрести peace of mind[1]. Группа вскоре распалась. Но сначала битлы выпустили один из лучших своих альбомов. Песни они написали в Индии, на берегу Ганга, в тени заколдованного рая. И всякий раз, слушая «Белый альбом», я думаю о родителях, о том, какими они были тогда. В течение нескольких незабываемых недель. Забегая вперед, скажу, что peace of mind они не обрели. Скорее, что-то потеряли. И мне пришлось отправиться туда, чтобы вернуть потерянное.

Глава 1

Мы слишком быстро забываем то, что, как нам казалось, не забудем никогда.

Мы одинаково забываем любовь и предательство, забываем, что мы шептали и о чем кричали, забываем, кем мы были.

Джоан Дидион

– Она пропала.

– Кто?

– Мама.

– Как пропала?

– Нигде нет. Испарилась. Исчезла.

Когда Лоу ворвался ко мне в студию, мы как раз выполняли стойку на плечах. Промокший, как бродячий пес, и бледный, словно прокутил всю ночь. Лоу – мой отец. Двадцать пар глаз уставились на него.

– Простите, – пробормотал он, обращаясь к присутствующим, и смущенно провел рукой по длинным седым волосам. С кожаной куртки на паркет капала вода.

Лоу частенько заходил ко мне, готовил себе чай латте и рассказывал всем, что он мой отец. Сияя при этом от гордости. Будто такое уж большое достижение быть преподавателем йоги. В Берлине, где, судя по всему, желающих преподавать йогу больше, чем желающих ей учиться. Но сегодня все было по-другому. Лоу был сам не свой.

– Подожди в коридоре, ладно?

– Люси…

– Двадцать минут.

Мой голос прозвучал резче, чем мне хотелось бы, атмосфера сосредоточенности в зале нарушилась. В следующий миг я пожалела, что не сдержалась. Я люблю папу. Но когда я работаю, я отвечаю за все, что происходит в зале. Он понял и, ссутулившись, исчез за стеклянной дверью.

– Колени прижимаем ко лбу… Руки вытянуты… Ладони прижаты к полу… Постепенно перекатываемся, выпрямляем позвоночник… Выдох.

Я старалась не отвлекаться, но то и дело посматривала на Лоу. Он говорил по мобильнику и беспокойно метался в коридоре. Я тоже занервничала. Собраться с мыслями уже не получалось. Когда я в последний раз видела маму?

– В позу посоха! Чатуранга Дандасана. Запястья на уровне плеч, пятки оттянуты, не расслабляемся…

За окнами уже стемнело, на телевышке светились огоньки. Я закончила занятие раньше обычного. Пока все складывали коврики и подушки, Лоу вернулся в зал.

– У тебя ведь есть ключ от ее квартиры, – тихо сказал он.

– Да что случилось?

– Она не подходит к телефону, не отвечает на сообщения, молчит, и все тут.

– Может, она просто не хочет, чтобы ее беспокоили.

– Ты когда с ней последний раз говорила?

– Недели две-три назад.

– Люси, все в порядке? – спросил кто-то.

Мы загораживали проход. Я отвела Лоу в сторону.

– Да-да, все нормально. Увидимся на следующей неделе!

– Я сейчас поеду в Потсдам, – сказал Лоу. – Вдруг она лежит в ванне мертвая.

– В такое время?

– Поедешь со мной?

– У меня еще дела, нужно…

– Тогда дай ключи.

Я задумалась, не выпил ли он. Может ли сесть за руль в таком состоянии. Я редко видела его таким растерянным.

– Подожди, я только быстро переоденусь.

Матери не исчезают. Матери всегда находятся на расстоянии телефонного звонка. Особенно женщины вроде Коринны, которая всю жизнь провела перед камерой. Ее знала вся страна, потому что половина страны сидела у нее на диване. Коринна Фербер заботилась о своей репутации в обществе и ничего не оставляла на волю случая. Конечно, лучшие ее времена остались позади, но с тех пор, как ее ток-шоу закрыли, она вела панельные дискуссии, заседала в комиссиях, поддерживала молодежь и по-прежнему оставалась Коринной Фербер. И каждая статья о ней привычно начиналась с того, что она совсем не стареет.

* * *

Лоу и Коринна давно развелись. Но смогли остаться друзьями. Некоторые мужчины уже через несколько недель находят бывшей жене замену. Живут как и жили, только в другой компании. Лоу не из таких. Трон, на который однажды взошла Коринна, остался пустым. У всех, с кем он встречался после нее, не было ни единого шанса. Развестись решила она, но Лоу никогда не жаловался, не предпринимал бесплодных попыток вернуть ее, не унижался. Он смирился с неизбежным, любил ее издали, только иначе, чем прежде. Однажды я спросила, как ему это удается. Он пожал плечами и ответил: «Нам было хорошо вместе. Это были лучшие годы моей жизни». Ничего лучше уже не было – во всяком случае, для него. У Коринны после развода еще были мужчины, умные, знаменитые, интересные… и одно-два крупных разочарования. Но никого она уже не подпускала так близко, как моего отца. Все мужчины испарились, а дружба с Лоу осталась. Возможно, благодаря мне – ни у него, ни у нее других детей не было. Наше созвездие из трех звезд сложилось раз и навсегда. И существовал негласный закон: даже если кто-то из нас двигался по своей орбите, мы не должны были слишком удаляться друг от друга. Если бы одна из трех звезд исчезла, две другие не удержались бы рядом.

* * *

Я ждала, стоя у открытой двери, пока он искал ключи от машины. Сырой мартовский воздух холодил кожу, на заднем дворе дома у Ландверского канала стояла тишина. Я любила сосредоточенную тишину отцовского магазинчика. Лоу жил здесь с друзьями-гитарами. «Гибсон», «Мартин», «Фендер» – десятки акустических и электрогитар висели на стенах. Сломанные усилители, которые никогда не ремонтировались, музыкальные журналы, полки с пластинками до потолка. Здесь он не чувствовал себя одиноким. Стены украшали постеры его многочисленного семейства: VAR, Линденберг, Jethro Tull[2]. Все концерты, на которых он побывал, запечатленные в плакатах, полароидных снимках, билетах. Музей умолкнувших звуков. Он знал историю каждого инструмента, был лично знаком с предыдущими владельцами. Знал, в какой мастерской можно отреставрировать ту или иную гитару и какую гитару лучше оставить в оригинальном состоянии. Он избегал аукционов и коллекционеров, спекулировавших на перепродажах. К нему приходили артисты. Они знали, что могут здесь найти. И что он никогда не надует. Его клиенты были легендами, даже если не прославились за пределами сцены, – студийные музыканты и «чернорабочие», которые освоили музыкальное ремесло, но не стремились к большим успехам. Вроде него самого. Иногда, когда не было клиентов, он сидел на усилителе и часами играл соло «Пока моя гитара тихо плачет»[3], пока не добился такой точности, что стал единственным человеком в мире, способным отличить это исполнение от оригинала.

* * *

Я наблюдала, как Лоу сновал среди своего хаоса, как рыба среди коралловых рифов. Он исчез, оставив меня в ночной тишине, пахнувшей деревом, лаком и клеем. Я задумалась, что ждет этот магазин, когда Лоу не станет. Вообразить невозможно. Каждый уголок здесь носил отпечаток его личности. Но он заметно старел, был уже не пожилым, а старым. Вообще-то Лоу из тех мужчин, которые с годами начинают выглядеть лучше. Мужественнее, непринужденнее. В свои семьдесят с лишним он носил кроссовки и футболки. Со всеми был на «ты». И оставался при памяти. По крайней мере, большую часть времени. Но он застревал в прошлом. Привязывался к клиентам, которых становилось все меньше, а они привязывались к нему. В его повседневной жизни ничего не менялось, кроме него самого. В последние годы у него всегда было много свободного времени: когда мы созванивались, он всякий раз, стоило мне начать прощаться, вспоминал то одну, то другую историю, которую непременно хотел рассказать. Я же неслась по жизненной дороге на полной скорости. И была слишком занята, чтобы думать о том, что с нами делают время и незаметные процессы.

Я слышала, как он копается в ящиках, и это шебуршание успокаивало.

– А у тебя все нормально? – крикнул он.

– Да.

Обычно он замечал, когда я вру. Но сегодня, к счастью, у него хватало забот.

– Как дети?

– Нормально.

Наконец он появился, держа в руке связку ключей.

– Let’s hit the road[4].

– Ты пил?

– Нет.

– Все равно я поведу.

– Почему это?

– Давай ключи.

* * *

Старый «ягуар» никак не хотел просыпаться. Он кашлял, подвывал и явно мечтал достойно скончаться от коррозии. Он пах магазинчиком Лоу, его курткой, им самим, это был запах лака, старой кожи и рок-н-ролла. Руль, как обычно, справа, не как у всех; я не представляла себе Лоу в нормальной машине. Я осторожно вывела замученного ветерана из гаража и открыла левую дверцу. Лоу на пассажирском сиденье – в прежние времена о таком даже подумать было невозможно. Но что-то менялось между нами, почти незаметно, но мы оба это чувствовали, хоть и не обсуждали ни единым словом. Мы предпочитали вести себя так, словно он сильный, как и раньше. Все тот же папа, который мог вести машину ночь напролет до самого моря, пока я дремала на заднем сиденье, играло радио, а он рассказывал истории.

* * *

– Аккуратно, пусть двигатель прогреется. Там восемь литров масла.

– Когда ты наконец купишь новую машину?

– Я не люблю новые машины.

Лоу построил свой бизнес на том, что не любил ничего нового. У него были клиенты, готовые заплатить пятьдесят тысяч евро за потрепанную Les Paul с облупившимся лаком. «Звучит лучше новой», – говорил Лоу. Когда-то они собирали инструменты вручную, с ним работали не только техники, но и музыканты. Каждый инструмент был личностью. Он мог быть отвратительно сработан, но пятьдесят лет в руках музыканта не проходили даром. Дерево хранило каждое его движение. Без разницы, кто играл на инструменте, что играли, рок или блюз, на сцене или в студии. Лоу называл это «моджо». Моджо не улавливалось никакой измерительной аппаратурой, но Лоу умел его слышать. Однажды он провел со мной тест вслепую, и я поняла, что он прав. Я ощутила подкожный зуд.

* * *

Поэтому он тщательно хранил лучшие экземпляры. Каждая гитара, говорил он, ждет своего гитариста. Некоторые ждали уже по двадцать лет. Иными словами, Лоу не был деловым человеком. Он привязывался к инструментам, как к воспоминаниям, которые с возрастом становятся все важнее. Говорят, правда, что со временем воспоминания блекнут, но у Лоу все было наоборот: его воспоминания затмевали события. Настолько, что иногда приходилось задаваться вопросом, не начинают ли со временем его истории жить собственной жизнью.

* * *

Этим они с Коринной и отличались друг от друга: он любил вещи, но не умел делать деньги; у нее были деньги, но она не привязывалась к вещам. Когда-то (мне, наверное, было лет двенадцать) он пришел домой и принес мне гриф электрогитары. Без струн и отвратительный на вид.

– Эта вещь, – провозгласил он, – дороже золота.

Словно это был обломок космического корабля.

– Это просто рухлядь, – сказала Коринна.

– Это «Стратокастер», которую Джими Хендрикс поджег и разбил в Монтерее прямо на сцене. А до того занимался с ней сексом.

– С чего ты взял?

– Он бросил обломки в зал. А парень, который мне продал гриф, был на том концерте. В первом ряду. И поймал гриф. Он показывал мне билет. Фестиваль поп-музыки в Монтерее, 1967-й, с ума сойти! Предвестник Вудстока. Эта штука много лет пролежала у него под кроватью.

– Сколько она стоит? – спросила я.

– На эти деньги я могу купить нам дом, – заявил Лоу.

Вскоре в среде коллекционеров выплыли еще шесть грифов гитары Хендрикса. Сколько же это гитар Джими разбил за один вечер? Лоу нарвался на мошенника. Коринна сожгла гриф на балконе, Лоу включил «На сторожевой башне»[5], и мы танцевали под нее. А дом он нам так и не купил.

* * *

Автобан пустел. Лоу клевал носом, старый «ягуар» ворчал. Молчание и движение успокаивали. Никто не задавал вопросов о моей жизни, никто не пытался решить мои проблемы. Прежде Лоу все время что-то рассказывал, когда мы были в дороге. Дома он, наоборот, был молчаливым отцом. Он мог часами сидеть на диване и возиться с гитарой, пока играло радио, а Коринна носилась вокруг. Только в путешествиях он начинал рассказывать. И не понять было, правда его истории или выдумки. Но истории были хорошие. Он никогда не рассказывал о себе, обычно о музыкантах, которыми восхищался. Например, как Майкл Джексон однажды привел в студию белую ламу, а Фредди Меркьюри, с которым они как раз записывали альбом, был вне себя от ярости. Он знал много таких историй. Потому что был знаком со студийными гитаристами Фредди. Я выросла с Удо Линденбергом и Патти Смит, словно они были друзьями семьи. Обычно я спала на заднем сиденье «ягуара», Лоу и Коринна по очереди вели машину, и когда я открывала глаза, они оба были рядом, менялся только пейзаж за окном. А потом Коринна неожиданно исчезла, а я выросла и отправилась в собственное путешествие. Остались только Лоу и старый «ягуар».

* * *

Мы с «ягуаром» были ровесниками. 1968 год. Когда Лоу рассказал мне об этом, сияя от гордости, что он спас такой достойный металлолом из английского сарая, я пришла в восторг. Но теперь, когда я бросала взгляд на растрескавшуюся кожу, пожелтевшие коврики и поцарапанную деревянную обшивку, я казалась себе старой. Красотка за пятьдесят. Мое тело могло рассказывать истории. Но, в отличие от старых гитар и «ягуаров», не росло в цене. Видя, чем сегодня живут мои дети, я радовалась, что родилась в шестидесятых. Это были потрясающие времена. Может, это всего лишь миф и времена были такие же неопределенные, как и сейчас, но одно тогда было лучше – будущее. Когда я пошла в школу, я спросила родителей, почему у меня не немецкое имя. Не Люцилла или Луиза, например.

– Потому что мы хотели, чтобы тебе был открыт весь мир, – объяснила Коринна. – «Люси» кто угодно сможет произнести.

А Лоу сыграл на гитаре «Люси в небесах с алмазами»[6]. Мне сразу понравилась мелодия, еще прежде, чем он рассказал мне, что они назвали меня в честь героини их любимой песни. Когда он перевел мне текст про девушку с солнцем в глазах, я представила себе, что, когда я родилась, они надели мне на голову венок. Из желтых и зеленых целлофановых цветов.

* * *

Было начало первого ночи. Начался дождь, фары встречных машин бросали брызги света на ветровое стекло.

Глава 2

В Потсдаме меня одолела тревога. Легкий туман поднимался над озером, приглушая звуки. Дом Коринны был погружен во тьму. Под голым деревом стоял ее давно не мытый кабриолет. Она не завела его в гараж. Коринна переехала сюда, когда недвижимость была еще доступной, но уже начала расти в цене. И в результате наши отношения немного охладели. Я не принадлежала к миру людей, считающих, что им полагается участок земли у озера просто потому, что они выступают по телевизору. Я предпочитала общество вымотавшихся домохозяек из Кройцберга, которых я понимала, потому что была одной из них. Садовые ворота заскрипели. Почтовый ящик был переполнен. Я вытащила письма, и мы нервно, точно воры, огляделись. Потом прошли через сад. Старый дом находился в конце участка, почти невидимый за деревьями. Не самое лучшее расположение, далековато от соседей. Но Коринна хотела именно этого, переезжая из пентхауса в загородный дом. Где-то за домом грохотал в ночи товарный поезд. В саду стояла гробовая тишина. Когда Коринна устраивала здесь вечеринки, все бывало увешано фонариками.

Я повернула ключ в замке. Заперто было на два оборота. Лоу протиснулся вперед, словно от этого что-то зависело. Он скользнул в темный, остывший дом и принялся искать выключатель. Я представила себе, как Коринна сейчас выйдет из ванной в халате и с бокалом, улыбнется, и мы сразу почувствуем себя идиотами. Под ногами поскрипывал паркет. Когда Коринна сделала ремонт, дом эпохи грюндерства[7] утратил тяжеловесность. Светлые цвета, тщательно подобранная мебель в стиле классического модерна, ничего лишнего. Много пространства и воздуха. Но я все равно не переставала задаваться вопросом, есть ли здесь место для мужчины. Секрет хороших отношений, заявила однажды Коринна, в отдельных квартирах.

На стенах висели изысканные работы Коринны. Здесь, вдали от городской суеты, она занялась рисованием. Мандалы, лабиринты. Симметрия, прямые линии. Я пыталась найти хоть какую-то подсказку. Что-то, что объяснило бы ее уход. Белый кашемировый пуловер, небрежно брошенный на диван, открытый фотоальбом. На странице черно-белый снимок: безголовый манекен в смокинге. Словно пустая человеческая оболочка. Это была книга The Americans ее любимого фотохудожника Роберта Франка. Коринна часто бывала в США, а друзья из Нью-Йорка прилетали к ней на дни рождения через Атлантику. Шумные вечеринки, сотни гостей со всего мира. Сейчас в доме стояла тишина, словно на списанном атлантическом пароходе, покинутом пассажирами. Я всегда чувствовала некий разрыв между личностью Коринны и ее светской жизнью: если Лоу был отшельником, который не может оставаться один, то Коринна – общественным животным, не желавшим ни от кого зависеть. Семидесятый день рождения стал для нее поворотной точкой. Она вообще-то понимала, что люди, привыкшие суетиться вокруг нее, разочаровываются, узнав, что им, в сущности, очень легко найти замену. Но о том, что с ней тоже может произойти нечто подобное, ей удавалось не думать. Я хотела помочь ей, но не знала как. Мне тогда пришла в голову мысль, которая сейчас подтвердилась: все считали, что хорошо знают Коринну, потому что она была такой самобытной, но никто не знал ее по-настоящему. По правде говоря, Коринну и не интересовало, знают ее или нет. Она была яркой и заметной, не прилагая никаких усилий, поэтому оставляла в тени многих звезд, у которых брала интервью. Камера останавливалась на ее лице, даже если она «просто слушала», и это лицо было интереснее, чем заурядные мысли, которыми делились гости ее программы. Наблюдать за невысказанными мыслями Коринны было увлекательнее. Долгое время это служило основой ее успеха, а потом стало причиной замены. Виноват был не возраст, а интеллект. У преемницы, с которой Коринна никогда не хотела говорить, было все, чего недоставало Коринне: невыразительная болтушка, забавная, но постоянно заискивавшая, пытавшаяся острить, увлеченная только собой. Но в основе стиля лежит манера держаться, а в основе манеры держаться – опыт. Манера держаться и достоинство – не одно и то же, как многие полагают. Достоинством может обладать кто угодно.

Мы обшарили кухню. Мусорное ведро пустое, холодильник заполнен наполовину, овощи заплесневели. Внезапный телефонный звонок вырвал меня из раздумий. Звонили на стационарный телефон. Кто может звонить так поздно? Вдруг она? Вдруг она знает, что мы здесь?

– Алло.

В трубке слышалось чье-то дыхание. Затем старческий женский голос спросил:

– Это кто?

– А это кто? – поинтересовалась я в ответ.

– Моя фамилия Киршнер. Живу рядом. Я увидела свет…

– А, понятно. Я дочь Коринны.

– Боже мой, а я уж подумала… Где она?

– Ну, мы просто пришли проверить, все ли в порядке.

Лоу отдернул штору и украдкой выглянул в сад.

– Ваша мать просила меня позаботиться о кошке. На выходных. А прошло уже три недели! Я такого и не припомню, она же всегда была очень ответственной…

Лоу поманил меня к себе. Снаружи у садовой калитки стояла женщина в пальто и говорила по мобильному телефону.

– Я вижу вас в окне, – сообщила соседка. – Можно мне зайти на минутку?

Лоу покачал головой.

– Скажите, а мама вам не звонила и не писала? – спросила я в свою очередь.

– Нет. А вам?

– Тоже нет.

– Думаете, с ней что-то случилось?

– Нет. Все нормально. Я позвоню, ладно? Спокойной ночи.

Я положила трубку. Лоу задернул штору. Он был признателен, что обошлось без посторонних, и я тоже. Словно мы стыдились чего-то, что происходило между нами. И сами не знали, чего же мы стыдимся.

* * *

– Может, посмотрим ее письма? – предложила я.

– Не надо.

Я положила письма на секретер в гостиной. Там все еще стоял открытый ноутбук Коринны, будто она просто вышла прогуляться. Я включила его. Запаролен.

– Ты случайно не знаешь ее пароль?

Я обернулась и увидела, что Лоу стоит на коленях перед музыкальным центром. Он удивленно поднял обложку пластинки. «Белый альбом».

– Она забыла выключить проигрыватель.

Синий огонек усилителя одиноко светился. Лоу поднял крышку проигрывателя и задумался. Потом он резко поднялся, решительно подошел к письмам и просмотрел их. Просьба о пожертвовании от «Врачей без границ». Выпуск Arte-Magazin. И письмо из банка.

Он разорвал конверт:

– Прочти. Я очки не взял.

Это была последняя выписка с банковского счета Коринны. Списания за электричество и интернет, обычные скучные вещи, которые меня не интересовали. И вдруг – снятие наличных. В гамбургском филиале, три недели назад.

– Она сняла пятьдесят тысяч евро.

– Что, черт возьми…

В голове заметались страшные мысли. Шантаж, мошенники и все в таком роде. Я заставила себя рассуждать здраво. Может, она купила машину. И поехала на Балтийское море.

Лоу разорвал следующий конверт:

– Читай!

Это была выписка с карточного счета. Я пробежала глазами несколько строчек.

– Да читай же!

Товары из «БиоМаркет», косметика, лекарства, ужин в ресторане, одежда, книги. Ничего особенного. И вдруг в самом конце:

– Люфтганза. Билет за 1960 евро.

– Куда?

– Не написано.

Лоу вырвал бумаги у меня из рук. Полистал, пытаясь расшифровать напечатанный текст, и вдруг остолбенел.

– Вот черт!

Я посмотрела на листок, который он держал в руке, и увидела последнюю строчку на последней странице:

40 000 RS Deposit, Avis Car Rental, Delhi IGI Airport.

– Индия?!

Лоу уставился на лежавшую на полу белую обложку, словно та могла ответить на мой вопрос. У меня возникло ощущение, что он знает больше, чем говорит.

* * *

Это было уже знакомое ощущение. Индия была нашей семейной легендой. И запретной темой. Год моего рождения, 1968-й. Лоу и Коринна были хиппи, отправились в Индию, познакомились там с «Битлз», а когда вернулись домой, родилась я. Можно сказать, это был миф о рождении нашей семьи. Но хоть история на первый взгляд и выглядела чудесной, на ней всегда лежала мрачная тень. Одну часть истории Лоу любил приукрашивать – Джон, Пол, Джордж и Ринго с цветочными гирляндами на шее в поисках просветления, а другой части – Марка, младшего брата Лоу, – лучше было не касаться. Они отправились в Индию вместе, но вернулся только Лоу. Лоу и Коринна больше никогда не ездили в Индию. Об индийской культуре они всегда говорили как о чем-то очень родном, словно она была частью нас. В то же время Индия оставалась ящиком Пандоры, который нельзя открывать, если не хочешь, чтобы тебя укусила живущая там змея.

И теперь у меня возникло тревожное чувство, что исчезновение Коринны не случайность. На занятиях йогой я рассказывала ученикам, что карма есть закон причины и следствия. Все, что происходит, имеет причину в прошлом и влияет на будущее.

– Что ей делать в Индии? – спросила я.

– А я откуда знаю?

Я просмотрела остальные письма. Вскрыла одно, потому что в глаза бросилось имя отправителя:

Психоанализ и психотерапия

К. м. н. Фридлинда Остервальд

Песталоцциштрассе, 11

10625 Берлин

Это был счет. За неделю сеансов. Сверху наклейка, желтый стикер: «Всего наилучшего, до среды. Ф. О.».

Счет был трехнедельной давности.

В конверте лежало что-то еще, я вытащила – рецепт.

– Что это? – спросил Лоу.

Я попыталась разобрать название лекарства и загуглила его.

СИОСЗ. Селективные ингибиторы обратного захвата серотонина. Входит в группу антидепрессантов третьего поколения.

– Ты знала об этом?

– Нет, она никогда ничего такого не рассказывала.

Шесть лет назад Коринна позвонила мне и сообщила, что у нее рак груди. Сказано это было спокойно, почти вскользь, сопровождалось статистическими данными, так что я ни на минуту не поверила в худшее. Даже спустя месяцы химиотерапии. Коринна не умрет, она сильная, она всегда со всем справлялась, справится и в этот раз. И она справилась. Она снова была счастлива. Беззаботна. Активна. Но какой-то незримый след, должно быть, остался. Или ее беззаботность была напускной? Почему я этого не замечала?

– Она и еще что-то принимает, – сказал Лоу и забегал по комнате, словно спорил с Коринной. – Раз в четыре недели она должна проходить терапию антителами. В таком состоянии она просто не может ехать в Индию. Вот черт! А без рецепта и таблетки не получит!

Меня пронзила боль при мысли, что я больше никогда ее не увижу. Невыносимо. Но я тут же прогнала ее. Коринна всегда была разумной, и это берегло ее от несчастий – а теперь она сама подвергает себя опасности. Может, у нее перегорели предохранители, может, она так наказывает нас за свое одиночество, а может, лежит в какой-нибудь индийской больнице? И конечно, не задумывается о том, каково сейчас нам.

* * *

Я развернула счет и решительно набрала берлинский номер врача. Ответил спокойный и веселый женский голос на автоответчике. Я взяла себя в руки, представилась и попросила перезвонить. Срочно. Спасибо.

– У нее остались друзья в Индии? – спросила я Лоу.

Вместо ответа он опустился на колени перед проигрывателем и поставил пластинку. Шум приземляющегося самолета, а потом знакомое вступление.

Back in the U. S. S. R.

– Мы были там, когда Пол впервые сыграл ее, на акустической гитаре. В день рождения Майка Лава. Стиль Beach Boys, хор, слышишь? Так круто, это ведь в самый разгар холодной войны…

– Лоу. У нее остались там друзья?

– Нет.

– Тогда зачем ей в Индию?

– Откуда я знаю!

Лоу подошел к окну и уставился в сад, музыка продолжала звучать. Я достала папиросную бумагу и свернула сигарету. Вечно так: если дело не терпит отлагательств, он уходит в себя. Я оставила его и пошла на второй этаж. Я вспомнила об одной фотографии, висевшей в спальне. Из Индии, из их большого путешествия. Дверь была открыта, постель заправлена. У окна висело много маленьких фотографий. Этапы ее жизни. Черно-белый снимок Коринны в детстве, Коринна в костюме индианки, Коринна на сцене во время вручения немецкой телевизионной премии в девяностые, Коринна на своем ток-шоу, рядом на диване Далай-лама, Коринна и Мишель Обама в Вашингтоне. Не хватало только пожелтевшего снимка, который я искала. Потом я обнаружила его – точнее, то место, где он висел. В стене остался гвоздь. Меня всегда привлекала эта фотография, потому что она была единственным воспоминанием об Индии, которое Коринна повесила на стену. Лоу на фото не было. А была еще одна девушка. Они стояли обнаженные, как первые люди на Земле, перед водопадом. И смеялись. Ни в самой сцене, ни во взглядах женщин, ни во взгляде фотографа не было никакой эротики. Моя мама, непостижимо юная, незадолго до моего появления на свет. У второй девушки были большие глаза, короткие светлые волосы и мечтательный вид. Словно фея в волшебном мире.

* * *

Я почувствовала спиной взгляд Лоу. Он стоял в дверях, не переступая порога комнаты. Я указала на пустое место на стене:

– Помнишь фото из Индии?

Лоу задумчиво подошел ближе.

– Кто та вторая девушка?

Четвертой в том путешествии хиппи, как гласила история, была первая любовь Лоу.

– Мария, – тихо ответил он.

– На снимке они будто лучшие подружки.

Лоу промолчал.

– Может, она взяла фото с собой.

– Или просто убрала.

– Где сейчас Мария?

Он пожал плечами:

– Я ее пятьдесят лет не видел.

– А Коринна? Они общались?

– Понятия не имею.

– Может такое быть, что ей захотелось увидеться с Марией?

– Может быть, что ей и с Далай-ламой захотелось увидеться! Все, поехали домой!

Он в раздражении отвернулся и пошел вниз по лестнице. Потом хлопнула входная дверь. В этом весь Лоу. Сначала поднимает шум, а потом не знает, куда девать эмоции.

* * *

Какое-то время я созерцала пустое место на стене. Оно говорило о Коринне больше, чем все остальные фотографии. Я пошла вниз, сняла иглу с пластинки и выключила проигрыватель. Стало так тихо и жутко, что я обратилась в бегство.

* * *

Лоу сидел за рулем «ягуара» и курил. Я открыла пассажирскую дверцу и села рядом. Он собрался заводить машину.

– Ключи у тебя?

Я не хотела, чтобы он сейчас уходил от разговора.

– Фото с Марией… под водопадом. Где это снято?

– Где-то.

– Ты же был там. Ты снимал.

– Не помню… может, и не я, а… Не знаю.

Он всегда избегал произносить имя брата.

– Марк?

Он нервно затянулся, выпустил дым на руль.

– Коринна недавно говорила, что была на его могиле, – тихо сказала я.

– Когда?

– Не знаю. Месяца три-четыре назад.

– Она мне не говорила.

– Ты мне не рассказывал, что тогда случилось.

– Рассказывал.

– Почему он умер?

– Ты же знаешь. Покончил с собой.

У меня пропал дар речи. Словно кто-то закрыл мне рот рукой. Когда я еще ребенком впервые пришла к Марку на могилу, мне сказали: «Марк поехал в Индию и заболел тропической болезнью». Меня это так потрясло, что я никогда не хотела в Индию. В дикие тропики, где можно заболеть и вернуться домой мертвым. Когда я стала старше, появилась другая версия. Я до сих пор помню ту ночь, мы ехали в автомобиле по деревенской улице. Мы были в хорошем настроении, пока по радио не заиграла песня «Через Вселенную»[8]. Лоу вдруг остановился на обочине, вышел из машины и закурил. Я спросила Коринну, что случилось. Сейчас он вернется, сказала она. Но он все стоял на обочине и неподвижно смотрел в пустоту. Работал мотор, в машине чувствовалась ночная свежесть, и мы слушали голос Джона Леннона. Я разбирала только куски текста, но мелодия была волшебной, и я не понимала, что так расстроило папу. В припеве я впервые в жизни услышала слова на санскрите: Jai Gur Deva и Om. Я интуитивно почувствовала, что это как-то связано с братом Лоу. «Он очень его любил», – сказала Коринна, когда я спросила. И добавила, когда я не удовлетворилась ответом и переспросила: «Он умер от передозировки наркотиков». Это прозвучало одновременно как материнское предостережение. Когда Лоу снова сел в машину, я заметила, что он плакал. Коринна знаком дала понять, чтобы я молчала. С тех пор осталась растерянность: какая версия правильная, тропическая болезнь или передозировка? Но я поняла, что лучше не расспрашивать Лоу о брате. Чтобы не нарушать его peace of mind.

А теперь это якобы самоубийство?

– Разве он не от передозировки умер?

– Я же сказал.

– И это был не несчастный случай? Он нарочно принял слишком большую дозу?

– Это не имеет никакого отношения к Коринне!

– А если имеет?

– Чушь. Она укатила в Индию. Марк лежит в Гамбурге на кладбище. Уже больше пятидесяти лет. Дай ключи.

Лоу завел двигатель и тронул «ягуар» с места.

* * *

Мы не произнесли ни слова, выезжая из спящего Потсдама, молчание было красноречивее любых слов, в нем было что-то интимное и в то же время неуютное, словно мы шли по замерзшему озеру и слышали, как лед трещит под ногами.

– Почему вы тогда захотели поехать именно в Индию?

– Все хотели поехать в Индию.

– Но что вас там привлекало?

– В Индию едут не ради Индии. А чтобы найти себя.

Я с трудом удержалась от вопроса, нашел ли он себя. По-моему, он до сих пор искал, словно какой-нибудь инструмент, который куда-то засунул в своем хаосе. Я решила не трогать его. Я не разделяла мысль, что нужно найти себя и тогда все станет распрекрасно. Я не знала, где обитает эта настоящая я. Всякий раз, когда мне казалось, что я нашла ее, рядом немедленно возникали новые версии меня.

– Какая-то часть нас, – сказал Лоу, – навсегда осталась в Индии.

И потом, хоть я ни о чем и не спрашивала, он стал рассказывать о тех временах, понимая, что я хочу узнать о них. Я думала, что знаю эту историю, а родители сообщали мне ровно столько, сколько требовалось, чтобы удовлетворить любопытство. Основные факты, эпизоды с «Битлз», происшествие с тигром. То, что рассказывают, чтобы отвлечь от главного. Несколько десятилетий мне этого хватало – интересно почему?

Может быть, в глубине души я понимала, что лучше мне всего не знать. Чтобы не распалось наше созвездие из трех звезд.

* * *

На самом деле все оказалось красивой иллюзией.

Глава 3

Когда я пошел в школу, меня спросили, кем я хочу стать, когда вырасту.

Я написал: «Я хочу стать счастливым».

Мне сказали, что я не понял задание.

А я ответил, что они не поняли жизнь.

Джон Леннон

Аэропорт «Палам», Нью-Дели, апрель 1968 года

Путешествие окончилось. Трое хиппи возвращались домой, трое хиппи и один гроб. Брат Лоу умер, а Коринна была беременна. Мной.

* * *

Багажа у них не было, только вещи, купленные по дороге, в Стамбуле или Кабуле – городах, которые больше не имели значения. Все теперь не имело значения. Объявления по громкоговорителю, толпы путешественников в зале вылета, индийские семьи, сидящие на полу, усталые хиппи и коммерсанты; пахло кондиционером, по́том и карри. Коринна шла впереди, за ней Лоу, а Мария отстала на несколько шагов. Коринна показала три билета, Лоу принялся искать паспорт, а когда нашел (Коринна уже прошла дальше), оглянулся, ища Марию. И не увидел ее. Он позвал. Коринна остановилась. Лоу заметил, как голова Марии исчезает в толпе. Он окликнул еще раз, громче, но она не вернулась. Сзади уже напирали люди. Коринна раньше Лоу поняла, что произошло. Она взяла его за руку и потянула за собой. Больше они никогда не видели Марию.

Лоу и Коринна сели в самолет и полетели в Германию, увозя покойника в багажном отделении и ребенка под сердцем. Ни он, ни она не вернулись домой прежними.

* * *

Три месяца назад Мария была единственной из них, кто не хотел ехать в Индию. Приближалось Рождество 1967 года, года Лета любви[9] и «Сержанта Пеппера», года, когда появились цветные телевизоры, а поп-музыка резко вошла в моду. В Бонне скончался Аденауэр, а Джими Хендрикс, сломавший на сцене «Стратокастер», за одну ночь превратился в мировую звезду. Лоу было двадцать два года, он мнил себя бунтарем, носил длинные волосы, учился в Берлине и не знал, как жить дальше. Музыка звучала в Лондоне и Сан-Франциско, Германия жила в тени холодной войны. Серые дома, серые костюмы, серое небо. Пахло туманом и угольными печами. На праздники Лоу возвращался в родной Гарбург. От Гамбурга его отделяли несколько километров и одна буква, но это был совсем другой мир. Окраина, городишко, кирпичные фасады, дом типовой застройки, не большой и не маленький, врачебный кабинет отца на первом этаже, крохотные детские на втором и вязаная занавеска на кухонном окне. Здесь Лоу вырос вместе с братом Марком. Детьми они часто играли в развалинах, находили неразорвавшиеся снаряды и смотрели, как в порту поднимали затопленные корабли. Подростками ездили на электричке через Вильгельмсбург в порт, стремясь вырваться из рутины, на Рипербан. Свободы было много, а денег мало. Ровно в одиннадцать полагалось быть дома, не то такое начнется. Когда они увидели «Тюремный рок»[10], то почувствовали себя Элвисом, хотя были всего лишь мальчишками из пригорода. А когда Лоу купил первую пластинку «Битлз», он ужасно злился, потому что не мог понять, как эти шваброголовые могли играть в Рипербане[11]. Это была проблема его юности: настоящая жизнь происходила где-то далеко. А в ненастоящей жизни настоящей не было места. Он никогда этого не показывал, потому что не хотел обидеть двух самых близких людей – отца, который о нем заботился, и брата Марка, за которого чувствовал себя в ответе с тех пор, как умерла мать. В отличие от Марка, он знал ее два года. Но он был слишком мал, чтобы помнить что-то кроме смутного ощущения абсолютной любви. Которая ничего не требует, она просто есть.

* * *

Мать умерла, когда Марк появился на свет. Вот так просто. Одна жизнь появилась, другая исчезла. В последний раз Лоу видел маму, когда отец вел ее к «фольксвагену». Она поддерживала руками живот и улыбнулась Лоу. Как будто они просто пошли в булочную.

* * *

Через несколько дней растерянный Лоу стоял у открытой могилы. Он не понимал, почему люди бросают лопатами землю на деревянный ящик, и думал, правда ли, что там его мама. Вечером ему казалось, что она сейчас войдет и споет ему колыбельную. Но вместо этого слышал детский плач. Часами. Отец делал то, что делал всегда, – молчал о своих чувствах и, сжав зубы, продолжал работать. Приехала бабушка, чтобы присматривать за малышом и готовить для мальчиков. Младшему доставалась ласка, старшему – поручения. Принести молоко, принести лекарство, накрыть на стол. Когда Марк подрос, Лоу возил его гулять в коляске. Ему это нравилось, потому что позволяло вырваться из тягостной атмосферы, которую создавала бабушка. Можно было наконец оторваться. Марк был в восторге и смехом подбадривал Лоу ехать быстрее. Однажды коляска налетела на бордюр, опрокинулась и Марк орал благим матом. Но когда они вернулись домой, он уже все забыл. Марк любил старшего брата. Бросался навстречу и обнимал, когда тот приходил из школы. Всегда хотел играть с ним в футбол. Марк не любил оставаться один, а Лоу часто мечтал не быть больше братом и сыном. По пути из школы он катался на велосипеде, чтобы попозже вернуться домой. Дом был местом, где, закрыв за собой дверь, он тут же получал поручения. Должен был заботиться.

И никто не спрашивал, каково ему.

Он предпочитал зависать в музыкальном магазинчике, часами слушал там песни, они были словно послания из другого мира, в котором он скоро стал ориентироваться лучше, чем в своем собственном. Только голод загонял его домой. Там его частенько отправляли на поиски Марка, который опять где-то болтался, как говорил отец. Обычно Лоу находил его на реке, протекавшей неподалеку, а иногда в реке, где он собирал камни, наблюдал за рыбками и радовался, когда брат строил с ним домик на дереве. Эта речушка рядом с районом новостроек, где они чувствовали себя частью природы, была одним из лучших их воспоминаний. Они возвращались домой в вечерних сумерках с камнями в карманах и в грязной обуви, и Лоу, как старший, получал нагоняй, потому что должен был быть умнее.

* * *

В ту зиму 1967 года Лоу учился в Берлине и не хотел ехать на Рождество в Гарбург, но отец настоял. Марк второй раз завалил выпускные экзамены в школе, хотя был далеко не глуп и учителя его любили. Просто он не видел смысла в знаниях, которые никогда не пригодятся в жизни. Он предпочитал тусоваться с девчонками, болтаться, как говорил отец.

Лоу должен был помочь вразумить его.

«Тебя он послушает».

Отец никогда не понимал Марка. Сам он был абсолютно разумным человеком, а Марк – легкомысленным мечтателем, неорганизованным и чувствительным. Они жили на разных полюсах, одним из которых был разум, а вторым – удовольствие, это слово отец произносил сквозь зубы, скривив рот, словно говоря о чем-то, предназначенном для людей недалеких. На удовольствия не стоило тратить время, жизнь состояла из работы. В свободное от лечения пациентов время отец писал письма в медицинский журнал и участвовал в жизни евангелистской общины. Он был не особенно религиозным, но высоконравственным человеком, исполненным прусского чувства долга. Мать смягчала это теплом, добротой и чувством прекрасного, и, видимо, Марк унаследовал характер от нее, а не от отца. Их тела, мысли и чувства слишком уж разнились. Если отец разочаровался в Марке, то потому, что принципы, определявшие его жизнь, хотя он никогда не говорил о них, не находили у Марка сочувствия. Эти жизненные установки были сформированы войной и чувством вины и нависали над отцом, словно тень. Иногда он молчал за столом, и тогда все чувствовали себя виноватыми, не зная почему. Лоу понимал этот язык намеков лучше Марка. Когда он однажды нарядился на карнавал ковбоем и купил на карманные деньги (тайком, разумеется) пластмассовый пистолет, то спрятал его в подвале. А когда чуть позже хотел забрать, пистолет исчез. Он понял, что отец все узнал. И оба не сказали ни слова об этом.

Насилие было табу. «Только бы не было войны» – таков был моральный императив, определявший все. Лоу принял его безоговорочно, но, повзрослев, разоблачил двойную мораль отца, который молча сидел перед телевизором, когда американцы бомбили Вьетнам, но ругал протестующих студентов, потому что те перешли к насилию. Он говорил, что они не лучше нацистов. И Лоу резко возразил тогда. Его слова, должно быть, глубоко ранили отца, словно разорвали негласный пакт, потому что он погрузился в еще более глубокое укоризненное молчание. В Марке Лоу не нашел поддержки – казалось, тема вины Германии, волновавшая многих, его не трогала. Словно он упал с неба, а не был ветвью немецкого генеалогического древа.

* * *

Марк был принцем из детской сказки. Густые светлые волосы, крепкие руки, сияющие глаза, искренний взгляд, который он не сводил с собеседника. Он был таким обаятельным, что на него невозможно было обижаться. Таким энергичным и веселым, что забывалось, какой груз ему приходилось нести: жизнь матери, которую она отдала ради его жизни. В детстве он казался взрослым, а повзрослев, остался вечным ребенком. И он был единственным, кто не замечал, что боги поцеловали его при рождении. Зато он обладал удивительным талантом попадать в истории. Оказывался не в то время не в том месте и не с теми людьми, прогуливал школу, делал глупости. Лоу то и дело вытаскивал его из передряг.

Когда Лоу уехал в Берлин, Марк оказался предоставлен сам себе. Лоу мучила совесть, но когда он увидел Марка зимой, то был горд и удивлен, как тот повзрослел. На вокзале они крепко обнялись. Марк бурно радовался приезду Лоу. Если отец ожидал, что Лоу поможет ему, то Марк искал в брате союзника.

* * *

Для начала они посетили музыкальный магазинчик в Санкт-Паули. Той осенью хлынул поток новых альбомов, один восхитительнее другого: Disraeli Gears группы Cream, Smiley Smile «Бич Бойз», The Who Sell Out группы The Who, Axis: Bold As Love Хендрикса, Universal Soldier Донована, Their Satanic Majesties Request «Роллинг Стоунз». И пластинка Magical Mystery Tour «Битлз», привезенная из Америки и продававшаяся из-под прилавка за бешеную цену. Продавец дал Лоу и Марку две пары наушников, подключенных к одному усилителю, и они впервые услышали «Дурака на холме» и «Я морж». А еще «Пэнни Лэйн» и «Земляничные поля». Песни на все времена, того же года, что и «Клуб сержанта Пеппера» из альбома века. Эти парни из Ливерпуля, чуть-чуть старше Лоу и Марка, выдавали шедевр за шедевром, и, похоже, без всяких усилий. И не только они. Битлы словно выпустили на свободу творческий вихрь, который заставил мир вращаться все быстрее и быстрее, а не успевшим вскочить на карусель оставалось смотреть вслед и испытывать головокружение. Марк, нацепив наушники, отбивал такт на стойке. Он закрыл глаза. Magical Mystery Tour была не просто пластинка, это был билет в путешествие через пространство и время.

Лоу и Марк могли разложить песни на составляющие. Один исполнял басовую партию, другой отбивал такт. Но если Лоу слушал и анализировал, предпочитая на концертах стоять в сторонке, а не танцевать, то Марк полностью сливался с музыкой. Достаточно было дать ему в руки инструмент, и тот становился уникальным. Лоу годами учился играть на пианино и так и не добился серьезных успехов. Марк заполучил гитару и в короткий срок научился создавать звуки, которых никто еще никогда не слышал. Он разработал ударно-щипковую технику, извлекая из гитары сразу и мелодию, и ритмический стук. Барабанил ладонями по дереву, как шаман, и казалось, что играет целая группа.

Марк не стремился к совершенству. Он играл, чтобы стать свободным. У него было слишком много чувств, чтобы их сдерживать. Раньше он бесконтрольно выплескивал их во внешний мир, которому они были ни к чему. И только музыка помогла чувствам выразиться. Благодаря этому Марк перестал зависеть от бурливших эмоций. Такт, ритм и мелодия естественным образом упорядочили бурный поток, и Марк интуитивно следовал этому порядку. Музыкальная грамматика вернула ему гармонию с миром. Первую гитару он любил, как родную мать.

– Ты можешь многого добиться, – сказал Лоу. – Поступай в консерваторию.

– Я школу не окончил, меня не возьмут.

– Так окончи. Ты губишь свой талант.

– Ну, я не такой умный, как ты. Медицина, философия и все такое. Я просто болтаюсь.

Марк ухмыльнулся и пожал плечами, словно ему было все равно.

– I’m a loooser[12], – пропел он, – I’m a loooser!

– Ты мог бы сделать музыкальную карьеру, – сказал Лоу.

– Ты говоришь совсем как папа, – ответил Марк, и Лоу обиделся. – Я занимаюсь музыкой ради удовольствия. Не ради денег.

Потом они шатались с пластинками по рождественской ярмарке, курили, пили пиво и стреляли по пластмассовым цветам. Было холодно, а возвращаться домой не хотелось. Где-то два плохих уличных музыканта играли «В дуновении ветра»[13].

– Посмотри на «Битлз», – сказал Лоу. – Они каждую ночь рвали задницы, играя в Рипербане. Еще когда были подростками.

– То был период Чака Берри. Тогда они еще не были настоящими «Битлз». Лучшие песни появились позже.

– Потому что они развивались! Никогда не останавливались. А ты…

– Знаешь, в чем секрет битлов? Расширение сознания.

– Я о чем говорю? Если хочешь съехать от папы, надо самому зарабатывать деньги.

– А, я даже не знаю, – ответил Марк, внезапно погружаясь в себя. – Я иногда чувствую себя пакетом, брошенным на улице. Все бессмысленно. Я ошибка в сценарии.

Лоу было больно это слышать. И ему не нравилась роль, которую он сам вынужден был играть. Потому что она давила на него. Любимый сын. Отличник. Умница. На самом деле Лоу шел по пути наименьшего сопротивления. Он изучал медицину не для того, чтобы приносить пользу обществу, а чтобы угодить отцу. И он поехал в западный Берлин не затем, чтобы присоединиться к революционерам, а чтобы избежать службы в армии. Когда в первом семестре на анатомии надо было резать труп, он потерял сознание. По-настоящему его увлекала музыка. Он уже давно проводил больше времени в музыкальных магазинчиках, чем на лекциях. Но не хватало смелости открыто поговорить с отцом. Берлин завел его в тупик, а он был слишком малодушен, чтобы это признать. Марк понимал это и был единственным, кто прощал ему.

– Почему бы нам не создать свою группу? – сказал вдруг Марк. – Ты и я, вдвоем.

Лоу удивился, но идея показалась заманчивой. Вырваться, начать что-то новое. Только теперь, когда Марк выступил с инициативой, Лоу вспомнил отца и его просьбу «вразумить мальчика».

– У меня маловато способностей, – сказал он.

– Не прибедняйся, – возразил Марк.

В этот момент словно из ниоткуда появилась компания кришнаитов, молодые люди неопределенного пола, яркие, шумные, полная противоположность немецкому консерватизму, открытый вызов мещанству.

Харе Кришна, Харе Рама, Харе Харе, Харе Кришна.

Лоу понятия не имел, что это значит, но восхищался, что эти ребята, его ровесники, преодолели страх – они гордились, что сами не такие, как все.

– Слушай, Лоу, я тут подумал, – заявил Марк, – а поехали в Индию.

Лоу не воспринял его слова всерьез. Они ничего не знали об Индии, разве лишь то, что почерпнули из книги Германа Гессе[14] и музыки Джорджа Харрисона. Но сама мысль об Индии затронула в Лоу какую-то струну. Это казалось идеальным выходом из тупика: выбирая между двумя путями, выбрать самый соблазнительный третий путь, путь хиппи – ничего не выбирать и не решать. И сделать это философией. Уйти в свободное плавание. Максимум духа времени, максимум авангарда, максимум утопии.

* * *

Позднее, уже в 70-е годы, считалось мещанством не поехать в Индию. Бхагван[15], Пуна, кришнаиты. Но 1967—1968-й было еще временем экспериментов. Время невинности. У них не было плана. Только мечта. Мечта о рае, который они потеряли, даже не узнав его.

* * *

– Что, сдрейфил? – спросил Марк.

– Нет. Но Мария не захочет.

Девушки были еще одной стороной жизни, в которой младший брат опережал старшего. Они так и вились вокруг Марка, а он для этого даже пальцем не шевельнул. Он относился к этому легко. Мог встречаться со всеми, но ни с кем не оставался надолго. У Лоу было все наоборот. С Марией он встречался с шестнадцати лет. В школе они были неразлучны, и некоторые находили, что они похожи на пожилую семейную пару. Мария была мечтательной и незаметной, невысокой, но крепкой. Веснушки на щеках, светлые волосы до плеч и большие глаза. Хотя ее считали робкой и ранимой, именно ей удавалось вернуть Лоу на землю, когда он витал в облаках. Ей он мог рассказать обо всем. Она была из тех женщин, которые ночью ведут мужчину домой после попойки. Лоу и Мария никогда не ссорились, все время были вместе, слушали «Битлз» и читали Германа Гессе. Когда Лоу уехал в Берлин, Мария осталась в Гарбурге и поступила учиться на воспитателя. Они виделись при каждом удобном случае. Но Лоу гнал мысли о том, что одной любви недостаточно, что рано или поздно придется принять решение, чтобы их отношения вышли на следующую стадию. Мария же не сомневалась, что Лоу однажды станет отцом ее детей. Она выросла без отца, но отсутствие одного из родителей по-разному сказалось на ней и на Лоу: она хотела свить гнездо, которого у нее никогда не было, а он хотел вырваться из-под гнета семейных обязательств. Когда Мария закончила учиться, она поинтересовалась, вернется ли Лоу в Гарбург или ей самой искать работу в Берлине. Правда, в Берлин ей не хотелось, он был для нее слишком большим и легкомысленным, но с Лоу она готова была жить где угодно. Она не умела любить наполовину. И ей не нравилось делиться. Чем дольше Лоу оттягивал решение, тем сильнее она ревновала его к студенткам, с которыми он общался.

В декабре 1967 года, когда Лоу встретился с Марией, он знал, что любит ее. Но о совместном будущем старался не задумываться. От одной мысли, что надо наконец принять какое-то решение, его буквально парализовало. Он постоянно говорил об отчуждении человека в обществе потребления, но на самом деле просто не понимал своих собственных чувств. Они ссорились из-за Марка, чтобы не ссориться из-за того, что происходило между ними: Лоу был слишком неопытен, чтобы жениться, а Мария была слишком неопытной, чтобы это понять, она влюбилась в роль, которую Лоу играл в семье, – роль старшего брата, из которого выйдет хороший отец, но именно из этой роли Лоу отчаянно и безуспешно пытался вырваться.

Глава 4

– Ты пробовал кислоту? – как-то спросил Марк.

– Нет. А ты?

– Может, скоро достану пакетик.

Было утро двадцать четвертого января. Они лежали на полу подвала перед игрушечной железной дорогой, наблюдая за ездившими по кругу поездами, курили одну сигарету на двоих и слушали Magical Mystery Tour. Они переписали пластинку на кассету, отнесли отцовский магнитофон в подвал и подключили к монобоксу. Идея заключалась в том, чтобы прослушать весь альбом под кайфом. Чтобы расшифровать тайные послания. Кто такой Морж, действительно ли Пол мертв, что такое Земляничные Поля – сиротский приют в Ливерпуле или психоделический ландшафт?

– Но у Джорджа теперь новое путешествие. Трансцендентальная медитация.

– Может, они расстанутся.

– Махариши[16] приехал в Англию. И битлы с ним встречались. И Мик Джаггер тоже. А Брайан Эпстайн[17] в тот же день умер.

– От передоза, что ли?

Они перебрасывались бессвязными предложениями. Время растягивалось. Мечтательный меллотрон Пола Маккартни, протяжный голос Джона Леннона, приглушенные литавры Ринго, слайд-гитара Джорджа, огромное полотно струнных и духовых… Лоу и Марк смотрели на бегущие поезда, закрывали глаза и мчались по земляничным полям.

– Ты читал Йогананду?[18] – спросил Марк.

– Нет.

– Этот тип может быть в двух местах одновременно.

– Офигеть.

– А еще он силой мысли останавливает кобру. Посылая ей свою любовь.

Лоу открыл глаза, когда поезд сошел с рельсов и опрокинулся в зеленый картонный ландшафт. Он невольно вспомнил летний луг у ручья, где они играли в детстве, забывая про время. Тогда все казалось таким большим. Он поставил поезд обратно на рельсы.

– Но не можем ведь мы сидеть в пещере и медитировать, – сказал он, – пока Вьетнам в огне. Мы должны отправиться туда и помочь крестьянам отстроить деревни.

– Или уничтожить тварей, убивших Че Гевару.

– Ты смог бы убить человека?

– А ты убил бы Гитлера?

– Вопрос на засыпку.

– А я бы убил. Недолго думая, бах-бах. Такова природа. Животные жестоки. Из льва не сделаешь вегетарианца.

– Ганди освободил Индию без насилия.

– Ганди застрелили.

– Да что на тебя нашло?

– Нужно следовать инстинктам. Мы от них полностью отдалились.

– Но общество основано на контролировании инстинктов.

– Тогда это неправильное общество. Ну же, Лоу, давай смоемся. Вместе.

– Куда?

– В Индию.

– Почему в Индию?

– Научимся медитировать. Станем просветленными.

– Ха-ха-ха, ты – и вдруг монах? С чего бы это?

Марк сел и спокойно посмотрел Лоу в глаза. Он вдруг неожиданно повзрослел.

– Я хочу понять, почему Будда так улыбается.

* * *

Дверь распахнулась. Висевшие на потолке неоновые лампы высветили гневное лицо отца. Очки в роговой оправе, эспаньолка, воплощение безоружной добропорядочности. Додуматься до такого – наркотики в его доме, что за наглость! Он распахнул окно. Внутрь ворвался ледяной ветер. Марк попытался поймать разлетевшуюся по полу травку. Отец выключил проигрыватель. Он не стал продолжать нагоняй, а развернулся на каблуках и пошел наверх. Марк собирал крошки с пола.

Лоу отправился за отцом и нашел его в гостиной рядом с елкой, окутанной дождиком, отец сидел, согнувшись, в кресле и пытался справиться с гневом. Скорее не укоризненно, а взволнованно отец сказал, что просто не понимает, как Марк может портить себе жизнь.

– Когда я был в вашем возрасте, здесь все лежало в руинах. Не осталось ни одного целого дома. У нас не было ничего, кроме невообразимого чувства вины. Мы были последними отбросами среди всех народов. И мы не ныли, а восстанавливали разрушенную страну. Мы вкалывали, чтобы вам жилось лучше. А вы теперь таскаетесь по улицам, мечтаете все сломать и разрушаете мозг наркотиками. Неужели вы не понимаете, чем обладаете? Какое это бесценное преимущество – расти в мире и благополучии?

Лоу принялся объяснять, что они должны сами разобраться, какие ценности важны. Что не стоит стремиться к материальному благополучию, что капитализм отрывает людей от природы, а американский империализм угрожает миру во всем мире. Кончилось тем, что отец побагровел, вскочил и заорал, что нужно радоваться, раз американцы простили Германию, а если Лоу считает, что коммунизм лучше, то пусть и проваливает на ту сторону! Разговаривать было бессмысленно. Отцовская любовь оказалась погребена под грудой обвинений и самобичевания. В подвале Марк снова включил проигрыватель.

I am the Walrus.

Сочельник был испорчен. Лоу ночевал у Марии. О Марке не говорили. В два часа ночи они проснулись – кто-то бросал снежки в окно. Лоу отодвинул штору и выглянул на улицу. Перед домом стоял заснеженный черный «мерседес» отца. А рядом Марк в афганской дубленке. Желтой с красными цветами, как у Джона Леннона. Он швырял снежки и ухмылялся.

Лоу открыл окно:

– Что ты делаешь?

Марк помахал ключами от машины, открыл пассажирскую дверцу и театрально поклонился. Лоу в трусах сбежал по лестнице и распахнул входную дверь:

– Заходи, клоун!

Марк рассмеялся.

– Оденься! Или ты так поедешь?

– Куда?

– Как – куда? В Индию.

– Ты чокнулся?

– Старый буржуй!

Марк снял дубленку, накинул Лоу на плечи и потащил брата в машину.

Из дома выбежала Мария:

– Марк! Что ты делаешь?

– Прости. Я верну его в целости и сохранности.

Лоу вырвался.

– Садись скорей! – закричал Марк. – Пока папа не хватился.

– Брось свои шутки!

– Да какие шутки.

Лоу попытался выхватить ключи. Марк спрятал руку за спину. Он так и горел решимостью, явно не испытывая и намека на сомнение.

На улицу выбежала мама Марии в махровом халате поверх ночной рубашки:

– Мальчики, идите в дом! Вы же себя угробите!

* * *

Потом они все сидели в кухне. Мама Марии приготовила какао, и они всерьез обсуждали возможность поездки в Индию. Мама Марии, учительница географии, объясняла, что там малярия, тигровые питоны и проказа. Поэтому лучше остаться дома. Когда Марк вышел в туалет, она сняла трубку и позвонила отцу Лоу:

– Они у нас.

Марк, услышавший через дверь предательский звонок, ворвался в кухню и потребовал, чтобы Лоу решил, на чьей он стороне.

– Выбирай! Я и один поеду!

– Но послушай, Марк, такие вещи впопыхах не делаются. Это же…

– Твои вещи уже в багажнике.

Он выскочил из дома, не дожидаясь ответа. Лоу стоял в кухне словно парализованный. Мария выбежала на улицу и попыталась образумить Марка. Тот выхватил из багажника дорожную сумку Лоу и швырнул на тротуар. Мария вернулась и сказала:

– Поговори с ним. Только не ругай.

Лоу вышел на улицу. Они тихо поговорили. Затем Лоу вернулся и оделся.

– Прости, Мария.

Та ничего не поняла.

– Я не могу его бросить, – пояснил Лоу.

– А как же я?

Когда на углу показался отец, Марк и Лоу садились в машину. Мать Марии кричала. Мария выскочила из дома в наспех наброшенной куртке и прыгнула в «мерседес», пока мать не успела удержать ее.

– Езжай! – закричала Мария, ошарашенная собственной смелостью.

Марк нажал на газ. Машина, взвизгнув шинами, пронеслась мимо отца, который, словно помешанный, выскочил на мостовую и что-то кричал, но они уже ничего не слышали.

* * *

Никто не думал, что они и правда поедут в Индию. Во всяком случае, Лоу и Мария так не думали. И только Марк был исполнен решимости, как человек, которому нечего терять. Лоу порылся в дорожной сумке, лежавшей у него на коленях, – Марк все собрал: одежду, несессер, паспорт, который он взял, чтобы пересечь границу ГДР… и пластинки. Не хватало только проигрывателя.

Марк вел машину на юг, без всякой цели, просто чтобы увеличить расстояние между ними и отцом. И по пути определиться, чего же они хотят. Мария сомневалась, что она действительно нужна Лоу. А Лоу спрашивал себя, не поехала ли Мария с ними лишь потому, что боялась остаться одна. Он вспомнил, будто фильм о чужой жизни, как летом они слушали «Она покидает дом»[19]. Не подозревая, что за одну ночь станут героями этого фильма. Потом они спорили, в какую сторону ехать, не вернуться ли, и Марк скрутил косяк, который передавали по кругу. Когда рассвело, они остановились у бензоколонки, чтобы заправить машину, а сами стояли рядом и выдыхали облачка пара в морозный воздух. И Лоу внезапно охватило чувство счастья. Словно они были единственными цветными людьми в черно-белом кино. Немногочисленные в это время путешественники, закутанные в пальто, выглядели оглушенными рутиной зимнего утра и послерождественским похмельем, безрадостными и словно одеревенелыми. Лоу понял, какой уникальный шанс им выпал. Когда они отправились дальше, машину вел Лоу, и они запели «Мечтая о Калифорнии»[20]. А капелла, в три голоса, а Марк отбивал такт на приборной панели. Тогда они еще ничего не поняли, но спустя время Лоу думал, что тем утром они из городских детей превратились в хиппи, из сторонних наблюдателей – в адептов движения. Поток захватил и понес их.

Turn on, tune in, drop out[21].

* * *

Путешествовать – значит быть свободным. Ощущать пульс жизни. Видеть смысл. А видеть смысл – значит быть кем-то. Вывод от противного звучал так: остановиться – значит быть никем. А этого Лоу хотел меньше всего. Суть была не в том, чтобы куда-то приехать. Или знать, когда вернешься. И вернешься ли вообще. Целью была сама дорога, бесконечная дорога – Индия была другим названием для целого мира, который ждал их.

Глава 5

На парковке в Загребе Марк по дешевке продал «мерседес». Два подозрительных типа скрутили номера и сунули Марку ворох купюр. Лоу стоял рядом, испытывая смешанные чувства. Ему было не по себе, когда он думал об отце, которому они даже открытки не отправили, но бесповоротность этого момента опьяняла его. Теперь все мосты, связывавшие их с домом, были сожжены.

Эту английскую парочку они встретили совершенно случайно. Те возвращались из Катманду и возились на дороге со своим микроавтобусом. У них были длинные волосы, застиранная хлопковая одежда и изношенные сандалии. Лоу и Марк помогли им, и когда двигатель запустился, Марк спросил, зачем им, собственно, нужна эта колымага. Англичане были так вымотаны и так хотели домой, что отдали им «фольксваген» почти даром. Он был наполовину белый, наполовину оранжевый, с протекающим складным верхом и явно обладал магической силой, ибо только чудом мог преодолеть путь до Катманду и обратно. Корпус машины был весь во вмятинах и царапинах, запаска отсутствовала, а двигатель пищал, словно там свили гнездо мыши. Зато на зеркале в салоне покачивался ловец снов, а вместо задних сидений было устроено спальное место. Руль был справа, то есть отлично подходил для левостороннего движения в Индии, а ветровое стекло открывалось. Имелись даже часы – сломанные, правда. А еще постельное белье в цветочек, занавески и ящик с инструментами. Тридцать четыре лошадиные силы и максимальная скорость в 100 км/ч – в зависимости от загруженности и направления ветра. Настоящий дом на колесах, пропахший травкой, кулинарным жиром и пачули.

– Ее зовут «Пенелопа», – сказали англичане. – Не меняйте имя.

– Почему?

– Уж поверьте. Это волшебный автобус.

– Почему тогда вы его продаете?

– Секрет.

Лоу рассчитывал, что денег, которые они сэкономят на хостелах, должно хватить до Индии. Даже с учетом того, что они пока не решили, куда ехать: Гоа, Катманду, а может, даже Бангкок. Англичане продали им в придачу снаряжение для кемпинга – газовую горелку, пластиковые тарелки, перочинный нож, два спальных мешка и стопку потрепанных карт. А еще остатки спагетти, консервированные помидоры и три коврика. Все, что дома им самим не понадобится. И афганскую коноплю.

Ее они выкурили вместе.

– Как там в Катманду?

– Холодновато.

Англичане, избавившись от барахла, отправились ловить попутку, и Лоу показалось, что они рады, что скоро будут спать в своих английских кроватях. Было ощущение, что путешествие вышло из-под контроля. Но вслух об этом не говорили. Мария посчитала, что у автобуса скверная карма, и окурила его ладаном.

После этого в салоне пахло как в соборе Святого Петра в Рождество.

* * *

С «Пенелопы», волшебного автобуса, началась история с любительницами автостопа. Места было предостаточно, а на каждой автостоянке тусовались фрики с рюкзаками. На югославской автостраде можно было встретить кого угодно: искателей смысла жизни, мечтателей и бездомных с Запада. Денег у них не было, зато имелись идеалы. Они узнавали друг друга по одежде, прическам, встречались, как старые друзья, и прощались, как безымянные кочевники.

Еще увидимся.

Автобусы с хиппи считались идеальными попутками, потому что машины гастарбайтеров были загружены чемоданами и детьми, а командировочные презирали бродячих бездельников. Марк, и раньше притягивавший женщин, теперь еще оказался крутым обладателем оранжевого «фольксвагена». Он охотно подбирал автостопщиков, и это всегда были не попутчики, а попутчицы. Которые потом спали с Марком на матрасе. Вот только у «Пенелопы» был один недостаток: два человека помещались отлично, на спальном месте сзади, три еще кое-как, но тогда уже речь о чем-то большем не заходила. Но четверо вообще никак. Кому-то приходилось спать в палатке. Это было вовсе не так романтично, как казалось. Особенно когда ветер, дождь или слякоть. Пару раз Марк с кисками, как он называл их, согласился на палатку, но на третий заявил: «Теперь ваша очередь! У Джесси насморк». Лоу и Мария отправились в палаточную ссылку.

Марии, отвечавшей за быт, постоянно приходилось готовить на одну-две порции больше, а Лоу мыл посуду, пока Марк с киской сидели у костра. Лоу жалел неудачников. Выброшенные, искалеченные души, которые, словно птицы со сломанными крыльями, приземлялись на порог, чтобы согреться… и остаться. Ночами Лоу и Мария лежали без сна и слушали, как Марк и киска – то одна, то другая – жизнерадостно спариваются. А когда на следующий день киска ехала, прижавшись к плечу Марка, Марии приходилось перебираться назад, где ее укачивало. Страдала она молча – как рыба, вытащенная из воды. Лоу чувствовал, что она жалеет, что поехала, а он жалел, что взял ее с собой. Как-то в Греции, когда они стояли в свете неоновых огней у автомойки, он отвел Марка в сторону:

– Мария переживает. Из-за твоих девиц.

Марк рассмеялся и свернул сигарету.

– Ревнуешь?

– Нет! Но так больше продолжаться не может.

– Знаешь что? Вы с Марией – парочка пожилых супругов.

– Почему это?

– Вы как новая аранжировка хорошей песни. Когда-то у вас была химия, а теперь…

Марк закурил и нагло посмотрел Лоу в глаза. Он провоцировал и понимал, что Лоу знает, что он прав. Мария, которая, казалось, чувствовала недосказанное, проронила тем же вечером:

– Я для вас обуза.

Марк обнял ее, опередив Лоу:

– Брось, Мария. Мы вместе свалили и вместе поедем дальше. Ты ведь мне как сестра, слышишь?

Лоу не понравилось сравнение, ведь тогда Мария становилась и его сестрой.

Но на Марию объятие Марка, казалось, подействовало благотворно. Она высказала ему все свои претензии, и они сошлись на правиле: попутчиц можно брать, но каждая остается только на ночь. Утром пусть убираются. К удивлению Лоу, Марк согласился. Может, из любви к разнообразию, а может, потому что некоторые девицы грузили его своими проблемами больше, чем ему хотелось.

* * *

Расставания давались ему легко, легче, чем женщинам, которые оставались на обочине ждать следующей попутки.

Еще увидимся!

Так установился новый негласный закон: не прощаться – никаких привязанностей, никаких сантиментов, никто никому ничего не должен. Свобода превыше всего.

* * *

Следующие дни прошли спокойно. Они словно скользили на доске для серфинга по бесконечной волне к краю Европы. 31 декабря они стояли у Галатского моста в Стамбуле, откуда отправлялись паромы через Босфор. В воздухе плыла музыка, толпы людей прогуливались по набережной – погода весенняя. Они были не одни – у паромного причала сгрудились автобусы из Парижа, Рима и Амстердама. Стамбул был игольным ушком, где нужно было решить, переправляются ли они в Азию или возвращаются домой.

* * *

Пока Лоу занимался «Пенелопой», а Марк пытался раздобыть травку, Мария из кафе позвонила матери. Хотела ее успокоить, но мать набросилась с упреками. Когда все трое снова встретились возле автобуса, Мария рыдала. Лоу сказал, что это она зря. Не надо оглядываться. Но Мария тосковала по дому. Не по матери, а по ощущению дома. Над Босфором дул резкий ветер, и она прятала лицо в меховом воротнике дубленки Марка.

– Ну же, Мария, – сказал Марк и показал ей большой целлофановый пакет с травой, спрятанный под курткой.

Она лишь затрясла головой. Лоу оглянулся – нет ли поблизости полицейских.

– Слушай, спрячь это!

Марк рассмеялся.

– Ты хочешь домой? – спросил он у Марии.

– Я не знаю.

– Come on[22], Мария! Все только начинается!

– Оставь ее, – попросил Лоу.

– Тоже домой захотелось?

– Давай сначала поедим.

– Лоу, ты лузер!

Марк забарабанил ладонями по автобусу, ухмыльнулся Лоу и запел:

О лузер Лоу,
О лузер Лоу,
Baby I love you,
О лузер Лоу.

Лоу узнал песню. Creedence Clearwater Revival[23]. Он насмешливо улыбнулся Марку. Мария вытерла слезы с зареванного лица. Лоу попытался взглядом дать Марку понять, чтобы он перестал. Но Марк только разошелся. Он изучал металл ладонями: где получаются низкие и высокие тона, как звучат пустоты, шайбы, хром. Потом повернулся к Марии, опустился на колени и забарабанил по колесным колпакам:

I like the way you walk
I like the way you talk
Marie Q[24].

Марк не сводил с Марии сияющих глаз, и та наконец заулыбалась. Он открутил колпак с одного из колес, уселся на землю и забарабанил по нему на шаманский лад. Прохожие останавливались, удивлялись, смеялись и кивали в такт. Лоу заметил, что Мария успокаивается. Руки Марка летали. Откуда у него это чувство такта, подумал Лоу, эта сумасшедшая скорость, это невероятное владение телом?

Say that you’ll be true
And never leave me blue
Marie Q[25].

Дай ему гитару – и он ее прославит. Дай ему пианино – и он разобьет его. Дай ему колесный колпак – и весь Стамбул будет слушать затаив дыхание. Но Марк играл лишь для Марии. Если кто-то и мог рассмешить ее, то только он. Он вскочил, открутил второй колпак и теперь играл на двух сразу. Лоу любил его за это, даже понимая, что сам никогда не смог бы так. К автобусу подтягивались все новые и новые люди и дивились на сумасшедшего.

Say that you’ll be mine
Babe all the time
Marie Q[26].

Марк подбросил колпаки в воздух, поймал и стал жонглировать ими. Люди хлопали. И просили еще.

– Принеси гитару, – крикнул Марк.

Лоу заколебался, но Мария так восторженно кивнула, что он полез в автобус и достал гитару.

– Ладно, что сыграем?

– Что хочешь.

Лоу посмотрел на Марию, и ему пришла мысль. Они слушали эту песню в последнюю ночь в Гарбурге, и он сомневался, что запомнил все аккорды. Но Марк распалил его честолюбие. Он начал с перебора струн, который почти потонул в дорожном шуме.

Звучало неплохо. Еще бы голос, как у Кэта Стивенса[27].

На фоне взрывных ритмов Марка собственные аккорды показались Лоу жалкими. Но потом он посмотрел на Марию. Она узнала песню и улыбнулась.

«Первая рана самая глубокая»[28].

Подключился Марк. И вместе у них получилось здорово. Настрой Марка помог Лоу побороть неуверенность. Мария подхватила припев, и продавец бубликов принялся отбивать ритм щипцами по своей деревянной тележке. После финального аккорда стало тихо, звенел трамвай, муэдзин сзывал на вечернюю молитву… а потом публика зааплодировала. Лоточник прокричал что-то на турецком, зрители требовали продолжения. Лоу вдруг ощутил себя всесильным. Насколько может быть всесильным новичок, игравший без усилителя, перед незнакомцами, в чужом городе, но с людьми, которых он любил и для которых повторил бы все заново.

* * *

Они играли до ночи. «Сан-Франциско», «Цепь дураков»[29] и все песни из альбома «Сержант Пеппер». Присоединились другие хиппи, некоторые включались в игру, подошли два турецких студента, игравшие на сазе и дарбуке. Две очаровательные француженки подпевали и ходили со шляпами, собирая деньги. Стамбульцы танцевали. В небо взлетали новогодние салюты, освещая минарет, корабли, Золотой Рог.

Все было возможно в эту ночь.

Когда они сделали перерыв на чай и сладости, которые им протягивали со всех сторон, подошел американец и сказал, что слышал немало групп и способен отличить настоящий талант от посредственности.

– У вас есть данные, чтобы пробиться на самый верх, – заверил он.

– Сначала нам нужно пробиться в Индию, – рассмеялся Марк.

Француженки, собиравшие деньги, высыпали перед братьями содержимое шляп. Такой груды монет они еще никогда не видели.

Но главное: Мария была счастлива.

– Едем дальше? – спросил Лоу.

– Наверное. – Мария улыбнулась. – Но давайте не думать, что будет завтра, ладно?

– Ладно, – согласился Лоу, и она прижалась к нему.

На улице подростки взрывали хлопушки, мимо с гудками проносились мотороллеры, паромы подавали сигналы.

– Мне немного страшно, когда я думаю об Индии, – сказала Мария.

– Почему?

– Не знаю. Какой-то внутренний голос. Но без тебя я домой не поеду.

– Я буду с тобой, – сказал Лоу. – Обещаю.

В тот момент он сам в это верил. Но ему тоже было страшно. Только не от мыслей об Индии, а о том, что придется выбирать между Марком и Марией.

Толпа рассеялась по окрестным кафе и барам. Марк скрылся в автобусе с одной из француженок, вторая ушла со студентами, а Лоу и Мария бродили по городу, который продолжал праздновать, пока на другом берегу Босфора не поднялось солнце.

Глава 6

Коринна появилась в первый день нового года. Появилась словно из ниоткуда, без спутников, в соломенной шляпе с широкими полями, голубых джинсах, замшевых сапогах, на шее жемчужное ожерелье. Она шагнула в стеклянную дверь «Паддинг Шопа» в районе Султанахмет – появилась, чтобы остаться. Кафешка с диванами в цветочек, стопками книг и пластинками была последней европейской точкой на тропе хиппи. Здесь встречались, чтобы обменяться информацией, послушать музыку, найти попутчиков. Здесь можно было купить мокко, рисовый пудинг с корицей и сигареты без фильтра. На стенах висели яркие листочки с любовными признаниями, извинениями, духовными мудростями и расписанием автобусов. В окошке красовалась сверкающая пластиковая елка, потому что Идрис, хозяин кафе, считал, что она дарит гостям-паломникам чувство родины. Все находили дерево отвратительным, но не хотели обижать Идриса правдой. Лоу, Марк и Мария сидели за столиком с несколькими голландцами и пили кофе по-турецки. В окна светило предвечернее солнце. Они легли спать утром, проснулись около полудня и, уставшие, отправились сюда, чтобы позавтракать и обсудить, что делать дальше. Для путешествия по Азии нужно было заручиться советами тех, кто хорошо знал эти места, и желательно было ехать в связке с другими автобусами. Мария ночью простудилась и теперь куталась в теплый шарф. Лоу обнимал ее и беседовал с голландцами об Аллене Гинзберге[30]. Марк слушал, пуская в воздух колечки дыма.

* * *

Когда Лоу впервые увидел Коринну, у него возникло чувство, будто туман вдруг прорезал ослепительный свет. Коринна вошла в прокуренную кафешку, словно гостья из прекрасного будущего, заблудившаяся в настоящем. Решительная походка, длинные ноги, зеленые кошачьи глаза. Она имела привычку глянуть в упор и тут же равнодушно отвести взгляд. С показной задумчивостью проводила рукой по длинным волосам. Никто не знал, откуда она и что с ней произошло, почему эта юная королева разгуливает по Стамбулу в одиночестве. На плече старая кожаная сумка, в руках гитара в чехле. Внимание на нее обратили все, но заговорить никто не решался. В чем-то она олицетворяла неписаный закон между Лоу, Марком и Марией. Коринна не принадлежала никому, и никто не принадлежал ей.

Беседуя с голландцами, Лоу наблюдал за ней краем глаза через головы других посетителей. В ней чувствовались какая-то завораживающая серьезность, какое-то напряжение, дававшее понять, что лучше не подходить слишком близко. Она направилась к стене с листочками и принялась читать их так, словно располагала бесконечным запасом времени. Официант радушно поздоровался. Она протянула ему потрепанную книгу. Возможно, она возвращала ее или, наоборот, хотела взять – в любом случае девушку здесь знали. За стойкой кто-то сменил пластинку. Это был новый, совершенно потрясающий альбом группы Cream. Марка мало интересовали разговоры о революции, и он пальцами отбивал такт на стойке, пока хлесткий звук электрогитары Эрика Клэптона смешивался с доносившимся из кухни стуком тарелок и разговорами за столиками. «Странное варево»[31]. Одна из голландок тихонько подпевала. За окнами садилось солнце, и улица медленно погружалась в янтарный свет.

* * *

Лоу наблюдал за официантом, который принес Коринне чай. Когда она улыбнулась официанту, ее лицо будто осветилось. Не садясь, она поставила стакан на книжную полку и достала какую-то книгу. Немного полистала, а потом неторопливо, почти с ленцой выковыряла из кармана джинсов несколько монеток. Отложила книгу и перебросила монетки из одной руки в другую. Потом еще раз. И еще. Лоу попытался разобрать название книги. Коринна обернулась, словно почувствовав спиной его взгляд, но посмотрела на Марка – чтобы понять, кто стучит. Похоже, ей понравилось, но она отвернулась. Марк заметил ее, но не сбился с ритма, как Лоу, который не мог отвести от нее взгляд. Хотя рядом сидела Мария. Коринна листала книгу, а ее тело двигалось в такт музыке, словно она чувствовала руки Марка и что-то нашептывала им.

* * *

Мария высвободилась из объятий Лоу и сказала:

– Она выглядит одинокой.

В ее голосе не было ревности, только сочувствие. Теперь и Лоу ощутил в этой красивой девушке какое-то беспокойство, отделявшее ее от остальных посетителей кафе. Марк продолжал тихонько стучать, закрыв глаза. Песня закончилась, напряжение ушло из комнаты. Кто-то поставил другую пластинку, и когда Лоу снова посмотрел в сторону Коринны, ее уже не было. Он огляделся, но не увидел ее.

Только чехол с гитарой стоял, прислоненный к стене.

* * *

Позже, когда на улице запел муэдзин, в свете неоновых огней перед «Паддинг Шопом» остановился старый автобус «мерседес». Не нашедшие попутчиков похватали рюкзаки и потянулись в автобус. Марк вдруг поднялся и тоже выскочил на улицу. Лоу расплатился и, когда они с Марией вышли наружу, увидел Марка и Коринну, стоявших около автобуса. Они курили и разговаривали, поглядывая на книгу, которую держала Коринна.

– Ты забыла гитару, – сказал Лоу.

– Если она кому-то нужна, пусть забирает.

– Но…

– Я не умею играть. А ты?

– Короче, если вы с Марией хотите домой, – сказал Марк, повернувшись к брату, – то я поеду этим автобусом в Тегеран.

– Нет, – возразил Лоу, – мы вместе. Правда, Мария?

Та, застигнутая врасплох, посмотрела на Марка.

– Ладно, решайте. – Марк лениво затянулся сигаретой.

– Разве кто-то собирался возвращаться? – спросил Лоу.

– Мария, – ответил Марк.

Мария, казалось, рассердилась на Марка, но промолчала.

– А спроси «Книгу перемен», – предложила Коринна и протянула Лоу книгу с улыбкой, которую он нашел восхитительной.

Он все еще ждал, что Марк представит ему девушку. Но она уже закинула через плечо сумку.

– Только верните ее на место, ладно? Воровство портит карму. – Она улыбнулась Марку и поцеловала его в щеку: – Пока, Мистер Тамбурин[32].

И она направилась к водителю автобуса. Лоу беспомощно стоял с «Книгой перемен» в руках.

– Кто бросает? – спросил Марк и выудил из кармана три монетки.

Лоу смотрел вслед Коринне. Она разговаривала с водителем.

– Погоди, – сказал Лоу. Он не мог себе представить, что придется выбирать между Марком и Марией. – Мы действительно сделаем так, как скажет книга? Даже если нам не понравится?

Мария забрала у Лоу книгу, открыла наугад страницу и прочитала:

– «Авантюры приносят несчастье. Уход за коровами приносит счастье».

Марк расхохотался.

– И что это значит? – спросил Лоу.

Мария молчала, словно ждала, что он примет решение. За или против нее. Водитель созывал людей в автобус. Все сели, только Коринна все еще стояла у дверей.

– Что такое? – крикнул ей Марк.

– Места не хватило. – Она пожала плечами и рассмеялась. – Не судьба.

– Поехали с нами, – предложил Марк. – Скажем, до Кабула.

Он вопросительно взглянул на Лоу. Тот кивнул.

Вопрос был решен.

Лоу неуверенно посмотрел на Марию, но она отвела взгляд.

* * *

Лоу вернулся в «Паддинг Шоп» и открыл чехол с гитарой. И присвистнул. Это была «Гибсон J-45».

– Чья она?

– Возьми себе, если хочешь, – сказала Коринна. – Поехали?

Она вышла на улицу, где Марк разговаривал с Марией. Лоу немного поколебался, но затем подхватил гитару.

* * *

– У нее нет денег на ночлег, – объяснил Марк позже, когда они стояли на ржавом пароме. – Не поладила с парнем.

Судно подпрыгивало на волнах. Из транзистора неслась турецкая музыка. На поверхности воды танцевали отраженные огни азиатского берега.

– Но мы договорились, что будем соблюдать правило, – сказала Мария.

– Я же с ней не сплю. А правило касалось только девушек, с которыми что-то выгорает. И потом. Правила нужны, чтобы их нарушать.

Лоу молчал. Он взглянул на Коринну, одиноко стоявшую у перил. Ее волосы развевались на ночном ветру. Когда он снова повернулся к Марии и хотел обнять ее, она отстранилась.

Глава 7

Проснись, не спи больше!

Йогананда

Три часа ночи. Слишком поздно засыпать, слишком рано просыпаться. Я люблю Берлин в это время. Когда люди возвращаются из клубов, стоят у ночных магазинов и ждут, вдруг произойдет еще что-нибудь. В таком состоянии неопределенности город, полный чужаков, наконец приходит в себя, никто не хочет домой. Лоу открыл окно со своей стороны и впустил в салон ночной воздух. Как по мне, мы могли бы просто ехать дальше. Он, я, старый «ягуар» и рассказ Лоу. Словно Коринна, Марк и Мария сидели на заднем сиденье.

– Ты почти ничего не рассказывал о Марии.

– Как же, рассказывал.

– Лоу. Ты все время говорил только про «Битлз».

– Неправда.

– Почему Мария осталась в Индии?

– Это ее дело.

– В смысле?

– Вся эта история с гуру. Она совсем разум потеряла.

– Вы больше не общаетесь?

– Нет.

В его голосе послышалась нотка сожаления.

– Из-за Коринны?

– Нет.

– Мария ревновала?

– Да нет, она была выше этого.

– Или ты просто не замечал?

– Я любил их.

– Обеих?

– Да. И что?

Он посмотрел на меня так, словно я его обвиняла.

– Я вовсе не осуждаю, – пояснила я.

– А похоже. Раз переспрашиваешь. Почему отношения обязательно должны быть собственническими?

– И у вас были отношения втроем? В духе «любви и мира»?

– Слушай, все гораздо шире. Любовь, мир и свобода – это было состояние души. Мечта поколения. Мы хотели изменить общество.

Опять ему удалось соскочить с темы. Вместо того чтобы объяснить исчезновение Коринны, устроил лекцию по истории.

– Если тебя интересует мое мнение, – парировала я, – вы были первым поколением гедонистов.

– Пусть так, были и гедонисты, и политические активисты. Но все мы были по одну сторону баррикад. Против истеблишмента. Сейчас все стремятся к самосовершенствованию, оскорбляются, стоит их покритиковать чуть-чуть, и носятся со своей индивидуальностью. А тогда мы все были равны, в этом и состояла идея, и если ты хотел присоединиться к каравану – welcome!

Конечно, в чем-то он был прав. Возможно, мы, родившиеся в 1968-м, превратились в обывателей с непереносимостью лактозы, которые на джипах возят детей в вальдорфские школы. И все равно в этих его причитаниях о старых добрых временах было что-то фальшивое. В золотой век Лоу шла холодная война, гомосексуалов подвергали уголовному преследованию, а женщины, если хотели работать, должны были получить письменное согласие мужа или отца.

– И будущее тогда было лучше, – сказал Лоу. – У нас была надежда.

– Если тогда будущее было лучше, то сейчас настоящее должно быть просто роскошным.

– Музыка сейчас полный отстой.

Он саркастически скривился и остановил «ягуар» у моего дома.

– Знаешь, в чем разница, Лоу? Вы меньше боялись.

Поэтому я и завидую родителям. Возможно, Коринна отправилась в Индию, чтобы снова ощутить этот дух. Сквозь запотевшее окно я украдкой взглянула наверх. Свет в моей квартире не горел. Последнее место, где бы я сейчас хотела оказаться.

– А если нам туда поехать? – спросила я.

– Good luck. Сколько в Индии жителей? Четыре миллиарда и четыреста миллионов? Или пятьсот? – Он потянулся за кисетом. – Может, выпьем кофе у тебя?

Он тоже не хотел оставаться один.

– Не самый подходящий момент.

– Почему?

– В другой раз. Спокойной ночи, Лоу.

Я хотела выйти, но старый «ягуар» не выпустил меня. Дверь заклинило.

– Вы повздорили?

Чутье у него отменное, этого не отнять.

– Я не живу дома.

– Что?

– Ночую в студии.

– Но… Почему… может, тогда…

Я только посмотрела на него, и он сразу понял, в чем дело.

– Ты хотела выйти здесь, подождать, пока я заеду за угол, и пойти в студию?

– Как-то так.

– Слушай, Люси, если у вас нелады, расскажи мне.

– Можно подумать, ты большой спец в отношениях.

Мы молча посидели.

– Хочешь переночевать у меня?

– Отвези меня в студию, ладно?

– Ладно, – ответил он и тронулся с места.

Лоу не сказал ничего вроде: «Что за хрень», или «Вам надо помириться», или «Я думал, ты наконец-то нашла мужа». Все эти отцовские фразочки, которые никому не нужны. И за это я его любила. Он просто повез меня в другое место. Он всегда повез бы меня в другое место, неважно, сколько мостов я сжигала.

– Черный кофе без молока? – спросил он.

– Да.

Я осталась в машине и смотрела, как он стоит у ночного магазина среди хипстеров, выуживая монеты из кармана. Я вспомнила, как стояла на этом самом месте семь лет назад, вспотевшая и опьяненная танцами, с бутылкой пива в руке, и тут из-за угла появился Аднан. Высокий, в огромных башмаках, слегка наклоняющийся вперед при ходьбе, – в первый миг кажется, что это медведь, но потом по глазам и голосу понимаешь, что он самый кроткий человек в мире. Мы немного поболтали, он рассказал о своих детях, и хотя мы жили разной жизнью, у нас было чувство, словно мы знаем друг друга вечность. Потом он признался, что в этот момент почувствовал, будто наконец дома. У меня было то же самое. В тот момент, когда я в это уже не верила. Я даже разработала целую философию, что дома не существует. Никаких привязанностей. Жизнь – движение. Любить больше всего себя. Все эти красивые фразы, которые маскируют твое лузерство, выдавая его за искусство жить. Весь Берлин мастер по этой части.

* * *

Не то чтобы я не пыталась. Но всякий раз, когда я была готова распаковать чемоданы и сказать себе, что я дома, что-то шло не так. Какое-то проклятье. Словно во мне жил Чужой. Аднан был первым, кого это не выводило из равновесия. Потому что он медведь. Потому что он умеет любить. Потому что он был первым мужчиной, с которым вопрос о детях не превратился в долгие споры, а решился сразу: Аднан шел уже в комплекте с Ясмин и Джонасом. Брать надо было всех троих или никого. Я послала к черту своего внутреннего Чужого и в подарок получила семью. Роль матери. Дом. Это продолжалось семь лет. Было не просто хорошо. Очень хорошо.

А потом, когда я почти уже забыла о Чужом, он вернулся. Ухмыльнулся, в одну ночь упаковал мои чемоданы и дернул меня за руку. Мы окунулись в хорошо знакомые напасти. Как старые сообщники. Стало ли это неожиданностью для меня? Не совсем. Чужой понимал, что неуверенность – это правило, а уверенность – иллюзия.

Но так прекрасно было забыть об этом.

* * *

– Чьи это коробки?

– Понятия не имею.

У стены в студии громоздилась моя упакованная до поры до времени жизнь, кое-как прикрытая шторой. Мы сидели на полу и ели пиццу. Это в духе Лоу – пойти за кофе и вернуться с семейной порцией пиццы. И красным вином. Он так и не понял, что последнее, в чем нуждалась Коринна, это забота. Она ушла не потому, что он мало ее любил. Наоборот. Люди не уходят, потому что получают слишком мало. Люди уходят, потому что получают слишком много. И не могут это возместить. Спросите моего Чужого.

– Ты и правда ушла из дома?

– Нет. То есть да. Наполовину.

– У тебя появился другой?

– Нет.

– Тогда что случилось?

Я никому не могла объяснить, что случилось. Так, чтобы меня не сочли сумасшедшей. А может, я и есть сумасшедшая, кто знает.

– А дети, как с ними?

– Они справятся.

Я убрала коробку из-под пиццы, чтобы закончить разговор.

– Я посплю немного. В восемь придут люди.

Лоу не собирался уходить. Подошел к стереосистеме и принялся изучать пластинки, отпуская комментарии. Когда я вышла из ванной, звучала «Долгая дорога» Эдди Веддера[33], а Лоу спал на коврике для йоги. Я укрыла его одеялом, подсунула подушку под голову. Посмотрела на такое знакомое лицо, морщины на лбу, седую щетину. Хорошо, что он сейчас не один.

Я выключила свет, развернула свой коврик и тоже попыталась уснуть. Пирамида из коробок маячила в полумраке, словно неразрешенный вопрос.

Я сторонница теории вытеснения[34]. Правда. Без вытеснения мир перестал бы вращаться. Большинство проблем нельзя решить, можно только задвинуть их подальше. Так что вытеснение – проверенное средство, три раза в день, о побочных эффектах спросите лечащего врача или психиатра.

Вот только эти коробки, смотревшие на меня из темноты, были реальной проблемой, требовавшей реального решения. Я не могла вечно ночевать в студии. Студия мне не принадлежала, основной съемщицей была Рики. Как и большинство преподавателей йоги, я была кочевницей. Сегодня здесь, завтра там. С Рики мы вместе учились, но у нее имелись деньги, чтобы выкупить студию нашего учителя. Меня это устраивало, я предпочитала оставаться независимой. Сейчас она повышала квалификацию на четырехнедельном фестивале йоги, а я с готовностью вызвалась замещать ее на занятиях, только чтобы не ехать с ней в Индию. Рики была настоящей подругой. Когда я позвонила ей и рассказала о своем кризисе, она сразу же разрешила мне ночевать в студии. Пока она не вернется.

О коробках она не в курсе.

* * *

Утром, когда Лоу еще спал, зазвонил мой мобильный.

– Это доктор Остервальд, психотерапевт.

– О… Здравствуйте.

– Госпожа Фербер?

– Да. Спасибо, что перезвонили. Я волнуюсь за маму.

Тишина в трубке.

– Вы знали, что она уехала в Индию? – спросила я.

Тишина в трубке.

– Может, моя мать говорила что-то… Куда собирается или к кому?

– Вы же понимаете, что все, что говорила мне ваша мать, является врачебной тайной?

– Понимаю. Но она пропала. Бесследно.

Снова тишина.

– Можете приехать? К девяти. Один клиент только что отменил визит.

* * *

Я разбудила Лоу, написала записку и в спешке криво наклеила на дверь. Меня уже мучила совесть.

Утренние занятия отменяются. Занятия для уровня 3 в 18:00 по расписанию.

Вот черт. Остается надеяться, что никто не позвонит Рики.

Мы помчались в Шарлоттенбург. Был один из тех дней, когда пахнет весной, хотя самой весны еще не видно. Приемная доктора находилась в бельэтаже старинного здания, прятавшегося за высокими деревьями. Лоу закурил и тут же выбросил сигарету, когда я нажала кнопку звонка. Дверь в стиле модерн, красная ковровая дорожка на лестнице и золотые таблички с именами. Доктор Остервальд сама открыла дверь. Она оказалась моложе, чем я думала, примерно моего возраста, пусть даже я выгляжу старше. Причина наверняка в ухоженности. Доктор походила на идеально убранную и обставленную квартиру. Прекрасный вкус, антиквариат и современное искусство. Рядом с ней я почувствовала себя бродячей кошкой. Она долго смотрела мне в глаза.

– Приятно познакомиться, Люси, – сказала она так, словно давно уже все обо мне знала. Потом протянула руку Лоу: – А вы…

– Лоу.

– Мой отец.

Она ограничилась улыбкой и предложила нам чаю, от которого мы отказались. Потом попросила Лоу посидеть в приемной, а мне сказала:

– Пойдемте со мной.

Лоу бросил на меня растерянный взгляд.

– Речь о вашей матери, – сказала Остервальд и открыла дверь в комнату напротив. Подразумевалось «А он ей всего лишь бывший муж».

Мне стало жалко Лоу. Он не заслужил сидеть под запертой дверью.

– Мне нечего скрывать от отца.

– Я знаю. Проходите.

– Все нормально, – пробормотал Лоу и взял первый попавшийся журнал.

Она провела меня в комнату с эркером и закрыла явно звуконепроницаемую дверь.

– Садитесь, пожалуйста.

«У вас не будет второго шанса, чтобы произвести первое впечатление», – подумала я. Доктор Остервальд свой шанс упустила. Она невозмутимо села в кресло «Ле Корбюзье» напротив меня и посмотрела так, словно хотела найти в моем поведении ответ на загадку, которую ей задала моя мать. Я легко представила, как она сидит в этом кресле и отчаянно пытается прочитать что-нибудь на непроницаемом лице Коринны. Я решила, что скажу только самое необходимое.

– Я уже недоумевала, почему ваша мать пропустила несколько приемов. Без предупреждения, это на нее не похоже.

«Ну да, ты же хорошо ее знаешь», – подумала я и спросила:

– У вас нет предположений, что она делает в Индии?

Вместо ответа доктор наклонилась к журнальному столику и взяла открытку, которую явно положила туда заранее.

– Вот что она прислала мне.

Молодец, Коринна. Родной дочери даже сообщения не отправила, зато доктор Остервальд получает открытку. Прекрасно. На открытке был изображен Шива, медитирующий на берегу широкой реки. На плечи ему карабкались обезьяны. Поверх картинки строчки, написанные почерком матери:

Делая, как говорили мне другие,

Я был слеп.

Приходя, когда другие звали меня,

Я был потерян.

Потом я ушел от всех,

И от себя тоже.

Потом я нашел всех,

И себя тоже.

Руми.

– Вряд ли, – задумчиво сказала Остервальд, – можно «найти себя» в Индии за несколько дней. Я предполагаю, что последнее предложение – это сформулированное желание.

Меня больше заинтересовало предпоследнее предложение:

Потом я ушел от всех, и от себя тоже.

Мама явно устала от самой себя. Как другие устают от мужа, работы или детей. Эта мысль стала для меня ударом. Неужели ее жизнь была такой невыносимой?

В этот момент зазвонил мой мобильник. Аднан. Сердце заколотилось. Почему все всегда наваливается сразу? Почему в жизни не царит порядок, как в этом кабинете, или ладно, хотя бы как на моем стеллаже: слева вверху Аднан, справа вверху дети, внизу родители, в центре студия йоги, рядом подруги, все в отдельных ящичках, и для каждого ящичка подходящие книги – справочники, романы, научно-популярная литература. В зависимости от жизненного этапа можно одни ящички увеличивать, другие уменьшать, главное – ничего не перепутается. Я хотела сбросить звонок и уронила телефон. К счастью, пол покрывал толстый персидский ковер. Я подняла мобильник.

– Хотите поговорить об этом?

– О чем?

– О ваших делах.

Нет, я не хотела говорить о своих делах, тем более в кресле, где сидела на сеансах мама. Я сама знала, что произошло – старая полка, пережившая несколько переездов, рухнула. Слишком много книг на нее поставили. Теперь они все лежали на полу вперемешку, и никого не было дома, чтобы навести порядок.

Я перевернула открытку. Попыталась разобрать, что написано на штемпеле. Открытка была послана 28 февраля. Вскоре после ее отъезда. Место отправления пропечаталось плохо. Я искала хоть какие-то следы. Внизу я обнаружила название книжного магазина: R. Singh Bookshop, Geeta Bhavan Road, Rishikesh, Uttar Pradesh, India.

Теперь и надпись на штемпеле стала понятной.

Ришикеш.

По спине у меня пробежал озноб.

* * *

Ришикеш, где Лоу и Коринна повстречались с «Битлз». Где, согласно семейной легенде, была зачата девочка по имени Люси. Ришикеш, колыбель йоги. Преподаватель йоги, который не знает Ришикеш, это все равно что мусульманин, который не знает, где находится Мекка, или танцоры танго, не слышавшие про Буэнос-Айрес. Но для меня Ришикеш всегда был кармическим местом, которое одновременно притягивало и отталкивало. Когда я училась, я хотела непременно съездить туда. Но всегда что-то мешало. Честно говоря, это были отговорки. Каждый раз в последний момент я начинала колебаться. Возможно, из-за этой старой истории.

Он умер от тропической болезни.

Он умер от передозировки наркотиков.

Он покончил с собой.

В Ришикеше.

* * *

– Вы там бывали? – спросила Остервальд.

Соль на рану.

– Нет. А мама была.

Я попыталась понять по ее глазам, знала ли она об этом.

– Хорошо, пусть вы связаны врачебной тайной, но мама когда-нибудь упоминала, что хочет туда поехать?

Она молча покачала головой.

– И почему она исчезла?

Остервальд не собиралась раскрывать карты.

– Стоит искать ее?

– Это вам решать.

Ее сдержанность просто выводила из себя.

– Ей нужна помощь?

– Я не могу сообщить вам конфиденциальную информацию. Но я знаю, какие лекарства она принимает. И когда я последний раз ей их выписывала. Если пациент вдруг перестанет их принимать без психотерапевтической поддержки, это небезопасно.

– Психотропные?

Она наклонила голову, словно хотела сказать: «Ради насморка я бы ничего не прописывала».

– Антидепрессанты?

– Несколько видов лекарств.

Коринна, которая со всем справлялась, которая всегда была в хорошей форме. Жила по принципу «Никогда не жалуйся, никогда не оправдывайся».

Остервальд испытующе смотрела на меня. Словно проблема была во мне, а не в маме.

– Но даже с лекарствами я бы не советовала ей ехать в Индию.

– Почему?

– Некоторые люди считают, что найдут ответы на свои вопросы, уехав как можно дальше. Но, знаете, самые удивительные путешествия происходят здесь, в этой комнате. Я бы сказала, путешествие в себя – это последнее приключение человечества.

– Я преподаватель йоги, фрау Остервальд.

– И что?

– Почему маме понадобилась психотерапия? Что произошло?

Она наклонилась вперед и посмотрела мне в глаза:

– Этого я не могу вам сказать. Как и то, почему она скрылась. Я могу лишь предполагать, но это было бы непрофессионально. Но не искать ее сейчас, пожалуй, безответственно.

Она наморщила лоб, будто желая подчеркнуть: дело нешуточное. Безответственно. Обычно такое слышат родители, а не дети. Но к старости роли меняются. Родители куда-то вляпываются, а нам приходится разгребать. Молодец, Коринна, подумала я. Я бы тоже так хотела – бросить все и сбежать. Я пыталась, но застряла на полпути. А теперь вот еще о тебе беспокойся.

– Хорошо, спасибо. Тогда я, пожалуй…

Я встала. И тут у меня потемнело в глазах. Ноги подкосились. Я ухватилась за спинку кресла, но силы словно окончательно оставили меня. Я осела на ковер. И осталась лежать. Мне было хорошо. Шавасана.

Я очнулась, когда Остервальд подсовывала мне под бедро подушку. Я лежала на диване. Она сидела рядом, поддерживала мои приподнятые ноги и протягивала стакан воды.

– Как вы себя чувствуете?

Дурацкий вопрос. Я сделала глоток. Стало легче.

– Хотите поговорить об этом? – Она помогла мне подняться.

– Думаю, я пойду.

– Не хотите немного отдохнуть? Вы бледны.

– Я посплю дома, – пробормотала я, не упоминая, что дома у меня больше нет.

Она тут же состряпала бы из этого историю. Я не доверяю историям. Что бы ни происходило, не делай из этого историю. Двигайся, занимайся йогой, танцуй, пока что-то не изменится. Истории помогают найти объяснение, но не оставляют свободного места. Превращают случайности в закономерности. Лишают индивидуальности. Потому я больше доверяю йоге, чем психотерапии, – психотерапия анализирует личность, йога напрямую связывает с жизнью. Постоянный поток асан, переходящих друг в друга. Ты анализируешь положение, на мгновение идентифицируешь себя с ним, потом двигаешься дальше. Ты проходишь, не оглядываясь назад, следуешь естественному потоку жизни. Психотерапия ведет тебя в прошлое, чтобы ты понял настоящее, но есть риск застрять там. События детства становятся твоей историей, а эта история привязывается к твоей самости. Меня всегда удивляло, как сильно люди привязываются к историям, которые сами о себе рассказывают. Как будто нужно приклеить на себя ярлык, чтобы быть кем-то, даже если на ярлыке написано что-то вроде «экстраверт, биполярность, созависимость». В таких случаях я всегда думаю: люди, у нас 65 процентов общих генов с бананами. Не нужно так много воображать о себе.

* * *

– Постойте, фрау Фербер, – сказала доктор Остервальд, когда я была у двери. – Я хочу уточнить свой совет. Если позволите… В вашем состоянии я бы не ездила в Индию. Вам нужен покой.

– Я поняла, спасибо.

Словно в Берлине меня ждет покой. Может, мне вообще не нужен покой. Может, я бы предпочла сейчас что-нибудь уничтожить.

* * *

Снова на улице. Воздух холодит кожу. Наконец-то я опять ощущала свое тело. Я заметила, что забыла шарф. Ни за что не вернусь. Лоу стоял, прислонившись к «ягуару». Щелчком он отбросил сигарету.

– Ну?

Я забралась в машину. Он сел за руль и посмотрел на меня так, будто со мной что-то не в порядке. Мне это не понравилось.

– Поехали.

– Что она сказала?

– Ничего. Она знает не больше нашего.

Я больше не могла сдерживаться. Губы затряслись. Я сжала пальцы в кулаки. Но они все равно дрожали.

– Эй, Люси. Ты как?

Лоу обнял меня. Только бы не заплакать. Мне очень захотелось назвать его папой.

Мне плохо, папа. Все не так.

– Что с тобой?

– Я больше не знаю, кто я. Я не верю в то, что думаю. И я больше не могу учить йоге.

– Что?

Я быстро высвободилась из его объятий. Иначе бы разревелась.

– Забудь. Отвези меня, пожалуйста, домой.

– Куда домой?

Если бы я знала. Если бы я могла выспаться. В своей кровати. Почему у меня больше нет кровати? Потому что я поссорилась с Аднаном. Потому что он перестал понимать меня. Потому что я не могла объяснить ему, что со мной происходит. Потому что я вылетела из клетки под названием «жизнь» и не могла найти обратную дорогу.

– Что случилось, Люси?

Я протерла запотевшее боковое стекло, чтобы взглянуть на окна второго этажа. Я словно предчувствовала: у окна стояла лучшая подруга мамы и наблюдала за нами.

– Поехали отсюда.

Лоу неуверенно завел мотор. Потом он произнес слова, которые мне не понравились:

– Мы не полетим сейчас в Индию. Тебе нужно сначала отдохнуть.

Во мне поднялась волна упрямства. Против всех, кто думает, что знает лучше меня, что мне нужно. Я достала открытку Коринны и протянула Лоу.

Я ушел от всех, и от себя тоже.

Так просто ты от меня не уйдешь, Коринна. Мне решать, бросишь ли ты меня.

– Смотри внизу справа. Адрес книжного магазина.

– Я забыл очки. Что там?

– Ришикеш.

– Блин.

Глава 8

Вернувшись в студию, я включила хип-хоп и занималась до полного изнеможения. Голова опустела, пот лился ручьем, все мышцы отчаянно болели. Потом руки отказались слушаться. Я рухнула на коврик. Глубоко вздохнула. Закрыла глаза, снова открыла, пощупала колотящийся пульс. За окном смеркалось. Чем темнее становилось в комнате, тем больше она казалась. Чем больше казалась комната, тем более одинокой я себя чувствовала. Чем более одинокой я себя чувствовала, тем ближе придвигались проклятые коробки, где лежала моя жизнь, которая перестала быть моей жизнью. Я увидела, как коробки медленно, одна за другой, открываются и появляется все то, о чем я сегодня не рассказывала, чтобы меня не сочли сумасшедшей. Вдруг нахлынули воспоминания. Все вернулось. Я сдалась.

Наконец-то я могла от души выплакаться.

* * *

Я радовалась, что меня никто не видит. И одновременно хотела, что кто-нибудь был рядом. Кто-то, кто понимает меня, потому что мы похожи. Я ничего не рассказала тетке-психологу, потому что мне было стыдно. При этом событие, которое выбило меня из колеи, вовсе не такое, какого следовало бы стыдиться. Скорее его можно назвать чудом.

* * *

Оно произошло там, где чудес не ждут, в магазине «ИКЕА», в самый обычный субботний день. Нам нужны были несколько контейнеров для хранения вещей, доски для полок и всякие мелочи. Дети со мной не пошли, но их списки покупок всплывали на экране телефона, пока я катила тележку мимо мебельных гарнитуров. Взвинченная и замотанная, как и все остальные семьи в зимних куртках, которые сновали с рулетками вокруг детских кроватей и кухонных шкафчиков. Я блуждала мимо никому не нужных вещей: корзинок, подушек, плюшевых собак. Стрелки на полу указывали в направлении кассы, но всякий раз, когда мне казалось, что я пришла, появлялся новый поворот, и повсюду висели таблички, которые никуда не вели, только к скидкам и семейным картам. На огромных полках стопки ящиков с дешевой мелочевкой. Ни дверей, ни окон, зато неумолкающая музыка для поднятия настроения. Я задумалась, а не ночуют ли здесь некоторые покупатели на икеевских кроватях под икеевскими одеялами, потому что не нашли выхода до закрытия магазина. Плененные и опьяненные благоустройством дома, и это-то в городе, где дома никто не бывает, где все бесконечно находятся в пути. Я видела напряженные лица, социальную усталость, бесприютные часы, проведенные в метро. И я была… такой же. Страшное понимание – ведь нам свойственно думать, что мы не такие, как все, но в итоге ты всего лишь крохотный муравей в огромном муравейнике, бегающий без передышки по муравьиной тропке. А ради чего? Чтобы рождались дети-муравьи, которые тоже будут строить муравейники, когда старые муравьи умрут, обессиленные гонкой.

Внезапно я почувствовала тяжесть в груди. На лбу выступил холодный пот. Я прижала ладони к ключицам и попыталась дышать животом, но сердце бешено колотилось. Искусственный свет, жужжащие кондиционеры – я чувствовала себя замурованной в этом безоконном мире, в собственном теле. Я испугалась, что задохнусь. Мне нужно было на воздух. Я огляделась и заметила табличку с зеленой надписью ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД. Сквозь матовое стекло проникал дневной свет. Держась за тележку, я двинулась вперед. Десять метров, целая вечность. Никто ничего не заметил.

Из последних сил я толкнула тележкой дверь. Та не поддавалась. Я навалилась всем телом, дверь распахнулась и выплюнула меня наружу. В лицо ударил холод. Шел снег. Сражаясь за каждый вдох, я ощущала свою кожу и как бьется пульс в висках.

* * *

Потом в глазах почернело. Ноги подогнулись, будто резиновые. Я упала на асфальт. Испугалась, какой он жесткий. Я не потеряла сознание полностью, лишь частично, вообще-то все происходило по-другому: сознание потеряло меня, впечатления, мысли, чувства – все исчезло. А сознание осталось. Я понимаю, что это звучит странно, но словами описать невозможно – это было за пределами всего, что я знала раньше. И в то же время так естественно, словно никогда и не было иначе. Я лежала на асфальте. Не знаю, как долго. Мир остановился. Двигались только снежинки. Я удивленно наблюдала, как они парили в воздухе и умирали на моем лице, превращаясь в капли. Сотни, тысячи снежинок, танцуя, слетали на землю, и каждая была шедевром природы. Белые звезды, падавшие с неба. Как простой замерзший дождь может быть таким прекрасным? Я замечала каждую структурную мелочь, мельчайшие разветвления и уголки, словно из крохотных еловых веточек, четкие симметричные призмы, созданные случайностями и закономерностями из воды и воздуха, пустоты и объема.

* * *

Я испытала чувство безграничной свободы. Я играла снежинками. Я могла замедлить их падение, расширяя сознание до тех пор, пока время не потеряло всякое значение. Я находилась в центре этого калейдоскопа из совершенных, меняющихся форм, я и созерцала его, и была его частью. Я могла смотреть в любом направлении. А потом увидела себя: я лежала с закрытыми глазами и одновременно видела себя сверху. Я видела и других людей на парковке. Они не замечали чуда, свершавшегося над их головами. Я была единственной, кто сознавал его, пока все бродили словно во сне, – этот тихий восторг, вызванный мимолетной совершенной красотой, возникавшей без моего участия. Время растягивалось до бесконечности. Я больше не могла оставаться среди людей, я отвернулась и поднялась, легко, словно воздушный шарик. Без страха, без спешки, в вихре снежинок. Где-то за облаками угадывалось солнце. Я двигалась к свету… но в то же время что-то тянуло меня назад, какой-то низкий, глухой звук, словно кто-то звал меня издалека, и внезапно я почувствовала холод. Я увидела мужчину и женщину, стоявших около меня на коленях. Они щупали мой пульс, трясли руки. Мгновение я безучастно смотрела на них, но потом сила тяжести втянула меня обратно в тело. Я ощутила пульсирующую боль в висках и открыла глаза.

– Вам лучше?

– Вы меня слышите?

Мужчина приподнял мою голову, женщина, наоборот, попыталась опустить ее, они заспорили, а я была невероятно разочарована, что вернулась. Я была так близко к солнцу.

* * *

Если вы мне не верите, можете считать меня сумасшедшей. Но я клянусь, что так и было. Ничего сверхъестественного не произошло. Я не встретила ангела. Мое сердце не остановилось. Жизнь не промелькнула перед глазами, подобно фильму. Это не был опыт клинической смерти, всего лишь измена. Я полюбила другую жизнь.

* * *

Зря я рассказала об этом. Сразу после возвращения домой. Дети не смеялись надо мной. Джонас был голоден, потому что я пришла поздно, а Ясмин больше переживала из-за ссоры с приятелем, потому что мы не разрешали ей поехать с ним в Амстердам. И еще ей не понравилась лазанья. Аднан ничего не сказал, он просто радовался, что со мной ничего не случилось.

Как будто со мной ничего не случилось.

Потом заговорили о текущих делах. Домашние задания по математике, счет за визит Ясмин к стоматологу и хватит ли срока действия договора на сотовую связь, чтобы Джонас забрал мой старый мобильник. Я сидела за кухонным столом, как в старом нуар-фильме. Потом Аднан спросил, все ли со мной в порядке. Я ответила, что все в порядке, и подумала: теперь мне этого мало. Я пережила нечто непостижимое. Я хочу пережить это снова.

* * *

Может, со мной случилось то, что древние йоги называли самадхи? Абсолютный покой, состояние чистого познания? Но тогда мое возвращение не принесло бы столько беспокойства. Я всегда больше доверяла осязаемому, чем неосязаемому, телу – больше, чем духу, потому что тело не лжет. Моя йога работала и без медитации, моим моджо было движение. Так что я отправилась в студию и попыталась с помощью последовательности инь вернуться в это состояние. Но дверь в иную реальность захлопнулась. Я почувствовала только боль в затылке и ощущение замурованности в собственном теле. Потом пришла на занятия вечерняя группа. Я не подавала вида и пыталась сосредоточиться. Учить, задавать направление – это всегда помогает мне собраться. Но теперь это не сработало. Это было самое паршивое занятие в моей жизни. Йога означает объединение, но никогда еще я не чувствовала себя такой изолированной. Рассеянной. Безучастной. Я подумала, не получил ли мой мозг травму при падении. Не лучше ли сделать паузу. Существует прием, который позволяет проверить, не слишком ли большой нагрузке подвергается тело при занятиях йогой. Нужно улыбнуться, выполняя асану. Если не получается – значит, ты чересчур напряжен. Тогда нужно сделать перерыв. Прогуляться на воздухе, поспать, дать телу передышку. Улыбнуться-то у меня получилось. Я все-таки профессионал. Но при этом возникло такое чувство, будто я продаю успокоительные таблетки. Я слышала собственные слова, и мне казалось, что я сама себя обманываю.

– Извините, – подала голос женщина из последнего ряда. – Я не могу расслабиться под такую музыку.

Она была из тех, кто постоянно чем-то недоволен. Обычно я контролирую такие ситуации. Сейчас я заметила, что недосмотрела и поставила плейлист на воспроизведение вперемешку. И вместо «Ом, Шанти, Шанти, Шанти» играла песня Алиши Киз. Я отмотала назад, но включилась быстрая композиция Анушки Шанкар. В зале зашушукались. Мол, только под индийскую музыку можно расслабиться. Нет, индийская музыка действует на нервы. И вообще настоящая йога есть только в Индии. Я теряла авторитет. Вместо того чтобы сохранять спокойствие, я рявкнула:

– Кому не нравится музыка, пусть идет в другое место!

Вечно недовольная поднялась и вышла, хлопнув дверью. В тот же миг я пожалела о своих словах. Все уставились на меня.

– Извините, – пробормотала я. – Была не права.

Я выключила музыку и попыталась очистить вибрации тремя мантрами Ом. Но в третий раз никто уже не повторял за мной, беспокойство нарастало, а собственный голос показался мне чужим. Я почувствовала себя не в своей тарелке. Почувствовала эгоизм учеников, их требовательность, отсутствие чувства юмора, духовную напряженность. Они вели себя так, словно дух йоги не связывал сердца, а парил где-то над головами. Каждый был сам по себе.

Тем вечером я поняла, что захлопнулась еще одна дверь – дверь в мою прежнюю жизнь. Я была уже не я. Словно между мной и моим сознанием возникла стеклянная стена. Прозрачная, но непробиваемая, как бы сильно я ни стучала.

* * *

Я никогда еще не сомневалась в выбранном пути йоги. Были, конечно, и волнение перед занятиями, и боли в мышцах, и изнеможение, но стоило мне оказаться перед учениками и начать занятие, я чувствовала себя на своем месте. Йога была мной. Всегда жила во мне. Но порой я сомневалась, кто такая я. Возвращаясь после занятий в свою жизнь, я чувствовала себя актрисой, оставшейся без роли. И это чувство, порой вспыхивавшее, а чаще забывавшееся, теперь превратилось в главное. Я застряла на нейтральной полосе. Не там и не здесь. Я во всем сомневалась. Кто я такая, для чего живу. Мое существование казалось мне невероятно ограниченным. Конечно, я любила свою семью. Любила Аднана. Любила, когда мои ученики приходили на занятия измотанными, а после занятий на их лицах появлялись улыбки. Но среди всех возможных путей, которые я могла бы выбрать, тот, что я называла своей жизнью, был лишь одним из многих. Если живет только одно Я, остальные не исчезают. Просто забываются. Задвигаются в каморку непрожитых возможностей. Из года в год каморка пополняется, каждая отвергнутая развилка оказывается там – упущенная любовь, нерожденные дети, отложенные путешествия, несделанная карьера. Мы никогда не узнаем, что было бы, если бы мы воспользовались шансом, а жизнь, которой мы живем сейчас, оказалась бы в каморке упущенных возможностей. А пока там накапливаются несбывшиеся мечты, собственное существование сжимается до строго отрегулированного плана. От приготовления завтрака детям и покупок до ночных подсчетов в постели – я не жила, а выполняла пункты плана. Я жонглировала одновременно несколькими мячами и разбивала ими же собственные желания. А время уходило. Если жизнь – это широкая улица, от которой отходят развилки к другим улицам, то с годами эти развилки становятся все реже. И скоро дорога оборвется. Конец еще не виден, но ты знаешь, что это ненадолго.

* * *

Мне было стыдно за такие мысли. Это называется беситься с жиру. Есть люди, которые спят под мостом. Но для меня это стало вопросом существования. Люси Фербер перестала быть преподавателем йоги, матерью, женой, ей даже не хватало ума делать покупки, потому что она забывала нужное, а пакеты у нее рвались. Люси Фербер бегала за катящимися апельсинами. Но она не могла больше вернуться в безграничное чувство чистого сознания, когда была свободна и одновременно связана со всеми. Люси Фербер была инопланетянином в супермаркете, зомби в зале для йоги. О любви и говорить нечего.

* * *

Жизнь происходит там, где ты в чем-то участвуешь. Я это знала, но не могла отделаться от голоса, который нашептывал мне, что мое место не здесь. Аднан ночами держал меня в объятиях и говорил, что любит меня. Я хотела ответить тем же, но не могла проникнуть сквозь разделявшее нас стекло. Не потому что любви не было – он был лучшим из мужчин, которых я знала. А потому что нечто во мне возлагало на него ответственность за то, что я попала в ловушку под названием семья. Нет, я, конечно же, любила детей. Но это был не мой выбор.

* * *

Аднан никогда мне не врал. Уже при первой встрече он рассказал о своей семье. И хотя мы сразу понравились друг другу, он не стремился начать отношения. Он тогда еще был женат на Джеральдине. Аднан приводил детей на послеобеденные занятия, пока она проходила химиотерапию. Потом он отправлялся на работу в ресторан, а после йоги Ясмин и Джонас сами шли домой. Иногда их забирала Джеральдина. Мы нравились друг другу. Она надеялась. Она говорила, что когда все закончится, тоже займется йогой. И однажды она не пришла. Я не была на ее похоронах. Трудно объяснить, почему я не смогла, скажем просто: я не люблю похороны.

Дети продолжали заниматься йогой. Аднан погрузился в тоску. Дети часто задерживались в студии, садились в уголке и делали домашние задания. В Африке говорят, что нужна целая деревня, чтобы вырастить ребенка. Однажды Аднан пригласил меня поужинать в своем ресторане. Он сам готовил, а когда кухня закрылась, мы сидели в пустом зале среди поднятых на столы стульев, смеялись, пили и рассказывали истории. Все было просто и естественно. Словно мы ждали друг друга. Мы не медлили, но и не торопились. Каждое прикосновение было приятным. Не о чем было размышлять. То есть, конечно, размышлять можно было бы о многом, но это был один из тех редких моментов, когда просто все хорошо.

Хотя мы во многом разные, а может, как раз благодаря этому мы смогли исцелить друг друга. Без усилий. Просто находясь рядом. Старые демоны потеряли свою силу. Временами он испытывал страх потерять меня, а я боялась, что мой Чужой вернется. Но если мы и теряли друг друга из вида, дети снова сводили нас вместе. На каждую годовщину я удивлялась, что мы все еще пара, а Аднан удивлялся, почему я удивляюсь. Именно он предложил жить вместе, и если бы он не знал, что я считаю брак ненужным, давно надел бы мне кольцо на палец. Но, кажется, он чувствовал, что лучше не будить Чужого во мне. Ведь все шло хорошо.

* * *

До того проклятого субботнего дня, когда мое старательно выпестованное Я растворилось, а мое место занял Чужой.

* * *

Аднан ничего не понимал.

– У тебя появился другой?

– Нет.

– Я что-то не так сделал?

– Нет.

– Может, тебе обратиться к врачу?

– Нет.

Он пытался все объяснить естественными причинами. Предлагал обыкновенные решения. Как будто можно просто отремонтировать человека, который сломался. Объяснить ему, что произошло в ту субботу, было все равно что пытаться рассказать слепому, что такое солнечный свет. Он по-своему может понять, поскольку чувствует тепло на коже и что-то видит, но у вас никогда не будет одинаковых воспоминаний и чувств. Это сводит тебя с ума, и ты начинаешь сомневаться, твой ли это человек, потому что он внезапно становится чужим. При этом отдаляешься ты сама, но в тот момент не замечаешь этого.

* * *

Потом у нас перестало получаться в постели. Наши тела говорили на разных языках, расходились, отгораживались. Аднан сначала грустил, потом злился, потом ушел в себя.

* * *

Той ночью, когда ситуация накалилась и мы спорили так громко, что разбудили детей, я поспешно собрала вещи и убежала из квартиры с одной спортивной сумкой. Ничего не объяснив детям. Я спросила Рики, могу ли несколько раз переночевать в студии.

– Конечно, – ответила она. – Я все равно уезжаю. Но тебе нужно отдохнуть. Ты плохо выглядишь. Поехали со мной на фестиваль. Заправишь душу.

– Я сейчас не выдержу Индию.

– Ты и в прошлом году так говорила. И в позапрошлом. Ты единственный преподаватель йоги, который еще ни разу не съездил в Индию.

Для меня это было слишком. Мне не нужен был фестиваль, где будут тысячи людей, да еще в Индии, которая представлялась мне атакой на чувства. Мне нужно было спрятаться в раковину. Где никто не будет спрашивать, как у меня дела. Потому что мне нечего ответить. Потом я лежала ночью в студии и отчаянно хотела, чтобы рядом был кто-нибудь, кто спросит, как мои дела. Знаю, логики тут нет.

* * *

На следующий день пришли Ясмин и Джонас. Они принесли плейлист, который вместе составили для меня. Мои любимые песни. Там была даже «Люси в небесах». Мы сидели на полу в студии, и я разревелась. Потом Джонас сказал: «Мама, пойдем домой». Не «Люси», как обычно. Эти слова глубоко тронули меня. Не потому что он признал за мной право на место Джеральдины. Он признал его раньше. А потому что в этот момент я поняла, что он привязался ко мне. У меня часто было ощущение, что я не соответствую требованиям. Аднан был прирожденный папа-медведь, а я никогда не знала, хорошая ли я мама-медведица. Ясмин и Джонас вечно на что-то жаловались. И когда это не родные дети, ты думаешь, что не справляешься с обязанностями. А на самом деле они ко мне привязались. Мне больше ничего не нужно было делать. Я давно достигла цели. И они оба были мне благодарны.

Это осознание привело в движение поток мыслей и чувств. Часть меня захотела тут же пойти с ними домой. Но Чужой во мне почуял опасность. А я из-за проклятой стеклянной стены не могла сказать почему. И я попросила время на размышления. Они оба обняли меня на прощанье. Я не знала, как мы будем жить друг без друга.

* * *

Ночью, когда я осталась наедине с Чужим, мне страшно захотелось домой. Квартиру Аднана, куда я переехала после смерти Джеральдины, я постепенно сделала своим домом. Сначала было трудно обрести свое место, а не быть просто запасной фигурой. Мы пару раз поспорили, и с каждым разом Аднан рос в моих глазах. Конечно, он горевал по Джеральдине, но его сердце оставалось открытым. Мы покрасили стены и сделали перепланировку. Убрали все, что казалось мне слишком мрачным. Я люблю, чтобы было светло. Постепенно его дом становился моим. Причина, по которой я противилась возвращению, имела глубокие корни: квартира стала моей зоной комфорта – надежная, безопасная, проникнутая духом папы-медведя, но чего-то недоставало. Я видела себя в этой квартире так, словно подсматривала снаружи через окно за жизнью другой женщины. Жизнью, которая не заслужила своего названия, слишком ограниченной и пустой. Может, нужно свернуть на последней развилке, пока не поздно? Еще раз начать сначала? Или глупо отпустить Аднана лишь потому, что лучше уже не будет? Я не спала всю ночь. Делала асаны и пранаямы. Пыталась услышать внутренний голос. Но нить разорвалась, и я не могла ухватить ее кончик. Словно космонавт, рискнувший слишком далеко зайти в открытый космос и гонимый невесомостью все дальше от родного корабля. Подо мной крохотный, непостижимо прекрасный земной шар, вокруг темная Вселенная. Кислород на исходе, а рация не работает.

* * *

На следующий день мы с Чужим пришли в квартиру. Когда там никого не было. Мы упаковали мои вещи в коробки, отнесли их в машину и поехали в студию. Там мы свалили все в угол, удивляясь, как много набралось всякой ерунды и как мало, собственно, нужно для жизни. Вечером позвонил Аднан, мы говорили и плакали. Я ничего не решила, сказала я, но ты не заслуживаешь любви наполовину. Или я вернусь полностью, или не вернусь совсем. Чем больше Аднан боролся за меня, тем больше я отдалялась, это было безумием. Когда он протягивал мне руку, я говорила: «Мне нужно собственное пространство». Когда он говорил: «Все наладится», меня бросало в пот от страха. Я надеялась, что он откажется от меня. Чтобы на меня больше не давило осознание, что все зависит от меня. Но он не отступался.

Старый папа-медведь.

Почему, черт побери, я не могла доверять ему?

* * *

Фронт посыпался и с другой стороны. Там, где я всегда чувствовала себя уверенной. Работа – люди впервые стали отказываться.

«Ничего личного, Люси».

«Мне просто нужно посмотреть, подумать».

«Тебе хорошо бы отдохнуть».

Они чувствовали мою слабость; ничто не распространяется так быстро, как слух, что преподаватель выгорел. Как раз в той сфере, где все вращается вокруг ментального здоровья. Йога давно превратилась в спорт высоких достижений. И если ученики меняли преподавателя, они редко возвращались. Я оказалась перед лицом потери своего главного богатства – доверия учеников. Тут я действительно испугалась. Что не смогу зарабатывать на жизнь.

Чужой стоял за спиной и молчал.

А потом однажды вечером в студию ворвался Лоу.

Промокший, как бродячий пес, и бледный, словно всю ночь прокутил. Он смущенно провел рукой по длинным седым волосам и сказал:

– Она пропала.

Глава 9

Застрекотал дверной звонок. Я поднялась с коврика, включила свет и поприветствовала последних верных поклонников, участников занятий в 18 часов. Намасте, намасте, да, у меня все хорошо, просто прекрасно. Пока они переодевались, я позвонила Лоу.

– Люси. – Он говорил хрипло, будто только что проснулся. – Ты как?

– Лоу. Мы летим в Индию.

– Нет.

– Почему?

– Может, она не хочет, чтобы ее нашли.

– Может. Но я хочу с ней поговорить.

– О чем?

Если бы я знала. Но я понимала, что здесь мне не будет покоя. Коринна поступила правильно: если уж скрываешься, то будь последовательной. Не останавливайся на полпути. Если правда то, что сказал Лоу, и Коринна оставила в Индии часть себя, то она отправилась туда, чтобы снова обрести ее. И я не могла отделаться от чувства, что мне не хватает как раз этой части, чтобы все, что рухнуло, снова наладилось.

– Иногда нужно оставить прошлое в покое, – сказал Лоу.

– Если ты не полетишь, я полечу одна.

* * *

Аэропорт Берлин-Тегель, 17 марта 2019 года. Место 33В. Я действительно села в этот самолет. До Дели. Взревели турбины, меня вдавило в сиденье. Я была уже не здесь и не там.

Коробки я перевезла в магазинчик Лоу, а ключ от студии бросила в почтовый ящик. Этим утром ученики обнаружили запертую дверь. Когда Рики позвонила, я не ответила.

* * *

За спиной, двумя рядами дальше, сидел Лоу. Он добыл последний билет, когда понял, что я не отступлюсь. Он такого не ожидал. И я, честно говоря, тоже. Аднану я только сегодня утром отправила сообщение.

Я в Индии. Скоро вернусь. Не жди меня. Поцелуй за меня детей. Люблю, Люси.

Я не хотела исчезнуть бесследно. Бесследно, как Коринна. Но все равно струсила. Аднан примчался в аэропорт, чтобы удержать меня. Его растерянность разрывала мне сердце. Хорошо, что дети при этом не присутствовали, я не смогла бы их бросить. Но на самом деле я их бросила. Моя вина не уменьшилась от того, что я не видела их разочарованные глаза. Лоу торжественно пообещал Аднану, что присмотрит за мной. Словно мне это нужно. Я опасалась, что скорее мне придется присматривать за Лоу. Он совсем растерялся. Встал прежде, чем погасла надпись «Пристегните ремни», и стал уговаривать мою соседку поменяться с ним местами. Ее место возле прохода на его место в середине ряда.

– Простите, – сказала я. Мне было неловко.

Она отказалась, и Лоу рассказывал ей о Коринне, пока ей не надоело и она не встала. Бортпроводник уговаривал Лоу вернуться на свое место, но тот втиснулся рядом со мной. Теперь я еще и о нем должна беспокоиться. Но я была рада, что он все же поехал, пусть и против желания. Потому что между мной и Коринной лежало не только расстояние в четыре тысячи миль, но и дистанция в пятьдесят с лишним лет, которую я должна была преодолеть, чтобы найти ее. И единственное, что могло сократить эту дистанцию, была история Лоу. Мне стало ясно, что кое-что я не понимаю. Потому что они не хотели мне рассказывать или потому что я не хотела знать, чтобы сохранить наш идеальный мир.

* * *

Было время, когда истории помогали навести в мире порядок. В детстве мне на ночь всегда читал Лоу, а не Коринна. Та считала сказки мещанством. А Лоу нравилось додумывать что-то от себя. Сказки братьев Гримм я узнала сначала в версии Лоу, а только потом в оригинале. Белоснежка и семь гномов превращались в кантри-бэнд, Золушку звали Cinderella[35], а на ее балу танцевали персонажи из песен Дилана: «Наполеон в лохмотьях», «Дипломат, который носил на плече сиамскую кошку» и «Коринна, Коринна», которая после полуночи со звонарем из Нотр-Дама подметала «Улицу Опустошения». Позднее, научившись читать, я была страшно разочарована. Не Лоу, а скучными братьями Гримм. С тех пор я знала, что ко всем рассказам папы нужно относиться осторожно или, во всяком случае, с юмором.

* * *

Потом Коринне захотелось свободы. Мне было лет тринадцать. Достаточно взрослая, чтобы все понимать, но слишком юная, чтобы осознать. Они стояли в гостиной у стереосистемы и как раз делили пластинки, когда я вошла. Коринна сказала мне что-то вроде: «Я переезжаю, но буду жить недалеко, ты в любое время можешь прийти ко мне». Лишь увидев белое как мел лицо Лоу, я поняла, что случилось что-то плохое.

– Почему? – спросил он ее почти с мольбой.

– Сам знаешь, – ответила Коринна.

– Мы можем все обсудить.

– Мы двое – да. Но мы не одни. Рядом всегда есть третий.

Я испугалась, решив, будто я виновата, что они не могут поговорить друг с другом.

– Нет, ты ни при чем, – сказал Лоу и ласково погладил меня по голове. Мне было неприятно. Возникло чувство, что я не имею права здесь находиться.

– А кто? – спросила я, и Лоу посмотрел на Коринну тем странным взглядом, который всегда появлялся у него, когда они хотели поговорить о взрослых вещах. Коринна в ответ на этот взгляд промолчала, как молчала только тогда, когда он так смотрел. В остальных случаях она не лезла за словом в карман. Но в этот раз от меня было не отделаться.

– Кто третий? – спросила я, будучи достаточно взрослой, чтобы понимать: иногда бывает больше двух человек.

– Никто, – ответила Коринна и сообщила Лоу, что он может оставить себе «Битлз», если отдаст ей «Дорз». Не дожидаясь ответа, она сняла пластинки с полки и положила в открытую сумку, стоявшую рядом на греческом ковре. Я до сих пор помню лицо Джима Моррисона на обложке, ангельское и угрюмое, словно он бесстыдно пялился на меня.

* * *

Вечером, когда мы с Лоу остались одни, он разрешил мне смотреть телевизор сколько захочу. Но мне совсем не хотелось. Я хотела знать, кем был этот «никто». А Лоу, который наводил порядок в коллекции пластинок, не проронил больше ни слова. Затем он, словно желая отвлечь меня, сказал, что пора спать и что он почитает мне. Но я не хотела слушать истории.

Потом, лежа в своей комнате, я слышала сквозь прикрытую дверь, как он наигрывал на гитаре песню, которую Коринна забрала с собой.

This is the end, beautiful friend
This is the end, my only friend
The end of our elaborate plans
The end of everything that stands[36].

Мне представилось, что он не один в комнате. Что с ним «никто», его beautiful friend.

И захотелось, чтобы у меня тоже был кто-то подобный.

* * *

Самолет накренился. В иллюминаторе был виден унылый городской пейзаж.

– Снимки из вашего путешествия с собой? – спросила я Лоу.

– Нет.

– Ты же обещал взять их.

– Я везде искал… Не помню, где они.

– Ты же ничего не выбрасываешь!

– Может, их Коринна прихватила.

Или он их и не искал. Я вспомнила, что уже в юности видела эти снимки. А потом забыла, как многое, что кажется неважным, потому что важным становится другое. Я подумала о пустом месте на стене в доме Коринны. Она не спрятала воспоминания, как Лоу. Она дала им место. Я была уверена, что ту фотографию она взяла с собой. Вопрос в том, почему именно фотографию с Марией. Хотела отыскать ее? Если да, то почему именно ее, первую любовь Лоу?

– Та фотография с двумя девушками… кто тогда фотографировал?

– Какая фотография?

– Которая исчезла.

– А-а. Там все время кто-то что-то снимал. У меня был даже снимок с битлами, вот бы найти его…

– Ты был влюблен в Коринну?

– В нее все были влюблены.

Я почувствовала, что мне не пробиться. Нужно было искать другой путь. Я откинулась на спинку кресла и повернулась к нему:

– Ладно, Лоу. Расскажи про Марию.

Глава 10

Все, что ему было нужно, это руль под ладонью и дорога под четырьмя колесами.

Джек Керуак

Тропа хиппи, 1968 год

Для начала нужно сказать, что снимок Марии и Коринны был сделан вовсе не в Индии. Водопад, похожий на райский, они обнаружили на сельской дороге. В Каппадокии. А может, в Иране. Или в Афганистане. Пейзажи расплывались, бесконечные улицы, названия городов. Большой Арарат, куда пристал Ноев ковчег, цветущие сады Исфахана, разрушенные дворцы Персеполиса. Высокие облака, ленивые полуденные часы, вид сквозь ветровое стекло, словно заезженная экскурсия в синемаскопе, под рев мотора и проникновенный голос Марка. Его грива трепетала на встречном ветру, а он распевал «Солнечный свет твоей любви»[37], отбивая такт на руле. Дороги через богом забытые места, которые выглядели так, словно там никогда не ступала нога человека. Кусты, чертополох, шакалы. Жаркие дни и звонкие, холодные ночи. «Пенелопа» держалась стойко. Иногда Лоу высовывал голову в окно и смотрел, как «вращаются колеса»[38]. Это зрелище завораживало. И когда ночью он закрывал глаза, колеса продолжали крутиться в голове. Тогда, чтобы наконец уснуть, он рассчитывал, сколько оборотов они сделают по пути в Индию, сотни тысяч, миллионы.

* * *

Коринна и Мария принадлежали к разным стихиям. Земля и огонь. Фотография, на которой они выглядели лучшими подругами, получилась случайно. Возможно, Марк как раз рассмешил их. Потом сунул Лоу в руки портативный фотоаппарат и прыгнул в воду. «Бомбочкой», совершенно голый. Он не стеснялся, в отличие от Лоу, который всегда был несколько скованным. Голым Марк выглядел еще красивее. Мускулистый, как греческий бог. И все же с Коринной ничего не получалось. Никто не делал первого шага. Возможно, существовал закон, согласно которому юный бог и юная богиня не могут быть вместе. Кто-то из них должен стать человеком, но ни он, ни она не хотели этого.

* * *

Когда Лоу наконец вошел в воду, ему тяжело было не сравнивать тела Марии и Коринны. У Марии грудь была женственнее, но Коринна излучала больше огня. Мария стояла под водопадом, прислушиваясь, тогда как Коринна радостно вскрикивала. Лоу показалось, что они находятся в разных водах.

* * *

После купания они насухо вытерли друг друга, затем парни отправились искать дрова для костра.

Марк толкнул Лоу в бок:

– Come on, ты ведь ее тоже хочешь!

– Бред.

Лоу поднял с земли сук. Над скалистым пейзажем веял теплый ветер.

Марк рассмеялся.

– Не ври хотя бы сам себе.

– Она, конечно, жгучая штучка. Но можно держать себя в руках, правда? Если не хочешь обидеть любимого человека. Этим люди отличаются от животных. А почему, собственно, у тебя с ней ничего нет?

Марк ухмыльнулся:

– Лоу такой Лоу. Сама преданность, готов на жертвы. Всегда высокоморальный. А на самом деле ты такой же эгоист, как и все. Просто не хочешь признаваться. А отличие от животных одно: в человеке больше свинства. Ни одно животное не воюет с себе подобными.

Лоу рассердился, но не желал спорить.

– Трахни ее, если тебе хочется.

– Может быть, – ответил Марк.

Он поднял сук. Потом еще один. Постучал ими друг о друга, рассмотрел, отбросил один.

Лоу не понимал его. Куда бы они ни приехали, все парни были без ума от Коринны. Они или клеились к ней, или слишком стеснялись, чтобы клеиться.

– Марк, она на тебя запала.

– Думаешь?

Лоу удивился, что Марк сомневается. Марк, избегая его взгляда, двинулся дальше, они дошли до корявого дерева, стоявшего у края дороги. Все ветви были увешаны трепещущими на ветру лентами. Одни уже выцвели и порвались, другие оставались свежими. Лоу мог лишь предположить, что это дерево желаний.

– Что ты загадаешь? – спросил Марк.

Лоу задумался.

– Ну же, брат! Загадывай желание!

Лоу снял шарф, чтобы привязать его к дереву.

– А ты? – спросил он, чтобы отвлечь внимание от себя.

– А мне ничего не надо, – ответил Марк.

Лоу не поверил ему. Он искал свободное место на дереве.

– Так не получится, – сказал Марк, забрал у него шарф и полез на дерево. Ветки гнулись под его весом. С ловкостью обезьяны он добрался до верхушки.

– Осторожно! – крикнул Лоу.

Марк привязал шарф к ветке на самой макушке.

– Вот. Надеюсь, желание было стоящее, – крикнул он.

Затем раскинул руки и, балансируя как канатоходец, расхохотался.

– Слезай! – крикнул Лоу.

Марк издал радостный вопль, разнесшийся по всей степи. Он живет в ином мире, подумал Лоу, куда простым смертным вход заказан. Живет жадно, ничего не боится. Он бы сунул голову в пасть тигра ради новых ощущений.

* * *

Женщины были нужны Марку только при пересечении границы. В их лифчиках он прятал гашиш. Обычно они вообще не носили лифчиков, надевали только у границы, где обыскивались автобусы хиппи. В Афганистане гашиш был не запрещен, но и не разрешен. В этой серой зоне таможенники могли изрядно потрепать нервы. Они вынимали сиденья, выбрасывали коврики, а если что-то находили, то конфисковывали паспорта и даже машины. Тогда можно было откупиться. Только к женщинам таможенники не цеплялись. Марк однажды даже продал наркотики полицейским. И сделал на этом неплохие деньги. Счастливчик. Гашиш был повсюду, отличного качества и баснословно дешево. За сорок марок можно было получить килограмм «черного афганца», который был гораздо лучше, чем то, чем торговали в Гамбурге. Черный и тягучий, как резина. Марк утверждал, что с ним не обкуриваешься, а ловишь кайф.

* * *

Коринна все время гадала по «Книге перемен». Чтобы определить, где лучше пересекать границу, можно ли доверять этим незнакомцам… или не пора ли сменить попутчиков. Лоу завороженно смотрел, как она рисует на бумаге шесть линий, прямых и прерывистых, а если бумаги не оказывалось, она рисовала на руке. Кожа Коринны вся была изрисована знаками, понятными только ей, – карта принятых решений. Она любила принимать решения. Для Лоу, который бесконечно взвешивал за и против, это было дико, но в то же время притягивало; она повсюду видела знаки – в форме облаков, в мертвых животных на обочине или песнях по радио. Для нее все становилось пророчеством.

– Считай про себя, пока я не скажу «стоп», а потом назови число!

Так Коринна решала, сворачивать налево или направо, делать остановку или ехать дальше. Она никогда не объясняла своих ритуалов и не жалела о сделанном выборе.

И все время выпадало так, что она оставалась на борту.

Это сказывалось на настроении. Правда, Коринна любила спать в палатке, но поскольку с Марком у них ничего не складывалось, Марк чаще ночевал в автобусе. Так что Лоу лежал между Марком и Марией, словно начинка сэндвича, и у них с Марией тоже не складывалось. И кроме того, все приходилось делить – воду, полотенца, одеяла. За это время они научились узнавать друг друга по запаху пота. Марк утверждал, что отличит вегетарианца от мясоеда с закрытыми глазами. Коринна уже тогда была вегетарианкой, единственной из них, и Марк считал, что она пахнет очень невинно, что для Коринны не являлось комплиментом. Еду они готовили на керосинке, для Коринны не было ничего специального, просто макароны без тушенки, хлеб без колбасы, картошка без бифштекса. И не было такого, чтобы за едой она сидела в стороне, а они трое группкой. Нет, Лоу и Марк сидели по обе стороны от Коринны, а Мария тихо пристраивалась с краю. А когда Мария шла мыть посуду, Лоу играл на гитаре Коринны. Чаще «Роллинг Стоунз», которых обожала Коринна, и реже любимых Марией бардов – Джоан Баэз, Кэта Стивенса, Саймона и Гарфанкеля. Марк предпочитал психоделию и прогрессив-рок: «Прокол Харум», «Дорз», «Джими Хендрикс Экспиренс» или же новичков «Пинк Флойд». А Лоу сохранял преданность «Битлз» и Дилану – мейнстрим, но тогда как раз мейнстрим и был революционным.

* * *

Первое несчастье произошло на шоссе на подъезде к Кабулу. Никто не был виноват. Просто они оказались не в то время и не в том месте. За рулем сидел Лоу, когда их обогнал «фольксваген-жук» с афганскими номерами. На бешеной скорости он пронесся по плохой дороге, виляя туда-сюда, и скрылся. Через несколько минут они увидели впереди облако пыли. Лоу затормозил и, когда пыль улеглась, увидел в дорожной яме искореженный «фольксваген». Он лежал на крыше, колеса еще вращались. Все четверо выскочили из автобуса и помчались к месту аварии. Рядом с разбитой машиной лежал афганец в сером костюме. Его лицо заливала кровь. Ноги дергались будто сами собой. Лоу наклонился над ним и пролепетал по-английски что-то вроде: «Я могу помочь. Я будущий врач».

Мужчина показал на автомобиль, Лоу увидел женскую руку, торчащую из разбитого бокового окна. Вдвоем с Марком они сорвали погнувшуюся дверь. Женщина пыталась что-то сказать, но никто ничего не понимал. Она была на позднем сроке беременности. Все было залито кровью. Мария первой поняла, что кровь течет не из раны. Схватки давно начались. Лоу помчался обратно в автобус за аптечкой. Марк и Мария попытались вытащить женщину из-под обломков. Ее муж поднялся и, пошатываясь, побрел к автомобилю, показывая в сторону города:

– Doctor! Hospital!

– Поздно, – ответила Мария по-английски.

Мужчина заорал, чтобы они не трогали его жену. Марку кое-как удалось оттащить его от Марии. В яростной потасовке она единственная сохранила присутствие духа. Она знала, что нужно делать, и женщина поняла это. Она закричала на мужа, который наконец отпустил Марка, осознав, что Мария может помочь. Вместе они вытащили пострадавшую из машины. Она сохраняла удивительное самообладание, хотя раны были тяжелые. Она сознавала, что речь идет о жизни и смерти. Мария позвала Коринну и велела мужчинам уйти. Марк побежал к автобусу за полотенцами. Лоу слышал стоны роженицы, лежавшей между Марией и Коринной. Он торопливо перебинтовал голову мужчины, который воздевал руки к небу и громко молился. Потом мужчина, в залитой кровью рубашке, как помешанный метался из стороны в сторону, в отчаянии обвиняя себя. Лоу хотел помочь Марии, но внезапно у него потемнело в глазах. Колени подогнулись, и он рухнул на землю. Дальнейшее он воспринимал будто издалека и приглушенно, словно находился за занавесом. Крики женщины. Молитва мужчины. Потом тишина, жуткая тишина. И наконец, тихое хныканье.

Лоу поднялся и побрел к разбитой машине. Марк стоял рядом с женщиной на коленях и беспомощно смотрел в землю. Он поддерживал ее голову руками, а Мария приложила ребенка к груди матери. Ребенок еле слышно попискивал, женщина не шевелилась.

– Ya Allah! – кричал мужчина. – Ya Allah!

* * *

Они отвезли всех троих в больницу Кабула. Женщине сразу сделали операцию. Они ждали. Молча сидели на ступеньках у входа и курили, пальцы у всех подрагивали. Стемнело, они все ждали. Вышел врач и сообщил, что ребенок выжил, а мать умерла. Марк застонал и закрыл лицо руками. В небе поблескивали холодные звезды. Лоу захотелось домой. Он обнял Марка, прижал к себе. Одновременно он глядел на Коринну, сидевшую немного в стороне и растерянно смотревшую на братьев. В отличие от нее, он понимал, почему Марк так потрясен. И что брата он любит больше всех на свете. Даже больше, чем Марию. Никакая любовь к женщине не могла сравниться с судьбой, которую они делили с Марком с самого его рождения. Врач поблагодарил их за помощь и предложил переночевать у него. Мария была не против, но Марк отказался. А Лоу в тот день понял, что никогда не станет врачом. Потому что не годится для этой работы.

* * *

В гостинице, где останавливались хиппи, они сняли убогий четырехместный номер, приняли душ и легли спать голодными. Лоу закрыл воспаленные глаза, лежал и слушал возню тараканов на обоях и музыку из близлежащего кафе. Когда он проснулся ночью, Марка не было. Лоу выглянул в окно и увидел брата, одиноко стоявшего на улице. Словно он упал с неба и не понимает, что здесь делает. Марк вдруг поднял голову и посмотрел вверх. Лоу помахал ему. Марк беспомощно взмахнул рукой в ответ. Самый одинокий человек на земле.

* * *

На следующее утро их разыскал афганский врач и попросил их приехать. Отец новорожденного хотел поблагодарить за помощь. Отказаться было бы невежливо. Мария и Коринна отправились в больницу. Лоу придумал отговорку. Около полудня Мария и Коринна вернулись. Мария положила на столик в кафе цепочку с кулоном – золотой амулет с надписью на арабском. Он принадлежал умершей женщине.

– Ее муж настоял, чтобы мы его взяли. Он бы обиделся, если бы мы отказались.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Душевный покой (англ.). Также Peace of Mind – одна из легендарных неизданных песен The Beatles (1967). Существует только плохая демозапись, сделанная предположительно Джоном Ленноном и Джорджем Харрисоном и выходившая только на бутлегах.

Вернуться

2

VAR – исландская пост-рок-группа. Удо Линденберг (р. 1946) – один из самых известных немецких рок-музыкантов. Jethro Tull — британская рок-группа, существующая с 1967 г. – Здесь и далее прим. ред.

Вернуться

3

While My Guitar Gently Weeps – песня Джорджа Харрисона, вошедшая в «Белый альбом» (1968) группы The Beatles.

Вернуться

4

Пора в путь (англ.).

Вернуться

5

All Along the Watchtower (1967) – песня Боба Дилана, которую Джими Хендрикс в 1968-м включил в свою знаменитую пластинку Electric Ladyland.

Вернуться

6

Lucy in the Sky with Diamonds (1967) – песня The Beatles из альбома Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band.

Вернуться

7

Период бурной индустриализации Германии и Австро-Венгрии во второй половине XIX века, когда сложился особый архитектурный стиль, вобравший в себя элементы романской архитектуры, готики, ренессанса и барокко.

Вернуться

8

Across the Universe – песня «Битлз» из последнего альбома Let It Be.

Вернуться

9

Летом 1967 года в Сан-Франциско собралось около ста тысяч хиппи, этот праздник любви и свободы стал кульминацией движения «детей цветов».

Вернуться

10

Фильм (1957) Ричарда Торпе с Элвисом Пресли в главной роли.

Вернуться

11

Первое выступление «Битлз» в Германии произошло в 1960 году в одном из клубов Рипербана, злачном районе Гамбурга.

Вернуться

12

Я неудачник (англ.), песня «Битлз», вошедшая в альбом Beatles for Sale (1964).

Вернуться

13

Blowin’ In the Wind (1963) – песня Боба Дилана.

Вернуться

14

Речь идет о романе «Сиддхартха» (1922).

Вернуться

15

Речь идет о модном нью-эйдж гуру Бхагване Шри Раджнише (Ошо), ашрам которого в 70-е годы находился в индийском городе Пуна.

Вернуться

16

Махариши Махеш Йоги (1918–2008) – основатель учения о трансцендентальной медитации.

Вернуться

17

Брайан Эпстайн (1934–1967) – менеджер «Битлз» с 1961 по 1967 г., с которым у всей четверки были очень близкие, дружеские отношения, его называли «пятым битлом».

Вернуться

18

Парамаха́нса Йогана́нда (1893–1952) – индийский йог, сыгравший значительную роль в распространении на Западе древней духовной практики – крийя-йоги. В своей книге «Автобиография йога» Йогананда на собственном примере и на примере своего гуру описывает идеальную жизнь йога, посвятившего себя служению Богу и человечеству.

Вернуться

19

She’s Leaving Home – песня Дж. Леннона и П. Маккартни с пластинки «Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера».

Вернуться

20

California Dreamin’ (1965) – песня американской группы Mamas and Papas.

Вернуться

21

«Включись, проникнись, выключись» – фраза идейного лидера контркультуры 1960-х Тимоти Лири, ставшая девизом хиппи.

Вернуться

22

Ну же (англ.).

Вернуться

23

Американская группа, один из символов американской рок-музыки 1960-х, упоминается песня Suziе Q, написанная Дэйвом Хокинсом в 1957 г., но ставшая знаменитой в исполнении Creedence.

Вернуться

24

Я люблю твою походку, я люблю твой голос, Мария Кью (англ.).

Вернуться

25

Скажи, что будешь верна мне и никогда не оставишь меня, Мария Кью (англ.).

Вернуться

26

Скажи, что будешь моей, крошка, во веки веков, Мария Кью (англ.).

Вернуться

27

Кэт Стивенс (Стивен Деметре Георгиу, р. 1948, в 1978-м сменил имя на Юсуф Ислам) – британский рок-музыкант.

Вернуться

28

The First Cut Is the Deepest – хит из одноименного альбома (1967) Кэта Стивенса.

Вернуться

29

San Francisco (1967) – песня Джона Филлипса, лидера группы Mamas and Papas, написанная для его друга Скотта Маккензи и ставшая его единственным хитом; Chain of Fools (1967) – блюзовая песня американской певицы Ареты Франклин.

Вернуться

30

Аллен Гинзберг (1926–1997) – американский поэт-битник, оказавший огромное влияние на формирование контркультуры 1960-х.

Вернуться

31

Strange Brew (1967) – один из главных хитов группы Cream.

Вернуться

32

Песня Боба Дилана (1965), ставшая хитом в исполнении группы The Byrds.

Вернуться

33

Эдди Веддер – американский рок-музыкант, солист группы Pearl Jam.

Вернуться

34

Механизм защиты в психодинамической психологии, активное, направленное устранение чего-либо из сознания.

Вернуться

35

Американская хард-рок-группа.

Вернуться

36

Это конец, мой прекрасный друг,

Это конец, мой единственный друг,

Это конец всех наших планов,

Это конец всего, что есть. (англ).

Джим Моррисон, The End.

Вернуться

37

Sunshine of Your Love (1967) – песня группы Cream с альбома Disraeli Gears.

Вернуться

38

Намек на песню Джона Леннона «Наблюдая за колесами» (Watching the Wheels) с его последнего альбома Double Fantasy (1980).

Вернуться