Клэр Кода
Женщина, голод

Посвящается Б. К. и Т.,

посвящается нам

Любой жизни, чтобы поддерживать себя, нужно пожирать жизнь.

Лафкадио Хирн. Ночной вой

© Claire Kohda 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024

Часть 1

1

Парень из «Коры» стоит на солнце у входа. В Интернете я вычитала, что раньше в этом здании располагалась фабрика по производству печенья.

– Эй, привет! – парень кричит, обращаясь ко мне. Машет рукой.

И, преодолевая эти последние несколько метров, я чувствую себя неловко – под наблюдением. Когда я наконец приближаюсь, кажется, что после этого «эй!» прошла вечность.

– Привет, – говорю я.

– Лидия?

– Лид.

– Окей, привет, Лид. Ну а я Бен. Ты пришла посмотреть… – представитель «Коры» заглядывает в бумаги, – «а-четырнадцать».

– Да, – подтверждаю я.

– Ты же знаешь, там не очень с освещением, да? – Он снова смотрит на меня. – В общем, если захочешь, могу показать одну из студий со стеклянной крышей и тому подобным.

– Нет, все в порядке.

Бен приподнимает бровь:

– Фотография?

– Перформанс.

– Правда? – Он явно удивлен. (Распространенная реакция. Я кажусь застенчивой.) – Тогда понятно.

Он предлагает войти. Для этого нужно открыть большую металлическую дверь, а до того еще железную решетку перед ней, которая тоже заперта. Бену приходится использовать четыре ключа.

– Отличная защита, – говорит он в процессе. – Существенный плюс для женщин, которые тут работают. Если задержишься допоздна, думаю, все равно будешь чувствовать себя в безопасности.

Я задираю голову, осматриваю стену. Окна начинаются только с третьего этажа. Трудно забраться даже с лестницей.

– Ага, в общем, – Бен следит за моим взглядом, – на первом и втором нет окон, потому что здесь делали печенье, которое покрывали шоколадом.

– Оу! – произношу я.

– Ага, интересно, правда? – Дверь с лязгом открывается. – По сути, фабрику выстроили именно так, потому что шоколад тает на солнце.

Издаю еще один неопределенный звук.

Здание очень высокое. Первые два этажа кажутся частью фундамента.

Когда мы заходим внутрь, возникает неловкая ситуация. Каждый из нас показывает жестом, что пропускает другого, и затем мы сталкиваемся, пытаясь одновременно перешагнуть порог.

Мы идем друг за другом по темному коридору.

– Так ты сама откуда? – спрашивает Бен.

Некоторое время не отвечаю. Этот вопрос я тоже слышу часто.

– Ну, родилась в Англии. Но мой папа был японцем, а мама наполовину малайзийка.

Он оборачивается:

– О боже… черт… нет, прости, я имел в виду, откуда ты приехала сегодня? Типа, ты в Лондоне живешь?

– А, да, – лгу я. – Тут рядом, в Кеннингтоне.

На самом деле я не живу в Кеннингтоне. Просто увидела час назад это название на карте подземки.

– Классно! – говорит Бен. – Там довольно приятно, да?

Киваю.

Бен открывает дверь с табличкой «А-14». Я первой захожу в комнату. Довольно маленькая, но пойдет. У стены раковина и столешница. На ней микроволновка, под ней небольшой холодильник.

– Арендная плата здесь меньше, чем в студиях с окнами. Двести пятьдесят пять фунтов в месяц, а «Кора» субсидирует остальное по программе для творческой молодежи. – Бен смотрит на одну из своих бумажек. – Счета оплачиваются отдельно, но тут они небольшие. Платить двадцать восьмого числа каждый месяц. Если решишь снять, могу оставить вот это. – Он показывает мне листочек бумаги. – Карта тоже есть, пожарные выходы и все дела.

– Свет регулируется? – спрашиваю я, и Бен кивает.

Иду к выключателю проверить. Лампочки тускнеют, пока почти полностью не гаснут. Так и оставляю их на самом слабом уровне; какое-то мгновение комната кажется сотканной из теней. Потом глаза привыкают, и я вижу все четко. Например, что Бен, слегка нахмурившись, косится в мою сторону.

– Мне нравится, – говорю я.

– Окей, супер! Берешь?

– Ага.

– Тогда давай займемся договорами. Так вот…

Понятно – он ждет, что я прибавлю освещение обратно.

– Окей, – киваю я, но к выключателю не притрагиваюсь.

В полутьме иду к столу и сажусь, надеясь, что Бен просто сделает то же самое. Так и происходит. По пути он спотыкается на ровном месте (у людей, думаю я, ужасное ночное зрение) и, наконец, устраивается на соседнем стуле, поставив свою сумку на пол.

Бен раскладывает бумаги на столе. Потом поворачивает ко мне голову. При таком освещении черты его лица кажутся очень мягкими, тогда как на улице в них чудилась какая-то угловатость. Я засматриваюсь на его щеки, круглые и слегка розоватые. Похоже, он довольно молод. Вполне привлекателен. Я улыбаюсь ему.

Бен сцепляет руки и говорит:

– Ты не против, если я… – и указывает на лампочку над нашими головами, после чего привстает.

– Знаешь, а ты не против, если мы оставим так? – говорю я. – У меня голова побаливает.

– О… да-да, конечно. Если что, у меня есть ибупрофен… – Бен тянется вниз к сумке. Милая, элегантного вида велосумка.

Я качаю головой:

– Все хорошо. Все в порядке. Наверное, просто проголодалась.

На слове «проголодалась» мой живот урчит. Ерзаю на месте, чтобы замаскировать звук, но он довольно громкий, к тому же хорошо резонирует в пустой комнате. Мне неловко. Бен делает вид, что не услышал, и от этого только хуже.

– Э-э-э, так вот… Не могу разглядеть текст, – признается он, смеется и поднимает глаза. – Но я отметил крестиками, где тебе нужно подписать. – Он склоняется над столом и прищуривается. – Ага. Вот первый.

Бен пододвигает ко мне листок и ручку – большой палец твердо зажимает место для подписи внизу страницы. Я вижу крестик; вижу совершенно отчетливо – черный маркер в конце пунктирной линии, – но не выдаю этого, а беру ручку, нахожу руку Бена на листке и ориентируюсь по ней, якобы чтобы найти нужную графу. Я касаюсь его большого пальца – самыми кончиками своих. Он очень теплый. Не знаю, с чего вдруг решила пофлиртовать с этим парнем. Наверное, в этой комнате при настолько тусклом свете я чувствую власть над ним. Мужчины, думаю я, в тишине чувствуют себя шатко; они намного уверенней при звуках машин на улице, когда вокруг есть другие люди. А в этой комнате абсолютная тишина. Я подписываюсь своим именем на нужной линии.

– Где еще? – спрашиваю я.

Страница меняется, большой палец снова показывает нужное место.

– Окей, ага. В общем, ты подписала, знаешь, все стандартные штуки.

– Ага, – говорю я.

– Здесь нельзя спать, устраивать вечеринки, показы, собрания, типа, больше пяти людей. Естественно, нельзя разводить огонь. Ничего типа опасных химикатов.

Парень смеется. Похоже, нервничает.

– Все хорошо, я все прочла на сайте.

– Извини. Наверное, я должен был сказать все это до того, как ты подписала, да?

Я молчу. Бен глядит на меня широко раскрытыми глазами.

– Окей. – Он начинает собирать бумаги со стола. – Когда бы ты хотела забрать ключи?

– Сейчас? Привезу свои вещи сегодня.

– Сегодня? Вау, ага, окей. Быстро ты. У меня не будет времени нормально убраться в студии, но если это не проблема…

Из кармана рубашки он выуживает ключ от комнаты и связку с четырьмя другими – от главной двери и решетки.

– Ничего страшного. Завтра у меня начинается стажировка, так что хочу успеть заехать заранее.

– О, классно. А где? Может, я знаю?

– АКТОС.

– Ничего себе! – восклицает Бен. – Кактус? Классно. Другая девушка отсюда стажировалась там какое-то время назад. Думаю, вы с ней познакомитесь. Ее зовут Шакти. – Он пытается передать мне ключи. В полутьме неверно оценивает расстояние и вместе со связкой вкладывает свою руку в мою. – Упс.

Мне видно, как его щеки краснеют. Я улыбаюсь:

– Спасибо.

– Так где, говоришь, ты живешь в Кеннингтоне? Где-нибудь возле Школы Сити и гильдий? – спрашивает он, закидывая сумку за спину.

– Ага, – отвечаю я.

В общих чертах я помню, где она находится. И представляю, что могла бы жить где-то там. Кажется, в том районе полно многоэтажек.

– Снимаю комнату в квартире, – добавляю я.

– О, с художниками?

Теперь я придумываю свою жизнь на ходу.

– Нет, одна пара – они музыканты – и парень, он сейчас работает продавцом, но… хочет попасть в киноиндустрию.

– О, удачи ему. У меня есть подруга в кино – художница-постановщица. Могу их познакомить, если он захочет.

– Может быть, угу.

Бен начинает осторожно продвигаться к двери. Мне нравится понимать, что ему сложно даже просто пересечь комнату при таком свете, а я могла бы легко продеть нитку в иголку. Я могла бы усадить его и написать подробный портрет. Я иду за ним, изучая каждый тонкий волосок на его затылке, покрытую мурашками кожу и ее слегка розоватый оттенок. Не дойдя до двери, он оборачивается.

– Э-э-э, так вот. – Он прочищает горло. – Так вот, я наверху. В смысле, моя студия. Двумя этажами выше. Первый этаж с окнами. Над тобой никого, так что мы практически соседи.

– О, ясно, – говорю я. – Ты художник.

– Ну да, но я делаю разное для «Коры», типа показы студий, все дела, и слежу за зданием – в общем, за студию не плачу. Так что, если захочешь заглянуть повидаться, я в «це-четырнадцать». А если меня нет в студии, то, скорее всего, я на Точке.

– На Точке?

– Ага. Точка – это общая гостиная, а студии – это Пространство. Так мы их называем. – Бен улыбается. Видно, что он считает эти названия забавными, но при этом немного смущается. – Знаю, это клише, – добавляет он. – В смысле, типа, студии – это… твое личное пространство, понимаешь? А Точка – это, типа… – Он показывает пальцами кавычки и говорит голосом комментатора из рекламного ролика: – «Здесь стоит побывать – и точка».

Он смеется, а потом фыркает. Очень обаятельно.

Его рука уже на дверной ручке. Бумаги, которые я только что подписала, надежно зажаты под мышкой.

– Ну, мне пора… – начинает он.

Пожалуй, мне хочется выйти вместе с ним. В нем есть что-то, действующее на меня успокаивающе, хотя мы с ним едва познакомились. Он кажется настолько человеком. Его улыбка привлекает, как и его нервозность. Очень хорошая кожа, упругая, как у младенца, и это очень мило. По ней рассыпаны мелкие веснушки.

– Ну только… Тебе не хотелось бы пообедать?

Мое сердце сжимается. В ту же секунду живот снова урчит.

– Я, наверное, просто забегу за сэндвичем или типа того. Возьму какой-нибудь ролл с авокадо и фалафелем, – продолжает он.

– Да нет, – отвечаю я, говоря сразу «да» и «нет», как делаю всегда, когда хочу сказать «нет», не обидев при этом человека, – я не могу.

– О, окей.

Он немного смущен. Наверное, услышав, как урчит у меня в животе, он думал, что я соглашусь.

– Извини.

– Не, все в порядке. Хочешь, захвачу для тебя кофе или что-нибудь еще?

Я качаю головой:

– Все хорошо, спасибо.

– Окей. Ладно. – Он поворачивает ручку. – Я оставил на столе записку со своим номером.

– Окей.

– Надеюсь, твоя голова скоро пройдет, – говорит он. Открывает дверь – моментально врывается неимоверно ослепляющий яркий свет, – выскальзывает за нее и исчезает в коридоре.

Я ложусь на пол. Просто голый бетон, без покрытия. Ни ковра, ни дорожки – вообще ничего. Спине приятно от холода.

Лампочка все еще приглушена. Мне гораздо удобнее в темноте. Не то чтобы от здешнего освещения мог случиться ожог, просто иногда слишком много света подавляет, особенно когда весь день прошел за не слишком привычными делами: я упаковывала вещи, таскала их, долго ехала. Слишком много информации – и становится больно мозгу, а не коже. Но солнце действительно жжется. Не так, как показывают в кино или сериалах; от меня не идет дым, я не обугливаюсь и не вспыхиваю пламенем. Но моя кожа обгорает, как будто в ней вообще нет пигментов, как будто я лишена меланина, как будто я абсолютно и полностью белая.

Поворачиваюсь на бок. Отсюда мне видно раковину, холодильник и микроволновку. Я не ела с самого завтрака. Отчасти потому, что была очень занята. Мамин дом я покинула в полвосьмого. Прошла последний раз по всем комнатам – убедиться, что ничего не забыто. «Розовый сад» рекомендует привозить как можно больше личных вещей постояльцев: фотографий, книг, даже мебели, чего угодно из прошлого, – потому что предметы, с которыми уже связаны старые воспоминания, судя по всему, способствуют формированию новых. Но в доме у мамы все равно оставалось слишком много вещей. По сути, она скопила их на несколько жизней, и все это втискивалось в наш маленький – всего две спальни – дом. Часть вещей были очень, очень старыми. Древнюю пару ножниц на пружине забрал местный музей после того, как я выставила их на продажу на «Фейсбуке»[1]. Один из моих еще школьных друзей, который работает в этом музее, увидел пост и поговорил с куратором, узнал, сколько она бы предложила за них, – и сумма оказалась приличной: достаточной, чтобы заплатить за пару месяцев аренды студии.

Я оставила маму в «Розовом саду» вчера, чтобы самой решить последние вопросы. Не знаю, какие бы она испытала чувства, увидев пустые комнаты; узнав, что ее выселили из собственного дома; поняв, что скоро там будет жить кто-то другой, кто снимет его. Персонал «Розового сада» говорит ей, что она там только на время и что совсем скоро вернется к себе. Они позволили ей оставить ключи от входной двери – она сжимала их в руке, пока я не ушла. Но если через некоторое время она попытается воспользоваться ими, то обнаружит новые замки.

– Лидс, – произнесла мама, когда я уходила.

Она совершенно не вписывалась в свое новое жилье, обставленное будто для кого-то за восемьдесят или даже за девяносто. Последние пару столетий маме можно дать от силы чуть больше сорока. Волосы до сих пор черные, седина лишь немного проглядывает тут и там. Глаза до сих пор ясные.

– Мам, я вернусь через пару минут, – успокоила ее я, как велел доктор.

– Джулия, не волнуйтесь, – поддержал тот, – Лидия просто выскочит за чашечкой чая, и ей нужно немного перекусить.

Но сказать такое было, конечно, ошибкой. Мама распахнула глаза – они стали невозможно большими и полностью исказили лицо, и брови взлетели на середину лба.

– Ты уходишь! Ты бросаешь свою мать! – зарыдала мама, будто испуганный ребенок, которого впервые оставляют в яслях.

– Нет-нет, мама, это неправда. – Я хотела погладить ее по голове, но она извернулась и попыталась укусить меня, пришлось быстро отдернуть руку. – Доктор не так понял. Я иду не за тем, чтобы поесть, – мне просто нужно в туалет.

– Сходи! Здесь! – рявкнула мама, указывая на ванную, примыкающую к ее комнате.

Я замялась:

– Ну…

– Не волнуйтесь, Джулия. Она вернется очень быстро, обещаю, – сказал доктор.

– Лидс, Лидс, – не обращая на него внимания, зашептала мама, схватив меня за блузку и притянув к себе. – Лидс, ты ненавидишь меня, да? Ты ненавидишь меня. Лидс… пожалуйста…

– Мам.

– Лидс… – На мгновение на ее лице отразилось беспокойство. – Ты не справишься без меня. Ты не такая, как они.

Но я отстранилась, и выражение ее лица снова сменилось на жалостливое.

– Пожалуйста… почему ты так сильно ненавидишь меня… пожалуйста.

По ее лицу текли слезы. Но с мамой сложно знать, какие эмоции искренние, даже когда она плачет.

– Хватит! – огрызнулась я и вырвалась из ее рук. Выйдя за порог, обернулась и сказала: – Блин, я же сказала, что сейчас вернусь! – И немедленно почувствовала вину за грубость.

За закрытой мной дверью мама продолжала рыдать и кричать:

– Ты ненавидишь меня-а-а, ты ненавидишь меня-а-а… Лидия! Я делала все для тебя; все было для тебя! Я убью себя! Вот увидишь! Я могу! Убью!

Я шла по коридору, пропуская мимо ушей слова провожавшего меня доктора – про питание, и вес, и личную гигиену. Солнце снаружи светило особенно ярко, но мне хотелось выйти. Здесь я чувствовала себя странно, как будто горит кожа, как будто вина разгорается огнем глубоко внутри моего тела.

– Хорошо, – сказала я доктору, оказавшись на улице, и удивилась, услышав, как дрожит мой голос. – Приятно было с вами познакомиться.

– Взаимно. Скорее всего, мы свяжемся с вами через пару дней, и у нас есть правило, уверен, вам уже говорили про него: первую неделю мы не позволяем постояльцам разговаривать с друзьями и близкими. Но если вам что-нибудь понадобится, у вас есть наш номер.

Я протянула руку на прощанье.

– Боже правый! – воскликнул доктор. – Ну и холодные же у вас руки.

Я вздохнула. У меня не было никакого желания придумывать очередное объяснение. И я просто согласилась, как будто он выразил личное мнение, не подразумевая вопроса.

– Да, правда, – сказала я. – Спасибо.

Доктор сочувственно наклонил голову. А потом, когда я повернулась и двинулась к воротам, произнес:

– Хорошо, тогда…

Я ждала, что он продолжит фразу, пока я не ушла достаточно далеко, поэтому замедлила шаг, но он промолчал. «Тогда» так и повисло в воздухе, и он вернулся в здание.

Покинув «Розовый сад», я поехала в мамину квартиру. Хотя я намазалась солнцезащитным кремом и старалась держаться тени, нос и лоб все равно обгорели. Дома я нанесла на покрасневшую кожу детский крем. Подмела и пропылесосила пол, вытянув из ковров пыль, накопившуюся за все то время, что мы жили в этом доме. Всю нашу ДНК, может быть, даже папину ДНК с того времени, когда он еще был жив. Я поднесла комок – ошметки кожи и волосы вперемешку с ковровым ворсом и дохлыми насекомыми – к носу и вдохнула: вдруг через этот запах я смогу найти связь с отцом. Потом выкинула все в ведро. Вычистила пожелтевшую от многолетнего использования раковину.

Постель я устроила себе на полу в гостиной. На втором этаже было жутковато. Хотя умер в этом доме папа, но я чувствовала именно мамино присутствие, как будто каждый момент, проведенный с нею вместе, стал поселившимся в ее спальне привидением. Откинувшись на диван, появившийся в этом доме еще до нас, я села на разложенный на полу спальный мешок. Недавно я прочитала пост о ритуалах, связанных с переездом. Там говорилось, что покидать место, где долго прожил, нужно правильно, иначе заберешь с собой слишком большую духовную ношу. К посту прилагались фото: одетая в свободные одежды блондинка с длинными волосами благословляет разные комнаты, посыпает ковры солью и производит в полнолуние какой-то ритуал новых начинаний. Я не могла представить, чтобы что-нибудь такое произошло в этом доме. Ему уже не светило никаких новых начинаний. Моя голова съехала с диванных подушек и с глухим звуком ударилась о пол.

Тем вечером я допила последнюю нашу с мамой канистру свиной крови из мясной лавки, немного подогрев и перелив в бокал для вина – привнести торжественности; другая канистра была осторожно разлита по бутылочкам и спрятана в мамином холодильнике в «Розовом саду» вместе с человеческой едой: сыром, готовыми блюдами, которые можно подогреть в микроволновке, молоком, сосисками, овощами – тем, что служило прикрытием. Я выпила эту последнюю оставшуюся в доме кровь, сидя одна за кухонным столом, где столько лет, всю мою жизнь, мы завтракали, обедали и ужинали вместе. Мне не разрешали есть в спальне, ведь если я пролью кровь, она замарает ковер, как говорила мама. Но думаю, на самом деле она просто не любила есть в одиночестве.

Перед ужином мы всегда произносили молитву. У нас был маленький столик из пятидесятых годов прошлого века, с белой столешницей и металлическими ножками. Я садилась с одного конца, мама – с другого. Мы протягивали руки, они встречались посередине и переплетались пальцами, так что ладони прижимались друг к другу, а запястья – к столу. Мама ждала, пока я закрою глаза, а потом закрывала свои и произносила молитву. Ее слова не были обращением к Всевышнему, подобно тем, что семьи произносят перед едой в кино и сериалах. Лет в шесть я узнала в школе про Бога и Рождество и спросила маму, почему мы молимся иначе. В ее взгляде мелькнуло раздражение.

– Лидия, как ты думаешь, будет ли Бог кормить такое тело, как у тебя?

Мама называла меня полным именем, только когда злилась. Я неуверенно покачала головой, но на самом деле ничего не поняла. Мама продолжила:

– Нам дозволяет питаться не Бог, а что-то иное. Бог бы не стал помогать выжить демону, а мы, Лидия, мы – демоны. Мы противоестественны, отвратительны и уродливы. Посмотри на нас, мы воплощенный грех. – Затем мама протянула над столешницей свои руки к моим. – Но ничего, потому что мы с тобой – одно и то же и мы есть друг у друга.

И она произнесла нашу молитву, подходящую нам, обращенную не к высшему существу, а всего лишь к свиньям, чью кровь мы пили.

Этой последней ночью в родном доме я так и не смогла уснуть. Пока я росла, он всегда был загроможден, полон вещей, которые никто не выбрасывал, вроде писем, документов, кучи ненужных тряпок, старой одежды и папиных картин – пока мама не распродала их все, чтобы платить за аренду. Оставшиеся от папы работы были в настоящих рамах, словно предназначались для музея, но вместо этого подпирали стены маминой спальни, лицевой стороной к стене, как будто это фотографии, папины портреты, на которые маме невыносимо смотреть. Теперь их не осталось. Я едва помню его картины, только те несколько, найденные в Интернете. Прошлой ночью пустота дома как будто обрела собственную личность. Мне казалось, она осуждает меня за то, что я все продала, что начинаю жить своей жизнью, что оставляю маму позади – в доме престарелых.

Утром я упаковала свои пожитки: спальник, ноутбук, несколько книг об искусстве и другие – о животных (раньше я читала их, чтобы найти сходства между собой и другими видами), о кулинарии и о съедобных «дарах леса», – одежду, любимую кружку и пару старых скетчбуков. Все это поместилось в большой чемодан и рюкзак. Я открыла холодильник, но там не было ничего, кроме завернутого в пищевую пленку шмата кровяной колбасы, который лежал там бог знает сколько – заначка на случай, если закончится кровь или мясная лавка будет закрыта. Я порубила его на мелкие кубики и обошла дом последний раз, держа их на ладони, будто предлагая крошки птицам. Один за другим я забросила кусочки в рот. Кровяная колбаса ужасна на вкус, особенно только из холодильника. Мое тело отвергало яйца, овес и перец, превращавшие кровь в колбасу; большую часть мне пришлось выплюнуть. Но это пища, и ее было достаточно, чтобы придать сил моему телу. Затем я ушла.

И вот теперь я изрядно проголодалась. Полагаю, такое случается слишком часто. Может быть, дело в лени, а может – в чем-то еще. Я лежу на боку в новой студии; из моих вещей тут только то, что в рюкзаке; я слушаю звуки, которые издает мой желудок, пока от голода он не перестает даже урчать.

Понять бы, в чем дело. Не то чтобы я не ценю себя – думаю, именно так сказал бы психолог. Но я знаю, что могу столетиями обходиться без еды, и попытка приблизить мое тело к смутному пределу его возможностей приносит удовлетворение – я чувствую себя живее, чем когда-либо. Я слышала о людях, которые пробегают пятьдесят или шестьдесят миль по сельским дорогам – и не по равнине, как в Кенте, а по холмам, что рядом с Шеффилдом, – лишь бы почувствовать то же самое. Будто, достигнув абсолютного предела возможностей своего тела, можно прикоснуться к собственной смертности. Они доходят до самого края того, что называется жизнью, заглядывают за него и смотрят в огромную неизмеримую пустоту, и счастливы, потому что находятся не в пропасти, но над ней. Это и значит – жить. Но обычно люди не заглядывают за край и не узнают разницу между «всем» жизни и «ничем» смерти, и поэтому им – в отличие от тех бегунов – не дано почувствовать или понять, как будоражит жизнь.

В моем случае все немного по-другому. И пропасть, и скалу над ней я вижу не так, как нормальные люди. Для меня в пропасти что-то есть, так что это уже и не пропасть; а скала затянута черной неизмеримой дымкой. И все же мне нравится приближаться к пределу возможностей своего тела. Или, если честнее, нравится притворяться, что у моего тела есть эти пределы. Мне нравится чувствовать боль от голода и представлять, что следующим шагом после нее будет смерть. Только это одновременно и раздражает. Ведь для меня невозможно достичь того высшего чувства, когда колеблешься на самом краю. Я могла бы оставаться здесь, на полу комнаты А-14 в «Студиях бывшей кондитерской фабрики „Кора“», несколько дней, даже несколько недель, месяцев, лет, чего угодно, и потом приподняться, доползти до источника пищи, поесть и полностью восстановиться; а если бы я по-настоящему ослабла, настолько, что больше не смогла бы пошевелиться, я бы все равно продолжала жить и просто лежала бы здесь в коме годы, и годы, и годы, и мое тело отказывалось бы умереть как положено, пока Солнце не поглотит Землю.

Я оттягиваю заусенец рядом с одним из ногтей и давлю на палец, пока не выступает красная капелька. Посасываю, пока не перестает кровоточить. Поднимаюсь с пола.

Наслаждаюсь головокружением. Пошатываясь, открываю сумку и достаю последние кусочки кровяной колбасы. Съедаю. Выплевываю в раковину овес и перец. Беру кошелек и телефон и иду к двери. Неуютно закрывать ее за собой – незнакомое место, незнакомый ключ, незнакомый замок. Тот щелкает, и я несколько раз дергаю ручку и толкаю дверь – убедиться, что она закрыта. Потом я снова отпираю и открываю ее, убеждаясь, что позже смогу попасть внутрь. Я закрываю студию и проверяю ручку второй раз, когда слышу шаркающий звук дальше по коридору. Примерно через десять дверей от меня стоит женщина – с телефоном возле уха и висящим на руке велосипедным шлемом. Очень высокая, очень худая, с темной кожей и туго затянутым вокруг головы платком. Она улыбается мне и говорит:

– Привет.

– Привет, – отвечаю я.

А потом она здоровается с собеседником в телефоне, машет мне рукой и исчезает в своей студии.

Некоторое время спустя я просматриваю ленту «Фейсбука», стоя в очереди в мясной лавке. Кто-то пишет о новом виде арахисового масла с пониженным содержанием сахара, один из ингредиентов которого опасен для домашних животных. «Собачники, будьте осторожны!» – гласит подпись. Еще кто-то просит посоветовать веганский протеиновый порошок для смузи. А один из моих бывших одноклассников запостил что-то о пропорциональной избирательной системе. Наверное, это логичная идея. Кажется, я уже задумывалась об этом, но иногда путаюсь, где мои собственные мысли, а где мысли, принадлежащие и выложенные в соцсетях других людей. На графике этого одноклассника показано, как при пропорциональной системе у консерваторов будет меньше на четыре процента, а у лейбористов больше на три, или что-то в этом духе. Но график не очень понятный, а я и так согласна с его мыслью, так что продолжаю листать.

– Мисс? – говорит парень за прилавком. Его глаза скользят по моим ключицам.

– Извините. – Я убираю телефон в карман и улыбаюсь.

Мужчина смотрит, уперев руку в бедро, будто поторапливая меня. Потом он говорит:

– Чем я могу вам помочь?

В Интернете об этом мяснике отзывались как об особенно дружелюбном; лавка передавалась в одной семье из поколения в поколение. Так что меня ошеломляет его нелюбезный тон и неулыбчивое лицо.

– О, эм-м… – Я смотрю на витрину. Разные пирожки и булочки, всякая всячина вроде яиц по-шотландски и картофельного салата, а еще мясные нарезки и отрубы. – Можно, пожалуйста, яйцо по-шотландски и… – мужчина тянется за яйцом, заворачивает его в полиэтилен, кладет на прилавок, – и булочку с сыром и… беконом… – указываю пальцем, и он достает из-за спины маленький бумажный пакет, чтобы упаковать ее, – и одну из этих сосисок, и, наверное, пару вон тех маленьких, немного картофельного салата, и, да… м-м… нет ли у вас, знаете, немного свиной крови? – Я перетаптываюсь на месте и прочищаю горло.

Рука мужчины в перчатке замирает на полпути к горке сосисок за стеклом. Он выпрямляется, на его лице отражается растерянность.

– Я акционистка. Занимаюсь перформансом, – говорю я, но очень тихо.

– Кто-кто? – переспрашивает он.

– Акционистка?..

Мужчина сверлит меня взглядом.

– Мы здесь ничего такого не продаем, – грубо отвечает он, как будто я пытаюсь купить немножко перформанса.

Я слышу, как один покупатель шепчет что-то другому за моей спиной и оба тихо смеются.

– О, эм-м-м… – Я отступаю от прилавка.

В Маргите[2] все было просто. У хозяйки мясной лавки почти каждый день оставалась лишняя кровь. И она не задавала вопросов.

Я начинаю пробираться к двери.

– Простите, – говорю я, уходя.

Продавец кричит мне в спину:

– А что ваши покупки? Эй!

Выйдя на улицу, я несколько секунд стою на тротуаре, кажется, что сейчас расплачусь. Но слезы не льются – я просто застыла у фонарного столба, а мимо спешат люди. Час пик. Они идут от станции Воксхолл и Воксхолльского моста, пытаясь поскорее попасть домой. Беру себя в руки, возвращаюсь мыслями к насущным вопросам и пытаюсь понять, что делать дальше. Темнеет. Солнце давно зашло за здания, но оно еще там, над горизонтом; я чувствую его лучи даже через тонны бетона между нами. Небо окрашено в приятный оранжевый цвет. В это время дня я могу смотреть на облака и свет не кажется слишком ярким.

Я иду вниз по улице и в какой-то момент оказываюсь под железнодорожным мостом. Стены перехода разрисованы вариациями на картины Уильяма Блейка. Судя по названиям ближайших улиц, художник когда-то жил здесь неподалеку. В самом центре мурала вариация «Призрака блохи» – чудовищный мужчина с неприятно, почти отвратительно мускулистыми ногами и спиной и очень длинными ногтями. Я поворачиваюсь лицом к картине – она чуть больше, чем если бы изображение человека было в натуральную величину, и почти в двадцать раз больше оригинала. Кончик языка монстра поднят наверх, будто перевернутая версия хоботка настоящей блохи, а его глаза огромные и голодные. Он смотрит в пустую миску. Ее, наверное, недавно наполнили свежей кровью прямо из животного, и «призрак» только что ее допил. А вдруг на донышке еще что-то осталось? Я вглядываюсь в нарисованную миску, и голова начинает кружиться – я завидую блохе, которая может укусить кого-то, кто этого даже не заметит, и поесть; блохе, которая вряд ли голодна. Я все еще смотрю на нее, когда слышу, что кто-то идет. Мужские шаги, пьяное бормотание, брань между неразличимыми словами, и я отворачиваюсь от стены и иду дальше в сторону студий.

По дороге захожу за своим чемоданом в камеру хранения на вокзале Сент-Панкрас. В кармане рубашки лежит связка ключей от студии. Мне кажется, что это ключи от моей новой жизни, тогда как старая лежит в чемодане.

– Привет, – говорит, проходя мимо, по направлению от мужских туалетов, незнакомый мне мужчина.

– Э-э… привет, – отвечаю я, хмурясь.

И подвигаюсь ближе к стойке камеры хранения, представляя, что ее окружает пузырь, внутри которого я в безопасности.

Из зоны хранения багажа возвращается сотрудник, которому я отдала квитанцию, когда пришла. Голова у парня маленькая и узкая, а пухлое тело прикрыто большой свободной рубашкой. Он спрашивает, рассматривая бумажку у себя в руке:

– Это точно правильная квитанция?

– Да, – я переминаюсь с ноги на ногу, – ну… да, ее мне тут выдали.

Накатывает волна паники. В чемодане нет ничего по-настоящему ценного – мой ноутбук уже в студии, – но там лежат вещи, успокаивающие своей знакомостью так, как никогда не сможет ноутбук. Книги, которые я читала в детстве, одежда, в которой прожила почти всю свою взрослую жизнь, старые скетчбуки, а кроме того, мое свидетельство о рождении. Мама свернула его восемь раз, до маленького прямоугольничка, и зашила в подкладку одной из перчаток, которые она сохранила из своей жизни до того, как ее обратили столетия назад. В нем нет ничего ценного. Но это знак моего человеческого происхождения, доказательство, что я родилась абсолютно нормальной и смертной – до того, как несколько дней спустя мама обратила меня. Теперь, когда я начинаю выглядеть младше, чем есть на самом деле, это маленькая тайна, сувенир из моей короткой чисто человеческой жизни, который я буду хранить вечно – во всяком случае, таков был план.

– Его там нет? – Мой голос скачет вверх. – У меня только эта квитанция. Мне ее дала женщина, она оторвала другую половину и отнесла туда. – Я указываю на дверь, из которой парень вышел с минуту назад.

– Нет, – отвечает он, все еще глядя на квитанцию. – Там нет ничего с таким номером. – Он поднимает глаза. – Хотите, я проверю еще раз?

– Естественно, – сердито отвечаю я.

Смотрю на свои руки на стойке. Они немного дрожат. То ли из-за проблемы с чемоданом, то ли от голода – я уже не чувствую его, но знаю, что на самом деле он никуда не делся.

– Окей. – Парень шаркает обратно за дверь.

Я жду, пытаясь вспомнить, что было в чемодане, будто, если вспомнить все эти вещи, у меня в голове будет хотя бы их копия. Сотрудник возвращается с пустыми руками.

– Простите, мисс, – говорит он. – Его тут нет. К сожалению, иногда такое случается. Наверное, кто-то что-то перепутал. Я дам вам формуляр заявления в головной офис, а прямо сейчас могу вам выдать компенсацию в… – Он снова глядит на бумажку. – Ага, двадцать два фунта с половиной.

– Вашу мать! Серьезно?

Он поднимает на меня глазки-бусинки. Мне открывается его шея. «Привет, – как будто говорит она. – Приятно познакомиться».

– Простите, – повторяет он.

– Понятно. – Я отвожу взгляд и сосредотачиваюсь на том, чтобы достать кошелек.

– Так… вы хотите компенсацию, да?

– Ага. Можете перевести ее сюда? – ровным голосом говорю я, протягивая свою карточку.

Пока он идет к другому концу стойки, я качаю головой и бормочу под нос: «Полная хрень». Выразив недовольство хотя бы только самой себе, я чувствую, что все не так уж плохо. Может быть, мне и не нужны эти книги, эта одежда и даже мое свидетельство о рождении. Да и что это свидетельство доказывает? Что когда-то я родилась? Что когда-то полностью была человеком? Мне это известно и без бумажки, тем более ее, зашитую в перчатку, даже прочитать нельзя. Кроме того, у меня есть вечность, чтобы собрать для себя коллекцию книг и одежды. На самом деле я планирую когда-нибудь обзавестись собственным домом с отдельной комнатой под библиотеку. Будет у меня и галерея. Открою ее под собственным именем, несколько лет поуправляю, потом найму людей, которые будут вести дела, а сама отойду в тень и буду следить за всем на расстоянии. В эти годы я стану создавать работы под разными именами, а в конце концов выпущу пресс-релиз: я мирно скончалась у себя дома от старости и передала галерею и дом своей взрослой дочери, которой буду я сама. А потом стану повторять это снова и снова. Мне будут принадлежать произведения искусства, книги, здание с моим именем на вывеске.

– Так, все готово. – Парень отдает мне карточку. – Извините, что так вышло.

– Спасибо, – говорю я и ухожу.

По пути к метро через главное здание вокзала я захожу в магазинчик с органической едой и кофе. Освещение тут довольно тусклое, и это приятно в сравнении с резко-белыми трубами ламп атриума. Еще здесь горят оранжевым обогреватели, и, когда я подхожу к ним, моя кожа вбирает тепло. Она не может удержать его – точно так же кожаные вещи нагреваются у батареи, но вдалеке от нее быстро остывают, – но так приятно хоть на миг представить в себе горячую кровь. Я беру несколько упаковок из холодильника с готовой едой (как и другой покупатель рядом со мной) и переворачиваю их, чтобы посмотреть данные о питательной ценности. Мне нравятся числа, рассказывающие, во что содержимое упаковки превратится в человеческом теле. Калорийность: 326 ккал. Жиры: 16 г. Углеводы: 38 г. Белки: 11 г. В этом блюде есть злаки и зерна граната, зеленый лук, оливковое масло, семена горчицы, чеснок и лимон. Надпись на упаковке гласит: «Суперфуд – суперчистый салат». Изучив маленькую белую этикетку на дне йогурта с овсяными хлопьями, я ставлю его обратно на полку, как будто что-то в нем не так или внутри нет того, что мне нужно. Наблюдаю, как другой покупатель берет вареное яйцо, лежащее на подстилке из шпината в маленькой круглой пластиковой ванночке, и холодный кофе. Он относит еду к прилавку и оплачивает, и вот рядом со мной, в отделе готовой еды, уже кто-то другой перебирает разные товары. В конце концов я подхожу к продавцам и спрашиваю, нет ли у них кровяной колбасы или не знают ли они, где она продается, и сотрудница в удивлении качает головой.

– Простите, нет. Кровяная колбаса?

– Ага, – говорю я, жалея, что не купила ее в мясной лавке, где на витрине среди других продуктов лежали целые палки. – Бывает в виде сосисок.

Она снова качает головой:

– Может быть, в «Маркс-энд-Спенсер»?

По пути к выходу я вижу мужчину, который купил вареное яйцо. Он сидит за столиком под обогревателем, откусил верх яйца и держит в руке остаток. Я иду в другой магазин, нужно попробовать купить спальник или что-нибудь мягкое, годное для сна сегодня, но все стоит слишком дорого. Раздумываю над тем, чтобы заглянуть в «Маркс-энд-Спенсер», но от одной мысли, что снова придется впустую общаться с людьми, мне становится плохо, и я иду к метро.

Спускаюсь по эскалаторам я в приподнятом расположении духа. Потерять все имущество из старой жизни – есть в этом что-то освобождающее. Хотя сегодня мне не на чем спать, я чувствую себя легко и настроена оптимистично. Но этого чувства хватает ненадолго. В переходах по пути к поездам Северной линии, следующих в южном направлении, мне начинает казаться, что за мной кто-то идет. Я не заметила никого, кто бы вел себя подозрительно, – все люди позади выглядят так, как будто просто спешат на поезд, – но ощущение такое, будто кто-то физически сверлит мою спину взглядом. Раньше я думала, что способность чувствовать такие вещи – это еще одна черта, отличающая меня от людей, но когда подростком я спросила об этом маму, то узнала, что это не так и что на самом деле этот талант пришел от моей человеческой половины. Такой, сказала мама, есть у большинства женщин – дополнительное чувство, которого то ли в принципе нет у мужчин, то ли оно им обычно не нужно.

Я поворачиваю на платформу и прохожу в ее дальний конец, где стоит небольшая компания. Женщины едут с девичника – судя по говору, они из Манчестера. Когда приходит поезд, я захожу вместе с ними, прячась за боа из перьев и воздушными шариками. Но когда поезд трогается, через окна между вагонами я вижу человека, который, как я думаю, преследовал меня. Мужчина с тонким лицом, большими глазами и темными волосами с проблесками седины пристально на меня смотрит. Я бросаю на него сердитый взгляд – даю понять, что вижу его и не рада его вниманию. Но он продолжает пялиться, и в конце концов кончики его рта поднимаются в легкой улыбке.

Теперь потеря чемодана приобретает новое значение. Глядя в глаза этого мужчины, я понимаю, что на самом деле не знаю, кто я. В каком-то смысле моя жизнь начинается завтра, в первый день стажировки в галерее. Сегодня я все еще эмбрион. Моя кожа тонкая и вся в слизи, веки еще опущены. Взгляд этого мужчины – будто прожектор. У меня ничего, доказывающего, что я существую, что представляю собой что-то большее, чем внешность. Я встряхиваю головой, и густые черные волосы падают мне на лицо. Прячу ладони в рукава – словно это головы черепах, скрывающихся в панцире. Поворачиваюсь налево, от мужчины – думаю, вместо лица теперь он видит лишь копну моих кудрей, хотя ему все еще видна моя фигура. В таком положении я закрываю глаза. Когда я снова открываю их и поворачиваюсь, мужчина уже исчез.

В «Кору» я возвращаюсь вскоре после десяти. Судя по тишине, тут нет никого, кроме меня. Во всем здании раздаются только мои шаги. Своим ключом я открываю дверь в А-14 – мой новый дом – и проскальзываю внутрь. Замок закрывается с громким клацаньем. Комната пахнет чем-то незнакомым. Я кажусь себе маленькой, как будто город сломил меня. Выход за пределы студии не принес плодов. Тут нет ни одной вещи, которая бы связывала меня с моей жизнью в Маргите или с мамой, – только пупок и маленький шрам на шее, – и тут нет еды. Мой живот громко урчит в темноте.

2

Есть такой цветок – подъельник, который за его цвет (белый в голубизну) называют растением-призраком. На срезе его стебля вы не обнаружите ни единой точечки хлорофилла. Он может расти в полной темноте, в лесу под покровом опавших листьев и кустов, под землей. Ему не требуется фотосинтез, потому что в каком-то смысле он паразит. Гифы[3] грибов-симбионтов позволяют ему высасывать энергию из фотосинтезирующих деревьев. Его корни похожи на скопление крошечных пальчиков, которые хватаются за огромные белые грибницы и присасываются к ним, а те, в свою очередь, присасываются к толстым корням деревьев.

Не знаю, где во мне соединяются человек и демон, пускает ли демон корни, которые присасываются к человеку, или же наоборот. Каждый из них живет, потому что существует другой. Демону необходима кровь, которую переваривает мое человеческое тело. А благодаря демону, в свою очередь, продолжает медленно биться мое человеческое сердце – во всяком случае, именно так говорила мама, когда я была маленькой. Думая об этом, я представляю крошечное призрачное создание, которое слабыми руками качает сердечные меха. Благодаря работе демона моя кровь продолжает циркулировать и человек во мне может жить, а я сохраняю некоторые черты, доставшиеся мне от отца-человека. Я немножко сутулюсь: плечи, будто пытаясь меня защитить, развернуты вперед, а не назад, – по мнению мамы, эта поза происходит от какой-то затаенной неуверенности в себе, присущей когда-то и папе. Судя по всему, мы одинаково думаем; он был перфекционистом, становился практически одержим интересными ему темами и при этом почти не мог концентрировать внимание на всем остальном. Моя тревожность – от него, как и стеснительность и неуклюжесть. Я часто думаю, что унаследовала от матери только демонические черты: острые зубы, то, что перестала стареть, как только повзрослела; холодное тело, голод, раздражительность и вспыльчивый характер. Но я унаследовала и часть маминой человечности – просто ее сложнее отделить от демона.

Когда я вижу сны, это спит моя человеческая половина. Но демоническая бодрствует, и обычно я чувствую что-то далекое от любых человеческих эмоций – что-то за пределами знакомой людям ярости, голода, – но, поскольку мое человеческое тело парализовано сном, демоническая половина не может поступить так, как велят ей чувства. Взамен она диктует сны. Прошлой ночью мне приснился пожар в студиях «Коры»; я не видела, но знала, что и весь остальной мир тоже охвачен огнем. Деревья превратились в обугленные столбы, торчащие из земли. При малейшем прикосновении они распадались на кусочки. В мою холодную темную студию пришел Бен; его кожа была ярко-красной от жара, а рот широко раскрыт в агонии. Я взяла его за руки, его тело упало на мое, и он несколько раз прошептал:

– Я так голоден, я так голоден, я так голоден…

А потом я съела его.

Я лежу без сна на полу своей студии. После обеда начинается моя стажировка в АКТОС, галерее в Баттерси[4]. Ее прозвали «Кактусом»;

на самом деле АКТОС – это Акаги, Тот и Осмунд, три основателя – три художника-экспериментатора из шестидесятых, связанных с группой «Флюксус»[5]. Томоэ Акаги известен в художественных кругах тем, что обскакал Нам Джун Пайка[6], став первым человеком, который оказался внутри кита в качестве художественного высказывания. Но я не думаю, что Пайк на самом деле хотел оказаться внутри кита. Его работа «Залезьте в вагину живой самки кита», по сути, о создании невозможного перформанса: такого, который нельзя было воплотить и который мог существовать только в умах аудитории. Читая эту инструкцию, мы неизбежно представляем, как сами разделяем мягкую плоть самки кита, а она и не замечает, как открывается проход, как мы заходим внутрь, разрывая ее девственную плеву, забираясь в матку. Когда я первый раз прочитала это произведение, я не могла понять своих чувств; помню свои мысли: «Фу – конечно, он выбрал самку, и, конечно, по его замыслу, она не замечает, как мы входим в нее». Не поняла, в чем смысл этой работы. Будто она существовала, только чтобы шокировать. Акаги зашил себя в желудок мертвого кита, выбросившегося на берег где-то в Скандинавии, где едят китовое мясо, и после этого все знали его как художника, который обскакал Нам Джун Пайка. В отличие от других художников «Флюксуса», Акаги не был в своем творчестве абсолютным нигилистом; он написал длинное письмо с извинениями за то, как его поколение обходится с природой, и зашил послание в желудок кита вместе с собой.

Стук в дверь. Все еще темно. На мне вчерашняя одежда – переодеться не во что. На плечах и руках грязь с пола. Достаю из рюкзака единственную оставшуюся кофту и натягиваю ее поверх футболки. Открываю дверь. Бен.

– Хэ-э-эй, приве-е-е-ет! – Он как будто говорит не только за себя, но и за меня. Улыбается – очень розовыми губами. – Ну вот я тебе принес!

В руках у него растение с коричневыми и розовыми стеблями и мягкими на вид бордовыми листьями. Бен окидывает комнату взглядом. Наверное, ему кажется странным, что здесь не прибавилось вещей, хотя я собиралась перевезти все еще вчера. Он снова смотрит мне в лицо и улыбается. Потом протягивает кашпо.

– О, – произношу я.

– У тебя есть крючок, видишь? – Он кивает на торчащий из потолка металлический крюк размером с мою ладонь.

– Ого. – Я раньше его не замечала. Он покрашен в белый, как и потолок, и сливается с ним. Присматриваюсь. Интересно, зачем там крючок.

– Типа приветственный подарок, чтобы сделать комнату немножко повеселее… – Дверь закрывается за гостем, и комната погружается в абсолютную темноту. – Все еще голова болит?

– Нет. – Дохожу до выключателя и немного прибавляю яркость. – У меня светочувствительность. Просто такая особенность… – Я показываю на лицо, пытаясь придумать продолжение. – С глазами. – Смотрю на растение в своих руках. Довольно красивое. Длинные стебли с маленькими листьями каскадом свисают из горшка, будто волосы. – Оно не погибнет? Без окон.

– А, ну… в общем, оно искусственное. – Бен смеется. – Может, мне… – Он указывает на крючок.

В этот момент он похож на героя портрета кисти да Винчи: пухленькое белое лицо, рыжие волосы, которые кажутся мягкими на ощупь, кроткий взгляд. На картинах да Винчи, на которых люди указывают на небо, натурщики, вне зависимости от возраста, всегда подобны херувимам. На несколько секунд Бен замирает с поднятым вверх пальцем, а затем иллюзия исчезает.

– Ага, спасибо, – соглашаюсь я.

Бен улыбается, и его глаза превращаются в щелки с убегающими к вискам гусиными лапками – они еще не стали постоянной частью его лица; но мне очевидно, что это случится. За ближайшие годы на коже Бена появятся морщины, которые будут физическим отпечатком его личности и характера. Между тем моя внешность не изменится; по лицу ничего нельзя будет сказать о моей личности. Когда Бен постареет, люди будут смотреть на него и думать: «Наверное, это добрый человек». Но при взгляде на меня они не смогут предположить ничего.

Я приношу стул, но в итоге приходится взять еще два и поставить их стопкой друг на друга. Я поддерживаю эту конструкцию, пока Бен пытается подвесить кашпо на крючок.

– Короче, я… – произносит он, поднимая руки вверх, – я обычно приношу новым художникам… – Он кряхтит, пытаясь вытянуться во всю длину, встав на цыпочки. – Обычно приношу новым художникам съедобные растения… типа… зелень или… помидоры или… ну, знаешь, грибы… вот…

Бен на минуту замолкает, чтобы сконцентрироваться. Наконец ручка оказывается на крючке, растение покачивается – его листья элегантно ниспадают над головой Бена. Он опускает руки. Его лицо порозовело.

– Короче, в общем, – говорит он, глядя сверху прямо мне в глаза, – обычно я вручаю новым художникам съедобные растения, и, когда мы вместе ужинаем на Точке, каждый приносит выращенное своими руками.

– О, супер! – Я улыбаюсь, и Бен улыбается в ответ.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга и улыбаемся.

– Думаю, мне нужно спуститься, – говорит он так, будто ему нравится там, наверху.

Он хватает меня за руку, чуть не свалившись со стульев, – его рука очень горячая, и я вспоминаю свой сон и свой голод и чувствую, как мой желудок сворачивается в узел, словно пытается выжать сам себя. Мой рот открывается, как будто по собственному желанию.

– Уп, – говорит Бен («упс» остается без своего «с»). Он быстро убирает свою руку с моей. – Извини. Я пытаюсь сказать, что тебе повезло не попасться на крючок. О-о-о! – Эти «о-о» от первой к последней становятся все выше. – Каламбур случайный!

Бен смеется. Я тоже. Это забавно – то, как он шатается на стульях, как реагирует на собственные шутки.

– Что могу сказать, я прямо поэт, – продолжает он. – Ну… или нет. Это поэзия? – спрашивает он с искренним любопытством на лице.

– Что – поэзия?

– Ну, каламбуры?

– О, думаю, нет, – отвечаю я.

Бен садится на верхний из стульев, соскальзывает по краю стопки, спрыгивает со стола и отходит на пару шагов.

– Ага, ну… – (Я смотрю, как поднимается и опускается его грудь.) – На вид ничего так, как думаешь?

– Ага, – соглашаюсь я. Хотя даже искусственное растение смотрится странно в месте без естественного освещения.

Бен наклоняет голову, хмурясь.

– Наверное, смотрится немного странно в такой пустой комнате. – Он снова окидывает глазами все вокруг. – Короче, я все-таки спрошу… А где все твои вещи? Типа, где твои работы? Разве ты не собиралась въехать вчера вечером?

– Ага. – Я гляжу на свой рюкзак, потом на открытый ноутбук на полу, на кошелек и телефон. Из сумки торчат скетчбук и книга об этичном кураторстве. – Ага. Это все.

– Вообще все?

– Ага. – Я не хочу рассказывать ему о чемодане. Есть в этой истории что-то слишком трагичное. Не хочу вызывать жалость. Пусть все выглядит, будто так и было задумано. – Не люблю, когда вокруг много вещей. Пытаюсь не быть материалисткой.

Судя по всему, Бен впечатлен. Он поднимает брови и кивает.

– Круто. – Он перетаптывается, перенося вес с одной ноги на другую. – Ну а еще… – Он краснеет. – Я хотел спросить, не хочешь ли ты потусить вместе сегодня или как-нибудь на этой неделе? У меня приближается дедлайн, и я ищу повод попрокрастинировать.

– Обязательно. Но у меня сегодня начинается стажировка, так что я буду занята. Не знаю, сколько времени займет подготовка к открытию.

– А-а-а, без проблем. Да, Шакти всегда была занята, когда стажировалась в «Кактусе». Тебе сообщили график?

Я качаю головой.

– Ну, скажи мне, как узнаешь. Я почти всегда здесь. – Он улыбается. – Окей, тогда, – он указывает большим пальцем на дверь, – мне пора…

– Да, спасибо за… – Я киваю в сторону растения. Осознаю, что заразилась привычкой Бена не заканчивать предложения, и сержусь. – Цветок, – добавляю я, но с такой паузой это прозвучало странно.

– Да ладно, знаешь, тут… – Бен пожимает плечами.

Я киваю. Хотя мне интересно, какое окончание у этого предложения. Первое слово, которое приходит на ум, – «одиноко». Интересно, понимает ли он мое одиночество. Интересно, не по этой ли причине он зашел навестить меня?

– Вот, короче, не забывай поливать его три раза в неделю и поворачивай горшок, чтобы всем сторонам досталось солнечного света. – Губы Бена расходятся в улыбке. Милой, широкой, глуповатой улыбке, и я вижу не только почти все его зубы, но и десны. Розовые и очень здоровые на вид.

Мой рот наполняется слюной. Я сглатываю.

– Хе-хе, – произношу я.

– Я буду тут весь день, – говорит Бен. – Наверное, допоздна.

– Окей.

И он идет к двери и уходит.

Я снимаю стулья, но стол оставляю как есть, прямо под искусственным растением. Затем разбираю пирамиду и сажусь на один из стульев, поставив перед собой ноутбук. Забиваю в поисковик «заказать свиная кровь онлайн доставка лондон».

Мне никогда раньше не приходилось этого делать. Едой нас всегда обеспечивала мама; в какой-то момент и я стала к этому причастна, но отношения с хозяйкой местной мясной лавки были уже налажены, и требовалось лишь явиться со складной тележкой и шнуром, если канистр больше двух. Пока я ждала, женщина всегда разговаривала со мной, спрашивая про школу или университет, в который я ездила из дома, а после того как мама заболела, – как она себя чувствует.

Мы всегда брали только свиную кровь. Не потому, что в лавке была только такая.

– Свиньи – грязные, – однажды сказала мама. – Только этого заслуживает твое тело.

Но, оказывается, нет – они грязные не по природе. Это люди держат одомашненных свиней в грязи, кормят их сгнившими овощами, позволяют земле в слишком маленьких загонах смешиваться с навозом; мерзость этих животных – всего лишь одно из проявлений греховности человека. Дикие свиньи едят растения. Известно даже, что они моют фрукты в ручьях, прежде чем их съесть, и что они никогда не едят свои экскременты и не катаются в них. Я рассказала об этом маме, но она была непреклонна: свинья – самое мерзкое животное, и именно этого мы заслуживаем. На такой еде я выросла, никогда не прикасаясь ни к чему иному, а только думая, мечтая, представляя вкус другой крови.

В моей памяти был только намек на что-то еще, на какой-то другой вкус. Что-то далекое, что-то, принадлежащее давнему прошлому, вне моей жизни, что-то древнее, будто воспоминание, передаваемое поколениями. Вкус – или не вкус, а, скорее, опыт поглощения и принятия в себя – человеческой крови.

Мама однажды, когда была беременна мной, съела человека; она так и не рассказала мне кого. Она называет этот инцидент ошибкой и винит в нем меня. Я приумножила ее голод, заставила чувствовать, что ей нужно больше, чем могла предложить свинья. Я пыталась понять, помнит ли мое тело, находившееся тогда в матке, тот вкус и ощущения. Однажды, подростком, я разрезала собственную кожу и присосалась к порезу, надеясь на превращение свиной крови в моих венах в человеческую, желая ощутить вкус, который, как мне казалось, я запомнила; но выпитое на вкус совершенно не отличалось от моего ужина, и ничего необычного я тоже не почувствовала.

Тогда я погуглила «делит ли ребенок кровь с матерью», решив проверить, не имелось ли у меня когда-то в моей жизни собственной – незапятнанной – человеческой крови; и верхний результат поиска был таков: «Нерожденного ребенка соединяет с плацентой пуповина. Все питательные и поддерживающие жизнь вещества и кислород попадают в ребенка из крови матери через плаценту и кровеносные сосуды в пуповине». Этот факт разозлил и разочаровал меня. Показалось, из него следует, что во мне больше от матери и меньше от отца, больше от демона и меньше от человека, что во мне были зло и грех еще до рождения. Но я не знаю, как на самом деле проходит вампирская беременность. Не знаю, не плавала ли я первые девять месяцев своего существования в гнилостных водах почти мертвой матки; не знаю, может ли матка внутри меня, которая была маткой вампира с тех пор, как меня обратили ребенком, вообще поддержать новую жизнь. У меня так и не начались месячные, а мама однажды призналась, что у нее они проходят почти без крови и случаются нерегулярно, как будто она навеки застряла на границе между фертильностью и менопаузой.

Воспоминание о человеческой крови теперь проявляет себя как нутряная реакция на вены и шеи других людей. Для меня кожа на шеях не такая, как на других частях тела. Она кажется тонкой, съедобной, как рисовая бумага, в которую завернута сладость. Эта кожа слишком пустая, чистая по сравнению с остальной, будто просит, чтобы на ней оставили пометку, как очень дорогой холст для каллиграфии или полученная холодным прессованием «Фабриано»[7]. Я часто задумываюсь о том, не аналогична ли моя тяга к искусству жажде поглотить и уничтожить незапятнанность человеческой шеи. В художественной академии я прочитала о лучшей бумаге, которой пользовались художники семнадцатого века, – ее делали из кожи овечьих эмбрионов. Она ценилась за мягкость, способность легко впитывать краски, ровную текстуру по всей поверхности. Очень долго процесс создания произведений искусства подразумевал убийства живых существ. Даже мой папа для своих картин растягивал на деревянных рамах тонкий шелк. Когда-то, когда у нас еще были его работы, я смотрела на созданные им на большом полотне странные геометрические формы и думала обо всех шелкопрядах, которым не довелось выйти мотыльками из своих коконов.

Сверху страницы с результатами гугл-поиска доставки свиной крови в Лондоне – пять рекламных объявлений. Четвертое – бутылка из матового белого пластика с красной крышкой. Внутри можно разглядеть слабый намек на бордовую жидкость. Перехожу по ссылке. Но, когда страница прогружается, замечаю название сайта – «Магазин приколов „Покерфейс“» – и описание: красное вино, сгущенное, чтобы казаться настоящей кровью. Я возвращаюсь назад. Еще одна бутылка «крови» для грима со спецэффектами под названием «текущая кровь»; есть еще два варианта – «кровавые брызги» и «запекшаяся кровь». Я нахожу форум, на котором кто-то спрашивает, можно ли в Великобритании найти поставщика свежей свиной крови. В посте человек пишет о изготовлении сосисок премиум-класса. Все ответы описывают различные постановления, запрещающие скотобойням и мясникам продавать свежую кровь. Видимо, хозяйка лавки в Маргите нарушала правила. Меня бы это не удивило. Казалось, в этом городке все пущено на самотек. Но теперь лавки нет. За месяц до нашего отъезда хозяйка объявила о закрытии магазина: арендная плата резко повысилась, городок стал популярен у лондонцев. Мы запаслись несколькими канистрами крови на ближайшее время и попрощались с ней.

Откидываюсь на спинку стула и задираю голову, поднимая глаза к потолку. В первый раз за все двадцать три года моей жизни я осталась по-настоящему одна. Полная независимость, впервые. Я должна заботиться о себе, жить как человек, без мамы, ждущей меня дома, – здоровой или нет, – без моих вещей вокруг, без ее вещей вокруг. И это уже сложнее, чем я предполагала. Хотя мне нравится доводить себя до предела, я не ожидала сложностей с поиском крови в первый день стажировки. Планировалось, что я немного проголодаюсь, испытаю возбуждение, а потом организую запасы в холодильнике и буду нормально питаться, хотя бы пока не разберусь, как работает галерея, и не познакомлюсь со всеми коллегами. Поднять запрокинутую голову стоит мне невероятных усилий – я опускаю руки на стол и кладу ее на них. Экран ноутбука оказывается на одном уровне с моим лицом. Чувствую, как слюна капает на рукав, но мне плевать. Если я отвратительна по природе, значит, немного слюны ничего не изменит.

В этой позе я с трудом пролистываю другие результаты поиска. Сухая свиная кровь для черного пудинга; набор для черного пудинга с сухой свиной кровью; купить сухую свиную кровь оптом. Внизу – рецепты. Хэш с кровяной колбасой, рагу по-толосски, хо-го, ньокки из батата с черным пудингом и чили. Нашлось и меню дорогущего ресторана в Лидсе, одна из закусок – сухая свиная кровь и яйца улиток. Люди странные, думаю я. Нахожу биохимическую лабораторию, продающую свежую кровь в бутылках поменьше и пакетах побольше исследователям, школам и университетам; на их сайте нет ни слова про продажу художникам, но я чувствую, что попробовать стоит. Заполняю форму для запросов, чтобы узнать цену и возможность регулярных доставок в Лондон.

«Здравствуйте, я художник-перформансист», —

начинаю я, но почти сразу получаю автоматическое оповещение: лаборатория закрылась навсегда. В конце концов я решаю купить немного сухой свиной крови. Нахожу поставщика органического продукта, сертифицированного Королевским обществом по предотвращению жестокого обращения с животными. Мне приходит письмо с подтверждением – заказ прибудет в студию завтра.

Я так устала. Не знаю почему. Дело не только в голоде. Мое тело отяжелело. Все вокруг тяжелое. Даже сам воздух в студии тяжелый и прижимает меня к любой горизонтальной поверхности, прямо сейчас – к столу и стулу, на котором я сижу. Но мне неудобно сидеть даже так, растянувшись на столешнице и опустив на нее голову. Я соскальзываю со стула, будто желе, осознанно не сопротивляясь гравитации, чтобы сильно удариться о бетонный пол – будто женщина, падающая в обморок в черно-белом фильме. Тупая боль – лишь отголосок ощущений полноценного человека – растекается по бедру, по руке и через плечо. Я перекатываюсь на спину. Волосы служат мне подушкой. Раскидываю руки по обе стороны от себя и ноги тоже – словно звезда. Легкая тошнота. Да, это из-за голода. Но не только.

Всякий раз, когда в моей жизни что-то планируется: встреча с подругой, школьная или университетская поездка, прогулка или, как сегодня, начало стажировки, – когда наконец приходит время исполнить этот план, он из ожидаемого с нетерпением события превращается в источник ужаса. Если, например, я договорюсь пойти в кино через неделю, то к назначенному моменту последнее, чего мне будет хотеться, – пойти в кино. Мой инстинкт всегда требует оставаться дома. Прямо сейчас я не хочу идти в «Кактус», хотя до мельчайших подробностей спланировала в уме маршрут и чувствую, что готова. Я хочу остаться здесь, на бетонном полу, и смотреть в потолок. Я определенно не хочу встречаться с людьми. Сама мысль об этом из моего текущего одиночества в этой комнате кажется странной и совершенно неестественной.

Я смотрю на свою руку. Всего через несколько часов эта рука, скорее всего, пожмет другую. Это тело скоро будет перед другими телами, перед их глазами. Эти ноги пройдут через двери незнакомого мне пространства. Разве это возможно? Когда я думаю о ближайшем будущем, то вижу вспышки, а не гладкое линейное течение событий. Вижу себя перед студией. Потом в пути, на оживленной дороге. Потом у касс станции метро «Воксхолл». Потом сидящей в вагоне. Потом в галерее под светодиодными лампами. Но путешествие кажется невозможным, ведь между этими кадрами – пустота. Как будто мозг не может нормально воспринимать время и мое движение через него. Подростком я спросила маму об этих чувствах, и она назвала их «обычной тревожностью», но я склонна считать причиной проблемы с моим мозгом, физические проблемы. Или, может быть, дело в том, кто я есть. Вероятно, демон во мне – животное-одиночка. В популярной культуре таких, как я, ассоциируют с летучими мышами, и, наверное, в этом есть смысл. Легко представить, как я вишу вниз головой в этой студии часами, капая изо рта белой слюной, а потом улетаю в ночь, в одиночестве собирать насекомых в небесах.

Я поднимаюсь с пола где-то часа через два. Тело будто марионетка. Интересно, какая часть – демоническая или человеческая – хочет отправиться в галерею и вынуждает тело встать. Это точно только одна из них, вторая же волочит ноги. Собираю в рюкзак свое немногочисленное имущество. Немного налички кладу в носок – на случай, если и рюкзак каким-то образом потеряется. Наношу на не закрытую одеждой кожу солнцезащитный крем. И выхожу из студии. По пути на улицу изучаю, как в здание попадает почта. В студиях нет звонков от домофона, и это может немного затруднить завтрашнюю доставку сухой крови. Снаружи только общий почтовый ящик – небольшая коробочка без замка или чего бы то ни было с раскачивающейся на ветру дверцей.

Когда я доезжаю до галереи АКТОС, здание закрыто и не видно никого, кто мог бы открыть дверь. Один из страхов, когда направляешься

в незнакомое место, – застрять снаружи. Я встаю как можно ближе к стене, чтобы оказаться в тени. Стучу. Твердо, но не очень громко: не хочу быть принятой за сумасшедшую. Осматриваюсь. Звонка нет.

Письмо с инструкциями по стажировке пришло на прошлой неделе. В тот момент я разбирала мамины вещи и нашла несколько коробок со своими детскими вещами. Меня переполняли чувства: мама сохранила все – даже аккуратно свернутые ползунки и маленькие деревянные игрушки, на которых показывала мне основные цвета. У людей детство занимает почти четверть жизни, но в моем случае после неизвестно скольких прожитых столетий детство будет казаться маленькой точкой на горизонте, мигом, в котором я была частью общества почти в нормальном смысле – переживая изменения в теле вместе с друзьями, с которыми происходили те же самые изменения в то же самое время. Всегда знала: в какой-то момент я перестану расти, перестану меняться. Как только тело достигнет расцвета, так говорила мама. В этот момент я навеки замру, не старея, а мои друзья продолжат путь к смерти. И, однако, все детство я хотела поскорее

стать взрослой. Теперь все наоборот. Перебирая

крошечную одежду, я испытывала тоску, желание вернуться назад в детство и отметить каждое мельчайшее изменение, которое со мной происходило. Детскую одежду и игрушки я упаковала в одну сумку, чтобы отдать на благотворительность. Тогда галерея казалась чем-то из далекого будущего, и не было смысла читать письмо. Теперь я достаю телефон и листаю входящие.

Отправитель – директор галереи, мужчина по имени Гидеон. Письмо обращено ко мне, но наверняка такое отправляют всем стажерам, – имя напечатано немножко не таким шрифтом, как остальной текст. «Для нас большая честь приветствовать вас в нашем проектном пространстве, – начинается письмо. – Пожалуйста, в первый день обратитесь к сотрудникам на ресепшене, и они вызовут кого-нибудь встретить вас…» Письмо заканчивается «глубокой благодарностью». Письмо приятное. Но в нем ничего нет о том, как попасть в здание, и вокруг никого нет: ни сотрудников, ни других стажеров. Я гуглю контакты галереи и жму на выпавший телефонный номер – и в этот момент замечаю чуть ниже: «Закрыто. Откроется в 12:00 во вторник», то есть послезавтра.

– Алло? – говорит голос на другом конце линии.

– Здравствуйте, – отвечаю я. – Я стажируюсь в АКТОСе и пытаюсь попасть в здание, но тут никого нет.

На другом конце возникает небольшая пауза. Потом голос говорит:

– Ты… Лидия?

Я жду, не объяснят ли мне, как попасть внутрь, но этого не происходит.

– Да, – отвечаю я.

– Как ты выглядишь? – спрашивает голос.

– М? Это галерея, да?

– Да.

– Окей… – Я отхожу на несколько шагов от двери, в яркое солнце, чтобы проверить, не смогу ли увидеть кого-то в окнах. – Ну, наверное, я девочка, брюнетка?..

– Женщина, – говорит голос.

– Простите?

– Ты женщина. Не нужно называть себя девочкой, если ты взрослая женщина.

– О, точно. Простите.

Иногда я слышу от мужчин обращение «девочка», и тогда кажется, что меня уменьшают, так им проще смотреть сверху вниз. Но еще никто не отчитывал меня за то, что я назвала девочкой сама себя. Странно – получается, во мне одновременно есть и сексист, и жертва сексизма. Повод впервые задуматься, как я себя воспринимаю. Как женщину? Нет. Все-таки я выгляжу довольно юно – лет на восемнадцать, тот год в жизни, когда ты действительно уже не девочка, но еще не женщина. Только вот я буду так выглядеть до конца жизни – и в сто, и в двести, и дальше. Поэтому я не уверена и в том, что чувствую себя девочкой.

– Хорошо, вижу тебя, – говорит голос. (Пару секунд я трачу на беспокойство, не слишком ли неряшливо одета. Но голос ничего об этом не упоминает.) – Зеленая футболка?

– Да, это я. – Снова поднимаю взгляд, но ни в одном из окон никого нет.

– Помаши мне.

– Хорошо.

Я машу в общем направлении здания, звонок обрывается, и замок на двери громко жужжит. Она открыта. Я захожу.

Внутри довольно сумрачно; по холлу развешаны гирлянды желтых лампочек. Рядом с входом – штабеля стульев и пакеты с кубиками льда, которые, судя по всему, уже начали таять. Слева от меня деревянный фасад кукольного театра, раскрашенный в красные, зеленые и желтые полоски.

– Добрый день, прошу прощения… – обращаюсь я к женщине с большой коробкой в руках.

Она поворачивается. Я удивляюсь: белки ее глаз розовые. Кажется, она недавно плакала. Нос красный, а кожа вся в пятнах.

– Добрый день, – бросает она. – Простите. – И сразу же исчезает за большой красной бархатной портьерой дальше по коридору.

Тема новой выставки – народное творчество, и здание, которое обычно представляет собой стандартный «белый куб», декорировано как цирк. Стены покрыты странными росписями; перед моим лицом – аллигаторы, которые едят воздушных гимнастов, которые в свою очередь едят аллигаторов поменьше. В больших витринах – композиции знаменитого британского таксидермиста и художника Уолтера Поттера[8]. Застолье маленьких рыжих котят: наверное, когда-то – до того, как их убили, набили сеном, рассадили на миниатюрные стулья и поставили перед маленькими пирожными, чайниками и самоварами, – они родились в одном помете. Их блестящие глаза – прекрасные черные мраморные шарики. Рядом с кошачьим застольем еще одна работа – кролики усердно трудятся за партами в миниатюрном классе. Накатывает восторг. Я узнала об этих работах кучу лет назад: еще во время предуниверситетской подготовки. На фотографиях они кажутся чистенькими – словно искусственными. Но вблизи я вижу маленькие ямочки, где когда-то к коже животных присоединялись мускулы, и чувствую запах малейших, микроскопических частиц столетней крови внутри чучел.

Мимо пробегает мужчина. Он хватает один из больших пакетов со льдом, перебрасывает через плечо и исчезает за портьерой вслед за женщиной. Я иду за ним.

И выхожу в большой зал. По нему расставлены круглые столы, на которых навалена всякая всячина: коробки гвоздей и шурупов, какие-то документы, засушенные цветы, завернутые в ткань тарелки… Кто-то пилит деревяшку, стоя на маленьком подъемнике, чуть дальше мужчина рисует фреску на стене. Тестируют свет – лампочки загораются, потом тускнеют, снова загораются и снова тускнеют.

– Э-э… – пытаюсь обратиться я к идущей в мою сторону женщине, но та проносится мимо, на ходу качая головой. Ее волосы скользят по моему лицу, и я вдыхаю их запах.

Решаю пойти к углу, где очень медленно вращается карусель. Двое мужчин сосредоточенно обсуждают ее. Но, завидев меня, замолкают, и один из них отходит в сторону.

– Здравствуйте, – говорю я оставшемуся.

Он кивает.

– Я ищу ресепшен.

– Понятно, – отвечает он и прислоняет совок с длинной ручкой и метлу, которые держит в руках, к стене. Он немного выше меня, худой, чисто выбритый. У него очень бледная кожа и большие, будто слезящиеся глаза. Радужки – две грязные лужи. Они вбирают мое лицо на секунду дольше, чем кажется нормальным. – Так кто ты? – в конце концов говорит он, вытирая руки о штаны.

И на секунду мне кажется, будто он знает, что я такое. Я моргаю.

– Еще одна стажерка? – добавляет он.

– А-а… Ага.

Он указывает на одну из дверей. Ждет, когда я пройду, и следует за мной.

Некоторое время мы молча движемся по темному коридору.

– Ресепшен с другой стороны здания, – наконец поясняет мужчина позади меня.

Он не спросил моего имени, и я решаю не спрашивать его, но пытаюсь завести разговор:

– Так вы тоже художник?

Когда я оборачиваюсь, он качает головой:

– А вы?

– Да.

Однако чувствую себя обманщицей – с самого окончания университета, где изучала искусство, я ничего не создавала. Вообще мало чем занималась после выпуска. Первый год, который я провела дома с мамой, беспокоясь за нее, пытаясь ее оберегать, я, кажется, и не жила по-настоящему: по сути, поставила свою жизнь на паузу, сосредоточившись на маминой. Сейчас я пока еще никем не являюсь, а только надеюсь кем-то стать. Я еще не независимый взрослый – я надеюсь им стать. Я еще не художница – я надеюсь ею стать.

Мой провожатый хмыкает.

Теперь он идет бок о бок со мной. Коридор довольно узкий, нам едва хватает места. Я спрашиваю себя, ждет ли он, когда я замедлюсь, позволив себя обогнать, или хочет, чтобы я шла побыстрее. Я смотрю на него краем глаза. Он одет в черную рубашку с высоким воротником, закрывающим большую часть его шеи, строгие брюки и богато расшитый жилет. Думаю, именно так любой нормальный человек представляет вампира.

Едва вдалеке становится виден ресепшен, мужчина разворачивается и уходит туда же, откуда мы пришли.

– Еще увидимся, наверное, – говорю я ему в спину, но он не останавливается и не отвечает.

Девушка за стойкой едва скользит по мне взглядом.

– К тебе еще одна, – кричит она блондинке с ярко-красными губами и в зеленом пальто.

– Что мне с ними всеми делать? – отвечает женщина, качая головой, как будто меня здесь нет.

Секретарша пожимает плечами.

Вслед за женщиной я иду обратно – по коридору, в зал, сквозь красную портьеру, мимо настенных росписей и Уолтера Поттера, к кукольному театру у входа. Она идет очень быстро, потом резко останавливается и громко отдает указания худому мужчине с аккуратно подстриженной бородой:

– Кофе для Гидеона. Без молока! Давай, быстро – вперед!

Кажется, она взвинчена до предела. Смотрит на телефон. Пальцы быстро бегают по экрану.

– Так, – в конце концов говорит она, поднимая глаза, – можешь просто посидеть на кассе или что-нибудь в этом роде?

– Что, простите?

– Никакой воды ни при каких обстоятельствах! – добавляет она, глядя на мою сумку. – Что там?

– О, э-э-э…

– Ну же!

– Ничего, только книжки, ключи, кажется, кофта? О, и кошелек, хотя немного налички у меня, – я указываю на ногу, – в носке.

Не знаю, зачем я все это ей говорю. Она сердито трясет головой.

– Можешь пошевеливаться? Давай, внутрь.

– Внутрь чего?

– Кассы. Кукольный театр. Давай! Давай! – И она подгоняет меня рукой.

Я открываю деревянную дверцу – наверное, то, куда она ведет, можно назвать закулисьем.

– Хорошо, – говорю я.

Прежде чем зайти внутрь, я смотрю, как касса выглядит снаружи. Над сценой вывеска. Ярким бутылочно-зеленым и синим написано: «Оригинальное шоу дубинок и тумаков! Никто у моря не умеет смешить, как мы!»

– Просто выдавай билеты, – говорит женщина, снова вздыхает и уходит за красную портьеру вслед за парой работников, несущих плинтусы и инструменты. – С дороги! – слышится ее голос.

Я закрываю за собой крошечную дверцу и сажусь на стоящую внутри маленькую деревянную табуретку. За сценой почти нет места для ног. Они неудобно сгибаются, колени оказываются выше пупка. Я пытаюсь понять, где оказалась.

Рассматриваю сцену. Она вся собрана из узких длинных половиц с пятнышками там, где стерся лак, – наверное, в этих местах ноги марионеток прикасались к дереву. Крошечный люк вниз. По краям висят перчаточные куклы. Панч и Джуди: Панч держит деревянную биту, огромную относительно его тела, а лицо Джуди, один раз нарисованное, навсегда застыло в гримасе страха. Рядом висят три куклы с пластиковыми головами поменьше, в фетровых одеяниях – их связали вместе шнуром, словно букет цветов; это король, королева и дьявол.

Как я заметила, только около некоторых экспонатов на выставке указаны их создатели. На других этикетках просто значится: «Артефакт аборигенов». «Артефакт» – как будто они недостойны называться произведениями искусства. У каких-то – как эти куклы и касса – вообще нет этикеток. Раскрашенные яркими красками жестяные буквы наверху дальней стены холла провозглашают: «НАРОДНОЕ ТВОРЧЕСТВО». Искусство масс; но только некоторые из художников удостаиваются того, чтобы стать отдельной личностью, а остальные – лишь часть народа. Куклы – всего лишь куклы, как будто у них не было создателя. Из-за того, как они развешены, еще заметнее и печальнее, что внутри них нет человеческой руки. Я надеваю их, одну за одной, оживляя маленькие ручки короля, потом королевы и наконец дьявола.

Здесь есть еще одна кукла – она выглядит не так, как остальные. И запрятана в самый угол театра-ящика, снаружи ее не видно. Она изображает странную женщину в одежде мрачного цвета; ее большая и тяжелая голова сделана из темного дерева. Это перчаточная кукла – без ног. Растрепанные волосы, похожие на мои, большой нос крючком и гигантский подбородок – между ними почти не видно рта. Кукла притягивает меня. Я поднимаю ее и кладу на колени. Моя рука идеально заполняет ее тело. Большой палец и мизинец становятся ее крошечными ручками, три средних пальца проходят в голову, и места совсем не остается.

– Ну, тут только ты и я, – шепчу я ей.

«Ничего! – отвечает она с энтузиазмом в моем воображении. – Мы справимся!»

В маленькой нише под сценой – кажется, там когда-то был выдвижной ящик – я нахожу рулон билетов. По существу, это просто лотерейные билеты. На каждом напечатан номер. Я беру их в одну руку, а пальцами другой приподнимаю голову куклы.

Кажется, это самая тихая часть галереи. Иногда кто-то выходит из-за красной портьеры, забирает что-то от главного входа и вновь исчезает. Четыре раза кто-то заходит с улицы – и каждый раз секунду я думаю, что этот кто-то подойдет к кассе, или поздоровается, или спросит, куда идти, если тоже тут стажируется, но они все проходят прямо в зал, как будто не замечая меня. Я все равно сижу прямо, стараясь выглядеть профессионально, улыбаясь всем, даже когда они не смотрят на меня (улыбаясь даже затылкам), и сжимаю в руке билеты.

В какой-то момент через портьеру врывается мужчина – бархатная ткань бьет его по лицу, и он отмахивается с таким видом, будто она висит здесь совершенно зря. Я узнаю его немедленно: это тот, кто отвел меня на ресепшен. Похожий на вампира. Вокруг него сгрудилась толпа людей, держащих в руках разные вещи – наверное, его вещи. Кто-то что-то записывает, а блондинка – та, в зеленом пальто, – шепчет ему на ухо. Мужчина периодически кивает и отдает приказы окружающим. Некоторые возвращаются за портьеру, другие остаются. Он наклоняется рассмотреть через стекло котят за их чаепитием. В конце концов группа проходит по коридору – туда, где я сижу в билетной кассе, или кукольном театре, или как бы это ни называлось, – и оказывается передо мной. Я открываю рот, хочу что-то сказать, но кто-то дальше по коридору опережает меня:

– Простите, Гидеон. Ваш кофе. Вот.

Один из группы торопливо отбегает и возвращается с кофе. Мужчина в жилете берет его, никому не говоря спасибо. Только сейчас я понимаю: он – директор галереи. Я видела его фотографии, но в реальности он выглядит иначе. Теперь он смотрит на меня со странным, холодным выражением лица, как будто меня здесь нет.

Это очень необычный опыт. Я крепко сжимаю билеты, готовая предложить их. Продолжаю улыбаться и смотрю прямо перед собой. Жду, что кто-то заговорит со мной, но Гидеон просто несколько секунд смотрит на меня, пока блондинка шепчет ему на ухо. Потом он кивает и разворачивается; следуя за ним, все исчезают за портьерой. Я не уверена, прошла ли испытание. Не уверена, было ли это испытанием. Если было, кажется, я справилась? Если бы не справилась, наверное, директор бы покачал головой или даже сделал бы агрессивный жест, например схватил бы кассу и потряс ее со мной внутри. Я чувствую смутную – на фоне глобального замешательства – гордость за себя.

Кажется, я провела в кассе уже несколько часов. Я довольно худая, и на моих ягодицах мало жира, попа начинает болеть на любом стуле довольно быстро, и мне сложно определить время по ощущениям в этой части тела. Но, должно быть, прошло уже немало часов, когда вошедший с улицы мужчина ставит на пол несколько ящиков, по всей видимости, с пустыми бутылками из-под вина, я замечаю темноту снаружи. На мгновение мелькает луна в просвете двери, а потом она снова захлопывается.

– Как твои дела? – спрашиваю я марионетку.

Она неподвижно лежит на моих коленях рядом с рукой, снова пустая. Я прислоняю висок к стенке кассы. Я устала. Голова начинает болеть. Живот урчит.

Положим, я не совсем этого ожидала от стажировки. В описании вакансии говорилось о наблюдении за работой куратора, введении в кураторство и управлением галереей. Давалось понять, что, возможно, я смогу воплотить собственные идеи, если у меня они появятся за это время, и тогда мне, возможно, даже заплатят. Пару месяцев назад я была в прекраснейшем офисе рядом с Сент-Джеймсским парком, который, как я узнала, АКТОС использует, когда галерея готовится к следующей выставке, и милая женщина провела со мной собеседование, расспросив про мой опыт; казалось, ей действительно интересны мои работы. Она не сомневалась в моей способности «внести ценный вклад в работу галереи». По стене висели модные велосипеды с тонкими рамами, на руках женщины красовались изящные украшения, и я подумала, что, может быть, место в этой комнате будет моим следующим шагом на пути к открытию собственного арт-пространства.

Я смотрю на куклу на моих коленях. У нее чрезвычайно характерное лицо. Решаю назвать ее Лидией, в свою честь. Потом выглядываю за сцену, немного наклоняя голову в попытке видеть мир как бы глазами куклы.

– Хм. – Я веду головой налево, а потом направо, представляя руку внутри меня, управляющую этими движениями.

– Алло? – Нервный голос со стороны красного бархата заставляет меня быстро выпрямиться. – В кассе еще кто-то есть? – Это та блондинка. Она подходит ко мне. Котята трясутся на своих стульчиках от шагов по половице, на которой стоит их витрина. – Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

– Э-э-э… – начинаю я. – Выдаю…

– Почему ты не помогаешь? До открытия так много нужно сделать!

– Я… Простите?

– Дэн!!! – зовет она.

Из-за портьеры осторожно выглядывает высокий мужчина с бородой и широкими плечами. На секунду наши глаза встречаются. Мне кажется, впервые за день кто-то по-настоящему увидел меня. Мой рот наполняется слюной. Мандариновый воротник его рубашки приоткрывает тонкую, словно бумага, кожу на шее. Я перевожу взгляд на женщину, которая кричит с закрытыми глазами, как будто ей все надоело и глаза б ее ничего не видели:

– Дэн! Что я сказала? Можешь, пожалуйста, проверить должным образом на всех балконах и в комнатах, нет ли там чертовых заблудших овечек! Быстро!!!

– Я могу сейчас вам чем-то помочь? – очень тихо спрашиваю я и осознаю, что подняла руку с билетами, как будто в школе.

– Ну, сейчас времени уже не осталось, да? – Она, открыв глаза и подняв брови, качает головой, и я опускаю руку. – Сегодня тебе остается только пойти домой, так ведь?

– Ну, не знаю. Наверное. Но мне казалось, вы сказали выдавать билеты. Так я… я… Вроде я этим и занималась?

Женщина все еще качает головой. И произносит очень высоким голосом:

– Честно говоря, я даже и не знаю, что сказать. – И скрывается за красным бархатом.

Еще какое-то время я сижу на табуретке в кассе. Моргаю. Смотрю на куклу на коленях. Мне стыдно, что она меня видит в таком состоянии. Смущенной. Не способной постоять за себя. Слабой и маленькой. Я кладу билеты на место, встаю, поднимаю с пола рюкзак, в процессе ударившись головой о сцену, и открываю дверцу. Выхожу из кассы и как раз собираюсь вернуть куклу туда, где ее нашла, когда мои руки будто действуют сами, словно я их совсем не контролирую. Не знаю, какая половина руководит мной сейчас: человек или демон, – но мои руки расстегивают рюкзак и аккуратно кладут куклу внутрь, головой вниз. Приходится немножко подвернуть ее платье, чтобы она влезла и рюкзак закрылся.

«Черт возьми, зачем я это делаю?» – говорю я сама себе.

«Все хорошо, все хорошо, – отвечает голос в моей голове. – Никто тут не заметит ее пропажу. Возьми ее только на сегодня. Потом сможешь вернуть».

«Меня уволят, если узнают», – думаю я.

«Тебя не могут уволить со стажировки. И они никогда не узнают».

Я смотрю по сторонам. Были ли свидетели? Рядом с работами Уолтера Поттера стоит мужчина – хмурясь, он смотрит через стекло на крольчат в школе, – но не сомневаюсь, он не заметил моего присутствия, как и большинство людей сегодня. Проверяю это соображение, уходя с рюкзаком на спине и куклой внутри него.

– Пока, – громко говорю я, и мужчина не отвечает.

3

Я хочу быть хорошей. Думаю, многие, начиная взрослую жизнь, понимают про себя то же самое. Люди видят, что кому-то дано меньше, чем им, и понимают: главное, чего им хочется в жизни, – быть не только богатыми или успешными, но и хорошими. Но мне кажется, решение мамы не пить человеческую кровь (и меня воспитать так же) исходило вовсе не из желания быть хорошей. Оно всегда было следствием нехватки самоуважения. Она всегда говорила, что ничего не заслуживает: не заслуживает утолить голод, попробовать кровь животного благороднее свиньи, например, лошади, хотя бы коровы; не заслуживает счастья; не заслуживает и меня, и я в свою очередь не заслуживаю лошади, или коровы, или счастья, ведь во мне есть то, что она передала от своего тела моему.

– Мы не должны давать дьяволу больше того, чего достаточно для выживания, – однажды сказала она. – А это и есть демон в нас. Мы едим, только чтобы поддерживать жизнь в человеке.

Отказать в пище человеческой стороне значило обречь ее на смерть, и это был бы больший грех, чем продолжение нашего существования. Но я хочу быть хорошей. Не знаю точно, откуда происходит это желание, – возможно, от папы, чья жизнь и личность наверняка оставили след где-то внутри меня.

На моей руке кукла, которую я вчера забрала с собой. Знаю, это было нехорошо. Но теперь, когда она со мной в студии, мне спокойнее и приятнее здесь. Не так одиноко. Вчера вечером я попыталась найти про нее информацию в Интернете, на случай, если это ценная вещь или работа знаменитого художника, – тогда, наверное, мне бы пришлось ее вернуть. Но было сложно понять, как составить запрос. Я попробовала «кукла женщины с темной деревянной головой» и получила почти двадцать миллионов результатов. Попробовала и поиск по изображению, но технологии еще недостаточно развиты, похоже, – найденные куклы выглядели совсем не так: большинство были куклами-мужчинами из светлой сосны или имели простые пластиковые головы, как у короля, королевы и дьявола в галерее. Где-то ранним утром я отказалась от дальнейших поисков, включила серию «Баффи», надела куклу на руку, уложила к себе на живот и уснула – под пристальным взглядом глазок-бусинок.

Проснувшись, беру телефон. Три пропущенных. В моих контактах нет такого номера, звонили не с мобильного, и нет возможности спросить, кто это, в СМС, как предпочла бы. Придется поговорить. Я жму на «перезвонить», лежа на полу – все еще с куклой на руке.

– Алло, это «Розовый сад», как я могу вам помочь? – спрашивает женский голос.

– Э-э-э…

Я сажусь. Это не так-то просто сделать с телефоном, воткнутым в розетку. Снимаю с руки куклу. Кладу на пол себе за спину, будто человек на другом конце линии может ее увидеть.

– Алло? – повторяет женщина.

– Здравствуйте, извините. – Я нахожу удобное положение, при котором провод от зарядки не давит на шею. – Кажется, мне с утра звонил врач моей мамы. Она живет у вас.

– Понятно. Как зовут врача, который наблюдает за вашей мамой?

– Доктор Керр.

– Проверю, свободен ли он, подождите, пожалуйста, на линии, – говорит женщина, и вместо ее голоса из трубки раздается кавер поп-песни двухлетней давности.

Я включаю громкую связь и пристраиваю телефон балансировать поверх вилки. Ложусь. Бетон очень холодный. Перекатываюсь по полу, как сосиска, до середины комнаты, потом качусь обратно. Тема мелодии сменяется – я снова перекатываюсь и ложусь на спину. Вытягиваю руку вверх, балансируя ее так, чтобы не надо было тратить энергию, сохраняя такое положение. Обычно, когда мне надо чего-то подождать, я утыкаюсь в телефон, но сейчас он в другом конце комнаты, а мне удобно тут, и этот вариант исключен. Странным образом это будто освобождает меня. Я смотрю на вены на руке: интересно, сколько в моем теле осталось крови? Наверное, не очень много, хотя вены все еще зеленые, как побеги растений. Я несколько раз бьюсь головой о бетон, пока в затылке не возникает легкая боль, которая приглушает ту, что уже присутствует внутри головы. Представляю, как выгляжу со стороны, и смеюсь.

– Алло, Лидия? – раздается голос из трубки.

Я бросаюсь к телефону.

– Алло, – отвечаю я, поднося его к уху и одновременно пытаясь отключить громкую связь.

– Привет, Лидия, – говорит доктор Керр. – Утром звонил вам несколько раз. Это по-прежнему самый удобный номер для связи с вами?

– Да, простите… Я была…

Доктор Керр перебивает:

– Окей, спасибо, Лидия. Отмечу это. Так вот… – Секунда тишины, и он продолжает: – Ваша мама…

Не сразу понимаю – он ждет знака, что я слушаю.

– Да, моя мама?..

– Боюсь, у нее есть небольшие трудности с адаптацией к жизни здесь. – Тон голоса доктора Керра изменился. Теперь он говорит очень мягко.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фейсбук – продукт компании Meta Platforms Inc., деятельность которой признана в России экстремистской. – Здесь и далее.

Вернуться

2

Ма́ргит (англ. Margate) – город-курорт в юго-восточной Англии в графстве Кент, один из центров театрального и современного искусства. – Здесь и далее примеч. ред.

Вернуться

3

Гифы – нитевидные выросты на грибах, в совокупности образующие грибницу.

Вернуться

4

Баттерси – расположенный на берегу Темзы жилой район Лондона, до конца XX века – заброшенная и небезопасная индустриально-складская зона.

Вернуться

5

Флюксус (от лат. fluxus – «поток жизни») – международное художественное течение 1950–1970-х годов, основной идеей которого было противостояние «академическому» и «коммерческому» направлениям искусства.

Вернуться

6

Нам Джун Пайк (1932–2006) – корейский художник, который считается основателем видео-арта.

Вернуться

7

«Фабриано» – одна из самых старых компаний в мире по производству бумаги, была основана в итальянском городе Фабриано в конце XIII века.

Вернуться

8

Уолтер Поттер (1835–1918) – таксидермист, известный своими диорамами, в которых антропоморфные животные имитируют человеческую жизнь. На самом деле Поттер не убивал свои будущие экспонаты, а скупал уже мертвыми у ветеринаров и соседей.

Вернуться