# Эпоха перемен: Curriculum vitae. Эпоха перемен. 1916. Эпоха перемен. 1917

Сергей Васильев

Сборник из трех романов Сергея Васильева: Curriculum vitae, Эпоха перемен. 1916 и Эпоха перемен. 1917
Военно-исторический боевик с элементами политического детектива в жанре фантастики.
Автор использует реальные исторические события как опору для повествования, которое захватывает с первых страниц.
«Человек, любящий своих ближних, человек, ненавидящий войну, должен добить врага, чтобы вслед за одной войной не началась другая» (генералиссимус А. В. Суворов).

© Сергей Васильев, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *


## Curriculum Vitae. Глава 1

### Сирия – Афганистан – Сирия

2019-й. Лето. Аэродром Хмеймим

Русского человека невозможно обмануть, он верит во всё. Потом, правда, огорчается матерно. Это в полной мере подтверждал стоящий рядом с АН-26М седой как лунь, но крепкий и рослый полковник с «пьяной змеёй» на погонах, витиевато и громогласно сообщая телефонному собеседнику, как называются люди, принимающие слишком вежливый отказ за робкое согласие. Полковнику пообещали, что сегодня он наконец-то улетит в Москву, но позже, как всегда в армии, нашлось более важное дело. О том, что назначен ответственным за него, полковник узнал вообще от третьих лиц и расстроился…

– Знаете что… Каждый труп на вершине Эвереста был когда-то целеустремлённым, высокомотивированным специалистом, стремящимся «проявить себя», «достичь большего», «повысить планку» и «перевыполнить на сто пятьдесят процентов». Короче, пусть ваш начальник идёт в задницу со своими призывами к срочной внеплановой работе «по старой памяти». Всё, у меня дембель! Отбой!

Крохотная «Нокиа-105», сделав несколько кувырков в воздухе, спланировала в руки второго пилота, скользнула по пальцам и складкам комбинезона, шлёпнулась неловко на пандус и почти сразу обиженно заверещала, жалуясь хозяину на такое грубое обращение. Лётчик подхватил многострадальное средство связи, прижал к уху и снова поднял глаза на сердитого медика.

– Товарищ полковник, вас Ежов! Срочно.

Офицер поморщился, как от зубной боли, но артачиться не стал, взял возвращённый мобильник и уже другим, домашним тоном устало произнёс:

– Да, Алексей… Да я уже половину столетия Григорий… Я-то как раз всех понимаю, а кто меня поймёт? Семьдесят шестой через полчаса улетает. Три часа – и я в Москве. А на этой тарахтелке мы четыре часа только до Гюмри будем чапать, и потом мне сидеть там у моря, ждать погоды… Ты же знаешь… Да понимаю я, что все врачи на выезде. Да, командир, конечно, сделаю. Знаешь, что тебе я отказать не могу. Что значит «в последний раз»? Ты выражения-то выбирай… Хорошо, приступаю немедленно…

Нажав на отбой, полковник мрачно посмотрел на замерший экипаж санавиации, ещё раз вздохнул и сварливо добавил:

– Ну, что стоим, кого ждём? Особые приглашения выдают в особом отделе. А у военно-полевой медицины всё должно быть на уровне интуиции. Раненых и больных разместить на борту, подготовить к транспортировке, жалобы-пожелания аккуратно выслушать и законспектировать, в работоспособности реанимационной аппаратуры убедиться и доложить. На всё тридцать минут, время пошло.

– Лежачих сразу по койкам? – пискнул покорённый командирской экспрессией фельдшер.

– А чего ждать? Каких-нибудь предварительных ухаживаний? Ресторан, цветы, шампанское? Запомни, сынок: в армии лучше что-то сделать один раз вовремя, чем два раза правильно. Поэтому давай – одна нога здесь, а вторая… тоже здесь… Ну, что ещё?

– Простите, товарищ полковник, а вы и есть тот самый Распутин?

Офицер запнулся, закатил глаза, но затем вдруг тряхнул головой и первый раз за всё время улыбнулся.

– Нет, сержант, тот самый умер больше ста лет назад. Погиб смертью храбрых на боевом посту. Я лишь бледная его копия. Но леща могу выписать настоящего, старорежимного, сермяжно-посконного, если попробуешь заменить ударный воинский труд светскими беседами с вышестоящим по званию.

Выдав ценные указания, полковник будто сдулся, снова помрачнел, не спеша добрел до обожжённой горячим южным солнцем травы и медленно опустился на тёплую землю, ворча про себя:

– Глупо ожидать, что кто-нибудь придёт и за тебя всё сделает. Пока не поймаешь, не заставишь, никто и пальцем не пошевельнёт…

На душе у полковника откровенно скребли кошки. Он ждал пенсии, будто манны небесной, как и многие, отслужившие положенный срок. А когда она пришла, вместе с очередным званием и правительственной наградой, впервые почувствовал себя разведённым супругом при выходе из загса – радость свободы с очевидным похоронным привкусом.

«Что такое противоречивые чувства? – вертелся в голове бородатый анекдот во время дежурных поздравлений. – Это когда твоя тёща падает в бездну в твоей новой машине…»

И всё-таки какая улыбка фортуны! Как началась служба за границей, там же и заканчивается. А вот где родился – в стольном граде Москве, – там и не пригодился. Будто заговорённая, судьба-злодейка тащила его бренную тушку подальше от родных пенатов. А всему виной она, служба государева. Стартовала в далёком Афгане, финиширует в ещё более далёкой Сирии. Между двумя событиями – тридцать пять лет, а пролетели как пять секунд. И даже последний приказ – сопроводить и сдать коллегам на Большой земле госпитальную группу – похож на первый. Тогда тоже требовалось «сопроводить». Как будто вчера…


1985-й. Афганистан

С первым командиром полка Григорию, да и всему личному составу откровенно повезло. Классический «отец солдатам». Суров, но справедлив. Приказы осмысленные. Прежде чем наказать, разбирается и даже объясняет, за что даёт по шее. Но даже не это главное. Полкан Потапыч, как за глаза называл его постоянный и переменный личный состав, с первого дня в Афгане приказал отвечать огнём без согласования и соплей на любой выстрел со стороны душманов, огрызаться по-взрослому из всего, что стреляет. Благо боеприпасы позволяли.

«Духи», несмотря на все легенды, были в основном вменяемыми людьми из мяса и костей, без склонности к суициду. Они очень быстро сообразили, что с «этими отмороженными» лучше не закусываться, и, узнав по номерам на броне полк Бешеного, без стрельбы ретировались. Брали своё, нападая на части с командирами-перестраховщиками.

За бережное отношение к жизням подчинённых командира тихо обожали, прощая ему все тяготы и лишения воинской службы, им же организуемые. Одним из навязчивых состояний Потапыча была его повышенная тревожность и вытекающая из этого болезненная требовательность к боеготовности. Учебные тревоги и разнообразные вводные размножались в его штабе почкованием.

Кроме того, полковник был уверен: у советского солдата помимо основной специальности должно быть ещё несколько внештатных – для взаимозаменяемости. Любой старослужащий, если только он не дебил, в случае необходимости должен уметь принять на себя командование отделением или даже взводом, применить любой вид стрелкового оружия, оказать раненому первую медицинскую помощь, сесть за руль «газона», «зилка» или за штурвал БМП.

Осваивали дополнительные специальности в свободное от основной службы время. Стон по этому поводу стоял великий. Недомогания и хроническую усталость командир лечил на внеплановых учениях, безжалостно высаживая из машин опытных и знающих, объявляя молодым, что они единственные, кто остался в живых, и есть всего четверть часа, чтобы вернуть технику в парк. В противном случае они тоже погибнут и попадут в ад, где будут чистить попеременно картошку и сортир до следующих учений.

Позже, побегав под пулями, Распутин понял, что паранойя на войне не заболевание, а дар божий. Первыми погибают те, кто устал бояться. Круглосуточное ожидание от врагов какой-нибудь пакости – главное отличие хорошего солдата от мёртвого. Потерянное ощущение опасности – первый шаг на тот свет.

Но это придёт позже. А по первости Гриша страстно хотел, чтобы его просто оставили в покое, что никак не входило в планы отца-командира, желающего видеть вокруг себя универсальных солдат с фарой на голове[1]. Санинструктор – не исключение! Строго в рамках этой парадигмы уже через месяц службы рядового Распутина выдернули из санчасти, где он успел освоиться и свить гнездо, обмундировали во всё чистое и откомандировали в распоряжение разведчиков – сопровождать группу на выходе, набираться ума-разума и, не дай бог, конечно, работать по основной специальности.

Командир разведвзвода лейтенант Алексей Ежов, вылитый артист Владимир Гуляев в годы фронтовой юности, несмотря на свои двадцать шесть, был человеком легендарным, одним из тех, кто требовал «Делай как я!», а не «Делай, как я сказал!». Своих в обиду не давал, вышестоящему начальству не сдавал, в пояс не кланялся, захребетников не уважал. Особист и замполит считали его фамилию матерным ругательством и с удовольствием прокатили мимо очередного звания. Ёж, казалось, на эти мелочи внимания не обращал, только шуточки его становились всё злее и опаснее, в первую очередь для него самого.

«Любым мнением можно пренебречь. А мнением некоторых пренебрегаешь с особым удовольствием», – зло сузив глаза, заявил Лёха Потапычу в ответ на отеческую просьбу не раздражать штабистов, получил от Полкана родительский подзатыльник и тяжкий вздох командира, внутренне согласного с разведчиком, но вынужденного заниматься политесом и как-то реагировать на истерики бумажных вояк.

У тех, кто занимался реальным делом, мнение было другое.

– Держись рядом с Ежовым и останешься цел, – напутствовал Распутина на первый выход начальник санчасти. – От него ни на шаг и слушаться как маму, даже если он со скалы прикажет прыгнуть. Ёж – удачливый и живучий, и его бойцы как заговорённые. Будто сам чёрт им ворожит, так что имей в виду… Всё! Удачи… И смотри там…

Именно спина Лёхи станет для Гриши Распутина путеводной звездой на всю долгую армейскую жизнь. Григорий покорил разведчика своим театральным умением на глазах изумлённой публики при минимуме реквизита перевоплощаться из пьяного стиляги в трезвую Бабу-ягу и обратно, умением правдоподобно изображать подпись начальства в ведомостях и командировочных, а также угрюмой настойчивостью при освоении незнакомых видов оружия.

А вот профессиональные навыки Григорию продемонстрировать, слава богу, долго не удавалось. Первую медицинскую помощь он оказал не человеку, а полковой жучке, любимице всего личного состава, и с лёгкой руки Лёхи к нему намертво приклеилась кличка Айболит. Ёж подтрунивал над лекарем беззлобно, но непрерывно, хотя и учил основательно всему, что знал сам, а именно ста сорока способам перемещения противника в мир иной без вхождения с ним в непосредственное соприкосновение.

– Запомни, Айболит, – терпеливо втолковывал ему разведчик основы выживания спецназа, – чтобы вступить в рукопашный бой, боец должен профукать автомат, пистолет, нож, поясной ремень, лопатку, бронежилет, каску. Найти ровную площадку, на которой не валяется ни одного камня или палки. Найти на ней такого же разгильдяя и уже тогда вступить с ним в схватку!.. Во всех остальных случаях всегда есть подручные средства для дистанционного воздействия на супостата.

Можно было подумать, что Ежов вообще был принципиальный противник рукопашки, если бы эта сентенция не звучала после двухчасовой дрессировки противодействия вооружённому противнику без оружия. Мастерство Ёжика в этом искусстве завораживало, и Распутин тянулся к Лёхе со всей религиозной восторженностью падавана перед сенсеем. Опять же, командировки с разведчиками в горы казались Григорию более интересными и нужными, чем лечение поноса и чирьев личного состава полка и окрестного населения, давно и уверенно протоптавшего дорогу к военным медикам.

Последнего гражданского пациента Распутин спас от верной смерти перед самым дембелем. Пятилетняя дочка местного узбекского мафиози стащила у батяни старинную монету, спрятала во рту и подавилась. Айболит прибежал с плачущим отцом, когда пациентка уже вся посинела и отходила. Спасительный приём Хеймлиха закончился удачно, и на Грише с радостными причитаниями повисли все многочисленные родственники, а отец проказницы, выждав момент, подошёл к санинструктору и молча сунул Распутину номер московского телефона с предложением обращаться в любое время дня и ночи…

Григорий от нечего делать как-то легко и быстро выучил этот номер наизусть, даже не подозревая, какую грандиозную роль сыграет он в его будущей судьбе…


2019-й. Хмеймим

Полковник прикрыл глаза и шумно втянул носом горячий воздух, прислушиваясь к предполётной суете. Надо бы проверить лично, как там дела у обитателей лазарета… Сидячие – сидят. Лежачие – лежат. Всё штатно. Только что это за дикий взгляд у счастливого обладателя тельняшки?

– Эй, морячок, ты что, боишься летать? Это же не страшнее, чем плавать?

– Как же не страшнее? Плавать я умею, а летать ещё никогда не доводилось… – И дико вращает глазами.

– Это ты неправ: не все корабли причаливают к берегу, но зато все самолёты всегда возвращаются на землю…

«Так, этому – феназепам, пока не наделал бед…»

Этот отсутствующий взгляд и вылезающие из орбит глаза были хорошо знакомы Распутину ещё по Афганистану…


1987-й. Афганистан

Первое знакомство с Бамбуком – лейтенантом Бамбуровским – состоялось перед учебным выходом, когда экипажи уже рассаживались по машинам. Комбат подвёл к замыкающему БМП плотного низенького лейтенанта в полевой форме, представил и объявил:

– Вот вам новый командир, только что из училища. Присмотрите и присмотритесь…

Распутин тогда ещё не знал, что блуждающий взгляд лейтенанта означает крайнюю степень возбуждения, за которой следует неадекватное, на грани помешательства, восприятие окружающего мира и непредсказуемые действия. Хотя что-то неладное в поведении Бамбуровского видно было сразу.

Чудеса начались, как только машина отстала и экипаж потерял визуальный контакт с колонной. Внутри бээмпэхи был слышен только командирский крик, заглушавший рёв двигателя. Бамбук отдавал приказы один дурнее другого, командиру по рации непрерывно сообщал об ордах басмачей, круживших вокруг боевой машины. Требовал от башнёра вести непрерывный огонь по врагам. Из БМП десанту конструктивно плохо виден окружающий мир, но наводчик-то в башне! Он орёт: «Куда стрелять?» В ответ – мат… В конце концов Бамбук выгнал из башни наводчика как предателя-мусульманина и будущего заключённого и сам сел на его место. С этой минуты пулемёт строчил не умолкая.

С трудом успокоив расстроенного до слёз наводчика, под грохот очередей Григорий задремал. Проснулся от тишины и резких ударов прикладом по броне. Выбравшись под солнце, обнаружил свою машину, стоящую в одиночестве на песчаной горе со слетевшими гусеницами, и визжащего лейтенанта. Дело обычное. БМП при поворотах боится песка, щебёнки и легко разувается. Надо было притормозить, а он приказал механику гнать. Кругом не было видно даже следов колонны, внизу дымила очагом маленькая сакля.

Высказав лейтенанту всё, что они думают о его командирских способностях, и обув машину, разведчики обнаружили своего Мальчиша-Кибальчиша бодро докладывающим по рации о вооружённом мятеже отделения и об обнаруженных сигнальных дымах врагов. Лейтенант уже не воспринимал короткие матерные слова Потапыча о немедленном возвращении. Григорий понял, что парня пора вязать.

Так он, спутанный ремнями, и приехал в расположение полка. Весь обратный путь пулемёт молчал, толпы пеших и конных врагов растворились, несостоявшийся герой-разведчик выл и грыз путы, не забывая напоминать экипажу о скором расстреле.

В разведке есть святое правило: если разведчики отказываются воевать и служить с человеком, он вылетает из подразделения. Этот воин был просто опасен для себя и окружающих. Убыл из разведроты быстро, как и появился.

Григорий был уверен, что отправят лейтенанта от греха подальше в СССР, однако судьба распорядилась иначе. Бамбуровский осел в самом безопасном месте полка – в строевой части. Полковой писарь, интеллигентнейший ефрейтор из студентов-неудачников, перемежая мат с «отнюдь» и «позвольте», жаловался Айболиту на свою службу с новым начальником.

– За что мне такой командир? Что и в какой жизни я натворил? Вся книга о Швейке в одном лице. Всех, включая коллег-офицеров, считает быдлом. Сам – белая кость, патриций. Разговаривает тихо, вежливо, на «вы»… Требует неукоснительного исполнения устава, обращение к нему только строевым и т. д. и т. п. На жаре он в ПШ[2], застёгнут на все крючки, перепоясан всеми ремнями. На всех собраниях и политинформациях агитирует с пеной у рта за коммунизм и при этом – фарцовщик конченый. Как это всё совмещается, не понимаю!

Бамбук, коротышка с красным мокрым лицом, действительно представлял собой пугающе-комичное зрелище. Целый день слонялся по территории, спрашивая у первогодков точное время. Если блеснувшие на солнце часы были не советского производства, немедленно конфисковал как вещь, имеющую подозрительное происхождение. Ещё он по вечерам любил ходить у палаток и техники, прислушиваясь к звукам музыки. Не надо, наверное, рассказывать, куда попадали обнаруженные приёмники и магнитофоны.

Очевидно, розничная коммерция настолько увлекла лейтенанта Бамбуровского, что вскоре он решил сделать свой бизнес многоотраслевым. Тем более что представилась реальная возможность. Некоторое время назад из Союза случайно привезли ящик учебных гранат – такие же, как настоящие, только чёрные. Каптёрщик пинал его из угла в угол: руки не доходили содержимое выкинуть, а ящик пустить на дрова.

А потом изобретательный Григорий предложил перекрасить их в привычный зелёный цвет и продать оптом на базаре. Сам Распутин вскоре отбыл в очередную командировку с разведкой, но посеянные им зёрна упали на благодатную почву и проросли. Бойцы провернули торговую операцию за рекордно короткий срок и ухохатывались в курилке, представляя себе морду лица ведущего бой моджахеда с кольцом от «удачной» покупки в руке!

За этим делом их и поймал Бамбук. Вычислив суть и участников сделки, собрал главных фигурантов и объявил: «У вас два пути: или отстёгивать с каждой операции по тысяче афганей, или готовиться к встрече с особистом и трибуналом, закрывающей как минимум путь в любой вуз на гражданке». Слово «рэкет» тогда было незнакомо, но это вымогалово ребятам не понравилось. Короче, консенсуса с Бамбуком не случилось. А вечером в полусерьёзной спортивной схватке с Ежовым он так больно ударился о землю, что выбыл из строя почти до конца срочной службы Гриши.

Ёжик, отправив в госпиталь незадачливого вымогателя, провёл воспитательную беседу с личным составом. Бойцы узнали, что все люди наделены интеллектом, но у присутствующих он проявляется бессимптомно. И что мозг – единственный думающий орган человека, но не единственный, принимающий решения… А после лекции помрачнел, посмотрел в окно и сказал больше для себя, чем для окружающих: «А с Бамбуровским будут ещё проблемы, и немалые…»

Как в воду глядел…

> СПРАВКА

> Автор не был «за рекой», хотя с военной службой знаком не понаслышке: два года срочной, год прапорщиком и шесть лет – до распада СССР – офицером ПС. Про Афганистан писал по мотивам воспоминаний Игоря Ристолайнена (разведка 395-го МСП).

### Глава 2. А вы тот самый Распутин?

Борт, подрагивая и натужно завывая движками, задрав нос, быстро набирал высоту и заваливался набок почти в боевом развороте. Лётчик стремился не выбиться из графика и уложиться в отведённый коридор пространства и времени. В небе над воюющей страной это не вежливость, а необходимое условие выживания.

Полковник, притулившись в кресле на корме и опершись спиной об эвакуационную каталку, прикрыл глаза, вспоминая обстоятельства, при которых он впервые услышал вопрос: «А вы тот самый Распутин?»

Его угораздило попасть в карантин во время применения бактериологического оружия против советских войск в Афганистане. Информация о готовящейся диверсии приходила из КГБ и ГРУ. Разведка рыла носом землю в поисках диверсантов. Бойцы валились с ног, забыв, когда спали больше четырёх часов. Хадовцы и афганский царандой тоже стояли на ушах и всё равно не усмотрели, проворонили. Веской причиной неудачи было то, что перекрывали дороги и тропы из Пакистана, шерстили афганских моджахедов. Но контейнеры с биооружием сюда доставляли и заражали им водоёмы совсем другие люди, носившие мундиры ДРА и даже СА, с подчинением непосредственно Москве, до которых спецам 40-й армии было не дотянуться.

Враги всё очень хорошо продумали. Расчёт был сделан на основные инстинкты самосохранения. Жара стояла жуткая. Жажду гораздо сложнее переносить, чем голод. Она легко отключает механизмы социализации. Когда фляжки пусты, а во рту нет слюны даже для плевка, некоторые формальности отбрасываются как ненужные. Распутин видел это своими глазами. После изнурительного дневного перехода к месту привала его роты прибыл вертолёт, привёз разведчикам воду и очередного проверяющего в полковничьих погонах. Вертолётчики вытащили резиновые бурдюки с водой, и серая, пыльная солдатско-офицерская масса рванула к ним. Передача телеканала «Дискавери» о буйволах на водопое во время засухи слабо способна передать этот забег.

Полковник с улыбкой туриста встал на пути стада к воде.

– Здравствуйте, това… – успел бодро крикнуть он перед падением.

Обезумевшая толпа, не обращая на него никакого внимания, рвала завязки узких горлышек резервуаров, толкаясь и матерясь.

Пилоты, опытные и повидавшие виды ребята, тонко чувствующие текущий политический момент, подняли ошалевшего, помятого ревизора и, разговаривая с ним как с больным, капризным ребёнком, повели под руки в вертолёт.

Он всхлипывал и бормотал:

– Полковник – я! Как же! Надо порядок, дисциплину!

Вертолётчики загрузили в дюралевое чрево столкнувшегося с прозой армейской жизни столичного визитёра со словами:

– Посидите тут, так лучше будет…

Возвращавшимся в пункт постоянной дислокации после тяжёлого боевого похода мотострелкам 66-й бригады повезло меньше. На их пути не встретился водовоз, но нашёлся заражённый холерными палочками водный источник.

Предупреждённые сто раз плюнут на любое предупреждение, если за спиной многодневный бой, хорошо потрепавший тело и душу, во флягах ни грамма воды, а температура воздуха плюс сорок. Если не погиб в бою, то как можно погибнуть от воды? Испокон веков предназначение этой божественной жидкости – спасать, а не убивать. Это даже малыши знают. И вообще, кто в юности не уповает на свою счастливую звезду? Кто на войне ждёт собственной гибели? Кто в наши дни верит в отравленные источники?

Не подумали об опасности наши джелалабадские мотострелки. Напились, умылись, залили фляги и вернулись в бригаду, заражённые холерой. В течение суток заболело больше половины личного состава. Боевые действия бригады были приостановлены. Душманы получили так необходимую им передышку.

Григорий доставил двоих пациентов в медсанбат в момент принятия решения «всех впускать, никого не выпускать!» и был моментально мобилизован на войну с эпидемией. Вооружённого шваброй и ведром с карболкой Распутина буквально впихнули в инфекционное отделение, запомнившееся на всю оставшуюся жизнь.

В нескольких палатах на железных кроватях и низких деревянных кушетках лежали голые больные солдаты, прикрытые простынями. Крайне обезвоженные, худые, истощённые, бледно-серые, с заострёнными носами, выступающими скулами, бледно-синюшными воспалёнными губами и безразличными затуманенными взглядами. В палатах, несмотря на позднее время, жарко. В локтевые вены подключены капельницы, иным по две одновременно. Быстро-быстро капаются растворы, часто струйно, штативы меняются один за другим. Несколько человек в крайне тяжёлом состоянии – то «загружаются», теряют сознание, то при интенсивном внутривенном вливании приходят в себя. При этом из больных постоянно выделяется серая кишечная жижа, стекающая по клеёнке на пол. Солдат периодически рвёт фонтаном мутной «воды», похожей на ту, что течёт снизу…

В отделении аврал! Вызвали всех. Хирургические и терапевтические медсёстры, санинструкторы, санитары из числа ранее госпитализированных и выздоравливающих солдат не успевали всё это убирать. У медиков, особенно у медсестёр и санитаров, мокрые от выделений и испражнений халаты, штаны, обувь. Речи о каких-то защитных средствах, а тем более защитных костюмах даже не идёт. Никто об этом не думает, да и некогда.

Предотвращая гибель личного состава бригады, персоналу инфекционного отделения запретили покидать территорию. Непонятно, что могло измениться при массовой панике, ведь идти-то всё равно некуда. Это как при обстреле, когда под разрывы снарядов ошалело вылетаешь на крыльцо модуля с вздыбленными от страха волосами и трясущимся телом. Но что дальше? На войне быстро осознаёшь: от снаряда или мины не спрятаться, от судьбы не уйти. Так и от холеры некуда было бежать. Даже движение наземного и воздушного транспорта в очаг эпидемии прервали строжайшим приказом.

На третий день непрерывного дежурства Распутин ощущал себя роботом, функционирующим на автомате. Всё, что ранее казалось важным, ушло на второй план. Страх притупился. Осталась всепоглощающая тоска. Одно дело – погибнуть в бою или под обстрелом, и совсем другое – нелепая на войне смерть от холерной палочки, давно забытой в цивилизованном мире.

Неотвратимая беда висела над головами всех, запертых в медсанбате, да и сами медики не скрывали факт возможного заражения личного состава. Тут кто хочешь испугается. Трупы негде было держать и нечем обрабатывать, а в скальных породах могилы не очень-то покопаешь. Умерших держали в дощатом сарае, предназначенном для дезинфицирующих средств: там в жару было меньше мух. С тех пор аромат хлорки у Распутина ассоциировался с трупным запахом.

Тогда же запретили прямые контакты с тяжелобольными. Лекарства, вода, пища подавались на фанерной лопате с длинной ручкой. Некоторых было уже не спасти. Они нуждались в еде и лекарствах, но отторгали даже воду. Медики при помощи этой лопаты-подноса всё равно осторожно опускали на прикроватную тумбочку тарелки с пищей, стакан с компотом, мисочку с таблетками, чтоб не лишать умирающих последней надежды.

Оказавшихся в эпицентре заражения к лечению холеры не готовили, для этого существовал госпиталь для особо опасных инфекций. А их, эти самые опасные инфекции, не предвидели даже высокие медицинские чины, сидящие в Москве. И то, что врачи и санитары почти голыми руками самоотверженно бросились на преодоление смертельной напасти, спасая остальных, ещё не заразившихся, было достойно восхищения.

Почему-то в ситуации, когда не требуется одномоментный взрывной поступок, когда не надо идти в штыковую атаку или бросаться с гранатной связкой под танк, а необходима ежедневная монотонная работа на грани физических и психических возможностей, мужчины ломаются быстрее женщин. Нет, они не дезертируют и не закатывают истерики. Сгорают, как спички, «уходят» в инфаркты, в инсульты, подхватывают самые неожиданные инфекции.

Вот и на этот раз из всего рядового медицинского состава на пятый день войны с холерой в строю остался только один санинструктор с медицинским образованием – Григорий Распутин. Остальные перешли в разряд лежачих больных, некоторые в состоянии полного психического истощения с синдромом хронической усталости. Вся тяжесть санитарных работ легла на хрупкие женские плечи.

Девочки инфекционного отделения. Совсем недавно они болтали с комендачами о всякой чепухе, кокетничали с мотострелками, смеялись над незамысловатыми шутками, ничем особо не выделяясь среди других обитательниц девичьего модуля. А тут вдруг… Приняв ответственность за здоровье всего личного состава бригады, они из подружек вознеслись до уровня ангелов-хранителей. Все были готовы на них молиться. Это сродни святости – рискуя своей жизнью, спасать чужие. И если это не подвиг, то что тогда считать настоящим подвигом?

Любая могла отказаться, сказаться больной, найти кучу причин, лишь бы избежать ежедневных встреч со смрадно дышащей, пожирающей всех без разбора холерной пастью. Или святых никакие болезни не цепляют? Другого объяснения Григорий не находил, да и не искал. Эмоции отключились, наступило спасительное отупение. Тело механически выполняло заданный алгоритм движений, мыслей не было никаких. Непрерывная уборка, дезинфекция, обработка медицинских инструментов, разгрузка медикаментов, погрузка трупов, короткий сон, больше похожий на потерю сознания. И всё начиналось снова.

В Союзе в это время шло формирование 834-го военно-полевого госпиталя особо опасных инфекционных заболеваний. Срочно собирали медиков по госпиталям Московского, Белорусского и Прикарпатского военных округов. Естественно, никто из них и не слышал о холере в каком-то Джелалабаде, и каждый жил в собственном ритме. Дежурившие несли смены, свободные от дежурств наслаждались летним отдыхом на охоте, на собственном огороде.

Медиков стали выдёргивать – кого с рыбалки, кого с пляжа, кого от тёщи или свекрови. Приказы военными не обсуждаются. «Пункт командировки – южные широты, срок – две-три недели, причина – вспышка холеры. Вопросов нет? Разойдись!»

– Прилетели! Прилетели! Госпиталь прилетел! Смена!

Этот радостный крик застал Григория за утилизацией останков – работой, к которой женщин старались не привлекать. Где-то на задворках сознания блеснуло: «Дождался! Дожил!» – и организм начал освобождаться от чудовищного напряжения последних дней. Григория ощутимо повело. Земля предательски закачалась, норовя с размаху врезаться в лицо. Пришлось присесть, опереться руками о твердь.

«Только бы не свалиться прямо тут, среди трупов», – молнией обожгло мозг. Превозмогая головокружение и не в силах подняться на ноги, санинструктор прямо как был, на четвереньках, отполз в тенёк, под защиту горячей стенки модуля, опёрся об её ребристую поверхность, откинул голову и с наслаждением рухнул в спасительное небытие…

* * *

Сознание возвращалось медленно и неохотно. Вместе с ним просыпалось ощущение тревоги. «Чего это я тут разлёгся? Там же девчонки одни! Надо бежать!» – дёрнулся Григорий и почувствовал, что его руку кто-то крепко прижал к тёплому металлу кровати, а на лоб легла горячая ладошка.

– Тихо, тихо, солдат, – раздался рядом с ухом чей-то испуганный шёпот.

С трудом разлепив веки, Распутин увидел над собой огромные чёрные глазищи над белоснежной марлевой повязкой и угрожающе наклонившуюся колбу капельницы, зафиксированной на краю больничной койки и «подключённой» к его руке.

– Ты кто? – прошептал Григорий первое, что пришло в голову.

– С какой целью интересуетесь? – игриво усмехнулась незнакомка, терпеливо отцепляя пальцы Григория от железного края кровати и возвращая руку в первоначальное положение.

– И я тоже? – похолодел Григорий, осознав, что он находится в том же инфекционном модуле.

– Только обезвоживание организма на фоне переутомления, – успокаивающе проворковало глазастое чудо и неожиданно спросило: – А ты и есть тот самый Распутин, великий дамский угодник?

– Нет, – буркнул в ответ Григорий, которому этот вопрос надоел хуже горькой редьки ещё в училище, – тот погиб полвека назад смертью храбрых на боевом посту. Я – его вторая реинкарнация…

Незнакомка улыбнулась одними глазами, продолжая манипуляции с капельницей, и наконец представилась:

– Просто Наташа. Реинкарнация номер один.

* * *

Позже Григорий узнал, что великим дамским угодником его за глаза прозвали сестрички медсанбата за постоянные попытки оградить их от переноски тяжестей и не пускать туда, где грязно и страшно. Наташа же – доброволец, только что закончившая четвёртый курс мединститута, – прилетела вместе с госпиталем и случайно стала персональной сиделкой Григория, наслушавшись рассказов про его героическое поведение.

– Тебе нужно обязательно поступать в медицинский! – убеждённо говорила она Григорию. – Нельзя закапывать такой талант и опыт! Возьмёшь направление из армии, и с твоим дипломом медучилища нужно будет сдать только химию!

– Опыт и талант рискуют быть погребёнными под руинами моих нынешних познаний в химии, – отшучиваясь, вздыхал Григорий, польщённый тем не менее признанием своих заслуг.

– Не волнуйся, – решительно возразила Наташа, – я беру над тобой шефство. У меня три золотые медали с олимпиад по химии и дедушка-академик. Я знаю его оригинальную методику преподавания и помогу тебе.

Наташа действительно оказалась хорошим репетитором. Её дедушка, академик Борис Николаевич Некрасов, приобщая внучку к своей профессии, подарил ей уникальный курс химии в стихах, анекдотах и историях, которые Наташа ненапряжно вливала в уши Распутину, не отрываясь от своих основных обязанностей…

– Запомнил, солдат? – И Наташа игриво заливалась смехом, от которого Григорий сходил с ума…

Химические задачки тоже решались шуточно.

– Какова доля сахара в сгущённом молоке, которое вылизал из банки пудель Тотоша, если ему показалось, что во всей четырёхсотграммовой банке сахара было сто восемьдесят граммов? Сколько граммов мёда, в котором было сорок пять процентов глюкозы, съел медведь Топтыгин, если клетки его организма получили двести граммов воды?

Одним словом, учиться у Наташи было интересно и легко, и не только химии… Беспокойная, как ртуть, и порывистая, как сирокко, она заполнила жизнь Распутина, будто игристое вино – пустой глиняный сосуд, празднично врываясь в размеренную армейскую жизнь фонтаном эмоций и напрочь срывая крышу. Поэтому решение Москвы оставить госпиталь в Афганистане после окончания эпидемии, абсолютно неожиданное для всех врачей, для Григория было весьма желанным подарком.

Восемь месяцев безмятежного счастья, придуманных командировок в медсанбат и всего остального, что удовлетворяет непритязательные потребности влюблённых, оборвалось, как это часто бывает на войне, на самой высокой ноте…

Дорога от госпиталя к аэродрому шла через Соловьиную рощу – красивый эвкалиптовый лес и излюбленное место засад душманов. Пока оформляли документы на эвакуируемых раненых, медицинская «буханка» опоздала встать в колонну. Пришлось догонять. Опасные заросли почти проскочили, когда по машине с красным крестом ударили из автоматов. Старшего, прапорщика, убили сразу. Водителя ранили.

– Шурави! Сдавайся! – закричали, окружая машину, душманы – все сплошь молодые ребята, почти пацаны, один из которых говорил по-русски.

Наташа накинула зачем-то на плечи белый халат, выскочила из кузова с ранеными, замахала руками:

– Сюда нельзя! Инфекция!

Про инфекцию воины Аллаха слышали и, кратко посовещавшись, изменили свои планы. В плен решили никого не брать – расстреляли из гранатомётов. Наташа умерла мгновенно…

Чёрного от горя Григория, примчавшегося в медсанбат без всякого разрешения, на третий день забрал Ёжик. Ничего успокоительного не говорил. Никак не утешал. «Отомстить хочешь?» – задал краткий вопрос по пути в полк и, увидев утвердительный кивок, больше не проронил ни слова.

Благодаря агентуре хадовцев, которых не раз и не два выручал Лёха, банду вычислили быстро, тихо разведали текущую дислокацию, секреты и боевое охранение. В гости наведались перед рассветом. Часовых сняли без шума. Жестокий Ёж сунул в саклю со спящими боевиками хлорпикриновую шашку. Из окон и дверей почти сразу в руки разведчикам посыпались плачущие и сопливые моджахеды.

Допрашивали бандитов вдвоём. Сначала Григорий только смотрел, что и как делает Ежов, потом помогал. В конце, когда дело дошло до того, кто отдал приказ расстрелять медицинскую машину, уже справлялся сам. Никаких эмоций при этом не испытывал. Мозг равнодушно констатировал, что при таком допросе всякие «не скажу» остались в кино. В реальной жизни всё зависит только от времени. Один ломается на третьей минуте, другому требуется четверть часа. Но результат всегда один. Для допрашиваемого – самый пессимистический.

Когда вся картина гибели эвакуационной группы была ясна и всплыли любопытные подробности из жизни информаторов моджахедов, Григорий лично привёл в исполнение приговор, но не испытал никакого облегчения.

– Привыкай, Айболит, – приобнял его за плечи разведчик, – это как ампутация. Обратно ничего не отрастёт. Надо научиться как-то с этим жить…

– Я постараюсь, – почти прошептал Григорий и добавил, помолчав: – Товарищ лейтенант, я знаю, что у вас снайпер на дембель уходит… Разрешите попробовать!

> ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

> Холерная эпопея в Джелалабаде и борьба с ней описаны со слов непосредственного участника событий лейтенанта медроты 66-й бригады Александра Добриянца и с его разрешения.

### Глава 3. Дембель, 1987-й

Москва – Ленинград

В Москву Григорий прилетел вместе с Матиасом Рустом, в тот же день, когда девятнадцатилетний пилот-любитель из ФРГ посадил самолёт на Красной площади, преодолев все рубежи советской ПВО. Ну как преодолел… Пэвэошники вели «херра туриста» от самой границы и предлагали «приземлить» неоднократно, но каждый раз из кремлёвской заоблачной выси звучало категорическое: «Не стрелять!» – и армия подчинялась.

Много позже Григорий узнал, что незадолго до полёта озорного немца министр обороны СССР докладывал лично Михаилу Горбачёву о том, как организована и как работает система противовоздушной обороны советского государства. Выходя от генсека, Соколов оставил у него документы, включая секретные карты. Но на следующий день, когда он попытался вернуть документы назад, Горбачёв сказал, что не помнит, где они находятся. Вовремя прилетел в СССР чёртик из бутылки Матиас Руст. Если бы не он, спешно уволенные Горбачёвым триста офицеров-фронтовиков во главе с маршалом Соколовым остались бы на своих местах, и, кто знает, может быть, ГКЧП 1991 года не стал бы таким игрушечным и несерьёзным.

Двадцать восьмого мая 1987 года демобилизованный Григорий Распутин был озабочен совершенно другими проблемами: как в день пограничника не натолкнуться на усиленные патрули и не провести лишнее время в комендатуре, поясняя происхождение своей не совсем уставной формы и содержание дембельского дипломата, не соответствующее ассортименту военторга.

О том, что Распутин вернулся «из-за речки», можно было догадаться лишь по непривычному для весенней Москвы загару. Девственно чистый китель санинструктора с сиротливым значком об окончании медучилища, где не было даже самой расхожей медали «За боевые заслуги», никак не выдавал в нём участника боевых действий. Так бывало нередко, а в его случае – даже закономерно. Числился в санчасти, дневал и ночевал в разведке. Оказавшись между двумя ведомствами, был успешно забыт обоими.

В этот момент награды его не заботили вовсе. В твёрдой папке среди других документов лежало направление в мединститут, конспекты, а в голове – всё, чему успела научить Наташа, и её желание видеть его студентом медвуза, превратившееся в завещание, обязательное к исполнению.

* * *

Решение о поступлении именно в военно-медицинскую академию пришло само, случайно. Вернувшись из Афгана, Распутин почувствовал себя Робинзоном на необитаемом острове. У человека, участвовавшего в военных действиях, меняется психика. Когда совсем ещё мальчишки, обожжённые войной, посмотревшие в лицо смерти, возвращаются в мирную жизнь, они не понимают, где оказались, потому что привыкли к фронтовому братству, взаимопомощи, участию друг в друге. И вдруг остаются один на один со всеми своими проблемами и переживаниями в мире, неожиданно ставшем чужим, где их никто не понимает и не принимает. Общаться с бывшими однокашниками становилось неинтересно. Жизненный опыт, шкала ценностей и приоритетов уже не совпадали. В результате окружающее казалось непонятным и враждебным.

Распутин не был исключением, поэтому принял решение поступать именно в военно-медицинское высшее учебное заведение. В армии всё проще и понятней, чем на гражданке, где уже начиналась кооперативно-перестроечная суета, а воззвания к строительству коммунизма перемежались с призывами обогащаться.

* * *

На собеседование в приёмную комиссию его вызвали, когда коридоры почти опустели. Только в углу около фикуса возилась дородная мамаша со своей упитанной дочкой, и ещё два запоздалых «путника» фланировали по фойе, увлечённые беседой.

В аудитории за сдвинутыми вместе столами сидели пять человек, трое из них – в военной форме. Председатель – крепкий, как боровичок, генерал-майор с по-мальчишески непокорными, хоть и седыми вихрами, брежневскими бровями над близоруко прищуренными глазами в ореоле разлетающихся к вискам морщинок и тяжёлым нубийским носом – задал несколько формальных вопросов про образование, место жительства и уткнулся в личное дело Распутина, полностью выпав из диалога.

Остальные заседатели, удивлённые необычным поведением «вожака», начали, страшно косясь и изгибаясь, заглядывать в папку, лежащую перед председателем. Генерал, слюнявя пальцы и перекладывая страницы, качал головой, периодически вскидывал глаза на Распутина, произносил «да-а-а», протягивая букву «а», и опять зарывался носом в казённые фразы кадровиков военкомата и Гришиного полка.

Распутин от скуки начал разглядывать иконостас на груди генерала, где среди ярких планок юбилейных медалей узрел сразу три пурпурных ленточки боевого ордена Красной Звезды и зелёный штрих медали «За оборону Ленинграда». «Свой!» – сгенерировал команду мозг без всякого участия Григория, послав условный сигнал в центральную нервную систему, и Распутин почувствовал, как уходит мандраж, расслабляются собранные в комочек мышцы живота, мягкая тёплая волна прокатывается по всему телу, а в голове начинает приятно и успокаивающе шуметь морской прибой.

– Ну вот что, сынок, – откладывая в сторону личное дело, тихо, будто разговаривая сам с собой, произнёс генерал, – бумаги твои мы ещё почитать успеем, а ты пока нам так, по-простому, расскажи, как там было…

То ли заворожённый боевыми наградами на груди генерала, то ли от его низкого, обволакивающего голоса, Григорий вдруг почувствовал непреодолимую потребность облегчить душу, выложить то, что не мог доверить ни друзьям-знакомым, ни родителям.

И он начал рассказывать… Про липкий, ничем не смываемый и не заглушаемый страх во время холерного карантина, про то, сколько сил надо было приложить, чтобы, заступая в наряд, просто шагнуть за порог инфекционного модуля, где вонь, тоска, безысходность и глаза сверстников, глядящих на тебя с такой надеждой… Некоторым уже ничем не можешь помочь. Ничем! А когда речь зашла о Наташе, Григорий вдруг, сам не ожидая того, кинул лицо на руки, в голос зарыдал и не видел, как генерал цыкнул на члена комиссии, открывшего было рот, и посмотрел на остальных дёрнувшихся подчинённых так, что они истаяли до состояния сухофруктов.

А Григория несло по волнам памяти. Он не стеснялся слёз, текущих по щекам, и, вспоминая о службе с Ежовым, почти кричал, что в глубоких рейдах группе необходимо соблюдать скрытность и каждый встреченный в лесу, на равнине или в горах, видевший группу, должен умереть. Ребёнок, женщина – любой. И как командир пишет письмо маме сгинувшего чёрт знает где солдата, а потом пьёт…

Рассказывал о прошлом, но почему-то в настоящем и будущем времени. Как они встречаются с агентом Ежа, этническим таджиком, пьют чай и любуются потрясающе красивым закатом в горах. Разговаривают о жизни, а вокруг крутятся его дети. Глазастенький мальчик всё время трётся возле папиного друга-шурави, гладит руку и смотрит снизу вверх. Другой ребёнок – дочка, которой по возрасту ещё не надо носить чадру, робко улыбается и по-детски кокетничает, а ты ловишь для неё шикарную бабочку, передаёшь из своих грубых рук в её маленькие ладошки. Бабочка щекочется лапками-крылышками, девчушка взвизгивает, отпускает её, тушуется и прячется за папу.

Папа – активист какой-то местной проправительственной партии. Ежов вкладывает ему в уши нужную информацию, догадываясь, что будет дальше. На рассвете активист поедет в райцентр, и его перехватит рейдовая группа прибывшей пару дней назад очень серьёзной диверсионной банды под командой кадровых офицеров спецназа соседней страны. Активиста вывернут наизнанку. Это чушь, что кто-то может удержаться… Ломаются все, если не успеют умереть. Через день всю банду, вышедшую в нужную точку по рассчитанному Ежовым маршруту, полностью обнулят. Офицера пакистанской разведки возьмут живым. Энергоцентр, куда они шли, останется целым. Это хорошая военная работа.

…А потом ты будешь стоять вместе с Ежовым на похоронах таджикского друга, глядя пустыми глазами на платок, под которым его перерезанное горло и то, что раньше было лицом. И над телом, не опускаясь вниз, будет трепетать крыльями потрясающе красивая бабочка, а за твой палец будет держаться, глядя снизу вверх, маленький глазастенький мальчик, его сынишка, такой же, как сероглазый, беленький сын Ежова, находящийся на другом конце земли. Он, когда вырастет, обязательно станет солдатом – псом войны. И всё повторится…

Ты чувствуешь, что перестал быть нормальным человеком и уже никогда не сможешь доверять начальству. И даже товарищам. Разрушительно хорошая военная работа… Вот только закаты после всего пережитого обладают какой-то мистической силой. Уставишься и смотришь…

Григорий говорил, не умолкая, почти час, и не слова и слёзы, а война изливалась из его души и тела.

Когда этот поток иссяк, в аудитории повисла тишина, и даже скрип стульев не нарушал её, пока генерал со вздохом не спросил у одного из членов комиссии:

– Ирина Владимировна, сколько у нас ещё ожидают?

– Двое, – одними губами обозначила ответ женщина.

– Извинитесь и передайте, что их собеседование переносится на завтра. А нам с солдатом требуется пообщаться в неформальной обстановке…

Генерал-майор медицинской службы Вениамин Васильевич Волков – боец истребительного батальона в блокадном Ленинграде, закончивший войну начальником медсанбата в Вене, – прекрасно понимал всё, что творится в душе молодого человека. Плеснул керосину солдат на тлеющие угли в душе фронтовика, разбередил старые раны, напомнив генералу его самого почти полвека назад.

Вениамин Васильевич даже не сам решил, а будто почувствовал приказ свыше: надо помочь… Оттолкнёшь – пропадёт. Только пятнадцать процентов абитуриентов-интернационалистов, прошедших войну, держались дольше одного курса. Забирали документы, уходили в никуда и, как правило, пропадали. Не стоит увеличивать количество безвременно сгоревших. Стоит побороться.

> ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

> Вениамин Васильевич Волков – один из ярких, творчески одарённых офтальмологов нашего времени, который внёс существенный вклад в развитие многих разделов общей и особенно военной офтальмологии. Генерал-майор медицинской службы (1980), доктор медицинских наук (1964), профессор (1965), заслуженный деятель науки РСФСР (1975), Герой Социалистического Труда (1982).

> В 1938 году окончил с золотым аттестатом Шестую специальную артиллерийскую школу и поступил в Военно-медицинскую академию имени С. М. Кирова. В академии был сталинским стипендиатом.

> В 1941–1942 годах – боец истребительного батальона в блокадном Ленинграде. За проявленное мужество был награждён медалью «За оборону Ленинграда». Служил врачом отдельного батальона, старшим врачом полка, командиром медицинского санитарного батальона. Прошёл боевой путь от Астрахани до Линца – от Волги до Дуная.

> В 1967–1989 годах – начальник кафедры офтальмологии Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова и одновременно главный офтальмолог Министерства обороны СССР.

### Глава 4. 1988-й. Полураспад

Академия

Первый курс любого высшего учебного заведения – это вынос мозга и зубовный скрежет для студентов. Время самого большого отсева людей, не выдержавших процесса запихивания в черепную коробку такого количества информации, которое не поступало туда за всю предыдущую жизнь. К медицинским вузам это относится в первую очередь, к военно-медицинским – особенно. Когда к тысячам латинских анатомических терминов добавляется устав караульной и постовой службы, а к бесконечным семинарам и коллоквиумам – наряды и караулы, крыша может поехать у самых стойких.

Распутин выдержал, хотя желание бросить всё это к такой-то матери возникало не раз. Спасло медицинское училище, где в долговременную память вложили многое из того, что для выпускников школ было откровением, и армейская служба, где уставы вбивались в голову самым безапелляционным и надёжным способом – через мускульные усилия.

Григорий после первого курса остался в строю, поредевшем более чем наполовину по причине отчислений и добровольных убытий менее устойчивых однокурсников. Выдержал – и даже поднялся по служебной лестнице. Его погоны украсили сержантские лычки, а грудь – догнавшая с войны медаль «За отвагу», самая авторитетная среди фронтовиков. Постарался генерал Волков, списался со всеми инстанциями, начиная с Кабула и заканчивая Москвой, и со всей мощью паровоза продвинул ежовское представление Распутина к награде за ликвидацию банды, лежавшее в самом дальнем ящике стола какого-то безмятежного штабиста.

Григорий сразу почувствовал интерес к себе прекрасного пола, не нюхавшего пороха и представлявшего войну по романтическим стихам и героическим легендам, и ещё больше замкнулся. Медаль – это, конечно, здорово и приятно, но напоминала она Распутину не о собственной отваге, а о самом трагическом эпизоде в его жизни.

Однако и это, и все остальные события за забором академии были вытеснены на задний план бесконечной ежедневной чередой занятий. А «за бортом» в это время бурлила перестроечная жизнь, отражаясь на судьбах простых людей самым противоречивым образом.

В начале сентября 1987 года в Москве и ряде других регионов исчез сахар – результат «наступления на алкоголизм», и впервые после Великой Отечественной войны на него были введены талоны. Девятнадцатого сентября 1987 года широко, празднично, с салютом и гуляниями, было отмечено 840-летие Москвы. Народу понравилось, и с этого года День Москвы отмечается ежегодно.

А уже весной, под конец первого года учёбы, пятнадцатого мая 1988 года, был начат вывод советских войск из Афганистана. Лёшка Ежов, и так не баловавший курсанта Распутина посланиями, вообще перестал писать.

Двенадцатого июня 1988 года в СССР состоялся финал первого конкурса красоты «Московская красавица». Советский народ в едином порыве стал разглядывать советских девчонок в невообразимом до сих пор наряде – купальнике с модельными туфельками. Гормонально это радовало. Морально – озадачивало. Старики качали головой. Молодёжь воодушевилась. Михаил Тодоровский, сняв «Военно-полевой роман», с энтузиазмом бросился экранизировать рассказ Владимира Кунина «Интердевочка», сданный в редакцию под рабочим названием «Проститутка».

На весь срок академических каникул после окончания первого курса Распутин был ангажирован своим негласным адъютантом из Прибалтики. Айвар был высоченным добродушным блондином, поступившим в академию по направлению Рижского горкома комсомола. Наверно, поэтому он посвящал общественной работе больше времени, чем скучной академической зубрёжке. Григория он держался как привязанный, особенно на первых порах, когда всё незнакомое пугало, а конфликты в результате постоянного стресса возникали на пустом месте и не всегда заканчивались мирной руганью. На молчаливого и угрюмого, почти двухметрового Распутина никто из забияк наезжать не рисковал. Это обстоятельство Айвар оценил сразу, даже койку поменял поближе к источнику безопасности.

– Это во мне говорят гены предков, – с простодушной улыбкой пояснил он Григорию свой подхалимаж во время длинного и скучного наряда по роте. – Почти тысячу лет наш народ держали в хлевах и сараях, не пуская на порог домов. В Ригу латышам было разрешено входить только днем, и исключительно для прислуги бюргерам. До заката они были обязаны покинуть пределы города. В городской черте нельзя было даже ходить по одной стороне с немцами – латыш обязан был перейти на другую сторону. Но страшнее всего были ссоры между господами, где страдали в первую очередь прислуживающие неудачливому сюзерену. Им сносили голову сразу и безжалостно. Выживали те, кто держался рядом с сильнейшим. С тех пор у коренных народов Прибалтики выработалось особое чутьё, позволяющее безошибочно определить, кто из хозяев завтра пойдёт в гору, а кто, наоборот, проиграет и превратится в изгоя. И делать правильный своевременный выбор…

– Выбор чего? – поднял удивлённо бровь Распутин.

– Выбор той стороны противостояния, которая позволит сохранить голову на плечах, с кем будет безопаснее и сытнее, – терпеливо пояснял Айвар. – Простой люд постоянно вынужден менять свою свободу на покровительство «сильного человека», способного защитить от неприятностей. Чтобы выжить, надо быть рядом с «хозяином горы». Это элементарное требование существования любого малого народа. И тут все средства хороши. Талейран в своё время сказал: «Вовремя предать – значит предвидеть!»

Заметив, как поднялись обе брови Распутина, Айвар смутился и скороговоркой добавил:

– Это всё, конечно, относится к нашему буржуазному прошлому. Сейчас всё по-другому…

В 1988 году, действительно, всё было ещё по-другому, и Айвар радушно пригласил Григория, как своего покровителя, отдохнуть у родителей на Рижском взморье. Душным августовским вечером они ехали в поезде Москва – Рига, рассуждая на отдыхе о работе, как традиционно и полагается делать в России.


Вагонные споры…

– И вот один расторопный корреспондент из «Литературной газеты» увидел случайно в поликлинике громадное учётно-отчётное полотнище и полюбопытствовал: к чему бы это? – увлечённо пересказывал Айвар свежие газетные новости. – Вооружившись мандатами и командировкой, этот замечательный человек пошёл по административной лестнице. Побывал у заведующего поликлиникой, главврача горздрава, области, добрался до министерства в Москве и везде задавал одни и те же вопросы: «Вам нужны эти документы? Они помогают вам в работе? Вы их как-то используете? Вы их обрабатываете? Анализируете?» Никому они были не нужны, а министр и его подчинённые даже не догадывались о тоннах справок, отправляемых им с мест. Журналист тщательно опросил практически всё министерство, и ни один человек об этих бумагах даже не слышал. Но куда же они делись, чёрт возьми?! Они же миллионами от Кронштадта до Владивостока идут сюда… Эшелоны бумаг… Это же не иголка.

Журналист поехал по вокзалам, посетил почтовые экспедиции, какие-то сортировочные пункты. И вот на далёком отшибе один железнодорожник обратил внимание нашего следопыта на длинный приземистый пакгауз, который денно и нощно охранял часовой с винтовкой и примкнутым штыком. Сюда, по словам железнодорожника, один раз в году сваливают бумаги, после чего ворота запираются и тайну бумаг надежно стерегут ВОХРы. В тени пакгауза учётные полотнища, мучительно посчитанные, аккуратно записанные, орошённые слезами и потом врачей, слёживаются миллионными лохматыми глыбами в паутине и мышином помёте. А поскольку этот пакгауз был не резиновый, то ежегодно перед новым пополнением старые бумаги выгребались, отвозились на пустырь и там сжигались. А на свободное место ложились новые миллионы… Вы представляете, какой у нас везде творится бардак? – Айвар картинно закатил глаза в потолок.

– Это прекрасно! – воскликнул попутчик курсантов, во всём облике которого читался профессиональный командировочный. – Замечательно, что такие постыдные факты на волне перестройки под прожектором гласности становятся достоянием общественности! Теперь те, кому полагается принимать решения, смогут прекратить эту нетерпимо глупую практику формализма в виде собирательства тонн справок и отчётов, никем не читанных и никому не нужных!

– Оказывается, бессмысленным и беспощадным может быть не только русский бунт, но и русский оптимизм, – покачал головой Айвар. – Осталось только понять: способны ли те, кому положено принимать решения, что-то прекратить и перестроить? Способна ли вообще самореформироваться система, или проще и дешевле будет аккуратно и быстро поменять её на какую-нибудь другую, менее косную и бюрократическую?..

– На какую, например? – заинтересовался попутчик.

– Везде должны работать профессионалы, – уверенно декларировал Айвар, – особенно в управлении! Экспертное сообщество, специалисты, узкий круг которых…

– Вы предлагаете олигархию? – перебил его командировочный. – Это недемократично! Мы только что развенчали и осудили культ личности! А вы опять – «узкий круг»… Решать должно большинство! А меньшинство, в том числе и ваш «узкий круг», – подчиняться!

– Не страшно, когда меньшинство управляет большинством, если это меньшинство – гении и умницы, – отрезал Айвар. – Страшно, когда тупое стадо болванов начинает учить своим понятиям крохотную кучку разумных людей.

– Ну знаете, – взвился командировочный, – я попросил бы вас без намёков…

– Как будущий врач, – попробовал примирить спорящих Григорий, – хочу вас заверить, что нет такой проблемы, при решении которой нельзя создать ещё большую проблему.

– Вам так кажется, потому что страна переживает эпоху глобального беспорядка, – примирительно пробубнил командировочный.

– «Эпоха глобального беспорядка»… Как красиво вы назвали состояние полной жопы, – съязвил Айвар.

– Знаете, – заглядывая в глаза Распутину, вздохнул попутчик, – чем больше я слушаю вашего друга, тем меньше мне хочется его видеть…

– Это потому, что вы только делаете вид, что вам нужен собеседник, – оставил за собой последнее слово Айвар, подтягиваясь на руках и закидывая тело на верхнюю полку. – На самом деле вам нужен слушатель. В стране дураков умным быть неприлично. Всё понимаю, поэтому умолкаю.

Под стук вагонных колёс хорошо течёт беседа, но ещё лучше думается… Впрочем, размышлял Григорий ровно до того момента, пока не коснулся головой подушки.


1988-й. Рига

– Григорий, познакомься! Это моя сестра Инга! – непривычно жизнерадостно для своей флегматичной натуры вопил Айвар на перроне рижского центрального вокзала, слегка подталкивая к однокурснику высокую голубоглазую блондинку с модной стрижкой каре, пухлыми губами и очаровательно вздёрнутым носиком. – Спортсменка, хоть и не комсомолка, активистка, ну и всё прочее, что там по фильму полагается.

– Значит, вы и есть Распутин? – кокетливо глядя на гостя сквозь длинные ресницы, проворковала красавица низким грудным голосом с очаровательным прибалтийским акцентом, меняя «ы» на «и» и протягивая ударные гласные.

Айвар, знавший его историю, быстро взял инициативу в свои руки и, не давая девушке смутиться из-за непонятной реакции друга, повлёк их к выходу из вокзала, тараторя от радостного волнения абсолютную чепуху.

– Инга, хочу сразу тебя предупредить: Григорий – старый солдат и не знает слов любви! Поэтому веди себя соответственно, не смущай гостя и следи за окружающей обстановкой. Из-за тебя уже несколько юношей врезались в вокзальные столбы, выворачивая голову.

– Окей, – блеснула знанием иностранных слов Инга и уже более сухим, деловым тоном обратилась к брату: – А тебя Зиедонис просил зайти в горком, и это срочно!

– Йохайды! – хлопнул себя по лбу Айвар. – Совсем забыл! Слушайте, давайте сразу сейчас к нему. А то если в Юрмалу подадимся, обратно возвращаться уже точно не захочется…

– Нет уж, – капризно сморщила носик блондинка. – Решайте свои комсомольские дела без меня, а мне есть чем заняться. Адьё-ос!

– А почему она не комсомолка? – удивился Григорий, невольно провожая взглядом походку от бедра, усугублённую вызывающим разрезом на прямой юбке.

– Да куда ей! – махнул рукой Айвар. – Со сборов и соревнований не вылезает. Через неделю опять в лагерь отправляется. Да она и без значка неплохо выглядит, согласен? – И толкнул Гришу локтем в бок.

### Глава 5. Ветер свободы в латышских дюнах

Рижский горком комсомола располагался в двух сотнях метров от Старого города, напротив шикарного Дома политпросвета и старинного парка Кронвальда, центр которого эклектично украшал модерновый «Молочный ресторан» над затянувшимся ряской прудом.

Первый секретарь горкома, почтительно прозванный «шефом», носил ослепительно белую рубашку с расстёгнутой верхней пуговицей и слегка приспущенным галстуком, модную причёску с прямым пробором, имел такой же прямой взгляд и атлетичную фигуру, в которой угадывалось солидное спортивное прошлое.

– Айвар! Ну наконец-то! – хлопнул он по плечу курсанта и, скользнув взглядом по Григорию, зацепился за наградную планку на кителе. – Ого! Оттуда?

Распутин молча кивнул, разглядывая непривычный для комсомольского функционера интерьер кабинета, где на видном месте стояла шикарная импортная звуковая аппаратура для дискотеки с профессиональным режиссёрским пультом, а стены были заклеены многочисленными плакатами набирающих популярность звёзд новой, перестроечной волны.

– Зиедонис! – пританцовывая от нетерпения, как молодой жеребец при одной мысли про овёс, жалобно заглянул Айвар в глаза секретарю. – Что случилось, что за спешка? Нас ожидает тёплое море и горячие шашлыки под холодное пиво. Ты хочешь испортить нам праздник?

– Наоборот, только улучшить! – усмехнулся «шеф» и по-приятельски похлопал Айвара по спине. – Долг платежом красен! Слышал такую пословицу? Ты ведь у нас флагман! Первенец! Можно сказать, образец. Когда я бегал, оформляя тебе направление ценного национального кадра в академию, на меня все смотрели как на белую ворону. А в этом году смотри сколько. – И Зиедонис небрежно придвинул лист направления на учёбу, плотно забитый фамилиями.

– Ну и что должен делать флагман? – безнадёжно вздохнул Айвар.

– Как что? – развалился в кресле секретарь горкома. – Конечно же, вести за собой и не отлынивать от общественных поручений! У нас двадцать третьего августа мероприятие, и в связи с этим мне поручено мобилизовать всех активистов, правильно всё оформить, найти тех, кого будет слушать молодёжь, организовать транспорт, питание и культурный досуг, несколько интервью до и после, то есть проявить активность таким образом, чтобы показать, что именно мы являемся застрельщиками всего нового и злободневного, а не кто-то за рубежом. И тут такая удача! Да мне вас сам Маркс послал!..

– А что за мероприятие будет двадцать третьего августа? – прервал монолог секретаря Распутин.

– Дата подписания пакта Молотова – Риббентропа, – поморщился секретарь горкома. – В этот день националистические силы собирались устроить антисоветский шабаш, но мы перехватили инициативу и организуем Праздник Справедливости и Интернационализма. От Таллина до Вильнюса тысячи трудящихся возьмутся за руки и образуют живую цепь. Она будет олицетворением дружбы народов и символом борьбы за справедливость. Здорово?

Секретарь горкома бросил на стол карандаш и победно посмотрел на курсантов.

– Ну а мы-то чем можем помочь?

– Военные люди – это порядок, чёткость и скрупулёзное выполнение приказов, чего нам всегда не хватает, – вздохнул Зиедонис. – То, что в момент организации мероприятия будет бардак, даже не сомневаюсь, вот и надеюсь на ваши организаторские способности. К тому же вы ещё и будущие врачи, что особенно важно при крупных скоплениях людей. А если найдёте время дать интервью для прессы и рассказать о своём героизме, – секретарь кивнул на китель Григория, – то будет вообще великолепно. Причём сразу предупреждаю: нас не интересуют фанфары. Наоборот! Беспощадная критика всего, что не соответствует чаяниям трудящихся! Выявление недостатков, восстановление попранной справедливости, свободы и независимости – вот чего ждут от нас широкие народные массы. У вас ведь есть что-то, чем вы недовольны? – закончил он, обращаясь напрямую к Григорию.

– Конечно, есть, – задумчиво произнёс Распутин и придвинул поближе список фамилий «направляемых на обучение ценных национальных кадров», – и очень много! Например, я считаю неправильным и несправедливым, что в направлении на учёбу в московские вузы присутствуют только латышские фамилии. И это в республике, где половина не латыши. Где же тут равенство? Разве это справедливо?

– Интересно… – Секретарь встал, прошёлся по кабинету, погладил режиссёрский пульт, щёлкнул тумблером, вернулся на место и открыл стеклянные дверцы шкафа, заставленного книгами. – Скажите, а вы комсомолец?

– Да, а что?

– А то, что стыдно комсомольцу не знать работы Владимира Ильича Ленина, который очень подробно писал на эту тему. Секунду… Да, вот тут! «К вопросу о национальностях или об „автономизации“», тысяча девятьсот двадцать второй год. Слушайте.

«Поэтому интернационализм со стороны угнетающей, или так называемой „великой“ нации (хотя великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически. Кто не понял этого, тот не понял действительно пролетарского отношения к национальному вопросу, тот остался, в сущности, на точке зрения мелкобуржуазной и поэтому не может не скатываться ежеминутно к буржуазной точке зрения».

Как видите, Ленин с вами не согласен, и никакой несправедливости в том, что направления в столичные вузы выдаются только латышам, он не видит. Даже больше – обвиняет тех, кто с этим не согласен, в мелкобуржуазности. Так вы ещё будете настаивать на своей точке зрения?

Последние слова Зиедонис специально произнёс насмешливо, давая понять, что он, если что, может и доложить по партийной линии о выявлении мелкобуржуазных взглядов у одного из курсантов академии, что приведёт к самым серьёзным оргвыводам.

В кабинете повисла неприятная пауза, прервать которую решил сам хозяин.

– Ладно, – хлопнул ладонью по столу секретарь, – купайтесь, загорайте, отдыхайте. Никуда привлекать вас не буду. Ограничимся малым джентльменским набором. С тебя, Айвар, отчёт по учёбе в академии, встреча с активом и интервью. Двадцать третьего августа приходите на мероприятие. Оно, кстати, будет называться «Балтийский путь». Символично, правда? Сразу навевает про наш бронепоезд…

* * *

Три дня спустя, когда организм, накупавшись до одури, навалявшись на ослепительно-белом песке, нажарившись до ожогов на августовском солнышке, начал активно сопротивляться водным и солнечным процедурам, а капризная прибалтийская погода испортилась, Айвар отправился отрабатывать общественные повинности. Инга, как ответственная за самочувствие гостя, потащила Григория осматривать местные достопримечательности. Первым номером в экскурсионной программе значились памятные места боёв Первой мировой войны.

Распутин знал про эту войну только то, что она была. Советская школьная программа заботливо обходила частности этой трагедии, сосредоточившись на проклятиях в адрес преступного самодержавия и бестолковых генералов. В семье Инги и Айвара Первая мировая война оказалась очень личной – выкосила или покалечила всех мужчин, овдовила женщин, а передний край проходил в километре от семейного хутора. Поэтому Григорию было интересно узнать что-то новое от потомков непосредственных участников событий, подёрнутых флёром недосказанности и умолчаний.

– Вот отсюда латышские батальоны поднимались в атаку, – Инга спрыгнула в еле заметную канавку, оставшуюся на месте окопов полного профиля, – а уже через четыреста шагов располагались немецкие позиции. И наши стрелки с одними винтовками, без артиллерийской поддержки, шли на пулемёты. Первые цепи погибли почти полностью, повиснув на проволочных заграждениях. По их телам, как по мосткам, побежала следующая волна. Среди них был и мой прадед…

– Выжил? – коротко спросил Григорий.

– Да! – тряхнула головой Инга. – Его ранило уже позже, во время немецкой контратаки. Пойдем, я покажу где. Тут недалеко…

Григорий не торопясь шёл за юркой девчонкой, любовался её лёгкой спортивной фигурой.

Бывшее поле боя за полвека превратилось в болотца и холмики, порядком заросшие лесом. Глаза примечали особенности ландшафта и привычно проводили рекогносцировку местности, уши слушали скрип стволов и посвисты ветра. Нос с удовольствием вдыхал пахнущий мхом и соснами воздух, а мозг удивлялся нахлынувшим незнакомым ощущениям, будто всё это уже видел и слышал. Невысокие взгорки с мохнатыми елями у подножия, серое предгрозовое небо над кронами…

Он представил себе рогатки, надолбы и ряды колючей проволоки, щедро рассыпанные по лесным холмам… Получилось очень реалистично, но в зимнем антураже. Бои-то были рождественские… «Ну и воображение у меня! Видно, хорошо голову солнышком напекло!» – усмехнулся про себя Распутин, прибавляя шаг.

– Вот здесь это случилось. – Инга стояла на ровной и длинной гряде явно искусственного происхождения. – Латышские стрелки прорвали оборону немцев, но дальше продвинуться не смогли. Вот оттуда, – она встала на цыпочки, словно пытаясь вырасти выше сосен, – била немецкая артиллерия. А отсюда, – тоненький пальчик описал дугу между двумя холмами, – стреляли немецкие пулемёты…

Инга спрыгнула на мох, провела рукой по ковровой поверхности, подняла глаза на Григория и посерьёзнела.

– Латышские стрелки целые сутки отбивали контратаки немцев, а помощь так и не пришла… Тогда прадеда ранили, а оба его брата погибли. Они отослали его, как самого младшего, за патронами, а сами так и остались лежать около пулемёта…

– А почему тут не видно старых окопов?

– Болото! На ладонь вниз уже вода. Немцы построили вал, укрепили бревнами – получилась настоящая крепостная стена, кое-где ещё видны её остатки…

– А почему не пришла помощь?

Инга посуровела.

– Сибирский корпус отказался идти в атаку. Какие-то политические требования… А на самом деле просто испугались! Трусы!

Последние слова Инга сказала, стиснув зубы, почти прошипела. Григорий изумился тому, как преобразился её облик: сжались в узкую струнку пухлые губки, голубые глаза сузились до щёлочек, а всё лицо стало угловатым и мраморно-белым.

– Сибиряки испугались? – поперхнулся от удивления Григорий. – Что-то не верится…

– А что тут удивительного? – Аккуратный ротик Инги скривился в усмешке. – Митинг они устроили. Революцию. А на самом деле побоялись идти в атаку… Они там все такие…

– Гм… Инга… А ничего, что я тоже сибиряк? Или ты меня тоже считаешь трусом?

– Ты? Ты же из Москвы!

– Да. Но оба мои деда – из Сибири. И оба погибли в сорок первом под Москвой… Даже могил не осталось. Мои родители переехали в столицу, чтобы быть поближе к месту их последнего сражения.

Инга закусила губу и быстро пошла обратно к хутору, не оборачиваясь. Озадаченный Григорий плёлся сзади. Его неприятно кольнуло обвинение в трусости, и он ломал голову, как могло случиться, чтобы инертные, в массе своей аполитичные сибиряки бастовали, в то время как латыши – будущие преторианцы революции – тысячами гибли за веру, царя и Отечество.

«Чушь какая-то! Надо посидеть в библиотеке и разобраться», – думал он, ещё раз оглядывая оставшийся за спиной насупившийся лес и вновь удивляясь странному, пугающему, накатывающему со спины ощущению дежавю.

* * *

– Vectētiņš! Vectēvs atbrauca![3] – радостно завопила Инга, повиснув на шее широкоплечего коренастого старика, будто вышедшего из книжек Жюля Верна – загорелого до черноты, морщинистого, с плотной седой бородой и жилистыми руками, привыкшими к физической работе. Не хватало только трубки да фуражки с якорями, чтобы портрет старого морского волка был полностью закончен.

– Viss, viss! Nožņaugsi! Cik stipra kļuvusi! Davai, sauc Aivaru, vajag izkraut mašīnu![4]

– Aivars Rīgā[5], – неохотно расцепляя объятия, вздохнула Инга и в присутствии подошедшего Распутина перешла на русский. – Вот, познакомься. Это Григорий. Учится с Айваром на одном курсе. Тоже будет военным врачом.

– Курсант, стало быть? – протягивая руку для пожатия и пристально глядя в глаза Распутину снизу вверх, медленно проговорил рыбак на хорошем русском. Его профессию выдавали тельняшка и невыветриваемый запах рыбы и водорослей. – Ого! Рука крепкая! Как, товарищ военврач, поможешь рыбу с прицепа скинуть? Машину отпускать надо.

Распутин с энтузиазмом кивнул, радуясь возможности заняться чем-то полезным вместо обмена дежурными любезностями. Дед Инги удовлетворённо хмыкнул, скинул ветровку, оставшись в одной тельняшке, и сдёрнул брезент с двух пузатых дубовых бочек не меньше ста литров каждая.

– Вот, – небрежно шлёпнул он по шершавому боку ёмкости, – рыбколхоз в этот раз расчёт по паям выдал готовой продукцией. Сельдь пряного посола. Куда девать – не представляю. За год всё не съедим. А ну, взяли. Делай, как я!

Глядя на старика, Григорий поудобнее перехватил верхний край бочки, наклонил, нижний подхватил другой рукой.

– О-оп! Понесли!

На загорелой шее рыбака вздулись вены, тельняшка сбилась, обнажив ключицу, под которой Распутин заметил так хорошо знакомый ему пулевой шрам.

Установив бочки в прохладной клети, дед отослал Ингу за родителями, а сам присел на скамеечку около входа, достал гнутую трубку, кисет и окончательно превратился в героя морских романов Стивенсона.

– Воевали? – уважительно спросил Григорий, присаживаясь рядом.

– Было дело, – буркнул старик, аккуратно приминая табак.

– Где ранили?

Рыбак бросил быстрый взгляд на курсанта, скосился на своё плечо, понимающе хмыкнул, поправляя тельняшку, и ответил с неохотой:

– Под Псковом, в Новосокольниках, в ноябре сорок третьего… – Дед пыхнул трубкой, окутался дымовой завесой и сквозь неё глухим голосом произнёс: – Русский снайпер. За день перед атакой… Можно считать, спас от смерти… Меня отправили в лазарет, а из моего взвода ни один не выжил.

– А вы…

Разогнав рукой дым и взглянув на круглые, как блюдца, глаза Распутина, старик усмехнулся и пояснил:

– Шарфюрер второго батальона тридцать четвёртого полка первой дивизии латышского легиона Waffen SS…

– По мобилизации? – с надеждой выдавил из себя Григорий.

– Нет, зачем же? – пожал плечами рыбак. – Доброволец.

– И чем вам так советская власть не угодила?

– А у меня к советской власти претензий никогда не было, – опять огорошил курсанта дед Инги, – и не только у меня. У нас почти половина офицеров – красные латышские стрелки. Командир нашего полка, Вилис Янумс, охранял Ленина, в гражданскую командовал вторым пулемётным батальоном Красной армии. Командир нашего батальона Петерис Лапайнис – орденоносец, за Царицын… Орден Красного Знамени, конечно, не носил, а вот Георгиевскими крестами перед нами, салагами, щеголял… Так что советская власть тут ни при чём. Претензии у нас были лично к Сталину и его политике. Впрочем, сама советская власть, кажется, это понимала и поэтому относилась к нам совсем не так, как к власовцам. Тех сразу вешали. А латышские легионеры уже в тысяча девятьсот сорок шестом почти все вернулись домой. А ещё через семь лет, в тысяча девятьсот пятьдесят третьем, советская власть признала, что претензии к Сталину есть не только у нас, но и у неё самой…

Григорий почувствовал, что в его голове взорвалась ядерная бомба. Красных латышских стрелков, охранявших Ленина, кавалеров ордена Красного Знамени, водивших в бой батальоны РККА под Царицыном, он отказывался воспринимать как добровольцев-эсэсовцев. Диссонанс был настолько велик, что верить на слово какому-то выжившему из ума прибалтийскому хрычу он даже не собирался…

– Зачем вы мне всё это рассказываете? – спросил Распутин, чтобы хоть как-то нарушить неприлично затянувшуюся паузу.

– Да вот увидел я, как смотришь на Ингу, – прищурившись от дымящейся трубки, ответил рыбак, – и подумал: а вдруг жениться захочешь? Она-то на тебя с интересом поглядывает… Вот и решил, что должен ты знать всю правду о нашей семье до того, как влюбиться надумаешь, а не после…

Григорий почувствовал, как кровь хлынула к лицу…

Рыбак не спеша докурил, выбил о каблук пепел, аккуратно упаковал трубку в кисет и спрятал за пазухой. Неторопливо поднялся, повёл плечами.

– В общем, всё, что надо, сделал, что хотел – сказал. Ингу ждать не буду. Передай, что через два дня заеду, тогда и будет время посидеть подольше. Давай, командир, uz redzēšanos[6].

Старик ушёл твёрдой морской походкой, широко расставляя ноги, оставив Григория в жестоком душевном раздрае и полной уверенности, что он спит или сходит с ума. Невинные слова Айвара про необходимость малому народу прислоняться к победителю наполнились для него новым, зловещим смыслом, да и вся история Отечества вдруг предстала в непривычном доселе свете. Он ощущал просто физическую потребность непременно во всём этом разобраться, и как можно скорее…

> ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

> Петерис Лапайнис – прапорщик царской армии 4-го Видземского латышского стрелкового полка. Охранял Ленина. В 1918 году вместе с другими стрелками поступил на советскую службу в Красную армию, участвовал в Гражданской войне в России и был награждён орденом Красного Знамени за героизм. Вернулся в Латвию в 1923-м. После присоединения Латвии к СССР 11 июля 1940 года был назначен на командирскую должность РККА и поставлен начальником Даугавпилской крепости.

> После начала Второй мировой перешёл на сторону нацистов – командир II батальона 34-го полка 1-й дивизии СС. Латышский легион…

> Имел следующие награды, не считая наград буржуазной Латвии:

> – Георгиевский крест 3 и 4 степени,

> – орден Красного Знамени (за бои под Царицыном),

> – Железный крест 2 степени (за бои у реки Великой).

> Умер Петерис в 1990 году, успев поработать учителем в советской средней школе ЛССР. Похоронен на Братском кладбище в Риге. Для справки: в советское время (а 1990 год – ещё СССР) на Братском кладбище хоронили СОВЕТСКИХ воинов. В частности, в 1958 году на Братском кладбище захоронили советских воинов, павших во Второй мировой войне, и бойцов партизанских бригад.


> 16 марта 1946 года первый секретарь Компартии Латвии Я. Калнберзин и глава правительства В. Лацис обратились к заместителю председателя советского правительства В. М. Молотову с письмом, в котором писали о принудительной мобилизации в легион и о том, что их соотечественники всячески уклонялись от нее, а поэтому с их осуждением после войны большое количество семей граждан Латвийской ССР лишились своих кормильцев. «На этой почве у оставшихся родственников, которые в своем большинстве старики, женщины и дети, создалось подавленное настроение, которое со всей остротой проявилось на всех предвыборных собраниях в период избирательной кампании в Верховный Совет и до сих пор продолжает сильно волновать оставшихся многочисленных родственников. Учитывая, что отправка бывших легионеров в глубь страны вызвала отрицательные настроения среди населения Латвии, и принимая во внимание, что Латвийская ССР весьма нуждается в рабочей силе… не поселять в северных районах СССР, а вернуть в Латвийскую ССР к своим семьям и хозяйствам».

> 13 апреля того же года было принято Постановление СМ № 843-342сс «О возвращении на родину репатриантов – латышей, эстонцев и литовцев». Оно предусматривало, что в течение 1946 года бывшие легионеры латышской, эстонской и литовской национальностей должны были быть освобождены и возвращены на родину. Служащих легиона других национальностей постановление не коснулось.

23 августа 1988 года. «Балтийский путь»[7]

Масштаб мероприятия Распутин оценил, когда сам попал в водоворот событий. Тут не могло быть никакой речи о самодеятельности. Всё организовывалось на крепком государственном уровне. Да по-другому и быть не могло. Самостоятельно расставить два миллиона людей в цепочку от Вильнюса до Таллина на расстоянии шестисот километров было не под силу ни одной, даже очень массовой организации.

Участников собирали по домам и подвозили автобусами, выделенными советскими и партийными организациями. Палатки с разнообразной бесплатной снедью и с великолепным пивом приятно дополняли летний пейзаж и создавали атмосферу домашнего праздника или дружеского пикника у обочины. Но больше всего Григория поразило количество иностранных туристов и корреспондентов. Казалось, что он за всю свою предыдущую жизнь не слышал так часто незнакомую речь, не видел такого количества фотографов с кинокамерами, украшенными пёстрыми наклейками иностранных информационных агентств.

– Откуда? Из Москвы? – вздёрнул брови говорливый владелец пивной бочки, притулившейся у обочины. – Хорошо, что приехал посмотреть на нашу борьбу. Держи!

Распутин принял литровую кружку, наполненную до краёв пенным напитком, отхлебнул, кивнул в знак одобрения качества.

– Хорошая у вас борьба! Под свежее пиво с раками и воблой!

– Так всё для народа! – не остался в долгу колхозник. – Давай! За вашу и нашу свободу!

Стоящая на крыле бочки магнитола щёлкнула, зашелестела, голос диктора скороговоркой начал диктовать какой-то текст, и толпа вокруг Распутина моментально пришла в движение.

Координация мероприятия осуществлялась по государственному радио: не было интернета и мобильных телефонов. На раскладных столиках, подносах с бутербродами, плечах активистов – радиоприемники ВЭФ. Голос по радио передает: на таком-то километре пробка – лучше объезжать по другой дороге. Или: на таком-то километре не хватает людей. И тогда туда устремляются целые группы.

Вот и Инга со своими подружками очень быстро унеслась в какую-то глухомань – затыкать брешь в цепи участников. Айвар остался. У него другая ответственная задача. Он олицетворял единение армии с народом, поэтому был в форме, лучился благожелательностью и бойко общался с журналистом, задававшим вопросы с явным английским акцентом. Распутин тёрся рядом, скучал, пока не почувствовал горячее желание освободиться от части домашнего пива.

– Простите, товарищ, – обратился он к человеку, ожидавшему своей очереди к микрофону, – а где тут у вас…

Оглянувшийся на него немолодой худощавый мужчина имел настолько глубокие глазницы, что зрачки его, казалось, смотрели со дна черепа. Всклокоченные седые волосы, падающие на лоб сальными космами, и орлиный нос, закрывающий верхнюю губу, делали его настолько похожим на киношного профессора Мориарти, что Распутин невольно отпрянул и смутился. А «профессор», смешно артикулируя губами на неподвижном лице, начал что-то быстро говорить по-латышски, всем своим видом демонстрируя гнев и возмущение.

Обернувшийся на длинный и, видно, прочувствованный монолог, Айвар сначала побледнел, потом покраснел, пошёл пятнами, как леопард, и что-то резко ответил говоруну на своём языке, закончив по-русски:

– Ты что, не видишь, что он не знает латышский?

На «Мориарти» реплика Айвара никакого впечатления не произвела. Он бросил презрительный взгляд на курсантские погоны и чётко, чтобы было понятно каждое слово, прошипел:

– А нам не нужно, чтобы он знал латышский язык. Нам нужно, чтобы он знал своё место!.. Stulbens![8]

По выражению лица «Мориарти» и своего «адъютанта» Григорий понял, что это слово обозначает что-то нехорошее.

Айвар тем временем повернулся к командиру, посмотрел на него извиняющимся взглядом и скороговоркой прошептал:

– Подожди, пожалуйста, меня где-нибудь… десять минут. Закончу и всё объясню…

Распутин кивнул, повернулся, вышел на асфальт, по которому, раздвигая бамперами людской поток, медленно плыли автомашины, остановил рафик, направляющийся в сторону Риги, и коротко спросил:

– До вокзала подкинешь?

* * *

На хутор к родителям Айвара Григорий решил не заезжать. Форма на нём, документы и деньги в кармане, а всё остальное – мелочи, не стоящие беспокойства.

На вокзальной площади было тесно и шумно. Митинг шёл нон-стоп. Ораторы, перемежая русские и латышские фразы, вещали с трибуны о свободе и демократии, о гнусных преступлениях сталинского режима, о необходимости восстановить справедливость и «повернуть на столбовую дорогу цивилизации». Палатки с бесплатными бутербродами и пивом тоже присутствовали, но ветер свободы пьянил лучше любого алкоголя. Толпа жила своей жизнью. Народ ликовал и жизнерадостно поддерживал любые глупости, сказанные с трибуны.

Среди непривычных для глаза вишнёвых флагов с белой полосой ярко, но чужеродно выделялось кумачовое полотнище с огромными, аккуратными белыми буквами –«Мы, русские, поддерживаем требования латышского народа!». Держали его четверо ровесников Григория, прилично «уставших» от тостов «за дружбу народов, свободных от советского рабства» и непрерывно принимавших поздравления от снующих вокруг аборигенов.

– Откуда будете, славяне? – как можно более нейтрально спросил Григорий, встав рядом с плакатом.

– МГУ, аспирантура, историки! – радостно отрапортовали активисты, задержавшись взглядом на медицинских петлицах Распутина. – Вставай рядом, док, тут такое творится!

– Да, – подхватил его коллега, – мы сами не ожидали, что будет так здорово! Полчаса назад к нам даже консул США подходил! Переписал фамилии, угостил печеньками, пообещал приглашение на стажировку в Гарвард! Ты представляешь, ГАРВАРД! На полном обеспечении!..

Историки дружно закатили глаза к небу, всем своим видом демонстрируя, что стажировка в Гарвардском университете на полном обеспечении является пределом мечтаний любого советского учёного.

– А что делать, если я не поддерживаю? – не меняя выражения лица и тона, продолжил Григорий.

– Что не поддерживаешь? – не поняли аспиранты.

– Я русский, и я не поддерживаю требования латышского народа…

Лица историков всего за мгновение сменили несколько выражений – недоумение, офигение, осознание – и под конец приняли ожесточенный вид, какой мог бы быть у крестоносцев, узревших сарацина близ священного Грааля.

– Ну вот что, военный, – угрожающе двинулся на Григория старший из них, – а не отправиться ли тебе туда, откуда на свет появился?

– Нет, – живо отозвался Распутин, – куда мне надо идти, я привык определять сам, без участия исторических пидоров.

– Ах ты!..

Договорить и дойти до Григория старший не успел. Короткий тычок в грудь выбил из его лёгких воздух и отправил в противоположном направлении, благодаря чему историк совершил поступательное затухающее движение в сторону своего товарища и в обнимку с ним благополучно повалился на землю.

Следующую минуту Распутин напоминал медведя на псарне, стряхивая с себя наиболее настырных, отмахиваясь от самых наглых, щедро раздавая тумаки и затрещины митингующим, попавшим в радиус действия его длинных рук, пока не был погребён под целой горой тел, навалившихся разом. «Раздавят, ироды!» – вспорхнула мысль испуганной птицей.

И тут же её перебил повелительный рык:

– Всем разойтись, работает ОМОН![9]

Визг, писк, охи-ахи длились всего несколько секунд. Помятую тушку Григория извлекли из-под барахтающихся тел и поставили перед командиром. Непривычный для милиции камуфляж, чёрный берет, засунутый под погон, тельняшка и усы – вот всё, что успел рассмотреть Григорий, пока события вновь не понеслись вскачь.

– Этот?

– Он самый.

– Грузим и валим отсюда!

Ничего не понимающего Распутина запихали в милицейский «бобик», и машина сорвалась с места.

– А мы-то думали: кто там нашу работу делает – нациков буцкает? – добродушно пророкотал с переднего сиденья командир чёрных беретов. – А тут, оказывается, воин-интернационалист решил вмешаться… Куда путь держишь, сержант?

– Обратно в академию, в Ленинград. Наотдыхался, – усмехнулся Григорий.

– Да, точку ты в своём отпуске поставил внушительную. Нам придётся трое суток чистописанием заниматься. Но на рижский вокзал возвращаться не стоит. Давай мы тебя до следующей железнодорожной станции довезём, там сядешь и спокойно до Питера доедешь. Деньги-то есть?..

– А что это было? – утвердительно кивнув, спросил Григорий, имея в виду широкие народные гуляния.

– А это, сержант, ветер свободы… Точнее, сквозняк… Титульная публика делает собачью стойку на Запад.

– Вовремя предать – значит предвидеть… – пробормотал под нос Григорий.

– Что? – удивлённо повернулся командир.

– Да вот, понравилась девчонка местная, а у неё дед – эсэсовец, какой-то там фюрер…

– Нашёл чем удивить! Да тут этих фюреров – через одного. Хоть с партбилетами, хоть с учёными степенями… А всё из-за Сталина…

– Что, тиран был? – язвительно спросил Григорий, вспомнив лозунги и плакаты, намозолившие глаза за прошедшие дни.

– Наоборот, недопустимо мягкий, доверчивый человек! Хотел искоренить у либералов и демократов привычку брехать, хотя проще было искоренить самих либералов. Скольких успел обидеть, но всех обиженных оставил в живых! И вот что я заметил: чем моложе демократ, тем хуже ему жилось при Сталине.

– Младореформаторы обещают, что теперь, если их пустить во власть, будет только лучше, и никто обиженным не уйдёт.

– Если их пустить во власть, – задумался командир, – то через некоторое время Сталина полюбят даже те, кто сейчас его ненавидит. Это тоже вариант, но уж больно кровавый…

### Глава 6. Необъявленная война

2020-й. Гюмри

– Тащ полковник, через десять минут приземляемся в Шираке! – вырвал Распутина из воспоминаний настойчивый голос техника АН-26М.

– А почему не в Эребуни? – встрепенулся Григорий.

Техник пожал плечами – мол, не могу знать – и быстрым шагом поспешил обратно на своё рабочее место.

– Твою ж маму… – прошипел под нос Распутин, откидывая голову на дрожащую обшивку. – И как теперь прикажете туда добираться?

На взлётном поле среди медицинского транспорта Гюмрийского гарнизонного госпиталя, встречающего санитарный борт, инородным телом выделялся снежно-белый Mercedes S W222 с армянскими номерами. Как только Распутин спустился на лётное поле, из машины резво выскочил и подбежал к полковнику молоденький лейтенант.

– Товарищ полковник! Товарищ генерал приказал встретить и сопроводить до Звартноца! Билет забронирован, рейс через три с половиной часа, успеваем!

– Хм… Хорошо вы тут живёте… – Распутин придирчиво осмотрел сверкающее транспортное средство. – «Дорохо-бохато»!

– Это не наше, – смутился лейтенант, – утром взял напрокат. Генерал Ежов сказал, чтобы всё было по высшему разряду.

– Что? Неужто и билет забронирован в бизнес-класс?

– А как же!

– Ну, тогда по коням, не будем задерживаться!..

– Не сомневайтесь, товарищ полковник, довезу в лучшем виде! С ветерком!

«А парнишка-то – лихач, – подумал про себя полковник, вжимаясь в мягкое кожаное кресло на очередном повороте. – Вон как красуется, кайф ловит от комфортной езды на хорошей машине. Что ж, с ветерком так с ветерком. Как тогда, в постсоветском Ленинграде… Хотя нет, уже в Санкт-Петербурге…»


Сентябрь 1993-го

Разбрасывая по сторонам ошмётки раннего мокрого снега, перемешанного с водой, отчаянно гремя поношенными железками, содрогаясь на ухабах и опасно кренясь на поворотах, по северному осеннему городу, погрузившемуся в вечерний мрак, летел рафик скорой помощи.

Грязные, давно не помнящие ремонта фасады домов на улицах разбитых фонарей сюрреалистично подсвечивались новомодной рекламой. На фоне «Лебединого озера» красовался придурок с бутылкой водки и репликой «Я – белый орёл». Выпячивал свой хрустальный бок «Абсолют». Рекламу алкоголя сменяла порошковая радуга с радостной школотой – инвайт, юппи, зуко. Кока-кола сражалась с пепси. Исторические этюды банка «Империал» «До первой звезды…» сменяла навязчивая попугайная реклама приставки: «„Денди“, „Денди“, мы все любим „Денди“, в „Денди“ играют все…»

В тусклом свете, падающем от очередного плаката с подмигивающим бородатым Распутиным и бутылкой одноименной водки в его руке, расположился стихийный рынок – фирменный лейбл погрузившейся в хаос России, отстойник для огромного количества людей, не сумевших своевременно перестроиться и адаптироваться. На фанерках, фибровых чемоданчиках, клеёнках – домашняя утварь, книги, инструменты, новая и поношенная одежда, всякое барахло, вытащенное хозяевами из шкафов и с антресолей в надежде продать или хотя бы поменять на продукты…

Заработная плата научных сотрудников – двенадцать долларов при прожиточном минимуме пятьдесят, пенсии по старости и инвалидности – ещё ниже. Среди молодых, работящих – лютая, бешеная безработица. Предприятия стоят. Если работают, то неполный рабочий день. В производственных кассах скребутся мыши. Оригинальное «ноу-хау» – выдача заработной платы производимым товаром. Он тоже идёт на стихийные рынки за полцены, треть цены и ниже…

Населению тупо нечего есть! Сосиски с макаронами – праздник. По сравнению со скудным 1991 годом, в 1992-м потребление мяса, молока, рыбы сократилось в разы. Среди буйства новых русских периода первичного накопления капитала – голодные обмороки и самоубийства не вписавшихся. Безысходность.

Скорая помощь, не снижая скорости, пролетела мимо шеренги вынужденных коммерсантов. Талая вода и мокрый снег из-под колёс с шипением окатили людей и разложенное на земле барахло. Никто не успел ни отвернуться, ни даже возмутиться. С покорностью обречённых вчерашние «строители коммунизма» стряхивали с себя грязь, обтирали рукавом товар и снова застывали чёрными изваяниями на фоне алкогольной рекламы.

Ближе к станции метро – россыпь ларьков, дальних родственников коммерческих магазинов. Они зародились на заре кооперации в виде дешёвых раскладушек и палаток. Ассортимент – водка, сигареты, накачанные стероидами «окорочка Буша», спирт «Роял», презервативы, жвачка, марс-сникерс… Многие тысячи хаотичных и незаконных торговых точек, похожих на бронированные доты с бойницами. Центры городов усеяны ими, как осиными гнездами.

– Шеф, пятнадцать секунд, только сигареты куплю. Опять курево кончилось, зараза.

Юрка, водитель, невысокий парнишка, только после армии, с круто зачёсанной назад пышной шевелюрой, посмотрел на старшего бригады жалобными глазами северного оленя и, не дожидаясь ответа, свернул на обочину. Никакого порядка, никакой разметки не существовало и в помине. Каждый парковался как бог на душу положит.

Скорая притормозила во втором ряду, намертво блокировав две тонированные «девятки». Григорий поморщился от такого обращения, но ничего не сказал. Он кивнул и стал торопливо заполнять карточку вызова, десятую за дежурство.

Через открытую водительскую дверь в салон ворвалась вечерняя жизнь города с модной песней «Агаты Кристи» про наркоту: «Давай вечером… Будем та-та-та курить». Курили и «гасились» прямо тут, в междуларёчном пространстве. Наркоманов, токсикоманов и алкоголиков в СССР хватало, но пик вакханалии пришёлся на девяностые, когда на борьбу фактически положили болт и появились торчки всех возрастов – от малолеток до мужиков.

– Григорий Иванович, жуть-то какая… – Студентка второго курса, папина и мамина любимица Алиночка санитарила третью неделю и ещё не привыкла к сумеркам городской жизни. – А ребята из нашей общаги говорят, что у них каждую неделю увозят передозный труп. И это медики!

– Это только половина жути, – вздохнул Распутин и показал авторучкой за спину. – Вон там – вторая…

Вдоль тыльной части ларьков расположилась целая колония бомжей. В девяностых, казалось, они возникали ниоткуда. Это были вовсе не актёры и актрисы, решившие таким нехитрым способом срубить бабла, а нищие, оставшиеся без своего жилья люди. Квартиры лишиться было куда проще, чем её получить: чёрные риелторы и просто бандиты внимательно отслеживали потенциальных «клиентов». Пополняющие отряд бомжей хотя бы оставались живы. Иным обладателям завидной жилплощади везло меньше. Старики скоропостижно кончались, пьянчужки превращались в законченных алкоголиков и исчезали, инвалиды и серьёзно заболевшие люди – пропадали… Сколько безымянных могил без опознавательных знаков появилось вокруг городов…

– Ну ты, урод! – От удара по крылу рафик весь содрогнулся и чем-то жалобно звякнул внутри своего металлического чрева. – Ты какого хрена сюда свой гроб поставил, мудила?!

У открытой водительской двери «девятки», заблокированной рафиком, стоял пышущий гневом «хозяин земли», правильно упакованный в турецкий спортивный костюм «с блеском», косуху и модельные туфли, – представитель самого заметного в девяностые гопнического сословия.

«Ну вот, б***, покурили», – зло подумал про себя Григорий, поднимаясь со своего места и ища глазами предмет поухватистее.

– Н-на-а-а-а!

Набегающий от ларьков Юрка двумя ногами прыгнул на открытую дверь «девятки», отчего стоящего за ней гопника кинуло на сиденье, приложило затылком о крышу и до кучи ударило в лобешник ребром двери.

– Валим! Ва-а-алим!

В радостном возбуждении Юрка ввинтился в своё кресло, с полоборота завёл машину и рванул с места в галоп.

– Ты же его чуть не убил! Надо помощь оказать! – пискнула вжавшаяся в кресло Алина.

– Чтобы его убить, нужно из пушки стрелять! – огрызнулся водитель. – Их там целая кодла, они нам такую «помощь» устроят!

– Неоказание помощи – преступление! В милицию позвонят. Номера запомнят! Найдут! – испуганно, но упрямо чирикала санитарка.

– Девочка Алиночка! – расплылся в улыбке Юрка, ни на минуту не отводя глаза от дороги. – Ты номера наши когда последний раз видела? Лично я – весной, когда машину мыл… Э-э-эх, залётные!

Юрка крутанул баранку, включая сирену и сворачивая в какую-то одному ему известную подворотню. Во все стороны от скорой помощи разлетелись ночные бабочки, выстроившиеся перед машиной своего сутенёра.

– Протухла на́ небе вечерняя заря. Заглох в лесу стук дятла-долбо**а. Уходит время в сумрак на хрен зря. И дни летят как шлюхи с небоскрёба! – громко декламировал Юрка, ожесточённо работая рулём, педалями и ручкой переключения скоростей.

– Ты не опрокинь нас, поэт-цветик, – прикрикнул на водителя Григорий. – Разухарился тут…

* * *

К нужному дому подъехали только через двадцать минут, вдоволь попетляв по дворам-переулкам и убедившись, что никто не догоняет.

Возле подъезда Григорий осведомился:

– Зонд и воронка есть в сумке?

– Конечно, – кивнула Алина. – А что?

– Ничего. Проверил, ты со мной или ещё там, у ларьков. Идём «на отравление».

В квартире на кухне сидел упитанный восемнадцатилетний парень. В сознании. Глаза на мокром месте, во взгляде отчаяние, безнадёга, тоска и «предчувствие близкой мучительной смерти».

Вокруг него крутилась мама.

– Сыночка, ну зачем же ты так? Ну будет у тебя ещё любовь. Не стоит она того, чтоб вот так вот поступать! А обо мне ты подумал?

– Здравствуйте. Скорая помощь. Вызывали?

– Да-да, здравствуйте, – засуетилась женщина, – вызывали. Проходите, пожалуйста. Вот видите, наглотался какой-то гадости, а всё из-за этой стервы!

– Ма-а-м, ну не начина-а-ай!

– Будем промывать желудок, – нехорошо улыбнулся парню Распутин. – Так! Мама! Приготовьте нам ведро тёплой воды и пустой тазик.

Увидев в руках Алины желудочный зонд, к которому она прикрепляла воронку, и садистско-флегматичную физиономию фельдшера, парень изменился в лице. Появилась тревога за своё здоровье и жизнь в целом. Видимо, если он и не забыл про несчастную любовь, то мысли о ней явно отошли на задний план.

– Что вы собираетесь делать? – спросил он тревожно.

Распутин повернулся к нему. В одной руке – зонд, в другой – спрей с лидокаином.

– Вот этот шланг надо проглотить. Ты ещё не знаешь, как ты это будешь делать, но я тебе помогу. Открывай рот! Та-а-ак… Сидеть!

После промывания парень сидел грустный-грустный, но держался. Нюни не разводил.

Алина, собирая вещи и сочувствуя, решила поговорить с ним.

– Ну вот и на фиг тебе такое счастье, чувак?

– Да дурак, блин! Она мне кровь свернула, у меня флягу закусило. Ну я на эмоциях горстью таблеток и закинулся.

– Стоп! – вскинул глаза Григорий, молча заполнявший карту вызова. – А что за таблетки-то?

– Я не знаю, – ответил «Ромео». – Вон там от них баночка осталась…

В шкафчике на полке стояла пластмассовая упаковка из-под таблеток. На ней красовалась надпись «СТОП-ИНТИМ» и была нарисована кошечка в розовых перьях…

По лестнице спускались молча, пока Алина не изрекла задумчиво:

– Даже если и вернётся к нему его девушка, есть ли теперь в этом смысл?

Ответить Григорий не успел. Все слова застряли в горле. Около их машины стояли две знакомые тонированные «девятки» и четверо «братков», вид которых не предвещал ничего хорошего. «Быстрая походка, глаза безумные» – это про них. Общая черта настоящих отморозков – взгляд, наполненный злой, радостной энергией, и хорошее настроение. Во времена, когда можно всё, люди быстро сбиваются в размножающиеся стаи. В таких группах низменные качества характера развиваются быстрее и проявляются сильнее. Ищут любую возможность с кем-нибудь «бескорыстно» разобраться. Самый желанный результат разборки – силами двух-трёх человек накинуться на одного с криками «Вали его!», и высший изыск для правильного отморозка – попрыгать по голове лежачего, стараясь нанести сильный удар каблуком, чтобы череп треснул.

Такая перспектива явно грозила Юрке. Хоть он и забаррикадировался в рафике, эта «крепость» могла пасть в любую секунду, как только бандота начнёт бить стекла. Те, однако, не торопились переходить к силовой части, ржали, наслаждались моментом, наблюдая за растерянной Юркиной физиономией, и сально шутили насчёт его будущего.

– А ну-ка, Алиночка, давай мне сумку, а сама быстро к лифту, закрой глаза, зажми руками уши и открой рот…

– Но, Григорий Иванович…

– Выполнять, дура! – шикнул на растерянную девчонку Распутин, доставая из сумки свой НЗ – две гранаты «Заря-2» и перцовый баллончик.

Гопники на шлепок гранаты об асфальт отреагировали так, как и положено откосившим от армии: уставились на лежащую на земле чёрно-белую хреновину и даже нагнулись, чтобы лучше её рассмотреть, поэтому последующие, самые интересные минуты своей жизни они пропустили. На свежем воздухе грохнуло неожиданно тихо, но вспышка была настолько сильной, что у некоторых особо впечатлительных граждан произошла непроизвольная дефекация. В числе «некоторых» оказался и Юрка, не ожидавший такой подлянки от шефа.

Этих минут Распутину хватило, чтобы помочь впасть в забытьё самым устойчивым, проколоть шины на «девятках», затолкать в рафик визжащую Алину, сдёрнуть с водительского кресла плохо пахнущего Юрку, объехать продриставшуюся кучу-малу любителей турецкого пошива и свалить, наконец, из гостеприимного двора, предаваясь мрачным размышлениям по поводу происшествия.

«Теперь, суки, точно найдут!» – колотилась в голове тоскливая мысль. На милицию надежды – ноль. Она сама боялась или была в доле. Значит, надо скрывать следы. Первым делом – спрятать машину, а потом думать, как жить дальше.

– Юра! Ты говорил, у тебя есть жестянщик от Бога!

– Ну да, говорил… – Юркин голос из салона звучал с изрядной долей удивления. – А что?

– В официальном сервисе или сам по себе?

– Да куда ему в официальные с его запоями! В гараже ваяет.

– Ну тогда я ему подгоню работёнку, – усмехнулся Распутин и направил рафик к ближайшему посту милиции, перегородившему дорогу бетонными блоками. – Завтра съездишь на автобазу, скажешь, что поцарапал, побожишься, что всё восстановишь за свой счёт. И прекрати там сопеть. Лучше быть засранцем, чем покойником.

* * *

– Да-а-а, неаккуратно получилось, – протянул сильно помятый гаишник, разглядывая рваный шрам на железном теле скорой помощи, протянувшийся вдоль всего борта. – Оформлять-то будем?

– Да кому нужны эти бумажки? Всё равно за свой счёт ремонтировать, – вздохнул Распутин, укрывая курткой хлюпающую Алину. – Слышь, командир, медсестричку нашу до дома добрось, а то ночь уже…

– Сделаем, док, – кивнул командир экипажа. – Мы что ж, без понятия разве? Сами такие…

– Всё, Алина, дуй в машину к стражам закона. Приедешь домой, чаю с малиной, аспирин – и в постель. А завтра – заявление «по собственному» и в стационар, если сердце просит практики.

– Григорий Иванович, – всхлипнул начинающий медик, – да что ж это творится? Будто война какая…

– А это и есть война, без всяких дураков, – зло сплюнул Григорий. – Только необъявленная…

> ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

> Смешно сегодня читать умиляющиеся рассуждения о том, какой доброй была советская молодёжь. «Я очень хорошо знаю нашу молодёжь. Я регулярно смотрю телевизор», – гордо заявила Агнесса Ивановна из фильма «Курьер». Юмор этой сцены сегодня не ясен. А тогда он был понятен любому. Советское телевидение и реальная молодёжь существовали в параллельных вселенных.

> «Братки 90-х» появились не на пустом месте. Питательная среда для них была сформирована ещё в 70-х. Официальная власть, недалекая и косноязычная, своей фальшивой, приторной и притворной говорильней про добро и человеколюбие, своей ложью про «коммунизм уже вот завтра» сформировала поколение тех, кто ненавидел само слово «гуманизм». Дело оставалось только за малым – дать этим молодёжным группам идею, что бить морды друг другу нужно не просто так, а за бабло. И понеслось…

> В конце 80-х и начале 90-х ТВ пропагандировало всё. Появились сериалы, якобы повествующие о проблемах молодежи, а на самом деле разъясняющие, что такое наркотики, как их находить и употреблять.

> Особенно врезался в память эфир передачи «До 16 и старше» и аналогичной программы для тинейджеров, где показывали: вот это – баян и ложка над огнём, его колоть сюда, но это очень плохо, это «фу», ребята, так никогда не делайте. А это травка, ее раскуривают вот так вот, но это ай-яй-яй, негодяи-наркоманы, «фу» на них. Драгдилер обычно выглядит вот так, но вы к нему никогда не подходите.

> Надо ли говорить, что после таких передач маховик наркоторговли и наркомании так закрутился, что затормозить его смогли в лучшем случае к середине нулевых.

### Глава 7. Январь 1994-го. Взгляд в бездну

Что такое три месяца для истории? Сполох звёзд на небе, миг, рябь на воде мироздания. И как многое может поменяться! Новый, 1994 год Россия встретила совсем другой страной. Октябрь 1993-го кровью смыл последние иллюзии августа 1991-го.

Всё непотребство после распада СССР воспринималось населением как временные трудности. Лишь самые проницательные мрачнели и уходили в себя, обсуждая перспективы шестой части света. Прозреть помогли танки в центре Москвы, ведущие огонь по Белому дому. Шок от расстрела собственного парламента вылился в чёткое понимание: букетно-конфетный период между новой властью и старым народом закончился, и в этом «дивном мире неограниченных возможностей» никто никого жалеть не собирается. Будет выгодно – переедут гусеницами под улюлюканье и аплодисменты карманных средств массовой дезинформации, под похлопывание «западных партнёров» по плечу – «Гут-гут, карашо!».

Октябрь 1993-го вернул граждан РФ к привычному советскому состоянию: власть и её подданные существуют отдельно, каждый сам по себе. Тихий саботаж и эмиграция – внутренняя и внешняя – росли стахановскими темпами. Свежие анекдоты про «всю королевскую рать» становились чёрными и злыми. В коридорах власти, её прихожих и туалетах их не слышали и не понимали. Вождям было недосуг. Они хмуро пилили… Эта едкая реплика в ходу с того давнего времени.

Высмеивалось всё новое, «буржуинское», включая кулинарные изыски. «Скажите, у вас есть дор блю?» – «А что это?» – «Это сыр с плесенью». – «Сыра нет. Есть сосиски дор блю и картошка дор блю. Брать будете?»

Но больше было законченной чернухи. Зима 1994 года… Вопрос Армянскому радио: «Что будет, когда зима кончится?» Ответ: «Президент обещал сфотографироваться… с оставшимися в живых».

Год 1994-й – пик смертности и яма рождаемости. Апофеоз геноцида населения СССР невоенными средствами.

Первого февраля началась продажа акций финансовой пирамиды Сергея Мавроди. В первую половину года в стране из любого утюга можно было услышать рекламу АО «МММ». Главный герой рекламных роликов Лёня Голубков стал человеком года, на целых десять баллов опередив в этом рейтинге президента России Бориса Ельцина.

В конце июля наступил крах. Миллионы «не халявщиков, а партнёров» остались с носом. Кто-то без квартир. Большинство – с долгами. Депрессии, разрушенные семьи, самоубийства… «Гут-гут, карашо!» – аплодировал коллективный Запад.

В 1994-м окончательно сформировалось понятие «новых русских», полукриминальных нуворишей в малиновых пиджаках. Именно у них самых первых появились мобильные телефоны и крутейшие, похожие на мавзолеи памятники. Жили новые хозяева России хорошо, но быстро. Это про них зло шутили непричастные к раздербану страны граждане: «А нам кажется, что это всё вы купили на народные деньги!» – «Да ты гонишь! Откуда такие деньги у народа?!» – «Йа-йа! – подтверждали „наши западные партнёры“. – Натюрлих!»

Народ к тому времени уже ощипали двумя денежными реформами! А к закромам Родины, чавкая и давясь, припала партийная и хозяйственная номенклатура. Партаппарат, бортанув пролетариат раскормленным задом, при попытке приватизировать «нажитое непосильным трудом» был очень быстро оттёрт на обочину жизни более физиологичным и бесцеремонным криминалом.

Позже совпартдеятели, обнаружив в кармане кукиш, опомнятся, начнут, размазывая сопли по лицу, причитать про славное советское время, которое «мы потеряли». В 1994-м никаких причитаний не было. Секретари горкомов наперегонки с «красными директорами» и министрами делили наследие «проклятого совка», вырывали друг у друга куски пожирнее, осваивая тюремные навыки «развода» и «кидка». Временщики и мародёры планомерно добивали остатки страны, сдавая дорогим «западным партнёрам» национальные позиции по любому вопросу. Российский министр иностранных дел за свою сговорчивость получил на Западе прозвище Мистер Йес – в противоположность своему советскому предшественнику Мистеру Ноу.

Вместо разогнанного и расстрелянного Верховного Совета в 1994-м в Москве начала заседать бесправная Госдума и послушный Совет Федерации. Зато творческая интеллигенция наслаждалась небывалой свободой! Своеобразным сертификатом того, что наконец «демократия восторжествовала», явилось возвращение в Россию живого классика. В мае 1994 года посредственный писатель и талантливый лжец Александр Солженицын с супругой Натальей Светловой спустились по трапу самолёта в аэропорту Магадана после двадцатилетнего проживания за границей. Этот хрен с бугра написал графоманское эссе «Как нам обустроить Россию?», читая которое морщились даже самые преданные фанаты и сочувствующие.

В «чёрный четверг», 11 октября 1994 года, рухнет в преисподнюю курс рубля к доллару, 18 ноября Верховная рада Украины отменит декларацию о суверенитете Крыма, и в конце года весь пафос бестолковой, но хотя бы формально мирной жизни «новой, демократической России» разобьётся о начавшуюся Первую чеченскую войну.

> ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

> За 1994 г. общий коэффициент смертности увеличился на 8 %, достигнув уровня 15,6 в расчёте на 1000 жителей. До 1989 г. он снижался, достигнув своего минимума (10,7). Но уже в 1990 г. он составил 11,2, в 1991 г. – 11,4, в 1992 г. – 12,2, а в 1993 г. – 14,4. В 1994 г. естественная убыль составила 920,2 тыс. чел., средняя продолжительность жизни равнялась 64,07 лет. Причём 2/3 естественной убыли населения приходится на центральные районы: половина – на Москву и Московскую область, а также Санкт-Петербург и Ленинградскую область. Наиболее стремительно смертность росла среди мужчин самого экономически активного возраста – 39–50 лет.

> Эмиграция из России в страны дальнего зарубежья продолжалась с неизменной интенсивностью после либерализации процедуры выезда в 1986 г. Но если за 1993 г. страну покинуло 116 тыс. чел., то уже в первом полугодии 1994 г. этот показатель был удвоен.

> 9,4 млн человек – это те прямые потери населения, которые понесла Россия в 1992–2001 гг., не считая дальнейших обусловленных этим потерь в будущем, вызванных ухудшением структуры населения. То есть либеральные реформы стоили России почти 10 млн жизней.

* * *

В январе 1994-го студенту последнего курса военно-медицинской академии Григорию Распутину всё это было неведомо. Он спешил по скрипучему зимнему снежку на дежурство в госпиталь ветеранов, радостно вдыхая полной грудью колючий морозный воздух. Приключения на скорой помощи и конфликт с криминалом уже забылись, хотя пришлось срочно увольняться и менять квартиру. Но нет худа без добра. В госпитале Григорий получил возможность самой широкой медицинской практики и среди всей безнадёги девяностых нашёл дополнительную опору, чтобы не съехать с катушек.

Оглядываясь назад, полковник Распутин мог уверенно сказать, что пинок под зад и вкус к жизни, несмотря ни на что, он получил именно в этой «юдоли скорби и печали», во время тотальной разрухи и развала всего, до чего смогли дотянуться шаловливые ручки новодемократов. Григорий помнил, как в 1992 году, когда проблемы и беды валились на него одна за другой, он, потухший, разуверившийся, потерявший надежду, мрачно раскуривая сигарету, стоял в загаженном ленинградском дворике и размышлял об уходе из профессии туда, где есть хоть какая-то перспектива – в рэкетиры, в банкиры или ещё куда-нибудь, где можно заработать на хлеб с маслом.

Вдруг сзади раздался пронзительный звук песни «Идёт солдат по городу». Мимо проехал – нет, промчался! – инвалид-колясочник. На коленях он держал орущий магнитофон и букет цветов. «А солдат попьёт кваску, купит эскимо…» Коляска, лихо затормозив и сделав почти полицейский разворот, проскользнула в арку.

– Это Максим бабушку свою поехал поздравлять с Днём Победы!

Поглощённый происходящим, Григорий не сразу заметил пожилую соседку.

– Она войну медсестрой прошла, потом его растила, пока мать неизвестно где пропадала. А сейчас он о ней заботится. Хотя после Афгана и нелегко ему, но оптимизма не теряет.

Распутин стоял, поражённый увиденным и услышанным. В голове не укладывалось, как инвалид может ещё о ком-то заботиться, вместо того чтобы ждать помощи от других. А из парадного доносилось: «Не обижайтесь, девушки, но для солдата главное, чтобы его далёкая любимая ждала…»

Эта случайная встреча уничтожила все коммерческие планы Григория, развернув его самого на сто восемьдесят градусов в направлении госпиталя для ветеранов войн и укрепив в нём намерение помогать таким пацанам, как Максим, а может, и самому подпитаться у них непреодолимой жаждой жизни. В лихую годину потрясающих людей родит земля русская, в назидание живущим и для укрепления духа приунывших.

И вот он, параллельно с учёбой, два года практикует на Народной улице, не переставая удивляться, сколько лётчиков Маресьевых, Талалихиных, Гастелло скромно и незаметно живёт среди простых смертных! Впрочем, незаметно – до поры до времени, пока не придёт та самая минута…

Вчера в ходе подготовки к операции Григорий увлечённо слушал байку военного моряка – капраза, как он сам называл своё звание, – про небывалый и, наверно, единственный случай атаки гражданским судном боевого корабля в мирное время.

В конце восьмидесятых, когда правящая (ещё советская, но уже горбачёвская) элита демонстративно забила болт на военных, пошли они на новейшем атомном подводном ракетоносце в испытательный поход. Случился с ними по военно-морским и всем прочим понятиям неслыханный конфуз – затухли оба реактора, и АПЛ с позором потеряла ход. Они продуваются, всплывают и встают в дрейф. Как говорится, всё, приплыли тапки к берегу…

Случаев подышать воздухом у подводников очень мало, потому что АПЛ никогда не должна быть обнаружена вероятным противником ввиду особой секретности, ну и вообще…

Первыми пришли корейцы, за ними – японцы. Американцы тоже не заставили себя долго ждать. Сначала прискакал эсминец, затем крейсер, а под занавес – целый линкор.

Наши совсем приуныли: опозорились среди всех супостатов НАТО! А наш надводный флот сопровождения где-то шляется.

Тут американский линкорный кэп, воодушевлённый горбачёвскими прогибами под Запад, делает контрольный в голову. Он, гад, взял и вывесил сигнальными флагами: «ПРЕДЛАГАЮ СДАТЬСЯ». Прикололся над капитаном-подводником и всем советским флотом.

Капитан бросился в рубку к радио. «Где, где, я вас спрашиваю, наше уважаемое командование, вся наша поддержка, в конце концов?! SOS всем, кто рядом! Берут в полон, ироды!»

Ближайшим кораблём оказался рыболовецкий сейнер, такая малюсенькая посудинка, не в обиду рыбакам будь сказано, по сравнению с линкором – блоха. И это «насекомое» решительно направилось к кодле натовских кораблей всем своим шестнадцатиузловым ходом.

Первыми, обладая хорошей исторической памятью, стали сваливать корейцы и японцы. Они всё правильно поняли, потому что у русского сейнера висели сигнальные флаги «ИДУ НА ТАРАН». И этот маленький кораблик с пятнадцатью русскими мужиками и капитаном во главе попёр на линкор, на бандуру, о которую разбился бы, как яйцо. Только погромче. Линкор начал манёвр уклонения. Разошлись чудом. Сейнер ещё и погнался за ним. А не надо прикалываться над нашими!

– Злые языки потом говорили, – вздыхал капраз, – что линкор и «сопровождающие его лица» свалили вовсе не из-за крохотного судёнышка. Вражеские радары побледнели от количества поднятой по тревоге советской морской авиации. Но подводники видели то, что видели. Поэтому, когда сейнер, отогнав Седьмой флот США и его союзников от советской АПЛ, гордо шествовал мимо подводного крейсера, вся команда во главе с капитаном подлодки выстроилась на палубе, отдавая воинскую честь гражданскому кораблику.

Такие духоподъёмные истории реальных героев и были тем спасательным кругом, удержавшим Распутина на плаву среди безнадёги и безвременья, давая силы не спиться, не скурвиться, не сорваться в бездну и не только жить самому, но и помогать выживать другим.

* * *

«Помочь выжить» – оптимистичные слова. Жаль, не всегда получалось. Распутин хорошо помнил самый драматичный день своей госпитальной службы, начавшийся, впрочем, вполне безмятежно и обыденно… Лекций в то утро не было, и сразу после тренировки, не успев даже позавтракать, курсант схватил сменку, скатился по лестнице и порысил к подземке.

Рядом с метро гуляла бабушка – божий одуванчик, хорошо, если ростом по плечо, дорожки песком посыпала. Вдруг к ней подошла девица и что-то спросила. Бабуля энергично ответила, размахивая своей тростью. «Убить такой клюкой – раз плюнуть», – подумал тогда Григорий. Девица, просветлев лицом, что-то передала старушке и радостно убежала в указанном направлении. Пожилая женщина, довольная, повернулась к курсанту лицом, а у неё на груди плакатик: «Справки по городу. 100 рублей».

«Вот так частное предпринимательство проникло в среду строителей коммунизма», – усмехнулся Распутин, спускаясь по бесконечному эскалатору.

Неправда, что русским ненавистен дух предпринимательства и индивидуализм. С этим в России как раз всё в порядке! Таких высоких качественных заборов больше нет нигде в мире, даже на погостах, где делить уже и нечего. На ста квадратных метрах покоится с десяток центнеров самых причудливых оградок. Желание обнести забором свой личный мир, спрятать его от окружающих – обратная сторона вынужденного коллективизма, без которого на суровых бескрайних отечественных просторах не выжить.

«Один в поле не воин», «Одна рука и в ладоши не бьёт», «Даже лес шумит дружнее, когда деревьев много» – это тоже всё наше. Мудрость, сформированная агрессивной внешней средой, выносящей безжалостные приговоры одиночкам. Нет, не мы такие, осознанно коллективные. Жизнь такая. Если где-то в Европе остановиться около сломавшейся машины заставляют привитые нормы вежливости, то в Сибири – обязательный к исполнению суровый закон выживания, уменьшающий количество безвременно почивших.

Но как только необходимая и достаточная дань общинности принесена на алтарь Отечества, русские, в свободное от коллективной работы время, строят свой уголок, воздвигая вокруг него «китайские стены», отдыхая за ними от социума, навязчивого своим вниманием, как стая диких обезьян.

На выходе из метро разместился кусочек Китая – живой пример коммерческой смекалки. Раньше, с незапамятных кооперативных времен, тут, точно напротив налоговой, стоял небольшой отечественный ларёк со всякой ерундой типа сигарет, шоколадок и пива. Так как других торговых точек рядом с налоговиками не было, люди, видимо, часто спрашивали в ларьке, нет ли ксерокса или где его можно найти поблизости. На торговой точке сначала появилось объявление «Ксерокса нет», потом – «КСЕРОКСА НЕТ!», следом – «КСЕРОКСА НЕТ, И МЫ НЕ ЗНАЕМ, ГДЕ ЕСТЬ!». Из последних – «КСЕРОКСА НЕТ И НЕ БЫЛО НИКОГДА! НА ВОПРОСЫ „ГДЕ ЕСТЬ?“ НЕ ОТВЕЧАЕМ», «Штраф за вопрос о ксероксе – 10 000 р.».

Григорий с интересом наблюдал эволюцию этих объявлений, пока ларёк не купил китаец. На второй день там стоял плохонький копировальный аппарат, через месяц – большой цветной, а ещё через полгода вокруг ксерокса вырос небольшой центр цифровых услуг с принтером, сканером, моментальным фото, услугами электронной почты и простейшей закусочной. На работу китаец приезжал уже на подержанном «джипе большом широком». Как же его звали? Забыл… А ведь помнил…

Он затормозил около Григория, одарил своей фирменной улыбкой в тридцать два китайских зуба, половина из которых – фарфоровые, в очередной раз пообещал познакомить со знатоками китайской медицины и унёсся по своим коммерческим делам, а курсант прибавил шагу – на дежурство опаздывать не хотелось.

* * *

– Распутин! – Заведующий отделением был в тот день особо строг, придирчив, но, как всегда, охотлив на острое словцо. – У тебя сегодня спецпоручение – поступаешь в рабство к одному очень дорогому для нас человеку и важному пациенту.

– Матвей Захарович, вы хотели сказать – в распоряжение?

– Да, хотел… Но получилось «в рабство». Возьмёшь у кастелянши свежий халат, шапочку и всё, что там полагается. Будешь неотложно находиться около нашего уважаемого гостя. Обращаться к нему исключительно по имени-отчеству – Артём Аркадьевич. С медицинскими советами не приставать и вообще быть незаметным – сам поймёшь почему… Вот его карта: автоавария, порезы, ушибы, растяжение, черепно-мозговая, то есть всего понемногу. По отдельности вроде ничего страшного, но всё вместе выглядит некрасиво. Надо понаблюдать. Задание понял? К выполнению приступить немедленно, его должны с минуты на минуту доставить из приёмного покоя.

Потерпевший оказался сухоньким горбоносым старичком с испаханным морщинами лицом и внимательными светло-серыми глазами, заглянув в которые хотелось поскорее опустить голову или отвернуться. Было что-то в этих глазах завораживающее и обжигающее одновременно, как будто их обладатель смотрит на тебя через прорезь прицела.

Пациент был крайне подвижен и резок для своего семидесятилетнего возраста и для только что побывавшего в аварии. В течение часа построив на этаже весь персонал, раздав ценные указания и категорически отказавшись ложиться в постель, он оккупировал кабинет начальника отделения, выпроводив за дверь хозяина, и усиленно кому-то названивал. Удивляло стоическое терпение, с которым врачи и сёстры относились к шустрому пациенту, нисколько не возмущаясь и глядя на «виновника торжества» с немым обожанием, как смотрят фанаты на своих кумиров.

– Да кто это? – не выдержал Григорий, отпущенный на перекур.

– Это же легенда советской контрразведки, генерал Миронов, – добродушно просветила курсанта старшая медсестра, едва ли не ровесница пациента. – Прошёл войну, служил в СМЕРШе, потом гонял бандитов по всему СССР, ну а дальше всё покрыто мраком вплоть до его выхода на пенсию. Да и ушёл ли он со службы, тоже непонятно. Благодаря ему наш госпиталь выжил, когда его пытались скинуть на баланс в Минздрав, сняли с военного довольствия, а на гражданское так и не поставили. Считай, полгода христарадничали. Спасибо Артёму Аркадьевичу – всех поднял на уши, наладил снабжение, вернул в армию… К нам попадает, когда совсем припрёт. Или как сегодня… Готовься, Гриша, Аркадьич молодёжь любит… во всех смыслах этого слова.

К кабинету Распутин вернулся в настроении, весьма приподнятом таким рассказом, и застал у порога грустящего заведующего отделением.

– А, курсант, накурился? Давай принимай дежурство. Как только больной появится, – доктор кивнул на дверь оккупированного кабинета, – сразу в палату. А я – на доклад к главному…

Начальник явился через полтора часа и, застав скучающего Распутина на том же месте, удивлённо вскинул брови.

– Что? Ещё там?

– Не выходил, – вздохнул Григорий. – Бубнил что-то по телефону. А сейчас вообще тихо…

– Та-а-ак… – Начальник отделения распахнул кабинет и покосился на курсанта. – Точно не выходил?

– Да нет, конечно! – возмутился Распутин. – А что?

– А то, что нет его тут, – хмыкнул доктор и потянул Григория за собой. – Пойдём-пойдём, я знаю, где он.

Легенда контрразведки лежала на кровати в своей палате и читала газету.

– Артём Аркадьевич! – укоризненно произнёс заведующий отделением. – Ну как же так? После травмы с неизвестными последствиями, без верхней одежды, на морозе по балконам лазать в вашем возрасте? Я же за вас головой отвечаю!

– Плохо отвечаете, майор, – не отрываясь от газеты, сварливо произнёс беспокойный пациент. – Оставили меня наедине с этим мордоворотом, а кто он такой? Вдруг «психиатрический»? Пришлось в соответствии с планом «Б» эвакуироваться запасным маршрутом.

– Артём Аркадьевич, вы же прекрасно знаете, что после ТОГО случая психиатрическую бригаду по вашу душу сюда на аркане не затащишь!

– А что такое случилось-то? – опустил наконец газету ветеран. – Ну не сдал персонал зачёт на профессиональную пригодность. Было бы из чего слона раздувать…

– Насколько мне известно, – улыбнулся начальник отделения, – экзамен на профпригодность провалили не только врачи…

– Вы про санитаров? – криво ухмыльнулся генерал. – Да, тест по физической и специальной подготовке ребята откровенно запороли… Но зато теперь они точно знают свои слабые места и смогут продуктивно работать над искоренением недостатков, не так ли?

– Это, Григорий, тебе на заметку, – обратился начальник отделения к озадаченному Распутину. – Один интерн без чувства юмора в ответ на просьбу Артёма Аркадьевича обращаться к нему исключительно «его высокопревосходительство», решил проявить инициативу…

– Я просто подыграл молодому человеку, очарованному монархическими временами. Начитался бульварных романов, насочинял себе романтики про Серебряный век… Вот я его и приземлил слегка, – пробурчал ветеран, опять утыкаясь в газету, но делая это явно только для вида.

– Будучи доставленным по известному адресу, – продолжил заведующий, – Артём Аркадьевич решил провести внезапную проверку действий личного состава психбольницы в нестандартных ситуациях. В результате младший персонал был обездвижен собственными смирительными рубашками, а главный и дежурный врачи до приезда спецгруппы с последнего места работы Артёма Аркадьевича сдавали экзамен по психиатрии… Не сдали, товарищ генерал? – обратился он к пациенту.

– Не сдали, – тяжело вздохнул тот. – Но обещали к следующей проверке подготовиться и пересдать. Я поверил…

– То, что сегодня мы обнаружили вас именно в палате, а не по пути в Финляндию, говорит о том, что курсант первичную проверку прошёл?

– Вы проницательны как никогда, Матвей Захарович, – кивнул головой генерал на раскрытую спортивную сумку Распутина, задвинутую за тумбочку. – С таким джентльменским набором диверсанты на операции не ходят. Интересуетесь историей, молодой человек?

Григорий попытался сказать что-то обидное насчёт копания в чужих вещах, но, встретившись со взглядом генерала, почувствовал, как дерзкие слова застряли в горле, спина выпрямилась, а руки сами поползли вытягиваться по швам.

– Вольно, курсант! – заметив его невольное движение, усмехнулся пациент. – Сегодня у нас ознакомительный день, строевой подготовки не предвидится. Учитывая ваше хобби – прямо скажем, нетипичное для молодого капиталистического поколения, – нынешний день будет насыщен исключительно интеллектуальными занятиями. А посему даю пятнадцать минут времени – найти и доставить в палату шахматы. Кру-угом! Марш!

За неимоверно короткое время, данное Распутину для общения с генералом Мироновым, он успел узнать про историю и политологию больше, чем за всю свою предыдущую жизнь и девять лет медицинской учёбы в училище и академии.

– Не там и не так копаете, Григорий, – глядя на доску, как на поле боя, приговаривал Артём Аркадьевич, потирая виски указательными пальцами. – Вся ваша литература на исторические темы описывает события, их антураж, эмоции, переживания участников, но только не причины и следствия. А чтобы разобраться с поведением людей, требуется чётко отделять и никогда не смешивать цели и средства, хотя вторые очень часто похожи на первые…

– Например? – вопрошал Григорий, с огорчением глядя, как очередной раз проигрывает партию, имея фору в ферзя.

– Все эти либерте-эгалите-фратерните, старые и новые идеологии, партии и движения суть только инструменты. Вам же нужен ответ на вопрос, почему конкретный политик вёл себя так, а не иначе. Ответить на него можно, поняв, какую смертельную угрозу отводил от себя человек, принимая то или иное решение.

– А если угроза была не смертельной?

– Тогда изучаемая вами персона, скорее всего, осталась бы сидеть на попе ровно. Человек – зверушка ленивая. Пока жареный петух с тыла не зайдет, он с печки не слезет! Или будет, как вы, стоять на распутье до морковкина заговенья.

– А почему на распутье?

– Потому что Распутин! Вот как определитесь с направлением движения, будете Путин. А пока ходите с приставкой «рас», главное – правильно провести рекогносцировку… Так вот! Человек принимает действительно важные решения, когда его к этому подталкивают непреодолимые силы. Вот тогда он начинает шарить по карманам, оглядываться вокруг и думать, каким инструментом сподручнее воспользоваться… Вспоминает чьи-то попранные права, вопит, как резаный, про свободу и демократию, про исторический выбор…

– Простите, Артём Аркадьевич, а шарить в моих вещах, стало быть, вас заставила непреодолимая сила?

– Именно она, молодой человек! Только на первый взгляд кажется, что это постыдное занятие. Если бы я обнаружил там бомбу, про этический момент никто бы и не вспомнил. Так что цель оправдывает средства, хотя иногда, вы правы, обвиняет… Но посудите сами: в окружении немолодого, но обладающего кое-какими сведениями генерала появляется молодой спортивный человек с неизвестными намерениями…

– Ну почему же с неизвестными? На мне белый халат, а вы в госпитале…

– Белый халат может быть примитивной маскировкой… Если хотите выжить в наше беспокойное время, Григорий, запомните: всё новое и непривычное должно вызывать у вас тревогу и подозрения. Новые люди, новые вещи… Впрочем, и старые, расставленные по-новому… «Семнадцать мгновений весны» смотрели? Помните цветок на окне – знак для профессора Плейшнера? Думаете, разведчики-шпионы специально о таком знаке договаривались? Глупости! Точнее, фантазии писателя Юлиана Семёнова! В реальности достаточно того, что цветок или другой предмет просто стоял не на своём месте…

– Что же тогда оправдало меня в ваших глазах?

– Библиотека в вашей спортивной сумке. Пять килограммов непрофильной, немедицинской литературы, да ещё с закладками и пометками, рядом с боксёрскими перчатками меня умилили и порадовали. Правда, набор литературы, прямо скажу, хреновый… Это всё равно, что изучать биологию по журналу «Мурзилка».

– А какая литература тогда больше всего подходит для изучения истории?

– Банковские выписки, долговые расписки, финансовые отчёты, секретные материалы об убийствах, кражах и ограблениях – одним словом, документы, освещающие объективно измеряемые параметры. Всё остальное – декорации. Даже мемуары непосредственных участников событий интересны только как сеансы самооправдания и саморазоблачения…

– Простите, я вас перебил, Артём Аркадьевич…

– Ничего, я вас за это наказал: вам мат в следующие три хода, и расставляйте фигуры. Так вот, возвращаясь к теме ваших исследований. Человек, ленивая сволочь, вспоминает про свободу, демократию, право выбора и прочие философские приблуды, когда ему надо обосновать собственные, чаще всего незаконные, действия… Это потом правильные историки напишут, что этот человек просто кушать не мог – такую неприязнь испытывал к существующему режиму, а потому боролся с ним со всем революционным энтузиазмом. Если же копнуть поглубже, окажется, что таким образом он вульгарно спасал свою шкуру. Учитывайте этот фактор, изучая революционеров всех мастей, чтобы впоследствии не разочаровываться в кумирах…

– Артём Аркадьевич, а можно конкретный пример?

– Да сколько угодно, Григорий! СССР в тысяча девятьсот девяносто первом развалился, когда критическая масса советских партработников решила, что пора легально приватизировать народное достояние, которым они управляли. Если этого не сделать, рано или поздно ОБХСС придёт по их души. По тем же причинам развалилась и Российская империя в тысяча девятьсот семнадцатом. Земгусары, генералы и великие князья в Первую мировую столько наворовали, что легализовать «нажитое непосильным трудом» можно было только через революцию. Путчисты-февралисты и номенклатурные перестройщики – однояйцевые близнецы. Главная схожесть обеих революций – тысяча девятьсот семнадцатого и тысяча девятьсот девяносто первого – в наличии у казённого корыта критической массы криминальных персон, для которых государственный переворот едва ли не единственный способ избежать виселицы или расстрела.

– Интересно получается, но не сходится! Хотели приватизировать одни, а сделали это другие.

– А тут вторая закономерность. Плодами революции почти всегда пользуются совсем не те, кто её провоцировал и всемерно приближал. Так было и в Германии во времена Лютера, и оба раза во Франции… Наших заговорщиков тоже не миновала чаша сия. И в тысяча девятьсот семнадцатом, и в тысяча девятьсот девяносто первом.

– Тогда третья закономерность – «властитель глупый и лукавый, плешивый щеголь, враг труда…» Горбачёв – это копия Николая Второго?

– Режете подмётки на ходу, Григорий! Они действительно похожи. И тот и другой – слабые политики, да к тому же оба – явные подкаблучники. Но вас, как исследователя, должна интересовать не сама личность никчемного руководителя государства, а вопрос: как такое ничтожество вообще оказалось у власти? Ибо ничто просто так не происходит. То, что мы принимаем за случайность, как правило, непознанная закономерность. Выявив её, мы окажемся в шаге от понимания действительных причин геополитических катастроф.

– Но меня в истории интересует не совсем это…

– Понимаю, – ответил генерал, – вы увлеклись общественными науками, потому что почувствовали личную угрозу, ощутили себя щепкой, которую несёт стремительным потоком, и решили хотя бы понять глобальные течения, чтобы знать, куда грести и где найти спасительный берег обычному человеку. Похвально! Вы входите в два процента тех, кто интересуется этим вопросом. Большинство предпочитает участь говна в проруби. И я, пожалуй, дам вам пищу для размышления, как только расставите заново фигуры, ибо в этой партии вам мат уже через четыре хода…

Прожигая кожу, прямо в лоб Григория опять уткнулся этот пронзительный взгляд. Захотелось стать маленьким и спрятаться под кровать, как в далёком детстве. «Да что ж это такое!» – разозлился на себя Григорий и, собравшись с духом, уставился, не мигая, прямо в глаза своего собеседника.

Генерал с интересом прищурился, цокнул языком и первым опустил взгляд.

– А совсем неплохо, Григорий… Недурственно… Вам нужно обязательно поупражняться в гипнозе. Думаю, будет толк.

Распутин недоверчиво хмыкнул. Всё телевидение было забито в те годы Чумаком и Кашпировским. Не было ни одного серьёзного медика, который не выступил бы с разоблачениями целительного телешарлатанства.

– Нет-нет, – будто угадав его мысли, покачал головой Миронов, – я не предлагаю вам заряжать воду, шаманить, хилерствовать или вводить людей в коллективный транс, хотя сделать это не так уж и сложно. Старина Хаббард проделывал такие штучки уже сорок лет назад. Познакомьтесь с трудами по гипноанестезии Бехтерева, Ухтомского, Буля и, может быть, найдёте что-то для себя полезное…

Но мы опять отвлеклись. Вы взялись за учебники по истории, чтобы ответить на вопрос, как вести себя простому человеку в эпицентре геополитической катастрофы. Это очень интересная задачка, во всяком случае нетривиальная. Сталин под конец своей жизни признался, что есть логика намерений и логика обстоятельств, причём логика обстоятельств всегда сильнее логики намерений. Его слова вскрывают правила, по которым живут правители. Со стороны может показаться, что они делают что хотят, но вот весьма авторитетный и авторитарный Иосиф Виссарионович говорит, что это не так. Прислушайтесь к его словам и попробуйте ответить на вопрос: кто создаёт эти обстоятельства, которые вынуждают правителей действовать даже вразрез с их намерениями? Выживают те, кто создаёт эти обстоятельства, оставаясь при этом за кадром.

– И почему они обязательно находятся за кадром?

– Потому что невозможно починить двигатель, будучи его частью… Снова вам шах, Григорий, и посмотрите, что за шум в коридоре…

Не успел Распутин дойти до двери, как она распахнулась, и на пороге возник ещё один обладатель лампасов на форменных брюках, прямая противоположность обитателя палаты – розовощёкий, кровь с молоком, статный, широкоплечий. Чуть обозначившийся второй подбородок совсем не портил волевое лицо, а хищный орлиный нос и брови вразлёт придавали ему целеустремлённое выражение. Если бы не капризно-подвижные губы, упирающиеся в носогубные складки, можно было бы подумать, что форму генерала Российской армии надел представитель Древнего Рима.

– Артём Аркадьевич! Ну как же так неаккуратно? – с порога прогудел генерал голосом железнодорожного локомотива. – Я, как узнал, сразу же примчался… Не успел к месту аварии, видел только, что автомобиль в хлам. Слава богу, что лёд не проломился, а то ушли бы вы вместе с ним на дно Невы…

– Да, Рома, повезло. И что машина лёд не проломила, и что я не пристегнулся и вывалился удачно – прямо в сугроб. Можно считать, что заново родился.

Распутин заметил, что Аркадьич смотрит на генерала с улыбкой, но не той, что была на губах ещё минуту назад.

– Вот и я о том же! Слава богу, что живы-здоровы! Разрешите скромному ученику пройти к своему учителю?

– Рома! Да ты уже не просто вошёл, но и занял собой всё пространство. Скромность из тебя так и прёт… Чем же тебя угостить? Чай будешь?

– Артём Аркадьевич, – генерал поднял брови и стал похож на артиста Басилашвили, – вы же знаете: гусары чай не пьют! И у них всегда всё с собой.

Небрежным движением руки посетитель сдвинул в сторону шахматную доску, водрузил на столик чёрный кожаный дипломат, щёлкнул замками.

– Але-оп!

На столе появилась бутылка редкого тогда виски Tullamore с приметной зелёной этикеткой и крышечкой.

– Ты смотри! Помнишь, стало быть?

– А как же, Артём Аркадьевич! «Покупая ирландский виски, вы помогаете борьбе за свободу ирландского народа от колониальной британской зависимости!» После ваших напутствий употребляю только этот волшебный нектар и ни разу не пожалел. Разрешите?

– Валяй, Рома…

Два квадратных бокала, появившихся следом за бутылкой, были украшены такой же этикеткой, создавая вместе с шахматами эклектичный натюрморт.

– За ваше здоровье и удачу! – провозгласил генерал и первым опрокинул в себя напиток… – Нет, всё-таки чего-то не хватает… Разрешите?

– Давай-давай, Рома, распоряжайся, – подбодрил Аркадьич генерала.

– Бамбуровский! – рявкнул посетитель так, что у Распутина заложило уши.

На пороге палаты, поедая начальство глазами, материализовался старый знакомый Распутина по Афгану, только округлившийся и выросший в звании.

– Майор, доставай лёд и всё остальное, что у тебя там припасено.

За одну минуту на скромном журнальном столике развернулась скатерть-самобранка с непривычными для начала девяностых разносолами.

– Артём Аркадьевич?

– Ухаживай!

– С нашим удовольствием!

Булькнув в стакан пациента прозрачный кубик, на что Миронов поморщился и закрыл стакан ладонью, генерал сгрузил остальной лёд к себе, налил вторую порцию, отпил, покатал алкоголь во рту и блаженно расплылся в улыбке – совсем другое дело!

Артём Аркадьевич опять странно улыбнулся, внимательно осмотрел генерала сверху донизу и покачал головой.

– Эх, Рома-Рома, как был ты троечником у меня, так и остался. Да будет тебе известно, что шотландский и ирландский виски со льдом не пьют, это тебе не кукурузное американское пойло…

– Артём Аркадьевич, не вопрос, исправлюсь!

Генерал резко поднялся, подхватил свой стакан и сделал стремительный для своего крупного тела шаг, вытряхнув содержимое стакана в раковину.

– Товарищ генерал-майор! – подал голос с порога Бамбуровский.

– Да, конечно, – кивнул ему посетитель и, повернувшись к пациенту, сложил просительно ладошки: – Артём Аркадьевич, простите…

– Да, конечно, Рома, понимаю, служба. Это я могу позволить себе бездельничать, – третий раз за всю встречу улыбнулся постоялец госпиталя. – Спасибо, что зашёл проведал.

– Вам спасибо, Артём Аркадьевич!

– За что, Рома?

– Да за всё! За науку, за ваше беспокойство, за то, что не даёте мхом зарасти и забронзоветь. Разрешите идти?

– Иди, служи, генерал…

Когда двери за посетителем закрылись, отставник обошёл вокруг журнального столика, будто любуясь яствами, присел, провёл пальцем по запотевшей бутылке, откинулся в кресле и застыл, закрыв глаза и о чём-то крепко задумавшись.

– Артём Аркадьевич, – решил подать голос Распутин.

– А, да, – очнулся от своих мыслей Миронов. – Вы вот что, Григорий, соберите все эти разносолы и отнесите дежурной смене в ординаторскую. Вместе с бутылкой… Только стаканчик оставьте – виски действительно превосходный. Уже поздно, а мне ещё о многом предстоит подумать. Последняя просьба… По дороге домой позвоните – только не из госпиталя, из любого таксофона – вот по этому номеру, передайте, что у меня со здоровьем всё в порядке, все обследования провели, даже гостей принимаю… Повторите слово в слово, без самодеятельности и ненужных подробностей. Ну всё, курсант, свободен…

* * *

Исправный таксофон, который с трудом нашёл Распутин, держался в рабочем состоянии на честном слове. Провод, торчащий из трубки, нужно было поддерживать рукой, сама трубка безжизненной плетью свисала из помятого, но работающего аппарата. Чтобы набрать нужный номер, требовалось почти наугад крутить диск с разбитым циферблатом.

Зато на той стороне ответили уже после первого гудка. Такое впечатление, что звонка ждали.

– Да! – сквозь треск и шипение прорвался удивительно знакомый Распутину голос.

Оттарабанив заученный текст, Григорий только открыл рот, чтобы задать вопрос, но в трубке уже послышались торопливые короткие гудки, и курсант решил интересующий его вопрос отложить на светлое время суток.

Всю ночь начинающему эскулапу снились кошмары. Будто он стоит на броневике над ревущей толпой из солдат и матросов революционного Петрограда, и красный кумач колышется до горизонта над штыками, папахами и бескозырками. А рядом, на этом же броневике, примостился последний генсек КПСС Михаил Сергеевич Горбачёв и страстно втирает массам что-то там про ускорение и перестройку.

– Не верьте ему! – орёт во всё горло Григорий. – Это жулик! Он СССР продал и вас всех продаст!

– А ну, кто тут временные, слазь! Кончилось ваше время! – кричит огромного роста матрос, хватает Распутина за ногу, стаскивает с броневика, и Григорий летит вверх тормашками прямо под ноги солидным господам купеческого сословия, одетым в каракулевые шапки и длиннополые шубы.

– Никогда не понимал этих большевиков, – брезгливо отряхивая соболий воротник, говорит один из купцов, глядя на Горбачёва. – Российскую империю развалили, Советский Союз развалили… Ума не приложу: что им вообще от жизни надо?

– Сволочи вы все, мироеды, креста на вас нет, – барахтаясь в кроваво-красном снегу, кряхтит Григорий.

– Ну как же нет? Вот он – крест! Присутствует! – слышит Распутин над самым ухом вкрадчивый голос генерала Миронова, видит самого контрразведчика в комиссарской кожанке и свои руки, примотанные к перекладине креста колючей проволокой.

– Артём Аркадьевич! Зачем это? – изумлённо шепчет Григорий.

– Ну как зачем? – удивляется генерал. – Вы же хотели в рай, Гриша! А там нераспятых нет!

– Да к тому же с креста оно всегда виднее, куда грести, чтобы не простудиться! – осклабившись, пробасил генерал Рома с чёрным дипломатом в одной руке и бутылкой Tullamore в другой…

– Поднимай его, братва! – орёт толстяк в бескозырке, и Гриша узнает в нём Бамбука…

Крест поднимается над толпой, и курсант видит, что висит над бездной, и стоит ещё промедлить хоть секунду, ухнет в преисподнюю.

– Да вот хрен тебе! – орёт Распутин в красную рожу Бамбуровскому, рвётся с перекладины, падает и… просыпается на полу рядом со своей питерской кроватью, мокрый и тяжело дышащий.

* * *

В госпиталь Григорий пришёл раньше времени, дёрганый и невыспавшийся. Несмотря на воскресное утро, у входа он заметил необычное оживление: рядом с санитарными неотложками примостилось несколько чёрных представительских «волжанок», а чуть поодаль разгоняла мигалками предрассветную хмарь пара милицейских «бобиков».

В районе солнечного сплетения неожиданно сжались в комок и заныли мышцы, а в висках начала сильно-сильно стучать кровь. Прибавив шаг, Распутин буквально влетел в фойе и с ходу наткнулся на милицейские куртки и шинели, заполонившие помещение.

– Документы, – коротко бросил стоящий у дверей омоновец.

– Распутин, практикант, на дежурство, – коротко отрекомендовался Григорий, протягивая пропуск.

– Так… – Омоновец внимательно изучил документ. – Подождите минуту, пожалуйста. За вами сейчас придут.

Пробубнив что-то в рацию, милиционер отодвинул Григория в сторону и тотчас потерял к нему всякий интерес.

Ждать пришлось недолго.

– Этот? – исподлобья глядя на курсанта, спросил у омоновца какой-то плечистый мордатый перец в короткой кожаной куртке и пуловере, из-под которого торчал воротничок синей форменной рубашки. Если бы не она, вопрошавший вполне мог сойти за своего в любой окрестной гоп-компании.

Увидев кивок омоновца, «кожаный», не вынимая рук из карманов, буркнул:

– Капитан Заваров, УБОП. – Развернулся, коротко бросил через плечо: – За мной, курсант. – И, не оборачиваясь, быстрым шагом пошёл в направлении администрации.

Народа здесь было поменьше, а шума – побольше. Отовсюду слышны были чьи-то голоса и даже скрежет передвигаемой мебели. Около знакомой Распутину двери кабинета главного врача капитан остановился, пропуская вперёд Григория.

Внутри было прилично накурено. Самого́ главного не было, зато присутствовали трое, чья служебная принадлежность легко угадывалась и без формы.

– Вот вы какой, значит, Григорий Иванович? – осведомился старший из них. – Ну что, гражданин Распутин, на место преступления потянуло?

### Глава 8. Руки за спину, лицом к стене…

Спустя сутки

– Руки за спину, лицом к стене.

Сержант, сдерживая зевоту, достал наручники и застегнул их у Распутина на запястьях, тряхнул, хмыкнул недовольно, затянул сильнее.

– Ау! – непроизвольно вскрикнул Григорий.

– Больно?

– Нет, щекотно, – прошипел курсант.

Сержант опять хмыкнул, трещотка отсчитала ещё несколько щелчков, металл врезался в посиневшую кожу.

– А сейчас?

– Чтоб ты поскользнулся на моих слезах, скотина!..

Ещё щелчок…

Распутин зарычал от боли и унижения. Хотелось хоть как-то ответить обидчику, пнуть его, например, каблуком ботинка, тем более что колено милиционер подставил очень удобно для удара. Но накопленный за последние сутки опыт сильно-сильно советовал не делать глупости: их и без того было предостаточно, начиная с нелепой, ненужной драки в госпитале.

Он тогда не оценил шаткость своего положения, не просчитал всех последствий, поэтому на провокационную реплику о своём появлении якобы на месте преступления повёлся, как олень на манок. Шагнул к оперуполномоченному поближе, посмотрел в глаза и сквозь зубы процедил:

– С вашей проницательностью только и предсказывать, в какой руке арбуз…

У опера от неожиданности подскочили брови.

– Эвона как! Я не понял, студент… Ты так хамишь, потому что баран по гороскопу или у тебя просто в кармане запасная челюсть?

Распутина замкнуло. В кабинете запахло знакомой армейской атмосферой, и не ответить на такой выпад значило фатально потерять лицо.

– Слова не понимаешь? Попробую объяснить жестами. Ты мой средний палец хорошо видишь?

– Ах ты…

Старший попытался схватить курсанта за оскорбительно выставленный фаллический символ, но тот шустро поднял руку, и милиционер вцепился в запястье.

Дальше тело Григория работало в автоматическом режиме. Подшаг левой вперёд, захваченная рука выворачивается в сторону большого пальца противника, правая нога бьёт толстым носком зимней обуви куда-то под колено и сразу делает широкий шаг назад; правая рука одновременно перехватывает кисть противника и тянет её в сторону своей правой стопы, а левая рука заносится над предплечьем так, что плечо противника проскальзывает под мышку. Подсесть, потянуть…

Слегка обмякшее от болевого шока тело опера ойкнуло, послушно нагнулось и полетело прямо в обалдевшего Заварова, стоявшего позади Григория. Получив в солнечное сплетение головой своего шефа и приземлившись на копчик, Заваров пару секунд беззвучно ловил ртом воздух, бездумно шаря руками по поясу старшего товарища, пока не нащупал рукоятку пистолета.

Григорий даже «мама» сказать не успел, как один за другим треснули четыре выстрела и раздался дикий вопль старшего:

– Идиот! Он же газовый!..

Эвакуация из кабинета и из коридора, куда заметно пахнуло сладковатым душком хлорацетофенона, случилась бурная, суматошная, но очень дружная. Григория практически вынесли в фойе. Там дружба и закончилась. В обстановке всеобщей сутолоки и паники никто даже и не заметил, как Распутина упаковали в один из милицейских «бобиков».

* * *

Изолятор временного содержания. Тёмная камера без окна, три на три. На две трети площади – деревянный настил. В углу выносная бадья – параша.

Главное в местах лишения свободы – хорошие соседи, но их Григорий даже не успел разглядеть из-за обильно слезящихся глаз, а как полегчало, его сразу выдернули в оперативную часть. Посадили в узком коридоре. Места практически нет, а организм, не израсходовавший и десятой части адреналина, настоятельно требовал движения. Начинало колотить от коктейля эмоций из возмущения, страха, неизвестности, чувства собственной беспомощности. Руки за спиной в наручниках. Три шага в одну сторону, три в другую.

Часа полтора ничего не происходило, только внутри кабинетов расцветала полноценная, насыщенная жизнь. «А-а-а, хоть убейте, суки, ничего не скажу!..» Секунд через двадцать тот же голос: «У-у-у, всё скажу, только не бейте!» А ещё чей-то смех, бубнёж радио и торопливая женская беседа на абсолютно неслужебные темы.

Как известно, самое тяжкое – ждать и догонять… Особенно если после слов «ну вот, дождался» добавляют что-нибудь нецензурное. В Гришином случае добавка была трёхэтажной. «Хорошие знакомые» по госпиталю, умытые и переодевшиеся, выглядели свежо и энергично. Если бы не их красные, воспалённые глаза и синие носы, можно было бы подумать, что день для нашей родной милиции только начался. На самом деле начался он у Распутина – новый, непознанный и пугающий… Григорий это сразу понял, когда его руки пристегнули с обеих сторон к хорошо прикреплённой к полу табуретке.

– Видел я дерьмо, но в первый раз слышу, чтобы оно мне хамило, – процедил сквозь зубы вместо приветствия старший опер, заходя Распутину за спину.

– У тебя вагон здоровья? Так сейчас разгрузим, – уточнил перспективы Заваров, источая праведный гнев и похлопывая резиновой дубинкой по ладони.

В эту минуту Григорий полностью уверовал, что его похитили маньяки, и он судорожно вспоминал конспекты по психиатрии. Так, что там было?.. Не поддаваться на манипуляции. Не доверять. Не угрожать… Господи, как всё просто! Только что и как конкретно надо в такие минуты говорить?

– Что? – Заваров схватил его за подбородок и дёрнул вверх, видя, что Григорий, наклонив голову, непроизвольно шевелит губами. – Что ты хотел сказать?

– Будь добр, не трогай мои достоинства своими недостатками, – дёрнул головой курсант.

– Поумничать решил? – оскорбился младший опер.

– А для тебя то, что я говорю, кажется слишком умным? – вспылил Распутин и сразу же прикусил язык, понимая, что опять допустил ошибку.

– Заваров, проверь у гражданина подсоединение языка к мозгу. Нет ли где короткого замыкания? – лениво попросил старший опер, возясь с чем-то за спиной.

– Сей момент, – охотно отозвался младший, схватил со стола телефонный справочник и с размаху врезал Григорию по макушке.

Сгруппироваться Распутин не успел. Шейные позвонки хрустнули, вжимаясь друг в друга. Глаза заволокло красным, изображение поплыло, и курсант уже не сопротивлялся, когда ему надевали на распухшее лицо противогаз.

– Значит так, эскулап, – услышал он, как сквозь вату. – Ты сейчас быстро, но подробно рассказываешь, как и зачем ты убил генерала Миронова, подписываешь протокол и идёшь отдыхать от нашего общества, – шипел прямо в ухо старший опер. – А если нет, я тебя прямо здесь научу дышать через задницу. Какой вариант тебе больше импонирует? Если первый, просто кивни.

«Генерала убили…» – каким-то посторонним фоном прошла через Гришино сознание новая информация. Эмоций никаких не оставила. Во-первых, он ожидал чего-то подобного, а во-вторых, в голове огненным протуберанцем билось пламя паники и поиска выхода из создавшегося положения. Организм боролся за собственное существование и выдавал мысли цинично и односложно: «Генерал убит. Но не в этом трагедия. В данный момент плохо то, что подозреваемый – я. Или просто хотят грохнуть, чтобы на меня всё списать. Им нужна информация. Нужно предоставить её, и тогда есть шанс слезть живым с этой треклятой табуретки. Признание? Да и хрен с ним, важнее решить проблему здесь и сейчас».

Распутин закивал так решительно, что у старшего из рук вырвался хобот противогаза.

– Ну вот, – удовлетворённо хмыкнул голос у уха, – ты же хороший мальчик. Только непонятно, зачем притворяешься дебилом.

Резиновая маска противогаза нехотя сползла с лица, и мгновенно вспотевший под ней курсант начал говорить, предполагая, что только это спасёт его от продолжения «веселья». Торопливо, сбиваясь и возвращаясь, пересказал все события этого дня, зачем-то долго вспоминал номер записи в журнале кастелянши, постарался по минутам вспомнить всё время, проведённое с генералом, и даже количество проигранных шахматных партий…

Старший с непонятной улыбкой ходил всё это время перед Григорием, крутил рукой хобот противогаза, кивал, морщился в отдельным местах и наконец не выдержал:

– Ты из принципа игнорируешь здравый смысл или у тебя к нему личная неприязнь? Я интересуюсь конкретными фактами, а ты что тут несёшь? С блеском ответил на все вопросы, которые тебе НЕ задавали! Короче, Склифосовский! Давай по существу. Нас интересуют тип яда и тот, кто тебе его передал.

– Понимаете, – Распутин старательно таращил глаза и одновременно хмурился, чтобы быть более убедительным, – дело в том, что тип яда не определить, даже подержав его в руках, а передать можно способом, который исключает знакомство с контрагентом. Вот, например…

– Как много интересного ты говоришь, и как жаль, что меня это мало интересует. Повторяю, нам нужны фамилия заказчика и поставщика яда, описание самого процесса отравления. Вот смотри: на столе – постановление и определение об избрании меры пресечения в двух экземплярах. В одном – арест, в другом – подписка. И сейчас всё зависит только от тебя. Если подписываешь чистосердечное, в силе останется второе. Если продолжишь юродствовать – первое. Одним словом, признавайся – или в тюрьму. Пятнадцать минут на размышление.

Опера вышли из кабинета, а Распутин остался наедине с ощущением полной нереальности происходящего, как будто продолжался и никак не кончался утренний сон. Казалось, стоит посильнее напрячься, и он опять придёт в себя в своей съёмной холостяцкой берлоге на окраине Санкт-Петербурга.

Два полушария мозга яростно спорили между собой за право поиска выхода из создавшегося положения.

«Да что ты! – возмущалось правое полушарие. – Такого быть не может, потому что не может быть никогда! Не попадают обычные, заурядные граждане, ведущие откровенно овощной образ жизни, в такие переделки, не сидят, прикованные к табуретке, и не стоит перед ними выбор между „хреново“ и „очень хреново“. Раз ты ничего не совершал, то тебя не могут просто так взять и посадить, попутно надругавшись над здравым смыслом и правами человека, про которые сегодня трещат из каждого утюга».

«Алё, гараж! – возвращало пас левое, логическое. – Ты сидишь тут, а не в кафе и не в кино, смотришь не на раскрытый роман Стивенсона или американский боевик, а на бумажки, где корявым почерком под пугающей шапкой „Постановление о мерах по обеспечению…“ написана твоя фамилия!»

«Менты! Суки! Волки позорные!» – процитировала эмоция знаменитый телесериал. «Следует понимать особенность профессии, – спокойно возразила логика. – Оперативники – это неплохие люди, просто, как и подавляющее большинство других людей вокруг нас, они равнодушные. В силу этого им глубоко плевать на то, что будет с человеком за пределами их полномочий и обязанностей…»

«Чёрт! Чёрт! – не успокаивалась эмоция. – Почему у нас не как в Америке, где нормальные человеческие полицейские, такие как Брюс Уиллис…» – «Разница в менталитете, – вздыхала логика. – Одни и те же вводные – разный результат. Вот тема: банда пытается ограбить некий объект, но встречает неожиданный отпор от человека, которого в этом месте быть не должно. В Голливуде получился „Крепкий орешек“, а у нас – „Операция «Ы»“…»

– Ну что, студент, подумал над своим поведением? Будем сотрудничать? – вырвал Григория из размышлизмов скрипучий, ехидный голос Заварова. – Давай я расскажу тебе одну историю, после которой ты станешь полным идиотом. Хотя нет, вижу, ты эту историю уже слышал…

Распутин потом признавался сам себе, что, если бы вошёл старший и сказал что-нибудь нейтральное, он бы кивнул, подписал требуемую бумагу, и потом… Да бог его знает, что там было бы потом. Но первым припёрся этот гнус и с порога макнул в грязь.

Эмоциональное полушарие воспламенилось, затрещало, как новогодняя петарда, и выдало через речевой аппарат в обход мыслительного:

– Ты напоминаешь мне океан, Заваров. Меня уже начинает от тебя тошнить.

– Слышь, студент, – подоспел старший, – отговорка, как дырка в заднице, есть у каждого. Так что давай закругляйся с программой «Вокруг смеха». Сотрудничать будешь?

– Даже не знаю, чем вам помочь. Хотите, сдам пустые бутылки?

«Ой, Гриша, ну ты и дура-а-ак», – пискнула логика и отключилась.

Заваров остановился, покачал головой и даже присвистнул.

– Не думал, студент, что тебя так прельщает карьера неопознанного трупа… Ну что ж, приступим…

Остальное время для Григория прошло чрезвычайно однообразно. Удары телефонной книгой по макушке перемежались с предложениями, «от которых нельзя отказаться», а неимоверно длинные секунды без кислорода из-за пережатого шланга противогаза заканчивались комментариями старшего, фамилию которого он так и не узнал.

– Даже судьба делает ошибки. Одна из них – ты, студент.

Эмоции на фоне кислородного голодания мозга бушевали и переливались всеми цветами радуги, разбудив какие-то мазохистские наклонности организма, и Распутин с нетерпением ждал, когда же его бессмертная душа покинет, наконец, почти распятое бренное тело и вознесётся в рай, как и обещал в последнем сне Миронов.

Когда во время розовой вспышки от очередной встречи с телефонным справочником Григорий увидел глаза генерала, то не испугался и не удивился, а даже обрадовался.

– Артём Аркадьевич, наконец-то!

– Ты куда это собрался, щенок?

Голос Миронова прогремел в голове, будто раскат грома, вытесняя все остальные звуки и ощущения.

– Ну как же… Вы же сами…

– Ты что, недотёпа, действительно думаешь, что человек приходит на этот свет только для того, чтобы помереть? И с чего ты решил, что это мучения? Это просто шутка жизни, проверка на вшивость. А ты сразу пропуск в рай захотел…

– Артём Аркадьевич, я же…

– Иди и служи! Живи и спасай тех, кто хочет жить, кто нуждается в твоей помощи. Не тебе решать, когда ты настрадаешься достаточно… Кстати, знаешь, что такое апперкот? Просто ты сейчас в шаге от этого великого познания…

Внутри головы будто взорвалась световая граната, всё погрузилось в темноту, и только голос старшего оперуполномоченного скользил по барабанным перепонкам, как гвоздь по стеклу:

– Ты что, убил его, кусок урода?!

– Так, товарищ майор, я думал, что он привык уже, что я сверху шмаляю, и решил на противоходе… У него башка деревянная!

– Это ты, Заваров, деревянный! Причём полностью! Нет, Заваров, не выйдет из тебя толка. Твоё место в ППС или ОМОНе. Давай, отстегивай, реанимируй! Не хватало нам ещё ЧП прямо в оперчасти…

Очнулся Распутин в камере, где, кроме него, не было даже мышей и тараканов. Не успел он толком прийти в себя, собрать в кучку пёстрые мысли, высыпающиеся из растерзанной головы, как за ним снова пришли.

…Вперёд. По сторонам не глядеть. Не оглядываться. Молчать.

Через пару минут дошли до толстой, зелёной, местами облупленной решетчатой двери. За ней находился тощий милиционер в мятой форме, в кителе на размер больше, чем нужно. Из воротника, словно карандаш из стакана, торчала давно не мытая шея. Усы на лице были близнецами чапаевских, но выглядели нелепо, словно он взял их на время поносить.

Тощий открыл дверь, сержант расписался в журнале и подтолкнул Григория на выход. «Словно вещь сдали на базаре, – подумал Распутин. – Да, я для них просто вещь, только ходячая, и что будет со мной дальше, никому не интересно».

Дверь со скрипом открылась, и курсант боковым зрением увидел сидящего сбоку спиной к двери армейского капитана. Эти плечи и руки он мог бы узнать даже при лунном свете.

– Ну вот, товарищ военный прокурор, – наигранно бодро, с неестественной улыбкой на лице прозвенел сидевший напротив него старший опер, – возвращаем вашего подопечного, как видите, в целости и сохранности. Вернули бы раньше, но ни документов, ни даже желания сообщить о себе он не имел. Поэтому пришлось до выяснения, так сказать…

– Да-да… – Сарказм капитана был настолько узнаваемым, что Григорий невольно улыбнулся. – А синяк на скуле – это, видимо, от поцелуя дежурного?

– Так и было, – честно вытаращил глаза старший опер. – Так брать будете? Или оформляем возврат товара в связи с неудовлетворительным качеством?

– Забирать будем по-любому. Заверните, пожалуйста, – закончил разговор капитан, повернулся к курсанту и коротко ему подмигнул.

– Почему военный прокурор? – изумлённо прошептал Распутин, когда они выходили из отделения.

– Заткнись и лучше молись, Айболит, – прошипел на него Ежов, – чтобы этот вопрос не задала наша доблестная милиция.

Двери «бобика» с шумом захлопнулись, командир повернулся к Распутину с переднего сиденья и впервые за всё время улыбнулся.

– Отлично выглядишь! Бухал вчера?

### Глава 9. Ледниковый период

Григорию снился сон, будто едет он по своему проверенному маршруту в госпиталь на станцию «Ломоносовская», но вдруг с ужасом осознает, что находится не в питерском, а в московском метро, и вокруг него московские пассажиры подземки, незримо отличающиеся от питерских какими-то особыми чертами, говором, поведением. На сиденье притулился алкаш с испитым лицом, встреченный недавно в милиции. Он тыкался сонным носом в горожан, коротающих поездку в утренних разговорах. Все так плотно заняты своими делами, что никто не реагирует на попытки курсанта узнать, что за наваждение такое и почему вдруг он оказался в столице нашей Родины.

«Э-э-э, товарищи! Мне выйти надо», – пытается протолкнуться Распутин через спрессованные тела. Но пассажиры, забившись в вагон, как селедки в банку, даже не думают расступиться. А на окнах вагонов – решётки, такие же, как в изоляторе временного содержания.

«Конечная. Освободите, пожалуйста, вагоны», – громовым голосом раздаётся бас из динамика. Алкаш поднимает руки и кричит: «Вагоны! Вы свободны!»

Распутин вскакивает на ноги в тесном уазике, утыкается головой в брезентовый верх и просыпается…

– Ну ты и здоров спать, Айболит, – удивлённо протянул Ежов, когда Распутин продрал глаза и вернулся из мира снов. – Перекусить хочешь?

Вместе с пробуждением вернулась головная боль. Попытка мотнуть головой вызвала такой приступ тошноты, что Григорий еле успел покинуть транспортное средство.

Ежов тоже вышел из машины, не спеша закурил, внимательно посмотрел на курсанта, пугающего окружающую среду своим рыком.

– Тебя бы, по-хорошему, к доктору надо. Но это, уж прости, только в расположении. Заодно отметим досрочное присвоение очередного воинского звания.

Только тут Распутин заметил накинутый на свои плечи новенький офицерский бушлат с лейтенантскими звёздочками.

– Откуда?

– По наследству.

– А хозяин?

– С документами Григория Распутина переходит латвийскую границу вблизи Алуксне. А тебя теперь зовут Георгий Ефимович Новых, на пару лет старше тебя самого, а всё остальное очень даже похоже: образование Рижского медицинского института, опыт работы на скорой помощи, только не в Питере, а в Риге, естественно. Покинул страну вместе с российскими войсками, околачивался в Выборге, пока не поддался на мои уговоры поехать служить в Дагестан.

– Куда?

– На Кавказ, как Лермонтов. Для тебя это сейчас самый хороший вариант. Пока мы не разобрались со всем этим дерьмом, лучше держаться подальше от обеих столиц.

Григорий поднял глаза и увидел вместо привычных придорожных лесов белые поля до самого горизонта, разрываемые росчерками жидких перелесков.

– Где мы?

– Елец. Сейчас приведём тебя в порядок и дальше рванём. Ехать нам долго, хватит времени поговорить…

– Поменять местами двух человек – это вам не карты передёрнуть… Столько всякой документации в личных делах…

– Кстати, не так много, как тебе кажется. Вы даже по росту схожи.

Распутин сделал несколько шагов в поле, нашёл островок чистого снега, с удовольствием погрузил в него разгорячённое опухшее лицо, синие руки и с наслаждением почувствовал, как с лёгким покалыванием уходит вглубь, отступает постоянная ноющая боль.

– Да, досталось тебе, – сочувственно протянул сзади Ежов.

– Менты, суки, ненавижу, – буркнул в ответ Распутин, поднял глаза и осёкся, глядя, как окаменело лицо командира.

– Ты вот что, Айболит, – процедил Лёха сквозь зубы, – не обобщай, да не обобщён будешь! В МВД, как и у нас, работают люди РАЗНЫЕ. Я знаю в Питере своего тезку, Чумаченко, его бандота Чумой кличет. Так вот, он один стоит того, чтобы ко всей милиции с уважением относились. Дерьма в органах много, кто ж спорит, да только подвиг тех ребят из ментовки, кто не скурвился и прямо сейчас идёт под пули и на ножи, в десять раз значимей от этого. А конюшни авгиевы мы почистим, дай срок… Вместе с Лёхой Чумаченко и с такими, как ты, если только быковать не вздумаешь и обидки свои пестовать…[10]

– Прости, командир, – на секунду застыв, опустил голову Григорий, – не подумал, виноват…

– Два наряда вне очереди, – уже добродушно закончил Ежов. – Садись, поехали. Мне тебе ещё многое надо рассказать.

* * *

После вывода войск из Афганистана, намыкавшись по Азии и Закавказью, поучаствовав в спасении мирных жителей от погромов в Таджикистане и Азербайджане, беспокойный Ежов попал на очень своеобразные экспериментальные курсы повышения квалификации, подготовленные и проводимые лично генералом Мироновым только для добровольцев. Как раз во время этого процесса Лёху застал развал СССР, а вместе с ним – прекращение всего финансирования и снабжения.

И вот тут Артём Аркадьевич показал класс настоящего лидерства, заявив на общем собрании преподавателей и слушателей:

– Да! Снабжение у нас отобрали, финансирование прекратили, но ведь и контроль ослабили! Теперь мы можем себе позволить рассказывать вам даже то, что раньше высшим политическим руководством считалось ненужным и несвоевременным. Короче, минус цензура! А обеспечение? Пусть это будет вашей внеплановой курсовой работой. Прошу в трёхдневный срок свои соображения (по-новому – бизнес-планы) положить на стол руководителям групп!

Жизнь продолжилась! К плановым занятиям добавились дополнительные практические – по добыванию средств к существованию. Велись они тоже строго упорядоченно, в соответствии с графиком дежурств.

В 1991 году, когда многое стало можно и расцвела коммерция, а вместе с ней ярко проявились желающие подоить нарождающийся бизнес, купля-продажа чего-либо ценного превратилась в занимательный квест. Надо было извернуться так, чтобы не попасть на мошенников, получить деньги полностью, остаться живым, а потом ещё добраться с полученной суммой до безопасного места.

Летучие группы генерала Миронова как раз и нацелились на обеспечение минимальной безопасности процесса. Первыми клиентами стали такие же, как они, военнослужащие, выводимые из Европы в чистое поле и продававшие на новом месте работы всё, что успели нажить непосильным трудом в группах советских войск за рубежом, в первую очередь – машины.

Очередного такого продавца, направляющегося на авторынок Питера, сопровождала группа Лёхи. Компания отправилась на двух автомобилях, чтобы после совершения сакрального акта продажи одного транспортного средства по-быстрому вернуться в пункт постоянной дислокации на другом. Цену за свой подержанный опелёк продавец не заламывал, поэтому покупатель в городе на Неве нашелся быстро. Продукция немецкого автопрома, к взаимовыгодному удовольствию, была обменяна на денежный эквивалент. Продавца, прямо там же, буквально на ходу, ударно отметившего сделку, ребята загрузили в свою модную тогда «девятку» и направились «нах хаузе».

Уже за пределами Питера, на трассе, группу Ежова догнала пара таких же «жигулей» и стала брать в клещи, вынуждая к остановке. Скорее всего, продавца выследили и вели с самого рынка. К удивлению преследователей, машина потенциальных жертв умело вывернулась и съехала с трассы в лес, на грунтовку. Разбойнички уже потирали руки в предвкушении лёгкой добычи, ведь «лохи педальные» сами выбрали удобное место для расправы.

Гопники обнаружили ВАЗ, стоящий в тупике лесной дороги, вышли из автомобилей и не спеша направились к цели, угрожающе помахивая битами и цепями и демонстрируя, что это не единственный их арсенал. Жаль, не было в то время мобильников с фотокамерами, чтобы запечатлеть процесс превращения охотников в дичь. Когда гопники услышали за спинами клацанье автоматных затворов и угрожающее «Стоять! Стрелять буду! Мордой в землю!», то даже сразу не поверили. Руки дёрнулись к волынам, за пазуху. Но грохот автоматных очередей, одна из которых пропахала землю у ног, а вторая прочирикала над головами, убедил неудачливых грабителей в том, что они не «нормальные правильные пацаны», а лузеры.

Парни из группы Лёхи все с крепкими нервами, за плечами у каждого – хорошая практика в Афгане. Не доезжая до тупика, двое с оружием десантировались на ходу из машины и устроили классическую засаду в кустарнике. Ежов с продавцом остались в тачке как приманка. В итоге с двух бандитских «боевых колесниц» было снято всё мало-мальски ценное, что поместилось в багажник. Магнитолы, какая-то «моднявая» обвеска, генераторы, помпы. Разборкой под неусыпным контролем Ежова занимались сами хозяева машин. Даже в багажник на крыше положили комплект хорошей резины на литых дисках.

К сожалению, при перегрузке никто не обратил внимания на армейский ЗИП-комплект в багажнике гопников. Его приняли за простой ящик для инструментов, закинули к себе «до кучи». Бандосов раздели до трусов, красиво сложили одежду, полили бензином и устроили прощальный костёр. Бить никого не стали.

А когда дома начали разбирать трофеи, вскрыли упомянутый ЗИП и обалдели. Аккуратно упакованный, в ящике хранился запасной блок к ЗАС[11] гарантированной стойкости «Рубин». Такие стояли на узлах связи, начиная со штаба армии и выше.

Запахло основной работой генерала Миронова. На него свалились сразу две проблемы. Первая – как доложить наверх о находке и как объяснить попадание в руки офицеров учебного центра хреновины, к которой подпускали далеко не всех служащих правительственной связи? Вторая – откуда у рядовых гопников такой специфический прибор? Его не продашь на блошином рынке, но зато определённые разведслужбы некоторых государств отвалят за него хорошее количество звонкой, свободно конвертируемой валюты. Гопники, работающие на ЦРУ и МИ-6, – это перебор. Значит, за их спинами есть кто-то ещё…

Немного поразмыслив над сложившейся щекотливой ситуацией, Артём Аркадьевич собрал группу особо доверенных лиц и поставил задачу – найти источник, пока источник не нашёл их сам. В средствах не лимитировал, зато сильно ограничил во времени. И началась гонка по вертикали.

Потерпевших гопников так и не нашли. Друзья, родственники твердили в один голос, что после той неудачной погони они как в воду канули. Начали искать тех, с кем они встречались последнее время, проверять знакомых. Очень помогала в этом военная прокуратура, представленная в учебном центре сразу четырьмя «мушкетёрами». Самоуправство и самодеятельность с их стороны, конечно, были дикими, ходили ребята под статьёй, но они единственные, кто мог шерстить население, оправдывая это поиском дезертиров и уклонистов.

Под этой легендой и работали, пока не поняли, что кто-то умелый, имеющий доступ к оперативной информации, опережает их на один шаг, быстро и безжалостно обрубая ниточки, в том числе с помощью милиции. Последняя капля – неожиданный отзыв всех военных прокуроров из центра на основное место службы.

Стало ясно, что их инкогнито раскрыто. Нужен был нестандартный, сильный ход, и Артём Аркадьевич изобрёл его буквально на коленке.

– Товарищи офицеры! – заявил он на своём последнем совещании с группой добровольцев. – Уверен, что противник хорошо знает, кто идёт по следу. Если будем продолжать действовать по шаблону, враг нанесёт удар, от которого не оправимся. Будем работать на опережение. Нам известны номера пейджеров, куда наши «подопечные» отсылали информацию. О том, что они у нас в руках, наш «клиент» ещё не знает. Предлагаю по всем известным номерам одновременно отправить одно и то же сообщение: «Миронов в курсе наших дел, мы сваливаем» – и внимательно отследить, кто подастся в бега, а кто попробует опять обрубить концы…

– На живца решил, – догадался Распутин. – И как же его выманили?

– Тоже на живца, – вздохнул Ежов. – Сообщили, что внук в аварию попал и надо срочно вмешаться, чтобы виноватым не сделали. У Аркадьевича, с его дедовской привязанностью, чекистская чуйка и не сработала.

– А в госпитале как же? Кто его?

– Тут начинается самая большая загадка. Кроме тебя, сиделки и двух известных тебе гостей, к Миронову никто в тот вечер не заходил. Он ни с кем не общался. Никто ничего ему не передавал. Следов проникновения в палату не обнаружено… И всё равно отравлен…

– Виски? Закуска?

– И то и другое с удовольствием и без всяких последствий смела дежурная смена. Кроме того, этот же виски пил с Мироновым его ученик и наш главный подозреваемый…

– Его подозревают, как и меня?

– Вместо тебя! Твой арест – это вторая странность. Третья – откуда в военном, хоть и ветеранском госпитале вообще нарисовалась милиция?

– Ну а что Миронов?

– Ближе к утру сиделка обратила внимание, что генерал слишком долго спит в одной и той же позе… Вот и обнаружила…

– И что это было?

– Какие-то цианиды… Не разбираюсь…

– Может, газ? Вентиляцию проверили?

– Полегло бы всё отделение! Там не сделать так, чтобы другие не пострадали и не заметили…

– Да, странная смерть.

– Не то слово…

– А что про Бамбука?

– Пока не разрабатывали. Он всего два месяца портфель за Бугаём носит.

– Странная кличка.

– Натуральная фамилия. На Западной Украине много таких…

– А сам он, этот Бугай, кто?

– Ключевой персонаж всей истории. Из успешных и перспективных оперативников КГБ сразу после развала СССР перешёл в Управление тыла ВС РФ. С полковника на генерала. Но всё равно масштаб и престиж несопоставимые. Почему? Для чего? Всё покрыто мраком. После своего визита к Миронову именно он оказался у Аркадьича в списке подозреваемых под первым номером. И эту информацию ты мне передал в тот вечер по телефону… Но ни одной ниточки, ни одной зацепочки. И даже Аркадьич своей смертью их не дал. Хотя ему всё уже было ясно, и лично мне – тоже. Бугай и есть та сволочь. Связей у него немерено, в том числе и в милиции. Ты был очень нужным и полезным персонажем в качестве обвиняемого, совсем не обязательно живого… Молодой, демократический, наслушался современных разоблачений ЧК-НКВД, горел лютой ненавистью к сталинским палачам. Как увидел одного из них своими глазами, так и не сдержался. Красивая версия?

– Вполне…

– Вот и я так решил. Поэтому остро встал вопрос твоей эвакуации аж за пределы России.

– Тогда почему меня не туда, а с тобой?

– А что ты там делал бы? Надо ведь опять поработать подсадной уткой. Вот Жора и есть как раз тот самый вариант, что надо. Знает английский и латышский, местную специфику, прошёл мироновский курс подготовки. Встретит гостей со всем почтением, если припрутся. А ты пока по своей основной специальности поработаешь. Не кручинься, медицина, на тебя тоже войны хватит! На Кавказе сейчас всё так неспокойно, того и гляди рванёт…

– И всё-таки, – после длительных раздумий спросил Распутин, – кто и когда принёс в госпиталь яд? Каким образом его принял Аркадьевич?

– Не знаю, не понимаю, Айболит, не спрашивай, – поморщился Ежов. – Думал, ты поможешь, да, видать, зря: выбили из тебя в УБОП все способности к аналитической работе. Или не все?

– Запись с камер с тобой?

– Обижаешь.

– Доедем до любого аппарата – надо будет просмотреть. Хорошо?

– Как скажешь. Я уже всё наизусть помню… До одури…

* * *

К вечеру добрались до Воронежа. Пока колесили по городу в поисках простого, непафосного места, где можно спокойно поесть, наткнулись на новую забаву тех лет – парк ледяных скульптур. Не выдержали, вышли полюбоваться.

В небольшом городке, огороженном разноцветной подсветкой, теснились прозрачные, словно хрустальные, фигуры сказочных героев, медведей, лебедей, зайцев, целые ледяные терема. Всё это искрилось, переливалось в радужном свете прожекторов и создавало ощущение волшебной зимней сказки. Детвора, как зачарованная, бродила среди царства льда, дышала на звериные морды и даже украдкой от взрослых облизывала им носы, грела телом изваяния, царапала неподдающийся лёд, мечтая обнаружить под ним живую, горячо льнущую к пальцам плоть.

Прямо тут же ледяной скульптор давал мастер-класс – демонстрировал, как кусок льда в умелых руках превращается в персонаж сказки и мультфильма. Одна из слушательниц, девчушка лет пяти, укутанная в неудобную шубу, сосредоточенно приобретала ценный художественный опыт, колотя альпинистским молотком по заготовкам. Била неуклюже, молоток соскакивал, разбрызгивая осколки. Ледяные крошки царапали юной ваятельнице лицо, но это её не останавливало. Удары сыпались всё чаще, и только усердное пыхтение намекало, скольких усилий требует такая интенсивная работа от молодого организма.

– Ну вот, Айболит, видишь, как всё просто, – подхватив обломок льда, обратился к Распутину Ежов. – Как и говорил великий Микеланджело, надо взять кусок породы и отсечь всё лишнее…

Григорий остановился как вкопанный, уставившись на кусочек замёрзшей воды в руке Лёхи.

– Ну конечно же, всё просто… Как я сразу не догадался… Отсечь всё лишнее… Слышишь, командир, не надо никаких просмотров, я знаю, как убили Артёма Аркадьевича…

### Глава 10. Пути господни…

Ереван. Международный аэропорт Звартноц

– Tullamore, пожалуйста… Нет, без льда… Хотя, знаете, положите один кубик – на счастье…

Полковник взял в руки тумблер – классический бокал для виски, – качнул каштанового цвета жидкость, стекающую по стенкам маслянистым следом, окинул придирчивым взглядом VIP-зал. «Не поскупился Ёжик!» – удовлетворённо кивнул головой почти пенсионер, неторопливо прогуливаясь по глушащему шаг ковролину. В тумблере бултыхался и бился о край маленький кусочек льда, решивший в своё время судьбу генерала Миронова.

Тогда, в 1994-м, по пути в Дагестан, разжившись в гостиничном баре замороженными кубиками воды, он продемонстрировал Лёхе, как, скорее всего, было дело. Просверлить крохотным сверлом углубление, шприцем ввести внутрь яд, затереть и заморозить отверстие. Для верности сделать «заряженный» кубик большего размера. Всё! Пока лёд полностью не растворится, добавка к напитку абсолютно безопасна.

Если бы Артём Аркадьевич вытащил кубик с отравой из виски… Возможно, у Бугая существовал какой-то план «Б». Но и без него у убийц получилось всё очень чисто. Не было улик, не было зацепок и, как Распутин узнал позже, никаких проблем с основным бизнесом тоже. Родина распродавалась усиленными темпами оптом и в розницу. Очень скоро результат этой разудалой коммерции стал виден на Кавказе невооружённым глазом.

Полковник пригубил виски, не спеша подошёл к витринному стеклу, за которым открывался великолепный вид на заснеженную горную вершину и взлетающий самолёт. Почувствовал, как напряглись мышцы и засвербило на душе. Сколько лет прошло, а он так и не смог преодолеть чувство невыносимой тревоги при виде поднимающегося ввысь самолёта. В этот момент его так легко свалить из ПЗРК без малейших шансов на выживание для пассажиров и экипажа…


1994-й. Чечня. МОСН[12]

Горы огромным полукольцом. Туманы – ночные, утренние, вечерние, дневные, круглосуточные. Палатки. Лагерь обнесён МЗП[13] и колючей проволокой. По периметру – часовые. Выход за пределы – событие. Сердце отряда – автоперевязочная. ГАЗ-66 с кунгом, к нему с двух сторон при помощи железного каркаса приставляются небольшие палатки-крылья, а в самом кунге – мини-операционная с необходимым оснащением. Эта апэшка – средство передвижения, рабочее место, место жительства, да ещё и лазарет для раненых и больных. Медики и лечили, и жили, и ездили, и погибали не менее героически, чем пехота и «мазута».

Врач Женя Иванов, когда подбили его БТР на перекрёстке улиц Грозного, не ушёл в укрытие, а остался с горящей бронёй, вытаскивая раненых и оказывая им помощь. В него попали шесть раз, прострелив ноги, тело и добив уже еле дышавшего в голову.

Один из выживших солдат рассказал о последних секундах жизни офицера медицинской службы:

– Капитан раненый весь, лежит у брони, горит всё… У него кровь бежит изо рта, а он всё бинтует стрелка из бэтээра. Потом в него опять попали, нога подлетела и упала, но не оторвалась, а он только поморщился, потом склонился и больше не поднимался, снайпер добил его… Зачем?! Ведь у него даже оружия не было.

Лейтенант медслужбы Распутин, так и не научившись отзываться на фамилию Новых, из размеренной академической и госпитальной жизни Санкт-Петербурга попал с корабля на бал – прямиком в военный бестолковый бардак. Пока не начались военные действия, учился, ассистировал опытным хирургам. Но как только заговорили пушки, обстановка резко изменилась. Раненых, заболевших солдат и офицеров стало заметно больше, чем докторов. Военные медики лечили и чеченцев – они ведь тоже наши! Не отказывали никому.

Привели двадцатилетнюю чеченку: она вдохнула иглу, ей очень плохо. «Доктор, помоги!» Дал общий наркоз. Взял ларингоскоп, корнцанг и с Божьей помощью достал из трахеи иглу. Сложная манипуляция, весь взмок, зато сколько радости у матери и у отца, когда всё получилось. Четверть века прошло с того времени, а случай запомнился хорошо. Интересно, вспоминает ли его уже сорокапятилетняя Зорган из горного селения Гуджи-Мокх?

Тогда её отец сказал: «Не враги мы с тобой, это жизнь нас по разные стороны поставила». Слова эти крепко запали в душу. Работала народная мудрость и в другую сторону. Смотрел иногда Григорий на некоторых «наших» в своём лагере и думал: «Нет, не друзья мы с тобой, это просто жизнь нас по одну сторону поставила».

# Notes

1

Имеется в виду старый армейский анекдот.

Воинская часть… Курилка. Сидят четыре лейтенанта. Один предлагает идти к командиру части проситься в отпуск. Встали, пошли.

Заходит к командиру первый:

– Товарищ полковник, лейтенант Пупкин. Разрешите в отпуск.

– Да ты чё! В отпуск, говоришь? Давай рацпредложение – и пойдёшь в отпуск!

– Легко! Вон у вас под окном солдат траву косит. Чё он косой в одну сторону машет? Давайте ему вторую косу привяжем, пусть косит налево и направо!

– Молодец! В отпуск!

Заходит второй.

– Давай рацпредложение…

– Легко! Вон у вас под окном солдат траву косит. Чё он косой туда-сюда машет? Давайте ему к косе привяжем вилы, пусть сразу в кучки складывает!

– Молодец! В отпуск!

Заходит третий.

– Давай рацпредложение…

– Легко! Вон у вас под окном солдат траву косит. Чё он косой туда-сюда машет, траву в кучки складывает? Давайте к нему привяжем тележку, пусть сразу и отвозит!

– Молодец! В отпуск!

Заходит четвёртый:

– Давай рацпредложение…

– Не знаю.

– Ну-у-у-у… Так иди думай. Придумаешь – приходи!

Выходит лейтенант на крыльцо, закуривает нервно, стоит, репу морщит. И тут подходит к нему этот солдат – с этой хреновиной в руках, с привязанной тележкой, весь потный, обессиленный, – и злобно так спрашивает у лейтенанта:

– Чё, товарищ лейтенант, в отпуск хотите?!

– Да-а…

– И рацпредложение не можете придумать?!

– Да-а…

– Фару мне на лоб, млять!!! Фару!!! Чтобы ночью косил!!!

2

ПШ – полушерстяная полевая форма.

3

Дедушка! Дед приехал! (латыш.)

4

Всё-всё! Задушишь! Сильная какая стала! Давай зови Айвара, машину разгрузить надо! (латыш.)

5

Айвар в Риге (латыш.).

6

До свидания (латыш.).

7

На самом деле «Балтийский путь» состоялся на год позже, но для нашего повествования это не имеет никакого значения.

8

Дурак! (латыш.)

9

Раз «Балтийский путь» у нас не в 1989-м, а годом ранее, то и рижский ОМОН пусть будет 1987 года рождения, а не 1988-го.

10

Дерзкий, решительный, неподкупный – так коллеги из убойного отдела уголовного розыска Санкт-Петербурга отзывались об Алексее Чумаченко. В 1998 году он погибнет при исполнении служебных обязанностей, ценой собственной жизни пресекая существование бандитской группы, совершившей десятки грабежей и разбоев, убившей 19 человек. В то трагическое апрельское утро Алексей Чумаченко остановил бандитов, но стал их двадцатой, последней жертвой.

11

Засекречивающая аппаратура связи.

12

МОСН – медицинский отряд специального назначения.

13

МЗП – малозаметное препятствие, в простонародье – проволока-путанка.