Николь Бланшар
Токсичный

Посвящается всем прекрасным девушкам, в которых есть и темная сторона.

Copyright © 2021 by Nicole Blanchard

© Ю. Корнейчук, перевод на русский язык

В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

Порой я открываю глаза и не могу вспомнить, какой сегодня день недели. Мне нравится жить без привязки к календарю, чтобы все дни были похожи друг на друга. Это помогает мне не надеяться на перемены к лучшему.

Совершая привычные движения, мой супруг овладевает моим телом. Он отворачивается, чтобы не встречаться со мной взглядом. Вик уже неоднократно говорил, что «секс для удовольствия не обязан быть интимным». И каким-то образом мое тело научилось ему верить. Он обращался со мной как с инструментом, который можно настроить под себя. Лепил и формировал по своему вкусу, а я позволяла ему это делать и в итоге превратилась в вещь, которую он запрограммировал на удовольствие. Стала настоящей порно-королевой и секс-роботом в одном лице. Удивительно, что человек, с которым так плохо обращались, все еще может испытывать чувства к тому, кто это делал.

Его волосы касаются моей щеки, и я ощущаю легкое покалывание и дискомфорт, но не смею отвернуться. В нос ударяет аромат секса, мускуса и смазки, и я начинаю стонать. Ему нравится, когда я издаю звуки, и пусть это всего лишь игра, а не настоящая реакция на то, что он делает у меня между ног.

Его руки сжимают мои запястья с той же легкостью, с какой он мог бы смять спелый персик. И если раньше его прикосновения вызывали у меня восторг, то теперь оставляют лишь чувство опустошения. Я издаю сдавленный крик, и движения Вика становятся более быстрыми. Он начинает входить в меня с нарастающей скоростью, а я приподнимаю бедра в такт его движениям, пытаюсь разжечь искру, которая точно сожжет пустоту, заполнившую мою жизнь. Я готова на все, лишь бы забыть…

С каждым толчком его член доставляет мне наслаждение и страдание, пока я не могу различить, где кончается одно и начинается другое. Они сливаются в бездонную тьму, которую я узнала и полюбила. Я тянусь к нему, желая, чтобы он окутал меня своим мрачным уютом, но его рык уводит меня в сторону от этой бездны, возвращая к реальности. Удовольствие растворяется с каждым его резким выдохом в мое ухо, а острый край забвения притупляется, превращаясь в навязчивое напоминание, непреодолимое раздражение. Мне хочется утробно зарычать и впиться в него ногтями, но я лишь крепче сжимаю пальцами ткань покрывала и зажмуриваю глаза так сильно, что из них начинают течь слезы и капать с щек на подушку. На прикроватной тумбочке звенит будильник, и я мысленно считаю секунды до того момента, когда Вик кончит, чтобы я могла дотянуться до будильника и отключить его.

Вик обнимает меня, будто запирая в клетке, и я начинаю терять связь с реальностью, погружаясь в мир забвения. Однако повторяющийся звук будильника разрушает это чувство облегчения и возвращает меня обратно в реальность. Пот, из-за которого наши тела слипаются, напоминает мне о том, насколько грязной я себя чувствую. Но я понимаю, что лучше не двигаться и просто подождать, пока Вик не слезет с меня. Когда он закончит, я переберусь на свою сторону кровати, а на вопрос о том, понравился ли мне секс, издам одобрительные звуки. А затем приму душ и буду готовиться к новому дню.

Я мысленно повторяю этот список, пока он, поворачиваясь, опирается на одну руку, а затем, снова рыча, ложится на бок. С облегчением вздохнув, я накрываюсь простыней. Я уже давно потеряла способность испытывать стыд, когда речь заходит о Вике, но в глубине души какая-то часть меня все еще хочет убежать и спрятаться.

С удовлетворенным стоном он наконец откидывается на спину и проводит своей большой рукой по моему животу.

– Тебе следует принять душ, – говорит он. – Ты дерьмово выглядишь.

Еще один из его не слишком утонченных подколов.

Я стараюсь сдержать свой гневный ответ и соглашаюсь. Однако Вик, по-видимому, уже не обращает на меня внимания, он улавливает аромат кофе, что доносится из кухни. Когда Вик встает со своей стороны кровати, мое дыхание и сердцебиение успокаиваются. Я начинаю считать секунды до того момента, когда смогу продолжить свой день, даже если завтра утром мне придется пережить все это заново.

Вик неспешно направляется к стулу, стоящему у письменного стола, берет свой халат и накидывает на плечи. Не произнеся ни слова, не оглянувшись и даже не побеспокоившись о том, что я так и не кончила, он выходит из спальни и исчезает в коридоре.

Спустя несколько мгновений я уже слышу, как открываются дверцы кухонных шкафов, звон чашки, которую поставили на столешницу, и то, как Вик наливает кофе. Я стараюсь отвлечься от неприятных ощущений и иду в душ. Горячая вода не приносит облегчения – она лишь смывает пот, который успел впитаться в кожу. Никогда не понимала людей, которые считают, что душ может сделать их чище. После него я ощущаю себя такой же грязной. Не всю грязь можно смыть водой и мылом.

Надев серую медицинскую форму, я высушиваю свои длинные прямые темные волосы феном, а затем собираю их в строгий пучок на затылке. Я наношу консилер только на светлые синячки, которые появились под глазами, и тушь на ресницы скорее по привычке, чем из заботы о своем внешнем виде. Чем меньше макияжа, тем лучше. Последнее, что мне нужно, – это привлекать внимание Вика или кого-либо еще. Я научилась быть незаметной.

Отдышавшись, я отворачиваюсь от зеркала и иду на кухню, где мой муж уже сидит за столом. Перед ним лежит газета, а рядом – чашка с кофе, от которой поднимается пар. Это обычное утро, почти идеальное, настоящая американская мечта. Не хватает только детей и золотистого ретривера. Я наливаю кофе в термос и беру банан, чтобы хоть немного утолить голод.

– Хорошего рабочего дня, – говорю я, слегка наклонив голову, и прохожу мимо Вика к двери, но он останавливает меня.

Положив руку мне на плечо, он подставляет щеку, и я отвечаю поцелуем.

– До встречи за ужином, – говорит он, предостерегая меня о том, что может случиться, если я задержусь на работе.

Ужин должен быть подан ровно в шесть часов, согласно утвержденному меню. Возможность выбора блюд для меня не имеет значения, я уже давно не получаю наслаждения от еды. Это лишь один из аспектов моей жизни, который Вик контролирует.

Отпустив меня, Вик вновь погружается в чтение газеты. Я же выхожу через боковую дверь, которая ведет в гараж. На дворе уже февраль, и холод, словно ледяные пальцы, проникает под мою куртку. В спешке покидая дом, я забыла перчатки. Я не хочу возвращаться, поэтому открываю дверь машины онемевшими пальцами.

Поездка до работы – нелегкое испытание. С дорог еще не успели убрать снег, выпавший прошлой ночью, а я выехала слишком рано. Уборщики еще не приступили к своим обязанностям, но у меня нет времени ждать, пока они расчистят дорогу.

Подъехав к воротам, чтобы предъявить удостоверение, я слышу, как хрустит лед под свежим снегом. Дежурный офицер Эрни выглядывает из окошка своей будки, и его щеки покрываются румянцем. Пусть его густые брови уже поседели, я не могу не заметить его восхищение.

Не говоря ни слова, я протягиваю удостоверение. Все дружеские приветствия, которые я собиралась произнести, застревают в горле, когда взгляд Эрни останавливается на вырезе моей униформы, который виднеется из-под расстегнутой куртки.

Когда он наконец отводит взгляд, чтобы ввести данные в компьютер, во мне просыпается желание сказать ему, чтобы он больше никогда не смотрел на меня так. Но я сдерживаюсь, напоминая себе, что он проведет остаток дня здесь, в холоде. Его страдания приносят мне утешение. Я не всегда была такой бессердечной. Но пока я жду, когда меня пропустят, раздражение, которое я подавляла с самого утра, становится в тысячу раз сильнее. И теперь оно направлено на Эрни. Мое самодовольство, вызванное его откровенным разглядыванием моего тела, напоминает мне о том, во что меня превратил Вик. Я хочу выместить на Эрни свою ярость, схватить его за шею и ударить лицом об оконную раму.

Вспышка гнева потрясает меня, и я подпрыгиваю от неожиданности, когда Эрни наклоняется вперед и возвращает мне удостоверение.

– Тише, тише, – говорит он, словно я взмыленная лошадь, которую он пытается унять. – Должно быть, вы переживаете из-за важного дня.

Я беру свое удостоверение, крепко сжимаю его двумя пальцами, чтобы он не мог до него дотронуться, а после долгой паузы понимаю, что он все еще ждет моего ответа.

– С чего это? – спрашиваю я, понимая, что даже сейчас за моим поведением следят и о любой странности доложат моему супругу, главе Блэкторна, с которым нельзя спорить. Как бы мне ни было тяжело, я должна вести себя как примерная жена и поддерживать приятную беседу. Ведь каждый сотрудник, с которым я общаюсь, может донести на меня Вику.

– Новые заключенные, – с легкой усмешкой произносит Эрни, – вы разве не слышали? Говорят, что один из них настоящий мастер своего дела.

На мгновение я закрываю глаза, воскрешая в памяти вчерашний разговор с супругом. Он упомянул, что сегодня мне нужно быть особенно внимательной. Очевидно, один из новых заключенных действительно очень опасен, раз о нем необходимо предупреждать.

– Прямо как президент, – вспоминаю я.

– Вероятно, так он о себе и думает, – усмехается Эрни. – Будьте осторожны, не хотелось бы, чтобы один из этих преступников изуродовал ваше прекрасное лицо.

В моей груди поднимается смех, готовый вырваться наружу и разрушить мою маску невозмутимости. Однако я сдерживаю его и машу рукой Эрни, а он с недоумением смотрит на меня, когда я заезжаю на парковку.

Пробежка от автомобиля до входа в здание кажется бесконечной. К тому моменту, когда я оказываюсь внутри, мои колени начинают болеть, а кончики пальцев и нос покалывать. Я вхожу в холодный офис, мечтая о теплых песчаных пляжах, кокосах и толпе, в которой можно затеряться. Но сколько бы я об этом ни думала, в глубине души мне ясно, что эти тюремные стены – моя реальность.

Я захожу через главный вход для персонала, снимаю обувь и протягиваю ее вместе с пакетом, в котором лежит ланч, стоящему у металлодетектора офицеру. Он кивает мне и, пожелав доброго утра, замолкает. Обувшись, я направляюсь в диспетчерскую, чтобы забрать ключи от медицинского кабинета, но сотрудник медлит, прежде чем отдать их мне. Я понимаю, что в таких ситуациях лучше всего просто подождать, пока другая сторона сделает первый шаг. Поэтому внимательно смотрю на мужчину средних лет с небольшим животом. Он начинает разговор первым:

– Сегодня утром к вам поступил пациент.

– Правда? – спрашиваю я без особого энтузиазма, хотя меня распирает любопытство.

Не успела я прийти, как кому-то уже нужна моя помощь. Интересно, кому же это?

Офицер молчит, и я осознаю, что вместо того, чтобы задавать вопросы, мне следовало просто вернуться в свой кабинет. В любом случае, через несколько минут я все равно узнаю, кто этот пациент. Я бросаю взгляд на дверь, показывая, что хочу пройти, и он отступает в сторону, не ответив на мой вопрос.

Сегодня в здании царит безмолвие, как в склепе. Это безмолвие настолько необычно, что я то и дело озираюсь по сторонам, ожидая, что вот-вот некто появится из-за угла. Путь до моего кабинета кажется бесконечным, и я так нервничаю, что не осмеливаюсь поднять глаза. Глядя в пол, я открываю дверь. Я ставлю свой ланч в холодильник в небольшом помещении для дежурных медсестер и замираю, когда оборачиваюсь, чтобы забрать карты ночных пациентов. В этот миг я отчетливо понимаю, что нахожусь в кабинете не одна.

Я хочу спросить, что он здесь делает, но что-то меня останавливает. Мужчина, сидящий передо мной на смотровой кушетке, молча делает то, на что у моего мужа ушло почти два года. Он заставляет меня замолчать одним взглядом.

Когда я чувствую, что рядом находится хищник, волосы на затылке встают дыбом. Я делаю шаг навстречу заключенному, но чувствую, как мышцы под кожей напрягаются, готовясь к бегству. Совсем рядом находится лазарет, где работают офицеры и другая медсестра. Однако, кажется, что это место расположено на другом конце света. Пока кто-нибудь придет на мой зов, этот человек может причинить мне вред. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, что он способен на это. Его мускулы, слишком большие для стандартной тюремной формы, выступают из-под воротника и рукавов, а чернильные ленты обвивают правое предплечье и левое плечо.

Когда я смотрю на него, у меня перехватывает дыхание. Он не насмехается надо мной, но его улыбка красноречивее любых слов.

Глава 2

Уже пять лет я работаю медсестрой в исправительном учреждении Блэкторн. За это время мне приходилось сталкиваться с самыми разными заключенными – от спокойных до крайне опасных. Однако ни один из профессиональных навыков, которые я освоила, чтобы контролировать тревогу, не помогает, когда заключенный полностью сосредотачивает на мне свое внимание.

– Вас попросили подождать здесь, пока вас не осмотрят? – спрашиваю я радуясь, что мой голос не выдает моего внезапного волнения.

Он слегка приподнимает плечо, и я слышу, как шуршит материал его испачканного кровью комбинезона.

Пусть в моем сознании звучат тревожные сигналы, я медленно приближаюсь к нему, пока не оказываюсь рядом с кушеткой, на которой он сидит. Большинство мужчин, приходящие сюда за медицинской помощью, знают, что с персоналом лучше не конфликтовать. Однако всегда есть вероятность, что сегодня кто-то поступит иначе. Поэтому я подхожу к планшету с историей болезни, который висит на зажиме у края кушетки не сводя глаз с пациента. Интуиция подсказывает мне, что было бы неразумно в этот момент поворачиваться к нему спиной.

Отступив на несколько шагов назад, чтобы создать необходимую дистанцию, я решаюсь взглянуть на его карту. На ней нет имени, только номер заключенного, и меня обжигает леденящий страх. Теперь я понимаю, насколько он опасен. Возможно, это связано с кровью на его теле и одежде. Во время транспортировки многие вступают в драки с другими заключенными или полицейскими. Однако, судя по повязке на носу и пластырю на щеке, кто-то оказал ему медицинскую помощь до того, как он попал сюда. Его губы в крови, возможно, ему выбили зуб либо рассекли губу. В любом случае, его травма не требует немедленного внимания и лишь напоминает мне о необходимости быть осторожнее.

– Здесь говорится, что перед тем, как вас привезли сюда, вы не заполняли анкету с историей болезни, – говорю я.

Он кивает в ответ.

– Хорошо, давайте начнем с этого, – я перехожу к своему месту и сажусь поудобнее. – Вы когда-нибудь обращались к врачу с серьезным заболеванием или другими проблемами со здоровьем?

Он отрицательно качает головой, и я записываю его ответ. Мне не нужно проводить обследование, чтобы понять, что за исключением нескольких царапин и синяков, он полностью здоров. В голове у меня будто останавливаются шестеренки, и, нервно постукивая ручкой по краю планшета, я пытаюсь собрать воедино остатки своего профессионализма.

– Вы принимаете какие-либо рецептурные или безрецептурные препараты?

Заключенный вновь качает головой, и я предполагаю, что он способен завершить нашу беседу, не сказав ни слова.

Так и есть. На каждый мой вопрос он отвечает либо кивком, либо покачиванием головы. Однако мне все же удается узнать, что он никогда не сталкивался с необходимостью серьезного хирургического вмешательства, не страдает аллергией, и в его семейном анамнезе нет случаев серьезных заболеваний.

Во время медицинского опроса мне не удается узнать его имя или услышать голос. Однако, как только я дочитываю все вопросы до конца, то перестаю беспокоиться о том, что он может мне навредить. Если бы он намеревался сделать это, то у него было предостаточно времени. Мне не раз приходилось проводить подобные осмотры, и теперь, когда я чувствую себя уверенно, мне проще не обращать внимания на первое впечатление, эмоции и надуманные проблемы. Я действую будто на автопилоте.

– Пожалуйста, встаньте на весы, чтобы я могла зафиксировать ваш вес.

Я расцениваю его хмыканье как знак согласия и киваю в сторону весов, стоящих у двери кабинета. Несмотря на свои внушительные размеры, он двигается с кошачьей грацией. Когда он встает на весы, раздается звон, и я подхожу, чтобы посмотреть показания и внести данные в таблицу.

Когда я снова поднимаю глаза, мне приходится сдержать вздох, потому что он смотрит на меня с поразительной сосредоточенностью. Его взгляд, полный откровенного любопытства, становится острым, и у меня внутри все переворачивается от тревоги и возбуждения. Такого я не испытывала уже много лет. Если я поддамся этой реакции, это может привести к множеству серьезных проблем.

– А теперь давайте определим ваш рост, – предлагаю я, указывая на измерительную ленту, закрепленную на стене.

Он послушно направляется к ней, не сводя с меня удивленного взгляда, будто я – задача, требующая решения. Он покорно следует моим указаниям, пока я фиксирую его параметры. Этот самец ростом шесть футов. Он на целый фут выше меня.

Не задумываясь, я закатываю длинные рукава своей униформы и отмечаю его рост.

Глядя на часы, я с нетерпением отсчитываю время до своего перерыва. Хотя я только пришла на работу, я с нетерпением жду половины одиннадцатого, чтобы провести хотя бы пятнадцать минут в одиночестве.

Внезапно меня охватывает дрожь, и я замираю, словно загнанная в угол жертва. Я не могу заставить себя посмотреть на дверной проем, мое тело словно парализовано, а в душе поднимается острое желание сбежать. Я могу описать свое состояние только так: я ожидаю, что в любой момент в дверях появится Вик, и оглядываю комнату, уверенная, что он где-то рядом. Ждет, когда я совершу какую-нибудь ошибку, например, вздохну без его разрешения. Но вместо того, чтобы встретить взгляд мужа, я осознаю, что причиной моей тревоги стало внимание заключенного, и это оно вызывает у меня панику. Заметив, что он смотрит прямо на меня, и как его мышцы напрягаются, я пытаюсь спрятать свои запястья. На них остались темные синяки от того, как Вик крепко сжимал мои руки в постели сегодня утром. Меня бросает в пот, и в ушах стоит звон. Я стою в растерянности, не в силах подобрать нужные слова, чтобы оправдаться. Хотя он последний человек на свете, перед которым я стала бы объясняться.

После секундной напряженной паузы я перевожу взгляд на его прищуренные глаза, а затем, не говоря ни слова, разворачиваюсь и направляюсь в лазарет, чтобы позвать полицейских, которые отведут его в камеру. В Блэкторне постоянно не хватает сотрудников, поэтому мне часто приходится оставаться с заключенными один на один, в то время как мои коллеги и офицеры находятся в другой части лазарета. И сейчас я мысленно проклинаю это.

Я не успеваю дойти до двери.

Мне следовало быть более осторожной. Когда я вошла в кабинет, все мои инстинкты подсказывали мне, что нужно быть начеку. Мне казалось, что как только я отведу от него взгляд, он нападет на меня. И, к сожалению, именно это сейчас и происходит.

Несколько мгновений, показавшихся мне вечностью, он стоит совсем близко, я чувствую телом его тепло. А затем неожиданно толкает в спину, и я оказываюсь прижатой лицом к стене. Меня охватывает глубокий страх, и я не могу сдержать хныканье, которое рвется из груди. Он не причиняет мне боли, но угроза нависла надо мной, и он хочет, чтобы я об этом знала. Хотя в этом учреждении он и сидит за решеткой, в данную секунду вся власть находится в его руках.

Когда он впервые начинает говорить, я словно превращаюсь в лед. Я хочу верить в это, иначе почему мое тело так немеет и дрожит.

– Кто-то обидел тебя, мышонок? – его голос такой же безжизненный и суровый, как и взгляд.

Безбрежное море тайн и обмана.

Он переминается с ноги на ногу, все еще не прикасаясь ко мне, а затем наклоняется и делает глубокий вдох.

Он что, нюхает мои волосы?

– Так вот почему у тебя такой вид, будто ты хочешь спрятаться обратно в свою норку.

Кажется, что слова даются ему нелегко, но, похоже, это не вызывает у него беспокойства, и он продолжает говорить.

– Как такая девушка, как ты, оказалась в этом месте?

Он не ждет от меня ответа, и я не пытаюсь его дать, хотя сомневаюсь, что смогла бы, даже если бы попыталась.

Я неразборчиво мычу, а руки сжимаются в кулаки, когда он слегка подталкивает меня в плечо, впервые прикасаясь ко мне, и дает понять: он хочет, чтобы я повернулась. Что я и делаю, стараясь не терять его из виду и сохранять бдительность.

Он поднимает руки, и я вздрагиваю, борясь с инстинктивным желанием защититься. В его глазах мелькает понимание, хотя мне показалось, что моя реакция осталась незамеченной. Он слегка отодвигает нагрудный карман моей формы, и я вижу белое пятно, это он подносит к глазам бейдж с моей фотографией и именем.

– Доктор медицинских наук Т. С. Эмерсон, – говорит он, пристально глядя мне в глаза. – Рад официально познакомиться. Думаю, мы будем видеться довольно часто.

Вероятно, я так себя веду от того, что провела утро под моим вечно ворчащим мужем. Или же дело в самоуверенном блеске глаз этого человека, которое вызывает у меня смешанные эмоции? Однако внезапно меня охватывает безумие. Кожа на лице словно натягивается, и я почти ожидаю, что она вот-вот лопнет. Но этого не происходит.

Вместо этого я выставляю руки вперед и упираюсь ладонями в его грудь. Я сталкиваюсь с его крепкими, словно стена, мышцами и от осознания собственной беспомощности чувствую, как на меня давит отчаяние. Я не могу сдвинуть его мускулистое тело с места. Но потом он смягчается и отступает, предоставляя мне несколько сантиметров пространства, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Воздух между нами словно сгущается от напряжения, и я ловлю себя на том, что жадно его вдыхаю. Кажется, моя вспышка гнева доставила этому преступнику лишь удовольствие.

В уголках его глаз появляются морщинки, а губы тянутся в хищной улыбке. Его ухмылка так раздражает меня, что я не выдерживаю.

– Прошу вас отойти, – говорю я, пытаясь придать своему голосу твердость.

Я контролирую ситуацию!

Он поднимает руки, показывая, что готов сдаться, и в ту же секунду в кабинет входят офицеры, точно нарочно выбрав самый подходящий момент. Они переводят взгляд с заключенного на меня и обратно, а после обращаются ко мне.

– С вами все в порядке? – спрашивает один из них.

Я могла бы сообщить о непристойном поведении этого человека, но как только эта мысль возникает у меня в голове, я решаю, что не буду этого делать. И заключенный будто читает мои мысли, его ухмылка становится шире. Только он не догадывается, что если я расскажу о случившемся офицерам, то эта информация дойдет до моего супруга, и мне придется нести ответственность за свои действия. Впервые я так возмущена жизнью, которую навязал мне Вик.

Офицер, так и не дождавшись ответа, раздраженно цокает языком. Этот звук, словно назойливое насекомое, щекочет мою чувствительную кожу, заставляет меня вздрогнуть.

– Все хорошо, – отвечаю я через несколько секунд, не в силах вынести эту неловкую паузу. – Все в порядке.

Конечно, все не в порядке.

Из моего носа течет кровь, и я почти ничего не вижу правым глазом. Темно-красная жидкость растекается по чистому кафельному полу и собирается у линии затирки. Мой муж тянет меня за волосы, заставляя подняться на ноги, однако все мои мысли заняты вопросом, сколько времени уйдет на то, чтобы отмыть пол от крови.

– Ты меня опозорила! – кричит он, едва не задыхаясь от ярости. – Выставила меня дураком!

Разумеется, офицеры поспешили к Вику, как только вышли из лазарета, рассказали все и получили за это щедрое вознаграждение. И не имеет значения, что между мной и заключенным не произошло ничего предосудительного. Я даже не прикасалась к нему, лишь попыталась вытолкнуть из своего личного пространства. Важно лишь то, какие ужасные сценарии рисует Вик в своем больном воображении. Каждый раз, чтобы искупить мои воображаемые грехи, он истязает меня. Как говорится, «терпи, пока смерть не разлучит нас», не так ли?

Я уже обращалась в полицию с заявлением о жестоком обращении и даже пошла на то, чтобы выдвинуть обвинения против мужа. Мне было страшно, но я считала это единственным способ защититься. Однако достопочтенный судья Эдвард Милтон, я никогда не забуду его имя, закрыл дело. Вместо того чтобы наказать Вика, в документах меня представили как женщину с неустойчивой психикой, которая нуждается в постоянном наблюдении. И теперь мне остается только… терпеть.

Мой взгляд падает на красное пятно на затирке, и я начинаю мысленно перебирать возможные способы его устранения.

Прежде всего, я сотру пятно губкой, смоченной в холодной воде.

Вик, который терпеть не может, когда его называют Виктором, – о чем я узнала в нашу первую ночь во время медового месяца, когда он впервые меня ударил – бьет тыльной стороной ладони, и моя голова резко дергается в сторону. Меня с силой отбрасывает назад, а волосы, которые все еще зажаты в его руке, вырываются из моей головы.

Если не получится убрать пятно водой, я попробую сделать это с помощью зубной щетки и пищевой соды.

– Я не хочу, чтобы ты снова общалась с этим заключенным, ты меня поняла? Макнейр и Саммерс не могли сдержать ухмылок, когда рассказывали мне о том, что произошло. Ты меня унизила!

Я с трудом сглатываю кровь, которая скопилась у меня во рту, не отрывая взгляда от кафеля, ею же и испачканного. Металлический привкус не только остается в горле, но и словно прожигает путь вниз, к желудку, где оседает как камень, брошенный в лужицу желчи.

Затем, для большей убедительности, Вик бьет меня ногой в живот, и камень в желудке рассыпается от силы моей ярости.

– Я тебя услышала, – произношу я дрожащим голосом, позволяя ему предположить, что это от страха.

Он снова хватает меня за волосы, заставляя запрокинуть голову, и на его лице появляется презрительное выражение.

– Следи за своим поведением, – бормочет он. – Когда ты снова увидишь его, я не хочу слышать, что ты с ним флиртуешь. Ты меня поняла?

Он знает, что из-за нехватки персонала иногда на дежурстве остается только одна медсестра. Но я все равно киваю, потому что не вижу смысла что-то ему доказывать. В такие моменты логика лишь усиливает его безумие.

– Мне нужно знать, что ты меня услышала, – его слова звучат резко и отрывисто, как скрежет. – Повтори, что я сказал!

– Когда я снова увижу его, я не буду с ним флиртовать, – машинально повторяю я, чувствуя, как по моему подбородку стекает кровь, и понимаю, что прикусила щеку, чтобы не сказать лишнего.

Вытирая руки о брюки своего костюма, Вик отступает назад и ухмыляется, наблюдая за тем, как я падаю на пол. Я оказываюсь лицом на холодном кафеле и, вместо того чтобы вцепиться ногтями в его лицо, впиваюсь ими в ковер.

– Приведи себя в порядок, прежде чем начнешь готовить ужин, – он останавливается, чтобы взглянуть в зеркало и поправить галстук. – Сегодня вечером я бы не отказался от стейка.

Он оставляет меня лежать на полу, свернувшись калачиком. Кровь медленно стекает по моему лицу, собираясь в швах на плитке, и чтобы сесть, мне требуется почти минута. Каждое движение мышц вызывает прилив ярости, он и заставил меня накинуться на заключенного. Доставая губку из-под раковины, я представляю, что могло бы произойти, если бы я так напала на Вика.

Глава 3

Единственный «положительный» момент в том, что Вик ударил меня кулаком по лицу, – это гарантия того, что мне не придется трахаться с ним как минимум несколько дней. По его словам, он не занимается сексом с уродами. Думаю, что в другой день его слова можно было бы принять за комплимент. Но сейчас именно он виноват в том, что у меня разбита губа и заплыл глаз.

Позвонив на работу, я вру про желудочный грипп. Теперь я могу спокойно подождать, пока спадет опухоль, и мое лицо восстановится настолько, чтобы следы побоев можно было скрыть косметикой. Сейчас Вик уже и не помнит, что могло вызвать у него такую ярость, что он ударил меня кулаком. К счастью, мне удалось его успокоить с помощью минета и его любимых блюд. Его настроение стало горько-сладким: сладким, потому что Вик ведет себя так, словно души во мне не чает, и горьким, потому что я знаю, что он скоро снова захочет заняться со мной сексом. Это лишь вопрос времени. Я одновременно и боюсь, и жду того, что может принести нам наш секс. Боюсь, что Вик поймет, как сильно меня тошнит от его прикосновений.

Он что-то бормочет, пока одевается, а я изо всех сил стараюсь не обращать на него внимания. Однако это уже не так просто, как раньше, особенно когда я представляю, как выливаю горячий кофе на его лысеющую голову или «случайно» добавляю антифриз в его овсянку. Раньше я никогда не думала о том, каково это – причинить ему вред. Но после каждой нашей ссоры, когда он применяет силу, мои фантазии становятся все более яркими. За неделю отсутствия на работе я начала сомневаться в реальности происходящего и все время ждала, какое ужасное наказание он придумает для меня в следующий раз.

– Ты меня слышала? – спрашивает Вик, и я морщусь, потому что нанесла слишком много консилера на синяк под глазом.

Я быстро моргаю, стараясь избавиться от видения, в котором вонзаю ножницы для кутикулы в бедро Вика. Затем возвращаюсь к зеркалу и смотрю на отражение мужа, стоящего у меня за спиной.

– Прости, – говорю я, с трудом подбирая слова, ведь теперь даже это дается мне с большим трудом, чем раньше. – Я задумалась о работе. Будешь кофе?

Он смотрит на мое отражение в зеркале так долго, что это заставляет сердце биться быстрее, а затем кладет руку мне на плечо и сильно его сжимает.

– Без сахара, – говорит он, отворачиваясь и надевая ботинки. Я делаю глубокий вдох и осознаю, что все это время даже не дышала.

Пока Вик проходит по коридору, я слежу за ним в зеркале. И только когда он исчезает из моего поля зрения, могу позволить себе немного расслабиться. На прошлой неделе не только я вела себя необычно. Вик был очень внимателен, редко выходил из себя и, осмелюсь заметить, проявлял излишнюю деликатность. Все это лишь подтверждало мои опасения. Я была настолько взвинчена, что с трудом могла есть и спать. И теперь моя работа кажется мне долгожданным отдыхом.

Прежде чем он успевает напомнить мне о необходимости поторопиться, я успеваю собраться с мыслями и закончить одеваться. Я бы предпочла оставить волосы распущенными, чтобы скрыть тени на щеках, но это противоречит правилам безопасности, поэтому я заплетаю их в косу. К сожалению, коллеги уже привыкли к моим оправданиям, связанным с внешним видом, и поэтому я сомневаюсь, что кто-то из них проявит интерес к тому, что произошло. Если мне повезет, сегодняшний день пройдет спокойно, и мне не придется обслуживать много пациентов.

Вик ожидает меня на кухне, и я, как послушная девочка, спешу приготовить ему кофе и налить его в термос. Когда я передаю ему термос, то замечаю, что он смотрит на меня из-под полуопущенных век и подставляет свою щеку для поцелуя. Я касаюсь ее губами и представляю, как ударяю его термосом по голове. Я почти слышу треск, а перед глазами возникает картина: он медленно оседает на пол, а кровь и кофе растекаются по кафельной плитке.

Когда Вик, насвистывая, идет к выходу, я чувствую облегчение, ведь знаю, как удалить пятна крови с межплиточных швов.

Когда я прихожу на работу, уже две медсестры занимаются осмотром пациентов в кабинете. В лазарете в это время никого не было. Я провожу время в своем кабинете, размышляя о том, что произошло за завтраком, и пытаюсь понять, не была ли я слишком груба. Поэтому, когда я поднимаю взгляд и замечаю в дверях последнего человека, которого мне хотелось бы здесь видеть, я почти уверена, что это лишь плод моего воображения.

Что он здесь делает, черт возьми?

– Я заступил на смену, – отвечает он, и я понимаю, что, должно быть, произнесла это вслух.

Я чувствую себя загнанной в угол и даже смущенной и от нахлынувших эмоций спешу отвернуться от него. Однако сдержать их – все равно что пытаться не дать волнам намочить песок: сколько бы я ни возводила преграды, некоторые эмоции все равно прорываются наружу. Если он будет работать бок о бок со мной, никакие мои уловки не помогут. Я встречалась с ним всего один раз, но мне кажется, что он видит меня насквозь. Но что еще хуже, он вызывает у меня желание разрушить все барьеры и показать ему свои самые уязвимые места.

– С каких это пор ты здесь работаешь? – спрашиваю я через несколько мгновений, уже не стремясь убежать от него.

Работа в медицинском корпусе – заветная мечта любого заключенного, но его присутствие здесь может означать лишь одно: Вик решил сменить тактику. Я понимала, что его настроение слишком хорошее, чтобы быть искренним. Теперь он использует этого заключенного, чтобы напомнить мне, кто в наших отношениях обладает властью. И если я хоть немного переступлю черту, то буду наказана.

Заключенный распрямляет плечи и засовывает руки в карманы.

– Я получил разнарядку пару дней назад.

Я невольно сжимаю зубы, чтобы сдержать гневные слова. Думаю, что побои Вика все же возымели какой-то положительный эффект: по крайней мере, они научили меня контролировать сарказм.

– Они могли бы направить вас в медицинский отдел, где лечат пациентов, приговоренных к пожизненному…

– Мне приказали прийти сюда, – покачав головой, отвечает он еще до того, как я заканчиваю фразу.

Затем он слегка улыбается, и я понимаю, что ублюдку доставляет удовольствие наблюдать за тем, как я нервничаю.

– Прекрасно, утро будет долгим, но для начала вы можете разложить все лекарства в шкафу по своим местам.

Я готова пойти на все, лишь бы он не нарушал мое личное пространство. Хотя я сомневаюсь, что он знает значение этой фразы.

Его улыбка становится чуть шире, и я мысленно благодарю охранников, которые должны регулярно проверять периметр между медицинским отделением и лазаретом. Не говоря больше ни слова, я возвращаюсь к своим бумагам и пытаюсь разобраться в последних записях. Однако мой разум словно окутывает туман, и я с трудом осознаю, что только что написала. В голове все еще возникают образы из фантазий о Вике, но теперь к ним примешивается ужас от пристального взгляда заключенного, устремленного на результаты моего саморазрушения.

Соберись, Тесса.

Кончик ручки вонзается в лист бумаги, и я не могу сдержаться, когда он царапает поверхность стола. Приходит время признать – моя жизнь стала хаосом.

Я мысленно вздыхаю, понимая, что этот хаос начался уже давно. С первых дней своей жизни я столкнулась со всеми ее «изюминками». Жестокий отец, мать-алкоголичка, которая оставила меня сразу после моего рождения. Мои родители забрали меня только через два месяца, когда врачи посчитали, что я достаточно окрепла, чтобы вернуться домой. Служба защиты прав несовершеннолетних должна была внимательно следить за моей жизнью, но я всегда словно ускользала из их поля зрения. Мне всегда удавалось оставаться незамеченной, даже в детстве. Неудивительно, что Вик увидел во мне жертву, которой я была с самого рождения.

– С тобой все хорошо? – неожиданно обращается ко мне заключенный.

Я не могу определить, как долго уже сижу и смотрю на этот разорванный лист бумаги. Непонятно, почему это зрелище вызывает у меня такую грусть. Однако, с другой стороны, я не могу объяснить и мотивы многих своих действий, совершенных в последнее время.

– Со мной все хорошо, – отвечаю я, с удовлетворением отмечая, что мой голос звучит безжизненно равнодушно.

Я осознаю, что чувствую то же самое, когда Вик прижимается к моим бедрам. Будто наблюдаю за своей жизнью со стороны, с того места, где ничто и никто не может причинить мне боль.

– Когда вы закончите со шкафом, вам следует сменить постельное белье, – я указываю на стеллаж с аккуратно сложенными бледно-зелеными квадратиками и заставляю себя вернуться к бумагам, которые заполняла. Я уверена, что если продолжу его игнорировать, он сделает все так, как ему велено.

Это утомляет меня. Я провожу в оцепенении несколько минут, прежде чем решаюсь поднять глаза и убедиться, что он выполняет то, что велено. Однако заключенный даже не думал заниматься сменой постельного белья. Он ни на дюйм не приблизился к кроватям, а подошел еще ближе ко мне.

Я тяжело вздыхаю, встаю на ноги и направляюсь к двери, ведущей в медицинское отделение. Там я хочу найти другую медсестру, которая могла бы проучить его, но в последний момент меняю свое решение. Я не намерена избегать этой конфронтации. Если мы собираемся работать вместе, то ему придется смириться с тем, что им командует женщина.

С огромным усилием я возвращаюсь в свой кабинет, где заключенный уже ожидает меня, прислонившись бедром к столу, за которым я работала.

– Что вам нужно? – спрашиваю я, бросая многозначительный взгляд сначала на шкаф, потом на кровати, а затем на него. Я хочу как можно быстрее завершить этот разговор, и мне безразлично, осознает ли он это.

– В тот день мы так и не завершили нашу беседу, – говорит он, протягивая мне лист бумаги.

Я не могу сдержать насмешливого фырканья и, прикрыв рот рукой, удивляюсь своей реакции.

Широко раскрыв глаза, я смотрю на заключенного. И вместо хмурого лица вижу улыбку, хотя она и едва заметна – лишь приподнятые уголки губ. Но что больше всего привлекает мое внимание, так это его глаза. Когда мы впервые встретились, я была слишком увлечена своими мыслями, чтобы обратить внимание на его радужку. А ведь она такого удивительного зеленого оттенка, какого я раньше ни у кого не встречала. Цвет его глаз настолько яркий, что кажется, будто его специально изменили с помощью каких-то химических веществ.

Когда я наконец отвожу взгляд от его глаз, то понимаю, что он больше не улыбается, а пристально смотрит на меня. Сжав губы в тонкую линию, я беру у него бумаги, отворачиваюсь и направляюсь к столу. Наша недолгая история знакомства уже научила меня, что лучше всегда сохранять дистанцию.

Не желая повторять прежние ошибки, я стараюсь как можно быстрее завершить беседу. На все хватает пятнадцати минут. Я задаю все необходимые вопросы, строго, не поднимая глаз, а затем возвращаю ему документы.

– Это все? – спрашиваю я, бросив быстрый взгляд на полки, словно намекая, что ему следует вернуться к работе.

Однако он лишь слегка двигается вместе с деревянным стулом ближе к краю стола, опирается локтями на него и переводит взгляд на мое запястье, словно напоминая о том, что послужило причиной возникшего между нами напряжения.

Этот мужчина словно змея, готовая нанести удар. Он задает вопросы, на которые я не хочу отвечать. Желая отвлечь его внимание от своих рук, я отвожу их назад и кладу на бедра, чтобы он не мог их рассмотреть.

«Оставайся профессионалом, Тесса», – повторяю я себе, вспоминая окровавленный кафель, жгучую боль, секс по обязательству и натужные стоны. Если я вынужденно терплю его присутствие в этом кабинете, будет ошибкой позволять ему и дальше нарушать установленные границы.

Его взгляд возвращается ко мне, и он склоняет голову набок. Я осознаю, насколько тщетными были мои попытки держаться от него на расстоянии. Очевидно, этот человек считает своей миссией переступать все границы дозволенного.

– Если вы не возражаете, мне нужно поработать.

Он прищуривается, и я впиваюсь ногтями в ладони, увидев его свирепое выражение лица.

– Твоему мужчине нравится так с тобой поступать? – спрашивает он, кивком указывая на мое лицо и синяки, которые, вероятно, не полностью удалось скрыть.

– Это не ваше дело, – я отхожу от него на несколько шагов, чтобы увеличить расстояние между нами. Затем беспомощно смотрю через маленькое окошко на центральную медицинскую зону, где вижу медсестер, а те увлеченно обсуждают какие-то вопросы и готовятся принять пациентов.

Я не хочу привлекать к нам слишком много внимания, ведь если это произойдет, то слухи дойдут и до Вика. С другой стороны, я хочу, чтобы этот парень ушел. Я чувствую, что попала в его ловушку, и, посмотрев на него, понимаю, что он осознает это и наслаждается ситуацией.

Одним глазом я наблюдаю за ним, а другим – за медсестрами, чтобы успеть среагировать, если они обратят на нас внимание. Секунды кажутся бесконечными, и, хотя я понимаю, что должна действовать иначе, не могу заставить себя пошевелиться. Он встает и медленно приближается ко мне.

Заключенный подходит так близко, что я ощущаю легкий запах мыла, которым, должно быть, он пользовался сегодня. Этот простой аромат отличается от изысканного парфюма, что предпочитает мой муж. Вик пользуется одеколоном так, словно хочет полностью раствориться в его аромате, а на этом мускулистом и опасном мужчине запах парфюма почти не ощущается. Он словно скрывает свои секреты, которые мой нос жаждет разгадать.

Внезапно я ловлю себя на мысли, что мне хочется исследовать все укромные уголки его тела, где еще сохранился этот аромат. Я бы хотела составить карту этих мест, найти все тайники, а затем совершать набеги и строить заговоры, пока не останется ни одного неизведанного.

– А что, если я скажу тебе, что это мое дело? – бормочет он.

Грубая ткань его комбинезона, кажется, издает шипящий звук, когда он поднимает руки и проводит пальцами по темным синякам на моей щеке. Меня парализует шок, словно мое тело падает в ледяную реку, а затем его охватывает жгучий стыд. Отстранившись на расстоянии вытянутой руки, я скрещиваю руки на груди.

– В таком случае вы только зря потратите свое время.

Эти зеленые глаза изучают меня, словно он знает, о чем я думала всего несколько секунд назад. Мои нервы натянуты до предела, и я беззвучно молюсь о том, чтобы в мире произошло хоть что-то: бунт, желудочный вирус или даже эпидемия. Все, что угодно, лишь бы отвлечь от меня внимание этого человека.

– Думаю, ты мне лжешь.

– Послушайте, мистер… – тут я вспоминаю, что даже не знаю его имени, и раздраженно выдыхаю, злюсь на нас обоих. – То, что происходит в моей личной жизни, вас не касается. А теперь позвольте, нам обоим нужно поработать.

– Такая женщина, как ты, – раздается его глубокий мрачный голос, когда я прохожу мимо него, чтобы вернуться к своим бумагам, – не заслуживает такого отношения.

– Ты совсем не знаешь меня, – говорю я, поворачиваясь.

Хотя это не имеет значения, ведь я никогда не смогу выйти из тюрьмы, которую сама же и построила. В этом, конечно, есть какая-то ирония. В некотором роде мы с ним оба заключенные.

– А что, если я скажу, что хочу узнать тебя поближе? – спрашивает он, и в его глазах мелькает хищный блеск, но я не обращаю на него внимания.

Очевидно, он из тех, кто любит играть в кошки-мышки, заманивать свою жертву в ловушку и наслаждаться ее страданиями. Но в моей жизни уже есть властный мужчина, и мне не нужен еще один.

– Да ладно тебе, Тесса, – говорит он, прерывая молчание, – тебе нечего бояться. Я ничего не могу сделать, находясь здесь. Мы будем работать вместе и, кроме того, в соседнем крыле постоянно дежурят охранники. Давай не будем делать ситуацию еще более неловкой, чем она уже есть.

– В наших отношениях нет никакой неловкости. Мы просто работаем вместе, и я не вижу причин, по которым нам необходимо лучше узнавать друг друга.

Хотя мне и любопытно, я понимаю, что сохранять профессионализм в нашем общении – в моих же интересах.

– Отлично, тогда узнать меня поближе можешь ты. Спрашивай о чем хочешь, – усмехается он. – Я словно открытая книга.

– Очень сильно в этом сомневаюсь, – говорю я, отворачиваясь, чтобы он не заметил мою улыбку, которую я пытаюсь скрыть.

– Ты же знаешь, что хочешь этого, – говорит он мне, обернувшись через плечо.

Он прав: мой интерес к нему, безусловно, не имеет ничего общего с работой.

– Я готова пойти на уступки, но только ради того, чтобы мы могли вернуться к работе.

– Как скажешь, – я слышу в его голосе улыбку. – Давай же.

Я подхожу к картотеке и, перебирая уже собранные материалы по другим пациентам, обдумываю свои дальнейшие действия. Я могла бы спросить, как его зовут, но не уверена, что хочу это знать. Мне кажется, что если я узнаю его имя, то этот человек станет для меня слишком реальным и могущественным. То же самое можно сказать и о совершенных преступлениях, которые привели его в тюрьму. Убийство, изнасилование, нападение, грабеж – ни один из этих ответов не будет удовлетворительным. Многие вещи в моей жизни слишком сложны, и я хочу, чтобы общение с ним не требовало от меня никаких усилий. Я осознаю, что это неправильно, но пока я хочу, чтобы так и было.

– Откуда ты? – этот вопрос кажется вполне безопасным.

– Это слишком просто, но я все равно отвечу. Я родом из штата Джорджия, – его улыбка становится чересчур довольной, а акцент усиливается. – Настоящий старый добрый южанин с некоторыми недостатками в манерах.

– Понятно.

– А что насчет тебя? – спрашивает он, наконец начиная снимать постельное белье с одной из кроватей.

– Я всегда жила здесь.

Он отправляет грязное белье в корзину и достает с полки чистый комплект.

– Правда?

– Да.

– Ты же понимаешь, что солнце светит на всем полушарии, не так ли?

– Солнце? – смеясь, спрашиваю я. – О чем ты?

Мы встречаемся взглядами, и я ощущаю, как мое сердце начинает бешено стучать в груди. Я вновь возвращаюсь к файлам и картотеке, а тишину заполняют жужжание кондиционера и шелест тканей.

Это была плохая идея.

– Знаешь, ты заслуживаешь большего, – произносит он спустя несколько секунд, и я с щелчком закрываю ящик с документами.

– И что с того? Думаешь, ты бы ко мне относился лучше?

К счастью, в тот момент, когда он уже почти сломил мое хрупкое самообладание, дверь в кабинет открывается, и входит еще один пациент. Охранники, сопровождающие его, стоят в дверях, пока я не киваю, отпуская их.

Я спешу к новоприбывшему, не скрывая своей радости от его своевременного появления. Этот заключенный, на комбинезоне которого прикреплен бейджик с именем Сальваторе, прижимает одну кровоточащую руку к другой.

– Порезался на кухне, – объясняет он.

– Ну что ж, давайте посмотрим, – говорю я, подводя Сальваторе к пустой кровати. Он устало откидывается на спинку и его лицо приобретает пепельно-серый оттенок.

– Посидите здесь, и мы быстро зашьем вашу рану.

Я разворачиваюсь и отхожу к шкафу, чтобы взять необходимые инструменты, разложенные моим работником по полочкам, как я и просила. И замечаю, что его зеленые глаза все еще пристально смотрят, но на этот раз не на меня, а на моего пациента.

– Вы можете вернуться к работе, – небрежно бросаю я ему.

– Да, миссис Эмерсон, – говорит он, протягивая мне швейный набор, который я искала, а его глаза сверкают от едва сдерживаемого смеха.

– Выбирайте сами, чем хотите заняться, – говорю я, приподнимая плечо, прежде чем взять у него швейный набор.

– Обычно я и правда сам выбираю себе занятия, но хочу предложить тебе сделку. Если ты окажешь мне услугу, я позволю тебе вернуться к работе и не буду отвлекать до конца дня.

Моя ответная улыбка искренняя и добрая. По крайней мере, я надеюсь, что она такая.

– Какую именно?

– Расскажи мне, кто причинил тебе боль, и я оставлю тебя в покое.

Он произносит это едва слышным шепотом, и я понимаю, что Сальваторе вряд ли мог нас услышать.

Внезапно я крепко сжимаю бумагу для наложения швов, и до меня доходит, что этот человек зашел слишком далеко. Приблизился ко мне слишком близко. Не физически, нет. Он не пытается оказать на меня давление. Но он подошел слишком близко эмоционально и психологически. Его зеленые глаза – это нечто большее, чем просто красивый фасад. Они говорят мне, что он видит во мне гораздо больше, чем я бы хотела.

– Почему это так важно для тебя?

– Ты снова избегаешь прямого ответа, – говорит он, прислонившись к дверному косяку. – Ты хочешь задержать меня здесь подольше?

Он вопросительно приподнимает бровь, и у меня перехватывает дыхание, потому что я была права.

Он очень хорошо меня понимает и знает, что я не хочу отвечать на этот вопрос. И не только потому, что боюсь озвучить свой ответ, но и потому что это не будет иметь никакого значения. Даже если бы я кричала о своих проблемах с крыши. В моей жизни нет ни одного человека, которому было бы не все равно на то, что со мной происходит. Вокруг меня сотни людей, которые должны соблюдать закон, но они позволяют Вику безнаказанно издеваться надо мной, и это никогда не изменится.

Я представляю, как рассердился бы Вик, если бы я рассказала этому человеку о том, что он со мной делает. Однако, в конце концов, какое значение может иметь этот безымянный заключенный? Даже если он и совершит какую-нибудь ошибку, его переведут отсюда, и я больше никогда его не увижу. Это мой единственный шанс рассказать кому-то правду и попросить о помощи. Я так долго была одна, что теперь мне просто необходимо внимание от кого угодно, даже если это будет последний человек на Земле, от которого я могла бы его получить.

– Мой супруг, – говорю я негромко, прежде чем вернуться к ожидающему меня пациенту.

Мой пульс стучит в ушах, пока я осторожно перекладываю руку Сальваторе и готовлюсь зашить рану. Мне не следовало рассказывать этим зеленым глазам о том, что происходит. Я не должна была давать ему преимущества. Не должна была позволять думать, что он имеет надо мной власть.

Но я все равно это сделала, и, без сомнения, мне придется столкнуться с последствиями.

Глава 4

До конца смены он не разговаривает со мной, и эта тишина угнетает. Я продолжаю наблюдать за тем, как он выносит медицинские отходы, меняет простыни и моет пол после каждого пациента, и жду, что он вот-вот потребует от меня дополнительной информации. Однако он этого не делает. Но, возможно, это лишь часть его игры.

Впервые за долгое время я чувствую что-то похожее на облегчение, когда покидаю лазарет во время обеденного перерыва. Работа – это один из немногих аспектов моей жизни, который приносит мне радость. Однако мысль о том, что своим признанием я все испортила, вызывает у меня кислый привкус во рту, когда я пытаюсь съесть остатки тушеной курицы и овощей, которые принесла из дома.

Я прислушиваюсь к звукам, что доносятся из столовой для персонала, и пытаюсь забыть о четырех напряженных часах, проведенных в компании мужчины, который показался мне живой гранатой. Еще несколько недель работы с ним, и я стану натянутой тетивой, готовой сорваться при малейшей провокации. И, вероятно, Вик получит удовольствие, забавляясь со мной в этот период. Эта мысль отбивает у меня аппетит. Я выбрасываю остатки еды в мусорное ведро и возвращаюсь в лазарет. По дороге к своему кабинету я проглатываю несколько кусочков курицы, которые подступают обратно к горлу. В животе бурлит, и я облизываю пересохшие губы, ругая себя за то, что не купила бутылку воды в торговом автомате. Когда я прохожу по коридору, мне хочется попросить отгул на остаток дня, чтобы не возвращаться и не встречаться со взглядом его зеленых глаз. Но я понимаю, что уже достаточно долго отсутствовала на работе, и еще один отгул, наверное, вызовет подозрения и без сомнения разозлит Вика.

В медицинском отсеке все заняты своими повседневными обязанностями. Пациенты как обычно принимают послеобеденные лекарства, и, проходя мимо, я киваю одной из новых медсестер, Энни, и Патриции, которая работает здесь дольше всех. Девушки слегка рассеянно улыбаются мне, оценивая мой внешний вид. Мое внимание привлекает дверь в лазарет. На случай, если кто-то наблюдает за мной, я натягиваю непринужденную улыбку и заставляю свои ноги двигаться к двери.

В кабинете никого нет, но я не решаюсь позвать его, опасаясь нарушить напряженную тишину. Если бы я это сделала, то призналась бы себе, что какая-то часть меня хочет снова его увидеть. А это неправильно. Усаживаясь за свой стол, я думаю, что чем меньше времени мы будем проводить вместе, тем лучше. Я кладу перед собой стопку бумаг, уже готовясь написать что-нибудь, но кончик ручки замирает прямо над верхним листом стопки. Несколько раз моргнув, я пытаюсь осознать, что вижу перед собой, и с благоговейным трепетом понимаю, что с листа на меня смотрит мое собственное лицо. Я отхожу от стола и провожу обеими руками по волосам, замечая, что мое дыхание сбилось. Лицо горит, а кончики пальцев немеют. Я тру глаза, но в том, что вижу перед собой, невозможно ошибиться. Должно быть, эту красоту нарисовали сегодня, потому что мои волосы заплетены в косу, которую я сделала утром, а на лице выражение крайней сосредоточенности, ведь я зашиваю рану на руке Сальваторе. Хотя его фигура на рисунке – всего лишь тень.

Когда он успел это нарисовать?

Я старалась занять его работой, чтобы у него не было времени на лишние вопросы. Видимо, он нарисовал меня, когда я ушла на обед.

На этом рисунке я выгляжу сосредоточенной и почти красивой.

Интересно, именно такой он меня видит, когда смотрит на меня?

Внизу страницы я вижу размашистый мужской почерк, которым написано всего одно слово:

Кинг.

Я не знаю, как реагировать на этот рисунок и что делать с полученной информацией, поэтому аккуратно складываю лист и убираю его в карман. Я не настолько подавила в себе эмоции, чтобы не почувствовать прилив нежности от осознания того, что он уделяет мне слишком много внимания. Но эти эмоции слишком тревожны, поэтому я прячу их вместе с рисунком, чтобы вернуться к ним позже, когда они уже не будут вызывать такой страх.

Раздается стук в дверь, и я оборачиваюсь, чувствуя, как мое сердце замирает в груди, но потом понимаю, что это всего лишь Энни.

– Я привела к тебе кое-кого, – радостно сообщает она, не догадываясь о моих внутренних переживаниях.

– Спасибо, – произношу я и помогаю стонущему от боли заключенному дойти до кровати.

Вскоре после этого появляется новый заключенный, который будет работать в лазарете. И я не знаю, что чувствую, облегчение или разочарование, когда понимаю, что это не Кинг.

Оказывается, Вик отправил его в лазарет не для того, чтобы мучить меня. Кем бы ни был этот заключенный, он либо обладал огромным влиянием, либо имел хорошие связи. Поэтому Вик несколько дней жаловался на этого человека, ведь как начальнику Блэкторна ему нравилось контролировать свое маленькое королевство во всех деталях, и когда у него это не получалось, расплачивалась я. Но Вик всегда был очень осторожен и не позволял никому увидеть последствия своих побоев.

Теперь, несмотря на то, что во время нашей работы между Кингом и мной всегда царило тяжелое молчание, яркий огонек надежды разгорался во мне, когда я думала о том, что скоро вернусь в лазарет и снова увижу его. И этот огонек не могла погасить даже боль, которую причинял мне Вик.

Спустя неделю в одном из медицинских блоков разразилась эпидемия гриппа. Поскольку работы стало совсем мало, я снова почувствовала нарастающее между нами напряжение. Увидев рисунок, я осознала, как он относится ко мне, и желание быть ближе к Кингу оказалось сильнее моего инстинкта самосохранения. Но мне приходиться постоянно сдерживаться и во время наших коротких разговоров говорить только о работе. К тому же, постоянные жалобы Вика, его приставания и побои не способствуют душевному спокойствию.

С каждым днем я чувствую, как моя сила угасает, и конечно это отражается на моем внешнем виде. Из-за недосыпания под глазами появились синяки, а оливковая кожа стала бледной и безжизненной, особенно в свете люминесцентных ламп. За последние пару недель я почти ничего не ела, и мои скулы заострились, а глаза ввалились. Черт возьми, да даже одежда, которая обычно подчеркивает мою фигуру, теперь висит на мне, как на вешалке. Я чувствую, как таю на глазах, и если в ближайшее время не предприму что-то, чтобы спасти себя, от меня может не остаться и следа.

– Почему ты осталась с ним? – однажды спрашивает меня Кинг, и я медленно поворачиваюсь, помня о синяках на своих ребрах.

– Осталась с кем? – спрашиваю я, хотя мы оба понимаем, о чем он говорит.

Я понимала, что он ждал подходящего момента, чтобы найти мои слабые стороны, и мне следовало догадаться, что для этого разговора он выберет момент, когда я буду чувствовать себя наиболее уязвимой.

Я бросаю взгляд на дверь, но впервые с начала эпидемии гриппа в коридоре нет пациентов. Никогда бы не подумала, что буду скучать по тому хаосу, когда взрослые мужчины жалуются на тошноту и приливы жара и холода как дети. Теперь в воздухе царит мрачная и почти спокойная атмосфера, и, если бы не это постоянное искушение, я бы назвала этот день хорошим.

Он смотрит на меня взглядом, который словно говорит: «кончай нести чушь». И я почти улыбаюсь, ощущая, как тепло разливается по моим давно обледеневшим жилам.

– Я боюсь того, что он может со мной сделать, если я от него уйду, – я не должна удивляться тому, что признаю это, но все же удивляюсь.

Кинг широко расставляет ноги и хрустит костяшками пальцев. Его взгляд становится суровым. Я не знаю, за что он попал в тюрьму, но меня не удивило бы, если бы в его прошлом был длинный список тяжких преступлений.

– Тебе следует беспокоиться не о том, что будет, если ты уйдешь от него, а о том, что он делает с тобой сейчас, – говорит он, и я замечаю, как пульсируют вены на его виске. Челюсть сжимается, когда он стискивает зубы, чтобы не сказать лишнего.

В ответ на его обвинение я выпрямляю спину, и теплые чувства, которые только начали зарождаться в моей душе, мгновенно исчезают.

– Я отлично со всем справляюсь.

Я и забыла, как быстро он двигается! В следующую секунду Кинг уже стоит всего в нескольких дюймах от меня, и я вижу, как бьется вена на его шее. Инстинктивно я выставляю руки перед собой, и, клянусь, он прижимается ко мне так близко, что мне приходится упереться ладонями ему в грудь. Прикосновение его тела вызывает у меня настоящий шок. Несмотря на постоянные обвинения Вика в моей неверности, я уже давно не испытывала ничего подобного и тем более не прикасалась к другому мужчине. Сейчас я понимаю, насколько тело Кинга отличается от тела Вика. Шок заставляет меня вскрикнуть и отвернуться. Я пытаюсь оттолкнуть его, но это словно пытаться сдвинуть с места огромный валун. Кинг остается стоять на месте, и я уже открываю рот, чтобы накричать на него, но тут он кладет руки на мои ребра. Острая боль от синяков, оставшихся после ударов Вика, заставляет меня прикусить губу. Чувство стыда не позволяет мне поднять взгляд, и я вынуждена смотреть в пол. Лишь когда Кинг опускает руки и делает шаг назад, я осмеливаюсь посмотреть на него.

– Так я и думал, – говорит он, смерив меня долгим и тяжелым взглядом.

– Кто ты такой, чтобы судить меня? – спрашиваю я, когда наконец обретаю дар речи. Однако даже сейчас мой голос звучит хрипло и неуверенно.

– Я из тех, кто знает, что бить женщин недопустимо, – голос Кинга становится глубже, хотя это кажется невозможным.

Мои подозрения о причинах его заключения только усиливаются. Я осознаю, что этот человек способен причинить вред другому, и это должно меня пугать. Однако я не чувствую страха. В его откровенной демонстрации превосходства есть что-то успокаивающее. Кинг не пытается скрыть, какой он на самом деле. В начале наших отношений Вик старался быть именно таким, каким я хотела его видеть, – заботливым, внимательным и добрым. С Кингом же у меня нет таких иллюзий. Я вижу его таким, какой он есть на самом деле, и не знаю, хорошо это или плохо.

При этой мысли я закатываю глаза и обхватываю себя руками.

– Ты хоть осознаешь, где находишься? Ты в тюрьме, и это обстоятельство не свидетельствует о твоей добропорядочности.

– А я и не утверждал, что являюсь добропорядочным гражданином, мышонок.

Если это не подтверждение моих суждений о нем, то я не знаю, что это такое.

Выглянув в окно, я обнаруживаю, что медицинский кабинет пуст так же, как и лазарет. Это заставляет меня нахмуриться и вновь обратить внимание на Кинга.

– Почему тебя это так заботит?

Он снова приближается, и я замираю, не зная, как мое тело отреагирует на его близость.

– Возможно, я просто понимаю, через что ты проходишь.

Поначалу я нахожу это заявление абсурдным и даже насмешливым. Но в тоне, которым он это сказал, есть что-то, что заставляет меня задуматься. Женщина внутри меня, пережившая множество побоев и нападений, узнает в нем родственную душу.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, отступая назад.

Кинг встречается со мной взглядом и приподнимает плечо. Если бы он был тигром, то по этому движению я бы поняла, что он раздражен и чувствует себя уязвленным. Я не сомневаюсь, что, если я попытаюсь приблизиться к нему, он отмахнется от меня, как от назойливой мухи.

– Отец бил нас с мамой, – говорит он, подходя ближе и не отрывая от меня взгляда. – Я удивлен, что многие этого даже не заметили. Возможно, людям самим нужно пройти через этот ад, чтобы они начали замечать такие вещи. А я узнаю в тебе все его признаки. Возможно, со мной это происходило давно, но я никогда этого не забуду. Твои попытки казаться меньше ростом и походка, словно у тебя сломана каждая косточка, говорят о том, что ты терпишь насилие.

Я морщусь, глядя на свои руки, и пытаюсь не обращать внимания на подступающие слезы и першение в горле.

– Давай не будем об этом, – я отворачиваюсь и рассеянно смотрю по сторонам. – Нам пора возвращаться к работе.

– Не повторяй ошибок, которые совершила моя мать, – говорит он, когда я прохожу мимо него.

Я занимаю свое место за столом, и он еще некоторое время наблюдает за мной, прежде чем приступить к своим утренним обязанностям.

Как только мое дыхание выравнивается, я приступаю к скучному занятию – заполнению амбулаторных карт. Это занимает мои руки, но я не могу перестать думать о его словах. Я и раньше остро ощущала его присутствие в кабинете, но теперь, кажется, всем телом чувствую каждое его движение.

Когда начинают поступать пациенты, я уже не замечаю его, погружаясь в заботы о раненых и больных. Однако я всегда чувствую его присутствие рядом и после обеда возвращаюсь в лазарет с новым для меня чувством нетерпения. Я стремительно прохожу мимо Энни и Патриции, надеясь застать Кинга до того, как он уйдет на весь день. Однако его уже нет в кабинете, а на моем столе лежит еще один рисунок.

Я осторожно вытираю пальцы о форму, чтобы не смазать чернила и, когда беру листок, мои руки совсем не дрожат. На этот раз он запечатлел меня, когда я смотрела на свои руки в позе, которую приняла во время нашего разговора. Хотя мое лицо скрыто за упавшими на него волосами, рисунок, как и предыдущий, передает мою уязвимость и печаль. Однако в твердой линии моих губ и расправленных плечах чувствуется сила. Я никогда не считала себя сильным человеком, потому что если бы это было так, я бы, во‐первых, не стала жертвой махинаций Вика, а во‐вторых, увидела бы в его словах пустые обещания. Однако, рассматривая этот рисунок, я начинаю верить в то, что смогу стать той женщиной, которую он во мне видит. Как сломанная кость, которая, срастаясь, становится крепче.

Я аккуратно складываю рисунок и убираю его в карман. И по мере того, как я это делаю, во мне зарождается что-то новое и мощное. Пока я продолжаю работать, это ощущение пульсирует под кожей. Эта бурлящая тьма так похожа на человека, который ее во мне пробудил.

Глава 5

Искушение и связь, которые я ощущаю рядом с Кингом, лишь растут с каждым днем нашей совместной работы. Моя коллекция рисунков, которая началась с двух или трех, постепенно приближается к десяти. Казалось бы, он рисует обычные вещи и моменты, о которых я даже не задумываюсь, однако его работы заставляют меня почувствовать себя настоящей волшебницей. Втайне я с нетерпением ожидаю этих моментов и постепенно осознаю, что начинаю зависеть от них и от него самого. Если раньше я думала, что оказалась в трудной ситуации, то теперь понимаю, что ничто не сравнится с тем эмоциональным хаосом, который я переживаю сейчас.

Я наливаю себе кофе, стараясь не делать резких движений, чтобы не повредить ребра. Несколько недель Вик был не в настроении для секса, стал более раздражительным и агрессивным. А я только начала восстанавливаться после прошлых побоев.

Когда он входит на кухню следом за мной, я осторожно ставлю чашку с кофе на стол. Обычно я просыпаюсь раньше него и не могу перестать фантазировать о том, что бы сделала с ним, если бы у меня хватило смелости. Эти фантазии стали настолько яркими, что начали проникать в мои сны. От одного из них я проснулась в ужасе, словно моя постель кишела насекомыми, и почувствовала, как по коже побежали мурашки.

Вик обнимает меня за талию, и я с трудом сглатываю, стараясь не отстраниться.

– Доброе утро, – шепчет он, касаясь губами моего затылка.

– Доброе утро, – отвечаю я без каких-либо эмоций в голосе.

– Я соскучился по тебе, когда проснулся.

Вместо ответа я делаю большой глоток кофе, чтобы выиграть время. Он кладет руки на столешницу, располагая их по обе стороны от меня.

– Пойдем в постель, – предлагает он, и на этот раз я не могу сдержать дрожь.

Я закрываю глаза и пытаюсь успокоиться, ожидая удара по ребрам или его кулака, которым он схватит меня за волосы и потянет назад. Когда Вик отходит, я понимаю, что должна последовать за ним, но не могу заставить себя это сделать. Вместо этого я думаю о женщине на рисунках, которые храню в коробке с тампонами под раковиной в ванной. Эта женщина не может продолжать жить в таких условиях. Даже если эти отношения не погубят меня, они точно уничтожат то, что осталось от моей души.

Поэтому вместо того, чтобы пойти за ним, я оборачиваюсь и изображаю на лице улыбку.

– Я бы с радостью, но мы оба знаем, что стоит нам только лечь в постель, как мы проведем там много времени. А я не хочу, чтобы ты опоздал на работу.

Он приближается и обнимает меня. Но, в отличие от Кинга, когда Вик оказывается рядом, все, чего я хочу, – это держаться от него как можно дальше. Он заключает меня в свои объятия и нежно прикасается губами к изгибу моей шеи.

– Пойдем, мы можем сделать все быстро, – говорит он, но его заискивающий тон меня не обманет.

Я осознаю, что если буду продолжать отказываться, то это может привести к неприятным последствиям. Однако, не в силах изменить свое решение, я подавляю отвращение и пытаюсь сделать так, чтобы мой ответ звучал как можно более соблазнительно.

– После стольких лет, проведенных вместе, не стоит превращать секс в гонку. Мы можем сделать все как следует, когда вернемся с работы. Все, что ты захочешь, – добавляю я, и от этой мысли у меня подкашиваются ноги.

Наступает долгая пауза, пока он обдумывает мою просьбу, прежде чем наконец отступить. И только моя нога, опирающаяся на стойку, удерживает меня от того, чтобы не опуститься на пол от облегчения. Под его пристальным взглядом я беру свою чашку с кофе и делаю глоток, чтобы успокоить нервы.

– Думаю, мы могли бы…

Он бьет меня кулаком в живот, и кофейная чашка выпадает из моих рук и разбивается на мелкие осколки. Я падаю на пол, порезав о них колени, и в груди словно вспыхивает огонь от нехватки кислорода. Я закрываю лицо рукой, но он быстро отводит ее в сторону.

Внезапно я слышу металлический лязг расстегивающейся пряжки, и меня охватывают стыд, гнев и ненависть.

– Вик, пожалуйста, – молю я дрожащим голосом.

Я чувствую соленый вкус на губах и осознаю, что даже не заметила, как заплакала.

Затем он достает член, и мускусный запах, бьющий мне в нос, вызывает рвотный позыв.

– Заткнись нахрен и отсоси мне.

Это не просьба. Он не дает мне даже шанса возразить. В следующий момент его член оказывается у меня во рту, головка касается языка. Я чувствую соленый вкус его смазки и понимаю, что у меня больше нет сил сопротивляться. Особенно сейчас, когда я сосредоточилась на дыхании и стараюсь не паниковать. Под его тяжестью и напором я издаю какие-то сдавленные звуки, а он все глубже и глубже проникает в мой рот. Но, кажется, это только сильнее его заводит. Он проникает невероятно глубоко, и из моих глаз начинает течь еще больше слез.

– Возьми его полностью, – говорит он, запрокидывая голову. Я крепко обхватываю его бедра, потому что сила его толчков почти вдавливает меня в шкафчики за спиной.

Я пытаюсь отстраниться от него, но он вцепляется в мои волосы и сжимает кулаки все крепче, не давая мне уйти. В глазах темнеет, когда он начинает двигаться сильнее и головка его члена упирается в мое горло, вызывая рвотный рефлекс. Я с трудом дышу, а он настолько возбужден моей борьбой, что может лишь шептать «да». На мгновение у меня возникает мысль укусить его за член, но я опасаюсь, что это только разозлит его еще больше. Он не обращает внимания на то, как я задыхаюсь, как изо рта у меня текут желчь и слюна. Мой нос, горло и легкие горят, моля о спасении, но я не могу его получить. В конце концов, все, что мне остается, – это терпеть и надеяться, что он скоро кончит.

Наконец, это мучение подходит к концу. Когда я чувствую, что его толчки становятся быстрее, а стоны громче, я пользуюсь тем, что он ослабляет хватку, и отстраняюсь, прежде чем он успевает кончить мне в рот. Его сперма с неприятным звуком брызгает на пол, и, конечно, это раздражает Вика. Этот неудачный финал испортил ему удовольствие, ведь он не смог полностью подчинить меня своей воле.

В то время как Вик пытается справиться с разочарованием, я поднимаюсь на ноги и отворачиваюсь, стараясь восстановить дыхание. Я делаю глубокие вдохи, чтобы меня не стошнило в раковину, а мое тело сотрясает такая сильная дрожь, что я едва держусь на ногах. Вик позади меня приводит себя в порядок, и каждый шорох его одежды вызывает во мне новую волну страха, тревоги и гнева. Я не могу понять, чего мне хочется больше: упасть на пол и расплакаться, убежать и спрятаться или выцарапать ему глаза. Я иду на компромисс с самой собой и ничего не предпринимаю, хотя в голове проносятся картины всех трех вариантов.

Натянув штаны и заправив рубашку, Вик кладет ладонь на мое бедро, не обращая внимания на дрожь, которая сотрясает мое тело, и целует в еще влажную щеку. На мгновение он замирает, любуясь выражением опустошения на моем лице, а затем с легкой улыбкой на губах уходит, напевая что-то себе под нос. Когда я снова поднимаю глаза, то осознаю, что опаздываю на работу.

Сильно опаздываю.

Я вскрикиваю и, поспешно направляясь к двери, поскальзываюсь на разлитом кофе и осколках кофейной чашки. С проклятиями я опускаюсь на четвереньки и начинаю собирать осколки кухонной тряпкой. По моим щекам текут слезы, они падают на пол и смешиваются с пролитым кофе. Выбросив осколки чашки в мусорное ведро вместе с тряпкой, я начинаю собираться на работу. Впервые после нашего откровенного разговора о жестоком обращении с Кингом со стороны его отца, я не хочу работать с ним. Мне невыносима мысль о том, что он может увидеть на моем лице следы подавленных эмоций от проявленного внимания Вика. Мне не хочется, чтобы он говорил: «Я же тебе говорил». Я часто замечаю, как он смотрит на меня, пытаясь понять, почему я не могу бросить мужа. Он даже не пытается скрыть свое замешательство. Каждый раз, когда Кинг заканчивает выполнять одно задание и подходит ко мне, чтобы получить следующее задание, я чувствую на себе его тяжелый взгляд. Этот взгляд должен давить на меня, словно груз, но производит обратный эффект. Он помогает забыть о том, какие ужасные страдания ждут меня дома. Между нами с Кингом нет никаких романтических взглядов или флирта, но это не важно. Главное, что он спасает меня от бездны отчаяния, которая, кажется, готова поглотить меня.

Хотя я и решила держаться от Кинга подальше, работа с ним стала для меня самым ярким событием за последние дни. Его присутствие заряжает меня энергией, словно молния или луч света в темноте. Это чувство настолько сильно, что мне кажется, будто если я подойду к нему слишком близко, то обожгусь. Дело в том, что он единственный человек в моей жизни, который когда-либо интересовался синяками на моих руках и лице. У меня нет семьи, с которой я могла бы общаться, Вик не разрешает мне заводить друзей, а коллеги на работе слишком заняты своими делами, чтобы заметить, что со мной происходит. Все это время я жила в полной изоляции. Возможно, именно этого и добивался Вик. После двух лет его тотального контроля над моей жизнью, забота другого человека, даже такого, как Кинг, стала для меня долгожданным лучом солнца среди холодной зимы. Я чувствую себя цветком, который тянется к нему за еще одной каплей света, расцветая с каждой каплей внимания, которое он мне уделяет. Конечно, это грустно, и я ненавижу себя за трепет в животе и за каждый слишком сильный стук сердца, который чувствую, когда краем глаза замечаю присутствие Кинга.

Но сегодня, после того, что произошло, я не хочу его внимания. Я хочу снова спрятаться, как раньше, когда могла скрывать свое оцепенение, потому что никто не обращал на меня внимания. Однако Кинг заставляет меня слишком сильно переживать. Он вселяет в меня надежду, но иногда это чувство только усугубляет ситуацию.

– Кто-то сегодня сильно опаздывает, – с улыбкой замечает Эрни, глядя на меня, когда я протягиваю ему свое удостоверение.

Не произнося ни слова, я завожу мотор и въезжаю в ворота, осознавая, что сегодня не в силах выносить общение с ним и вот-вот потеряю самообладание.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Энни, и я, оглядываясь по сторонам, думаю, что рядом с ней стоит кто-то еще. Но никого нет.

Я прочищаю горло и неуверенно улыбаюсь.

– Все хорошо, я просто немного задержалась.

– Сегодня у тебя будет трудный день, и ты начинаешь его довольно поздно, – с улыбкой говорит Энни, и меня охватывает тревога, которая растекается по венам так же медленно, как и мое оцепенение.

– Что произошло?

– Ты же знаешь, как это бывает. Кто-то решил устроить бунт в кафетерии во время завтрака. Один из заключенных уже ждет, когда ты его подлатаешь в лазарете. Удачи! – говорит Энни, и я спешу к двери.

– Прошу прощения, я опоздала, – извинения застревают у меня в горле, как и в первый раз, когда я увидела Кинга.

На этот раз он сидит на койке, без рубашки, весь в крови. Я сразу замечаю ржаво-коричневые пятна на его груди и темно-фиолетовые тени, которые подчеркивают контуры его челюсти и ребер. Хотя я еще не осматривала его, по его дыханию можно понять, насколько ему больно. Мои недавние травмы меркнут перед моим беспокойством за этого мужчину.

Я не хочу ничего чувствовать. В моей жизни всегда было проще оставаться безразличной ко всему. Однако когда Кинг поднимает на меня глаза, и я вижу его лицо, покрытое такими же синяками, как и мои внутренности, во мне крепнет чувство родства с ним. Мы словно две стороны одной и той же гребанной монеты, нравится мне это или нет.

– Доброе утро, Тесса, – произносит он, заметив меня в дверях. Его слова звучат настолько тепло, что на мгновение я почти забываю о его травмах.

– Что же ты с собой сделал? – спрашиваю я, подходя ближе к кровати.

Он смеется, но его смех резко обрывается, превращаясь в шипение. Я права, ему действительно больно.

– Ты поверишь, если я скажу, что это не моя вина?

– Ни за что, – отвечаю я, подходя ближе.

Он сплевывает кровь, но я слишком беспокоюсь о его ребрах, чтобы отпрянуть, когда она брызжет на кафельный пол. Я щурюсь, глядя на красное пятно, и мысленно возвращаюсь на несколько дней назад. Мне пришлось потратить много времени, чтобы отмыть кровь с затирки на кухне. Как только я подлатаю Кинга, кому-то предстоит чертовски тяжелая работа.

– Но я бы все равно тебе солгал, – когда он смеется на этот раз, в его смехе нет ни капли веселья. – Но главный вопрос заключается в том, что случилось с тобой?

Я делаю глубокий вдох, словно из легких выходит все напряжение, накопившееся за время, проведенное в окружении тайн и лжи.

– Давай сначала позаботимся о тебе.

Он слушается моих указаний, но я вижу, как ему больно. А его попытки контролировать выражение лица кажутся мне напрасными. Я уже знаю, что каким-то образом Кинг способен прочитать мои мысли.

– Кажется, тебе здорово досталось.

– Ты бы видела другого парня.

Я надеваю перчатки и, приподняв его голову, осматриваю глубокую рану на виске.

– Я уверена, что рано или поздно он тоже здесь появится, – говорю я. И тут внезапно его руки накрывают мои, и я замираю.

– Ты так и будешь уклоняться от ответа? Я думал, что мы уже оставили все недомолвки в прошлом.

Я пытаюсь убрать его руки, но он продолжает прижимать их к своему лицу.

На мгновение он закрывает глаза и словно наслаждается прикосновениями. Если бы кто-нибудь заглянул внутрь и увидел эту сцену, то сразу бы понял, что здесь происходит нечто большее, чем просто осмотр пациента. Я стою между его раздвинутых ног и слишком долго держу руки на его голове, и любой, кто зашел бы сюда, подумал бы, что здесь происходит что-то более интимное.

– Я не хочу об этом говорить, – тихо отвечаю я.

– Думаю, тебе стоит высказаться, – говорит он, вытирая скатывающуюся по моей щеке слезу. – Расскажи мне. Или мне догадаться самому?

Я поджимаю губы и киваю, шмыгая носом.

– Он ударил тебя? – спрашивает он, и я приподнимаю одно плечо. Он кладет руку мне на плечо, затем медленно спускает ее к предплечью и, наконец, обнимает меня за талию. – Он снова причинил тебе боль?

Я больше не могу смотреть на Кинга, поэтому отвожу взгляд от его лица, достаю из аптечки антибактериальные салфетки и начинаю обрабатывать порез на его виске. Однако отвлечь Кинга у меня не получается. Он приподнимает мой подбородок и повторяет свой вопрос.

– А как ты считаешь, что произошло? – спрашиваю я.

Я ни за что не стану унижаться и рассказывать ему о том, что произошло утром. Я вообще не хочу обсуждать это ни с кем, не говоря уже о нем.

Отвлекшись, я прикладываю антибактериальную салфетку к его ране слишком сильно, и с губ Кинга срывается шипящий звук.

– Прости, – машинально бормочу я в рассеянности.

– Ты не говорила, что твой муж – начальник этой тюрьмы, мышонок.

– Кажется, ты считаешь, что все, что касается меня, – это твое дело, – говорю я вместо ответа. – Я думала, ты уже знаешь об этом.

Я достаю много антибактериальных салфеток и начинаю очищать его кожу от крови. Под коричневой коркой на груди и животе обнаруживаются тонкие, но глубокие порезы. Они не представляют серьезной угрозы, однако, должно быть, причиняют ему сильную боль. Синяки на ребрах будут затруднять дыхание еще несколько дней, но я не вижу ничего опасного для жизни. И, закончив осмотр его ран, я сообщаю ему об этом.

Однако Кинг не обращает внимания на раны, предпочитая допытываться о событиях, произошедших утром.

– Похоже, ты считаешь, что меня это не касается.

– Вероятно, потому, что это так и есть. Я не понимаю, почему ты думаешь, что имеешь право вмешиваться. И я не хочу, чтобы меня спасали. Мне ничего от тебя не нужно.

– Вот здесь ты ошибаешься. Думаю, я именно тот, кто тебе нужен.

Несколько долгих минут я молчу, не понимая, к чему он ведет. С моей стороны было очень глупо потакать ему и признаваться в чем-либо, что происходит в моей личной жизни. Я знала, что рано или поздно мне придется за это заплатить, и, должно быть, этот новый этап нашего общения с ним и есть эта цена.

– Как ты можешь быть тем, кто мне нужен, если я даже не знаю твоего имени? – говорю я, размышляя над ответом, пока наношу обезболивающий крем на синяки.

Он расслабляется, словно наслаждаясь моим прикосновением, и улыбается. В уголках его глаз появляются небольшие морщинки, и я задаюсь вопросом, сколько ему лет. Конечно, он достаточно взрослый, чтобы принять невероятно сложное и непоправимое решение, из-за которого оказался в тюрьме в качестве почетного гостя. Правительство Соединенных Штатов любезно предоставило ему здесь приют. С другой стороны, мне всего двадцать семь, и я уже успела совершить немало поступков, которые привели к разрушению моей жизни. Так имею ли я право судить его?

Мое сердце готово выпрыгнуть из груди, когда он говорит:

– Ты хочешь узнать, как меня зовут, мышонок?

Глава 6

Я продолжаю наносить крем на его кожу, и под моими прикосновениями он словно превращается в камень. Какая-то часть меня хочет забрать свой вопрос обратно, но я уже не могу.

– Что с тобой? – спрашиваю я, надеясь, что он сменит тему. – Я сделала тебе больно?

Он отводит взгляд и смотрит туда, где мои руки касаются его кожи. В тот миг, когда его глаза останавливаются на месте, где соприкасаются наши тела, мне хочется опустить руку. Удивительно, как близко он всегда оказывается ко мне, когда я позволяю любопытству или глупости взять над собой верх.

– Чтобы причинить мне боль, нужно нечто большее, мышонок.

Его слова окутывают мое сердце мрачной завесой тайны. А затем она словно раскрывается внутри меня, являя миру кипящую смесь удовольствия и стыда, которую я скрывала. Это опьяняющее сочетание заставляет меня желать большего. Этот мужчина словно наваждение, от которого я не могу избавиться. Он как болезнь, медленно, но неотвратимо проникающая в мою кровь. Мой разум подсказывает мне, что нужно уйти, но мое сердце жаждет еще больше запретного внимания.

– Мышонок? – я смотрю на свои пальцы, опасаясь, что взгляд выдаст мои чувства.

Нанося антибактериальный обезболивающий крем на его кожу, я осознаю, что моя выдержка почти исчерпала себя. Да и как иначе, когда я чувствую, как напрягаются его мышцы под моими руками, как от него волнами исходит тепло, и мое тело откликается на эти ощущения. Прошло так много времени с тех пор, как я испытывала что-то кроме смирения и страха. Эти два чувства настолько тесно переплелись в моей душе, и я была уверена, что больше никогда не смогу ощутить ничего другого. Я думала, что никогда больше не почувствую, как тепло разливается внутри моего живота и распространяется по всему телу, или как ответная влага растекается между моих ног.

Волна желания, смешанная с тревогой, охватывает меня, и мне хочется бежать прочь. Но я знаю, что не должна позволять этому опасному человеку видеть мою реакцию на него. Я не могу позволить ему понять, как он на меня влияет, и не хочу, чтобы он имел надо мной такую власть.

– У тебя всегда такой вид, будто ты хочешь забиться в угол и спрятаться.

Его слова вызывают у меня желание поступить именно так. Мой взгляд скользит к двери, а затем возвращается к руке, которой я стираю очередное пятно крови с его кожи. Мне бы хотелось сбежать от него и его внимательного взгляда, но я не могу подавить то сильное чувство, которое испытываю, когда смотрю на него. Десять шагов вернули бы меня к моей унылой жизни, где я могла бы утонуть в повседневных страданиях и боли – такова моя несчастная реальность.

Однако я не делаю эти десять шагов и не позволяю Кингу вновь одержать надо мной верх. Вместо этого я возвращаюсь к его ранам, заменяю салфетки на чистые белые бинты. В отличие от Вика, когда этот мужчина давит на меня, проверяя мои границы, я ловлю себя на желании дать ему отпор. Мне хочется наброситься на него, оскалив зубы и сжав кулаки.

Он накрывает своей ладонью мою исцарапанную об осколки чашки руку и прижимает ее к своей горячей крепкой груди. Я смотрю на него сквозь ресницы и замечаю, как уголки его губ приподнимаются в легкой улыбке, которая у любого другого мужчины могла бы показаться приятной. Однако на губах Кинга эта улыбка выглядит как предупреждение или угроза.

Мое сердце бешено колотится в груди, словно я кролик, который пытается спастись от преследующего его хищника. Я делаю глубокий вдох, стараясь успокоить этот бешеный ритм, но в присутствии Кинга это бесполезно. Но стоит отдать мне должное: я заканчиваю перевязывать его грудь, не поддаваясь искушению. Хотя он и пробуждает во мне ощущение жизни, я не последую этим путем. Однажды я уже совершила подобную ошибку, и она стоила мне слишком дорого.

Все время, что я перевязываю его грудь и руки, собираю мусор в пакет и ставлю его у двери, я ожидаю, что он выкинет что-то еще.

– Можешь немного приподняться? – я трясу рулоном марли, который достала из сумки с медицинскими принадлежностями. – Мне нужно перевязать тебе ребра, пока тебя не доставят на рентген.

Он подчиняется, и звук, сорвавшийся с его губ, напоминает мне мурчание животного, которое наслаждается вниманием человека, но уже через мгновение может наброситься на него и перегрызть. Живот Кинга вздымается, словно от боли, и низкий гул желания, который я так упорно пыталась игнорировать, снова начинает нарастать, становясь еще более острым из-за ощущения надвигающейся опасности. Это как заниматься сексом на публике. Вроде бы такое поведение кажется неправильным и постыдным, и вы ненавидите себя за то, что вам это нравится. Но в то же время вы испытываете сильнейший оргазм в жизни. От этих мыслей мое дыхание становится прерывистым, и я боюсь, что он услышит его, но не могу найти в себе силы остановиться.

Мне приходится наклоняться еще ближе, чтобы обвести бинт вокруг его груди, и его запах тут же наполняет мой нос. Я провожу пальцами по его животу и понимаю, что отдала бы все, что у меня есть, за пять минут исследования линии мышц, которая исчезает за его поясом. То, что мне удается закончить перевязку, – настоящее чудо. За все это время он не пытается прикоснуться ко мне, хотя я мечтаю об этом каждую секунду. Когда я заканчиваю, то ощущаю на себе его терпеливый хищный взгляд.

– Прекрати это делать! – восклицаю я, не скрывая своего раздражения.

Он наблюдает за тем, как я собираю медикаменты, и снова одаривает меня легкой полуулыбкой.

– Делать что?

– Так на меня смотреть. Ты пытаешься меня разозлить? Хочешь, чтобы я перевела тебя в другое место?

– Ты этого не сделаешь, – говорит он и делает шаг вперед, словно бросая мне вызов.

– Нет? – повторяю я и слышу в своем голосе нотки сомнения.

– Нет, – его ухмылка становится шире.

Я качаю головой и чувствую, как мое тело словно само притягивается ближе к нему.

– Я не понимаю, чего ты от меня хочешь и что, по-твоему, мы здесь делаем. Но давай проясним ситуацию прямо сейчас. Я ценю твою заботу о моей безопасности, но ты ничем не можешь мне помочь. Твое внимание только ухудшит мое положение.

Внезапно он наклоняется, и я чувствую, как напрягаюсь, когда его губы касаются моей щеки, прямо в том месте, где все еще пульсирует воспоминание о недавнем синяке.

– Не нужно, – возражаю я, но мой протест звучит скорее как мольба, чем как решительный отказ.

– Я заключу с тобой сделку, – говорит он, чуть сокращая расстояние между нами. Я едва не плачу от разочарования, из-за того, что больше не чувствую его губ, страха и желания быть рядом с ним.

– Всего один поцелуй, и я больше не буду тебя беспокоить. Один поцелуй, о котором никто не узнает.

– Ты, должно быть, шутишь, – шепчу я, но по его решительному взгляду понимаю, что он говорит серьезно. – Зачем тебе это?

Вместо ответа он снова нежно прикасается губами к моей щеке, удивляя своей деликатностью. Мне становится почти стыдно за то, что первой моей реакцией было отпрянуть от него. Кажется, он понимает это и, вздохнув, на мгновение замирает, чтобы встретиться со мной взглядом. Какое-то время мы просто стоим друг напротив друга, и когда он не отвечает мне колкостью и не отпускает едкий комментарий, мое тело предательски расслабляется.

Что за идиотизм.

– Ну же, – уговаривает он, – позволь мне поцеловать тебя. Всего один поцелуй, и я обещаю, что тебе понравится. Позволь себе почувствовать что-то сладкое, чтобы отвлечься от горечи. Всего один поцелуй, и если ты захочешь, чтобы я ушел, я уйду.

Этот мужчина, стоящий передо мной, словно воплощение самого дьявола, искушающий змей. Я точно знаю, что нахожусь не в раю, и ненавижу себя за то, что даже допускаю такие мысли. Мне ненавистно, как мое тело говорит мне «да».

– И ты больше меня не беспокоишь? – торжествующий блеск в его глазах говорит о том, что я сделала шаг к пропасти, откуда нет возврата.

– Клянусь честью скаутов.

Я ухмыляюсь, и он отвечает мне улыбкой.

– Это означает «да»?

– Ты уже спрашивал меня, хочу ли я узнать твое имя, – он отвечает мне быстрым и резким кивком, но впервые мне кажется, что он слегка ошеломлен. – Мне кажется, я хотела бы его узнать.

Это будет похоже на прощание. По крайней мере, так я говорю себе. Прощание с желанием и ощущением жизни. Было весело, но этот уровень безумия не приведет нас ни к чему хорошему.

На мгновение мне кажется, что уши меня обманывают. Но нет, я слышу глубокий удовлетворенный стон Кинга. Я так увлеклась своими мыслями, что не заметила, как он медленно приблизился ко мне, пока его тело не прижалось к моему. Мои руки ложатся на его грудь, и я благодарна бинтам, которые хоть как-то нас разделяют. Кажется, будто от прикосновения к его коже в моей голове произойдет короткое замыкание.

– Грэйсин, – говорит он, наклоняясь ко мне так близко, что губы касаются моего уха. – Меня зовут Грэйсин.

А потом его губы накрывают мои.

Глава 7

Я погибла.

Этот поцелуй не похож ни на что, что я когда-либо испытывала прежде. Я даже не могла представить, что такой сильный и мужественный мужчина может быть настолько нежным.

Неожиданно я понимаю, что все ласки, которые я ощущала на протяжении многих лет, были неправильными. И прикосновения, и неловкие объятия на заднем сиденье машины Вика, и все, что он делал со мной в постели.

Вот таким должен быть настоящий поцелуй – нежным и мягким.

Боже, какие у него нежные губы!

Его нежность просто поразительна. С нашей первой встречи он казался мне жестоким и грозным, но осознание, что это впечатление было обманчиво, заставляет меня желать большего. Должно быть, он ощущает мое нарастающее возбуждение, его губы приоткрываются, и он скользит языком в мой рот. Я открываю его от первого же прикосновения и издаю стон от второго. Бинты и инструменты со звоном выпадают у меня из рук, но я не обращаю на это внимания. Остальные медсестры слишком далеко, чтобы услышать этот звук. Хотя в эту секунду мне было бы все равно, даже если бы они стояли рядом и наблюдали за нами. Все мои мысли сосредоточены на нежных прикосновениях его губ к моим. На влажном жаре его поцелуев, которые пробуждают во мне безумную жажду. Они словно затрагивают во мне нечто, что превращает меня в пылающее, почувствовавшее свободу существо.

Спустя мгновение, которое кажется мне вечностью, он отстраняется. Я открываю глаза и, ошеломленно моргая, прижимаюсь к Грэйсину. Мое тело одолевает дрожь, когда желание, смешанное с виной и стыдом, обрушивается на меня безжалостной волной.

У меня перехватывает дыхание, я впервые рассматриваю его лицо вблизи и замечаю золотистые круги вокруг его ярко-зеленой радужки. Это зрелище завораживает меня.

Я бы хотела, чтобы он наклонился и снова прикоснулся своими губами к моим. Но какая женщина может желать еще одного поцелуя от преступника?

Я.

Мне хочется большего.

Я жажду всего, что он может мне предложить.

И хочу его прямо сейчас.

Снова. И снова. И снова.

Я вспоминаю все ночи, которые провела под тяжелым телом Вика. Вспоминаю, как он использовал мое тело для своего удовольствия, когда мое наслаждение превращалось в боль, а затем – в безразличие. В моей памяти всплывают воспоминания о том, к чему Вик принуждал меня всего несколько часов назад, и о том, как он постоянно ограничивал свободу без моего согласия. Я думаю об этом, и мне хочется получить от Грэйсина еще одну порцию запретного удовольствия. Я жажду этого, потому что впервые за много лет ощущаю себя по-настоящему живой.

Впервые за долгое время я испытываю наслаждение. Мое тело снова принадлежит мне. Я обвиваю руками его шею и целую его. Грэйсин удивлен, из его горла вырывается низкий горловой звук, и ему требуется несколько секунд, чтобы обнять меня в ответ. Мне нравится, что я могу удивить, вызвать у него восхищение. Я рада, что у меня есть возможность шокировать его и заставить его желать меня.

Меня.

Его сильные руки больше не нежны, и Грэйсин больше не сомневается. Он обхватывает меня за пояс и притягивает к себе, пока между нашими телами не остается всего пару миллиметров свободного пространства. Пока я не перестаю отрицать, что он так же возбужден, как и я, пока в моих мыслях не остается ничего, кроме ощущения его горячей твердой плоти, прижимающейся к моему животу, и влажного тепла, разливающегося между моих ног и наполняющего воздух вокруг нас ароматом желания.

Мои пальцы нежно скользят по его взъерошенным волосам, и от этого мягкого, шелковистого прикосновения по моей коже пробегают мурашки. Из его груди вырывается глубокий, рокочущий звук, но я никогда в жизни не слышала ничего более сексуального. Я повторяю это движение руками еще несколько раз, а затем провожу ногтями по его голове. В этот момент в Грэйсине будто что-то щелкает, и я готова поклясться, что слышу, как он теряет самообладание. Мгновение – и он прижимает меня к стене. Эти два миллиметра пространства между нами исчезают сами собой, превращаясь в бездонную пропасть страсти и вожделения. Он так близко, что кажется, будто хочет стать частью меня. От этого чувства по моей спине пробегают мурашки, напоминающие паучьи лапки. Наша одежда – тюремный комбинезон и форма медсестры – не мешает мне ощущать все нюансы происходящего. Когда Грэйсин понимает, что я не собираюсь сопротивляться, он просовывает ногу между моих ног, а затем раздвигает их.

Лишь его тело прижимает меня к стене. Его руки свободны, и он подхватывает меня под колени, заставляя обнять его за талию ногами. Я ощущаю его твердость прямо напротив своего естества и стону ему в губы.

Грэйсин прикрывает мой рот ладонью, чтобы заглушить звуки, которые я не могу сдержать, а затем пристально смотрит на меня и поворачивает мою голову в сторону, он хочет добраться до моей шеи. Он покрывает ее поцелуями, прокладывая путь к уху, и его язык творит такие вещи, что рука, прикрывающая мой рот, кажется совершенно необходимой. Но даже несмотря на нее, мои стоны эхом разносятся по маленькой комнате.

Словно прочитав мои мысли, Грэйсин наклоняется ко мне и шепчет:

– В любой момент они могут войти в эту дверь и увидеть, какая ты распущенная грязная девчонка, – он подчеркивает свои слова медленным движением бедер. И, клянусь, я чувствую каждый бугорок и каждую жилку на его члене.

Я не отвечаю, это бесполезно, мой рот закрыт его рукой. Но моя реакция проявляется иначе: запах возбуждения усиливается, и я чувствую, как моя медицинская форма промокает между ног. Мне становится стыдно, и я заливаюсь румянцем, осознавая, что Грэйсин может заметить мое желание и, возможно, уже почувствовал его.

Как бы я ни старалась сдержаться, из моего горла вырываются хриплые, сдавленные крики. Мой разум мечется между мыслями о возможно проходящих мимо офицерах и твердым членом между моих ног. Это сочетание действует на меня как афродизиак.

Я должна была бы от него отстраниться. Порядочная женщина так бы и поступила, она бы не позволила себя целовать.

Но он нежно касается языком кожи за моим ухом, в том месте, которое всегда было очень чувствительным, и его горячий и резкий выдох рассеивает все мысли, которые я только что пыталась собрать воедино. По моей коже пробегает дрожь, а его прерывистое дыхание окутывает меня, словно кокон. Я цепляюсь за его плечи с такой силой, что, кажется, могу оставить на его коже синяки, но Грэйсин ничуть не возражает. На мгновение я задумываюсь о его травмах и беспокоюсь, не причинила ли ему боль, но не могу спросить его об этом. В эту секунду он слегка меняет положение, приподнимая мои бедра. Выпуклая головка его члена касается моего клитора под идеальным углом, и мой мир рассыпается на осколки. Я забываю о правилах и условностях, об ожиданиях и даже о законе, который гласит, что я не должна прикасаться к этому человеку и поощрять его внимание. Я не могу вспомнить, что он мой пациент и к тому же осужденный преступник. Во мне просыпается темная и порочная сторона, и вместо того чтобы оттолкнуть его, я притягиваю его к себе. Он издает резкий сексуальный рык мне в ухо, и, выгнув спину, я широко раздвигаю ноги, чтобы его бедра могли поместиться между ними. От такой растяжки внутренняя часть моих бедер горит, но это не имеет значения. Внутри меня нарастает тепло, и я словно превращаюсь в дикое и бездумное существо. Все, что я знаю – это то, что мне хочется большего.

Больше прикосновений.

Больше близости.

Больше раскрепощенности.

Чтобы сдержать стон удовольствия, Грэйсин впивается зубами в мое плечо, оставляя на коже след от укуса. Его пальцы сминают мои губы до боли, и я чувствую вкус крови там, где мои зубы прокусывают нижнюю губу. Затем он шепчет мне на ухо голосом, похожим на голос самого дьявола:

– Ты жаждешь этого. И твое желание настолько сильно, что я почти чувствую его вкус.

В ответ на это я издаю жалобные, почти животные звуки.

– Я хочу дать тебе это, Тесса, – его движения слегка замедляются, и я едва не плачу от досады. – Позволь мне дать тебе это.

Я бы непременно вскрикнула, если бы убрав руку от моего рта, он не заменил бы ее своими губами. Внезапно он начинает имитировать языком движения его члена, и двигает им в такт своим бедрам в быстром ритме. Я забываю, как дышать, говорить и думать о чем-либо, кроме движений бедер и губ.

Я и представить не могла, что на свете существует нечто настолько приятное.

Он заводит руку мне за спину, заставляя слегка выгнуться, и в этот момент я слышу, как за незапертой дверью раздается смех одной из медсестер. Меня снова поражает осознание того, что мы делаем что-то нехорошее и неправильное. Но в этот момент его рука оказывается на моем горле, и меня охватывает волна острого возбуждения.

Он сжимает мою шею, и перед глазами у меня мелькают искры. Я запрокидываю голову и ударяюсь о стену как раз в то мгновение, когда он успевает подавить стон, готовый сорваться с моих губ. Я полностью погружаюсь в ощущения, сосредоточившись на его твердом члене, который пульсирует напротив моего влажного лона. Не в силах сдержать беззвучный крик, я ощущаю, как по моему телу прокатываются волны удовольствия.

Не думаю, что когда-нибудь смогу забыть эти ощущения. Его член твердый и длинный, а пустота внутри меня требует, чтобы он заполнил ее. От этого желания у меня буквально текут слюнки, и даже когда я прихожу в себя, оно не остывает.

Грэйсин все еще обнимает меня за талию, настолько нежно, насколько это для него возможно. Затем я снова слышу разговор медсестер. Их голоса звучат тихо, но разборчиво. Они обсуждают какое-то телевизионное шоу. Это обычный разговор, но мне кажется, что мой мир только что перевернулся с ног на голову.

Грэйсин пристально смотрит на меня, и я не сомневаюсь, что он замечает, как изменилось выражение моего лица. Он обладает поразительной способностью видеть и понимать слишком многое. Мое тело, которое только что было раскалено докрасна, начинает остывать, и с этой прохладой приходит ужас.

Боже, что я только что натворила.

Глава 8

Лишь два раза в жизни у меня был секс на одну ночь. Однако сейчас я чувствую себя гораздо хуже, чем после него. Грэйсин словно олицетворяет собой запретный и опасный плод удовольствие, которое он мне дарит, схоже с эффектом от запрещенного напитка: восторг при употреблении и разочарование, когда действие заканчивается. Так же и этот человек: он одновременно вызывает ужас и привыкание.

Неправильность того, что мы совершили, кажется мне чем-то сродни сильному удару в солнечное сплетение, однако даже он был бы лучше. Насилие, которое проявляет по отношению ко мне Вик, ничтожно в сравнении с тем, что происходит сейчас.

Из-за влажности между ног мое нижнее белье прилипает к телу, и это вызывает неприятное осознание того, как сильно я ошиблась. Когда Грэйсин слегка отстраняется и мои ноги вновь касаются пола, мои щеки заливает румянец. Чувствуя себя совершенно опустошенной, я переминаюсь с ноги на ногу и пытаюсь понять, что мне следует делать дальше. И вздрагиваю от боли, вызванной тем, как широко он раздвинул мои бедра, чтобы я могла принять его.

Я не могу найти слов, потому что моя нерешительность меня словно парализует.

Что же, черт возьми, мне теперь делать после такого грандиозного провала?

Тупая пульсирующая боль внутри меня все еще требует удовлетворения, несмотря на стыд, который готов поставить меня на колени. Мне не было так плохо даже когда Вик избил меня в первый раз. Когда шок проходит, дрожь в моих пальцах усиливается, а за ней приходит ужас. Грэйсин приподнимает мое лицо, и место на шее, где всего несколько секунд назад была его рука, начинает пульсировать от прилива крови. Раньше Вик уже много раз проделывал со мной подобное, но я никому об этом не рассказывала, потому что сама ему это позволяла. Осознание того, что я так открыто проявляю свою слабость, причиняет мне глубокую боль. Мне хочется убежать, глаза наполняются слезами, которые я изо всех сил стараюсь сдержать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.