Кира Гольдберг
Мелочи с Камчатки

Глава

Посвящается памяти моей прабабушки, Булгаковой Елены Иосифовны

Вот всё, чем богат я!

Лёгкая, словно жизнь моя,

Тыква-горлянка. Кувшин для хранения зерна.

Басё

МОЯ КОЛЫБЕЛЬ

В конце тысяча девятьсот тридцать восьмого мне исполнилось одиннадцать.

Перед новым годом взрослые любят подводить итоги. Всё сливается: папины рабочие бумажки, которые я разглядывала урывками и тайком («план по вылову рыбы выполнен на 120%», «повальная цинга», «триста пар сапог на тысяча четыреста тридцать человек рабочих»), страницы из маминой толстой тетради (ячневая каша, 1 кг – 1 руб. 10 коп.; дес. яиц – 5 руб.; вискозные чулки – 1 руб. 28 коп.), мой читательский дневник (Хаггард, Рид, Буссенар…). Триста с хвостиком дней проглядывали сквозь плотные числа и буквы, показывали: вот, смотри-ка, что произошло за год.

Теперь папы нет. А тогда… Тогда привычку с итогами мы заимствовали у Робинзона Крузо. Он делил дневник на две колонки, «добро» и «зло». И самозабвенно верил: во всяком зле отыщется добро.

В те дни я много спала, надеясь отыскать папу во сне. Но снилось другое: я стояла на крыльце, в большом комбинезоне, как у рабочих, с тонкой веткой в руках. Напротив меня толпились кули – так на Камчатке называли китайцев-носильщиков. В Москве они бродили по дворам и продавали детские игрушки, и их звали «ходя-модя». А у нас – кули. Десяток желтолицых мужчин с приплюснутыми лицами, с узким разрезом глаз, в смешных шляпах семенили туда-сюда. Они переносили наши вещи. Мешки с мятными пряниками, поеденные крысами. Разбившуюся пепельницу с мопсом. Книгу «Детство Никиты», которую папа подарил на Новый год. Она была особенно дорога мне. После переезда одноклассница из новой школы приходила ко мне в гости, мы приглашали маму к столу и читали все втроём. Потом девочка эта сказала маме: «Спасибо, что научили меня читать. То есть… Не грамоте, а тому, что научили видеть смысл». Исчезла книга, а вместе с ней – моя подруга. До сих пор я не знаю, зачем всё это было надо… Варёные бигуди. Петушиное перо. Наручный компас с треснувшим стеклом. Чулки, которые хоть сколько чини при помощи аккуратных стежков, всё равно износятся… Китайцы бегали, суетились, а я стояла и командовала. Надеялась: теперь всё уцелеет. Но уцелели только фотографии в рамках, рядом с которыми мы с мамой зажигали свечи.

От свечей тепло… А вот на Камчатке – зябко. От холода на Камчатке спасались в бане. Древесина потемнела почти до черноты, дым от берёзовых дров съедал глаза. Натянула исподнюю рубашку, обернулась полотенцем, накинула сверху фуфайку – и бегом обратно, в большой, деревянный, заиндевелый дом. Он условно делился на три части. В одной хранились продукты, другая принадлежала нам, третья и самая большая – бывшему начальнику рыбного управления, Виктору Григорьевичу Вулфу. В нашей комнате я помню диван у окна и мамину швейную машинку. Письменный стол, папины стопки бумаг, клетку с поющим кенором. Печь-голландку, большой сундук, буфет и шифоньер.

Мир, конечно, не ограничен комнатой. Прибрежную землю прятала высокая солёная трава с членистыми, разветвлёнными стебельками. Папа рассказывал, что это солерос и что раньше его собирали и сжигали, а из золы делали стекло и мыло. Рядом высились могучие ивы, своими ниспадающими ветвями как бы скрывающие наш край от чужих глаз. Мы собирали грибы, кедровые орехи, а на сопках высаживали картофель. Подножия гор летом окрашивались «в крапинку»: чёрная шикша, жёлтая морошка, голубая жимолость и моя любимая красная брусника. За нашим посёлком тянулась тундра, поросшая ягелем – казалось, что осыпались с неба игольчатые, удивительно фигурные снежинки и так и остались лежать, забыли растаять. Или что кто-то связал за ночь длинную-длинную узорчатую скатерть и накинул на землю, чтобы снова укрыть всё богатство от чужаков. Родители запрещали туда бегать – слишком много там скрывалось болотистых ямок-колодцев, со дна которых пробивался пар.

РЫБА И ПРЯНИКИ

С нашим соседом, Вулфом, я пересекалась только на кухне – боялась его. Старость проглядывала через его натруженные, мозолистые руки, крючковатый нос, сгорбленную спину, запавшие глаза. Я всё время разглядывала отвратительную волосатую родинку внутри ушной раковины. На пенсию он вышел год назад. Каждый день уходил на завод, брал себе рыбину и банку икры. За пределами комнаты Вулф неизменно появлялся в старом и поношенном, но в тщательно выглаженном костюме и вычищенных ботинках, неважно, шёл он выносить мусор или ужинать на кухне. Этот костюм постоянно штопала и перешивала моя мама. Иногда Вулф надевал шляпу, брал трость и трубку. Одежда его оставалась чистой недолго – руки не слушались, икринки падали на штаны и пиджак. В комнату он возвращался заляпанным, пропахшим рыбой, и костюм блестел от чешуек, как от бисера.

Кухня – тесная, душная, с вечно перегорающими лампочками. Рядом с плитой – стол, на нём – обрывки газет, на которых разделывают рыбные тушки, особый деликатес – брюшки и пупки. Рыбы молчали, разговаривали одни газеты, какими-то непонятными словами: «Раскрытие и расстрел шайки шпионов!», «Приветствуем приговор!», «Проклинаем врагов!».

– Рыба, рыба… Устал от неё. Мандаринов хочу. Смотри, Лиля, что будет, если фрукты не есть, – Вулф манил меня указательным пальцем. Оттопыривал нижнюю губу и высовывал язык, располосованный красными загрубевшими линиями. Некоторые зубы выпали, другие выглядели «голыми», не прикрытыми дёснами, а сами дёсны сильно кровоточили. Рот Вулфа неожиданно растягивался в кошмарной, пустой ухмылке. Старик брал салфетку, вытирал руки, – вот так вот. Многие моряки умирали не от морских сражений, а от цинги, дорогая, никакой романтики тут нет, – Вулф курил, выпускал колечки дыма, – ты тоже уедешь, Лиля… Одна вот убежала, так и не привезла мне мандарины, и ты здесь не останешься, – старик докуривал и шёл разделывать рыбу. Промывал её под холодной водой, смывая слизь и частички мусора. Резкими движениями блестящего ножа соскребал чешуйки.

Старик заразил меня мечтой о тропических плодах. Я долго думала о мандаринах и в то же время отгоняла эти мысли – боялась разочароваться. Фрукты и овощи привозили в основном консервированные, из Китая, с рисунком Великой китайской стены на банках. Свежих было мало, и тыкву, подаренную соседями, я впервые попробовала в девять лет. Овощ показался мне отвратительным и по запаху, и по вкусу.

Не один Вулф ел морепродукты. Иногда мы с папой шли на пристань, где ужинали рабочие. Посередине стояла большая бочка, где варили крабов. Была в этом особенная возможность проявить любовь к окружающим тебя людям – не прийти на всё готовое, когда всё разлито по маленьким плошкам, а самой зачерпнуть мясо с бульоном, заботясь о ближнем, думая, чтобы хватило всем. А иногда папа тоже приносил икру домой. Он работал заместителем начальника рыбного управления, до этого изучал экономику и японский язык. Деловой японский, для разных переговоров, и обычный, «для людского общения», как говорил папа. Отдельно шёл курс по японской литературе, после которого папа полюбил стихи «старика Басё».

Бочонки с рыбокомбината папа ставил в обшарпанной, полутёмной кладовой – из-за холода икра не портилась и стояла долго. Точнее, могла бы стоять, если бы не крысы. Иногда они прогрызали дно бочек. Среди мелких тёмно-оранжевых и красных шариков мерцали чужие глаза-бусинки. Эти глаза смотрели на меня и в комнате, ночью. Изредка папа приносил любимое мамино лакомство – пряники с мятой. Крысы пробирались в комнату, чтобы и их утащить. Вулф ухахатывался: «Надо же! Крысы, уставшие от красной икры, лакомятся мятными пряниками! Гурманы, ну и ну!». Вулф смеялся, но при виде крыс морщился, и лицо его становилось противнее.

– Гадкие они, Лиля. Ничего, потом узнаешь. Инфекцию разносят, вредят. Чуму вот навели когда-то. А слышала ты, Лиля, что они прожорливые? Солдатам и морякам уши отгрызают, пока те спят?

Когда утром папа уходил на работу, я перебиралась в кровать к маме. Мало крысам икры, мало пряников, вдруг человеческих ушей захочется? С мамой спокойнее. Мне нравилось любоваться ею, пока она спит. Лицо у мамы было овальной формы, с удлинённым прямым носом. Днём карие глаза лучились, а мягкую, великодушную улыбку подсвечивали веснушки. Вместе с тем на мамином лице как бы читался укор всему грешному и непристойному, что окружало её. Ночью она, с рассыпанными по подушке тёмно-каштановыми волосами, с длинными ресницами, со слегка приоткрытым аккуратным ртом становилась самой безмятежностью.

Если невмоготу становилось есть икру, папа старался добыть овощи и специи. На сковороде он смешивал яйца, помидоры, чеснок, кинзу и чабрец.

– Давай-ка, ешь. Ну что за ребёнок? Ты глянь, какая худющая… А знаешь, что это? Настоящая еда древних ацтеков и майя.

Я глядела на папу с прищуром и недоверием.

– Вот вырастешь, мы с тобой съездим в Мексику. Выпьем бульон на первое, на второе закусим тортильей с индюшачьим мясом и бобами, а на десерт будут тропические фрукты. Но чтобы вырасти, надо хорошо кушать и набираться сил, Лиля.

– Ну и сказочник же ты, Миша, – смеялась мама.

НЕМНОГО О СОБАКАХ

Я долго болела гайморитом. Иногда папа отпрашивался с работы, чтобы отвести меня к врачу. Мы ходили в больницу на противную процедуру под названием «Кукушка». Ложишься на кушетку, тебе при помощи шприца или трубки вводят в ноздрю раствор, а ты лежишь и как дурак повторяешь: «Ку-ку», «ку-ку»… Не считаешь, сколько жить осталось, а стараешься, чтобы слизь в горло не попала. Папа знал, как я терпеть не могла прочищать нос, и всякий раз придумывал, чем бы меня порадовать.

Помню, как-то мы вышли из кабинета, папа присел на корточки, чтобы поравняться со мной, и спросил:

– Хочешь, зайдём к дяде Вале? Они овчарку купили, назвали Хэппи. А вечером дойдём до рынка, поможешь дяде Вале выбрать подарок на день рождения.

Дядю Валю я знала давно. Он был постарше папы, выше, шире в плечах и лохматее. С щекотными усами и добрыми-добрыми глазами. Работал на рыбоконсервном заводе. Часто приходил в гости, с гостинцами и гитарой. Мы дружили семьями. Мама близко общалась с его женой, тётей Инной. А я дружила с их сыном, Володей.

У порога их дома нас встретила высокая, мускулистая собака со стоячими ушами. Я не боялась собак, но перед Хэппи чувствовала себя неуверенно. Она часто дышала, высунув язык, и я смотрела на её зубы. Все на месте, все ровные, чистые, острющие. Наверное, хорошо разрывают мясо… Да и рыбу тоже. Вулф бы обзавидовался.

За спиной, положив руку мне на плечо, стоял папа. Я вспомнила его историю о собаках. Папа тогда жил в Москве, возвращался с учёбы и решил пойти дворами. С центральной, оживлённой улицы он словно попал в совершенно другое пространство. Тянущиеся вверх дома окружали со всех сторон. Лампочки не работали. Ветер свистел. Папа шёл мимо заброшенного склада и увидел большую стаю собак. Бежать нельзя – собаки по движению узнают, жертва перед ними или опасность. Они смотрели, смотрели и залаяли. Лай – это сигнал, как объяснял папа. Способ вызвать движение и понять, опасность это или нет. Собаки щетинились и скалились, папа стоял спокойно, сжав кулаки в карманах брюк. Он сразу распознал вожака своры. Они внимательно смотрели друг на друга, пока папа не решился двинуться вперёд, спокойным шагом, без рывков. Вожак медленно поворачивал голову и следил за чужими движениями. Папа решил, что его отпустили, и пошёл дальше. Он говорил, что этот вожак очень сообразительный, как Хэппи.

Дядя Валя взял печенье со стола и протянул мне.

– Держи, угости Хэппи.

Я взяла печенье, сжала и спрятала руку за спиной. Боязно подходить. Боязно, что сожму слишком сильно, и печенье раскрошится.

– Хэппи, маленький, – дядя Валя не грозил пальцем, он тоже держал руки за спиной, но строго глядел на овчарку. Хэппи сам подошёл ко мне, понюхал. Я решилась и на открытой ладони протянула печенье. Он осторожно взял его и захрустел.

– Вот и всё, мои поздравления. Теперь вы знакомы, – дядя Валя хлопнул меня по плечу, – Хэппи у нас умный. Если чувствует, что какая-то собака в упряжке лукавит, тут же останавливается и треплет за уши, только потом бежит дальше. А как его Инна любит, умора… Мы же всех кормим кетой или горбушей, а она ему, чудачка, как щенку, рыбу отваривает. Ещё и вилкой кости выцепляет.

Папа уходил с дядей Валей на охоту, а я оставалась с тётей Инной, чтобы позаниматься иностранным языком. Она всегда представлялась мне, как настоящая английская леди – в блузке, приталенном жакете с широкими плечами, юбке, туфлях на небольшом каблуке и шляпке. Время было непростое, поэтому Инна покупала ткань и отдавала её маме, чтобы она сшила костюм. А иногда мама просто перешивала старые юбки. Инна, в отличие от мамы, часто пользовалась помадой, придавала губам форму «домика». Волосы она подстригала коротко, оставляя чёлку до бровей и косой пробор – эта причёска называлась «долли систэр». Признаться честно, я не всегда хорошо готовила уроки. Тогда тётя Инна грозила пальцем и говорила: «Шейм он ю, Лиля, шейм он ю…». Но одна считалочка осталась со мной навсегда.

– Один, один, один, маленькие собачки бегут? – Инна стучала по столу, отбивая ритм.

– Уан, уан, уан, литл догз ран, – я отвечала медленнее заданного темпа. Зато широко открывала рот и старалась чётко проговаривать непривычные, непонятные сочетания звуков. Наверное, мне бы тоже подошли губы в виде «домика»…

– Всё верно, Лилечка. Больше носового призвука. Поехали дальше. Два, два, два, коты видят тебя?

– Ту, ту, ту, кэтс си ю?

– Ну, что это за поезд помчался? Я, конечно, сказала «поехали», но другое имела в виду. Давай-ка с чувством, с толком, с расстановкой, а то кэтс си ю. Ладно, продолжим. Четыре, четыре, четыре… на полу крысы?

Я вскрикнула.

– Где крысы?!

– Господи, напугала… В считалочке, успокойся… На полу, который в считалочке.

Я выдохнула.

– Фор, фор, фор, рэтс он зэ флор?

– Всё здорово, только без «эр» на конце. Десять, десять, десять, поймай меня, если сможешь?

– Тэн, тэн, тэн, кэтч ми иф ю кэн!

После охоты вернулся папа, и мы отправились на рынок. Он представлялся мне большой коробкой, с игрушками-людьми внутри, разными, непохожими друг на друга. Я впервые потерялась в лабиринте прилавков и витрин. Хотела посмотреть чулки. Отпустила папину руку, отбежала на несколько метров, а когда вернулась, его не оказалось на месте. Я не хотела оставаться одна среди деревенского говора, ругательств и нескончаемого «Конечно, идёт! Вы посмотрите, какая красавица! Невеста!», «Скидки! Только сегодня!», «Два ящика по цене одного!». Рядом с укутанными в шали тучными женщинами, с маслом, сахаром, мукой и яйцами. С худенькими, низкими старушками в платках, с бельём и тканями. С грузными усатыми мужчинами, с папиросами и мылом. И, главное, с рыбными прилавками, с их густым, тошнотворным запахом, блестящими чешуйками, отрезанными рыбьими головами, глядящими в пустоту. Картинки плыли перед моими глазами, но замерли, как только папа подошёл сзади и коснулся плеча.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.