# Оглянуться назад

Хуан Габриэль Васкес

Васкес написал блестящий роман-ретроспективу на основе реальной биографии режиссера и показал, как большая история вторгается в жизнь конкретного человека, но одновременно жизнь наполняет большую историю множеством смыслов.

В октябре 2016 года колумбийский режиссер Серхио Кабрера приезжает на ретроспективу своих фильмов в Барселоне. Это трудное для него время: только что умер его отец, а отношения с женой находятся в глубоком кризисе. У Серхио есть несколько дней, чтобы оглянуться назад, вспомнить события, которые сделали его тем, кем он есть на самом деле. Гражданская война в Испании, Культурная революция в Китае, партизанская борьба в Латинской Америке – это не просто отвлеченная история, но юность, отданная на борьбу за идеалы. Иногда жизнь – это больше, чем затянувшееся приключение. Особенно если человек становится участником исторических событий, которые перевернули мир.

The copyright notice is the following:

© Fotografías interiores: Archivo personal de Sergio Cabrera, Marianella Cabrera y Carl Crook

© Juan Gabriel Vásquez, 2020

© Синицына Д. И., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Livebook Publishing LTD, 2024

* * *


> Посвящается Серхио Кабрере

> и Сильвии Жардим Суареш

> А также Марианелле Кабрере

> По нашему мнению, любой роман должен представлять собой биографию человека или историю случая, а любая биография человека или история случая должна представлять собой роман.

> ФОРД МЭДОКС ФОРД


## Часть первая. Встреча в Барселоне

### I

Серхио Кабрера, как он сам мне рассказал, узнал про происшествие с отцом на третий день в Лиссабоне, по телефону. Звонок застал его на площади Империи, в сквере с широкими мощеными дорожками, где его дочь Амалия, которой тогда было пять лет, училась управлять только что подаренным непослушным велосипедом. Серхио сидел рядом с Сильвией на каменной скамейке, но отошел поговорить к выходу из сквера, как будто близость другого человека мешала ему сосредоточиться на подробностях услышанного. Насколько он понял, Фаусто Кабрера сидел на диване в гостиной своей боготинской квартиры и читал газету, но вдруг подумал, что цепочка на входной двери не накинута. Он резко встал и потерял сознание. Найибе, его вторая жена, как раз вошла в гостиную сказать, мол, не утруждайся, сиди, с цепочкой все в порядке, и успела поймать его, чтобы он не рухнул на пол. Она немедленно позвонила их дочери Лине, которая в тот момент была в Мадриде, а Лина позвонила Серхио.

– Скорая уже едет, – сказала она. – Что будем делать?

– Ждать, – ответил Серхио. – Все обойдется.

Но сам он в это не верил. У Фаусто было отменное здоровье и сил, как у человека на двадцать лет моложе, но все же ему исполнилось девяносто два, а в этом возрасте все сложнее: болезни рискованнее, происшествия опаснее. Каждый день он вставал в пять утра и упражнялся в тайцзицюань, но энергии становилось все меньше; утомленное годами тело требовало все новых и новых уступок. Мозг Фаусто работал кристально ясно, и физические немощи его страшно раздражали. Жить с ним, насколько знал Серхио, стало трудно, дома царило постоянное напряжение, поэтому никто не возразил, когда Фаусто объявил, что собирается съездить в Шанхай и Пекин. Трехмесячная поездка по местам, где он был счастлив и где бывшие ученики из Школы иностранных языков собираются всячески его чествовать. Что может пойти не так? Да, возможно, такое протяженное путешествие в столь почтенном возрасте – не самый благоразумный поступок, но ни одному живому человеку еще не удавалось отговорить Фаусто Кабреру, если уж он что-то решил. Так что он поехал в Китай, насладился чествованием и вернулся как раз ко дню рождения. А несколько недель спустя после возвращения с другого края мира не дошел от дивана до входной двери и теперь отчаянно цеплялся за жизнь.

Жизнь, нужно сказать, весьма примечательную. Фаусто Кабрера был выдающимся деятелем, о котором в театральных (а также телевизионных и кинематографических) кругах говорили с благоговением, как говорят о первооткрывателях, хотя путь его не отличался безупречностью и врагов – впрочем, и друзей тоже – у него хватало. Он первым придумал использовать метод Станиславского в декламации стихов, а не только в актерской игре, основал школы экспериментального театра в Медельине и Боготе и однажды осмелился поставить Мольера прямо на арене для боя быков Сантамария. В конце сороковых он вел на радио передачи, которые изменили представление о поэзии, а когда в Колумбию пришло телевидение, стал одним из первых режиссеров и самых знаменитых актеров телетеатра. Позже, в менее спокойные времена, он пользовался репутацией, заработанной на ниве сценических искусств, чтобы прикрывать свою деятельность в рядах колумбийских коммунистов, – многие ненавидели его за это, пока смутные годы не канули в забвение. Молодым поколениям он запомнился в первую очередь по одной роли в кино – в «Стратегии улитки», самом известном и, пожалуй, самом удачном, на собственный взгляд режиссера, фильме Серхио. Фаусто играл там анархиста-испанца по имени Хасинто, устраивающего в сердце Боготы маленькую народную революцию. Играл так естественно, так уютно вживаясь в шкуру персонажа, что Серхио, когда у него спрашивали про фильм, любил говорить:

– Просто он сыграл самого себя.

Теперь, выйдя из сквера и шагая рядом с Сильвией между монастырем Жеронимуш и набережной Тежу, пока Амалия впереди боролась с велосипедным рулем, Серхио спрашивал себя: не следовало ли ему в последние годы видеться с отцом почаще? В любом случае это было бы нелегко, потому что в его собственной жизни две вещи занимали все время и внимание, так что ни на что другое сил не оставалось. Во-первых, телесериал, во-вторых, попытка спасти свой брак. Сериал рассказывал историю журналиста Хайме Гарсона, друга и единомышленника Серхио, чьи блестящие сатирико-политические программы так насолили крайне правым, что те подослали к нему наемных убийц: в 1999 году Гарсона застрелили, пока он в своей машине ждал зеленого света на перекрестке. Что касается брака, то причины, по которым он рушился, ускользали и от Серхио, и от его жены. Португалка Сильвия была на двадцать шесть лет младше; они познакомились в 2007 году в Мадриде и несколько лет счастливо прожили в Боготе, но потом что-то сломалось. Они решили – хоть и сомневались в своем решении, – что лучше всего или по крайней мере спокойнее будет временно разъехаться, и Сильвия отправилась в Лиссабон, но не так, как возвращаются в свою страну, к своему языку, а так, как прячутся переждать бурю.

Серхио как-то жил без них, но чувствовал, что расставание нанесло ему гораздо более сильный удар, чем он осмелился бы признаться. И тогда подоспела возможность, которой он, сам того не осознавая, давно ждал: Фильмотека Каталонии устраивает ретроспективу его фильмов, и Серхио приглашают в Барселону на длинный уикенд, с четверга, 13 октября, по воскресенье. Сначала открытие – обычное мероприятие с шампанским и живой музыкой, где все жмут ему руки и нахваливают. Такие приемы Серхио переносил плохо вследствие природной застенчивости, но никогда не отказывался участвовать, поскольку в глубине души считал, что никакая застенчивость не может оправдать поступков, выглядящих неблагодарностью. А в следующие три дня Серхио будет присутствовать на показах своих фильмов и обсуждать их с заинтересованной эрудированной публикой. Все складывалось наилучшим образом. Он сразу же решил, что примет приглашение в Барселону и заодно заедет в Лиссабон, проведет несколько дней с женой и дочерью, починит то, что сломалось в его семье, или по крайней мере глубже поймет причину поломки. Организаторы купили ему билеты с учетом этих пожеланий.

Так что, когда 6 октября Серхио приехал в аэропорт в Боготе, он знал, что из Барселоны сразу улетит в Лиссабон. От выхода на посадку позвонил отцу: за всю жизнь ни разу не улетел из страны, не попрощавшись с ним по телефону. «Когда вернешься?» – спросил Фаусто. «Через две недели, пап». – «Ладно, хорошо, тогда и увидимся». – «Да, тогда и увидимся», – ответил Серхио, думая, что они тысячу раз обменивались этими самыми фразами в тысячах звонков, и простые слова перестали быть словами, утратили ценность, как вышедшие из употребления монеты. В аэропорту Эль-Прат его встречал сотрудник фильмотеки, чтобы перехватить ручную кладь. Серхио вызвался привезти в ней все необходимое для ретроспективы: в первую очередь, жесткие диски с фильмами, но и кое-какие фотографии со съемок, и даже пару рукописей сценариев, чтобы можно было показать на выставке. Сотрудник, худощавый молодой бородач в толстых очках с черной оправой и футболке, которая, очевидно, должна была иронично изображать тюремную робу, крайне серьезно взял у Серхио чемодан и спросил, будет ли с ним еще кто-то. «Мы тогда двухместный номер закажем», – пояснил он.

– Приедет мой сын, – сказал Серхио. – Его зовут Рауль. Но в фильмотеке должны быть в курсе.

Это решилось несколько дней назад. Сильвия не смогла бы приехать, даже будь между ними все в порядке: во-первых, ее работа совершенно не терпела отлучек, во-вторых, Амалия должна была вот-вот пойти в новый садик. А раз так, то Серхио просто не мог не пригласить Рауля, единственного сына от предыдущего брака. Мальчик только что начал последний класс школы и в каждом мейле спрашивал, когда они увидятся. С их последней встречи прошло два года, потому что Рауль жил с матерью в Марбелье, лежавшей за пределами обычных перемещений Серхио. Он должен был прилететь в Барселону в четверг после уроков: как раз успеет на открытие, а потом проведет почти полных три дня с отцом, посмотрит те фильмы, которых раньше не видел, и пересмотрит те, что видел, с хорошим звуком и изображением, в нормальном кинозале. К тому же Рауль никогда не бывал в Барселоне, и идея показать ему город одновременно со своими фильмами представилась Серхио странно привлекательной. Как раз об этом он думал, когда самолет сел в Лиссабоне. У выхода его ждала Сильвия, и от ее лучезарной улыбки у него возникло чувство, будто он не прилетел в гости, а вернулся домой. Только потом он увидел, что Амалия тоже приехала его встречать, несмотря на поздний час. Вид у нее был совсем не усталый. Она бросилась к нему на шею, и Серхио сказал себе, что не зря сделал этот крюк.

Ему было так хорошо, что он даже не расстроился, узнав, что авиакомпания потеряла чемоданы. Из трех сданных в багаж в Боготе до Лиссабона добрался только один. Женщина за желтой стойкой развела руками: ничего не поделаешь, придется приехать еще раз в понедельник утром. Но никакие неприятности и утраты не могли отвлечь Серхио от счастья видеть семью. В субботу, гораздо раньше, чем диктовал джетлаг, он пошел гулять с Амалией: она взяла его за руку и повела показывать район Бенфика, сводившийся в ее представлении к улице Мануэла Феррейры ди Андради и любимой кондитерской «Калифа». Серхио купил дочке ее обожаемые крокеты, отвел на день рождения к подружке, слушал, как она поет португальские песни, и сам пытался петь, а в воскресенье события дня повторились, только в компании Сильвии. Вечером он сказал жене: «Я рад, что приехал». И в целом, это была правда.

Когда позвонила его единокровная сестра Лина, Серхио почувствовал себя так, будто реальность двинула его наотмашь по лицу. Утром они с Сильвией съездили в аэропорт забрать чемоданы, а на обратном пути купили Амалии невыносимо розовый велосипед с подсветкой руля и люлькой для куклы на багажнике, а также шлем в тон. Вот почему звонок застал его в сквере на площади Империи, напротив монастыря Жеронимуш. Небо было чистое, вода в Тежу слепила белой рябью, а тротуары так блестели, что у Серхио заболели глаза и по дороге к машине ему пришлось надеть черные очки. Легкость шага улетучилась, беззаботное счастье от нового велосипеда и удовольствие видеть, как Амалия, сосредоточенно сжав губы, пытается ехать прямо, пошли ко всем чертям.

К дому № 19 по улице Мануэла Феррейры ди Андради они подъехали в семь часов вечера. Серхио вынул из багажника тяжелые чемоданы и покатил к подъезду, а Сильвия отправилась кружить по кварталу в поисках места для парковки. И тут телефон в кармане снова завибрировал, и на экране высветился недавний номер. Нажимая на зеленую трубочку, Серхио уже знал, что сейчас скажет Лина, знал каждое слово, потому что для этого существует очень мало слов. Когда пришли жена с дочкой, он все еще стоял у подъезда, в галерее с мраморным полом и зелеными изразцовыми колоннами, стоял, окаменев, с телефоном в руке – в лицо дул ветерок, рядом, словно два верных пса, притулились чемоданы, – и думал, что, несмотря ни на что, судьба оказалась к нему благосклонна: лучше всего было услышать такую новость именно в этом месте и в этой компании. Он взял Сильвию за руку, подождал, пока Амалия отъедет на велосипеде подальше, и сказал:

– Он только что умер.


В квартире он первым делом закрылся в комнате Сильвии и позвонил своей сестре Марианелле. Несколько долгих секунд они просто молча плакали в трубку, не нуждаясь в словах: их объединяло пугающее ощущение, что жизнь – не Фаусто Кабреры, а вообще вся – закончилась. Марианелла была на два года младше Серхио, но по каким-то причинам, которых они не понимали, да и не хотели понимать, разница в возрасте совершенно не имела значения – просто случайное число. Возможно, она стиралась из-за личных черт одного и второго: младшая сестра всегда была более дерзкой, более строптивой, более своенравной, а старший брат, напротив, уродился неуверенным и чересчур задумчивым. Но вместе они пережили слишком много всего, причем, казалось бы, совершенно им не предназначенного, и между ними с юности возникла особая связь – связь двух людей, которым ясно, что всем остальным их никогда не понять, и единственный путь к счастью – смиренно признать это. Серхио попытался издалека унять печаль сестры и ничего лучшего не придумал, чем рассказать все известные ему подробности смерти отца. Про диван, на котором тот читал газету, про упрямство, подвигнувшее его встать и пойти накидывать уже накинутую цепочку, про обморок в объятиях жены. Фаусто не дождался скорой. Когда подоспели врачи, признаков жизни уже не было. Свидетельство о смерти выдали сразу, в той же гостиной, и теперь Найибе ждала похоронного агента. Все это рассказала ему Лина, напоследок выдав одновременно загадочную и напыщенную фразу:

– Он умер стоя, Серхио. Так же, как жил.

Был понедельник, 10 октября 2016 года. Открытие ретроспективы назначили на 13-е, четверг, половину восьмого вечера. Поговорив с Марианеллой, Серхио пустился в расчет времени полетов и пересадок, засел за компьютер сравнивать возможные маршруты от Испании до Колумбии. Разница во времени играла против него, но, если поторопиться, он успеет слетать в Боготу, в последний раз увидеть отца, обнять Найибе и Марианеллу, приехать в Барселону с опозданием всего на день, поучаствовать в ретроспективе, пересмотреть свои фильмы и ответить на вопросы зрителей. Однако вечером, после ужина втроем, Серхио лег на серый диван, и вдруг на него навалилось чувство, которого он раньше не знал. Здесь, в чужой квартире с деревянными полами, – его семья, семья, которая однажды уже от него сбежала. А в Барселоне еще и Рауль ждет. Получается, вся эта поездка – возвращение к родным. И он принял решение, которое тогда не показалось ему таким странным, как потом.

– Я не поеду, – сказал он Сильвии.

Не полетит в Боготу, не пойдет на похороны отца. Ответственность перед фильмотекой – так он скажет тем, кто захочет объяснений, – не оставляет ему времени: нельзя же позволить, чтобы столько труда и столько финансов, вложенных организаторами в его ретроспективу, пошло псу под хвост. Да, это единственно верное решение. «Мне очень жаль», – скажет он жене отца и не слукавит. У них были довольно теплые отношения, но за долгие годы жизни бок о бок они по большому счету так и не сблизились. Она наверняка не нуждается в присутствии Серхио, а сам он по каким-то причинам, не облекаемым в слова, чувствует, что в Боготе его не ждут.

– Уверен? – спросила Сильвия.

– Уверен. Я долго думал. Мое место с живыми, а не с мертвыми.


О кончине Фаусто Кабреры сообщили все СМИ страны. К тому времени, как поздним пасмурным утром Серхио приземлился в Барселоне, колумбийская пресса пестрела некрологами. Судя по газетам, в Колумбии не было ни единого актера, который не брал бы вместе с покойным уроки мастерства у маэстро Секи Сано, ни единого театрала, который не видел бы на арене для боя быков «Мнимого больного», ни единого телевизионщика, который не поздравил бы Фаусто с премией «Жизнь и творчество», присуждаемой Министерством культуры. Радиостанции откопали старые записи, где Фаусто читал стихи Хосе Асунсьона Сильвы и Леона де Грейффа, а в интернете всплыла статья, несколько лет назад опубликованная Серхио в мадридской ABC. «Истинный гражданин, – писал он, – не тот, кто всю жизнь с пеной у рта доказывает, что его первая – по рождению – родина лучше всех, а тот, кто пытается сделать лучше принявшую его страну, потому что это самый верный способ прославить землю, где он родился». Социальные сети тоже не остались в стороне: из их недр выползли анонимы, скрывающиеся за высокопарными никнеймами – Патриот, Знаменосец, Настоящий Колумбиец, – припомнили Фаусто его боевое прошлое, участие в маоистской герилье[1] и высказались в том духе, что хороший коммунист – мертвый коммунист. Серхио непрестанно звонили со скрытых или просто незнакомых номеров, ватсап разрывался от просьб, которые он отклонял вежливо, как только мог. Он знал, что вечно скрываться не получится, но хотел как можно дольше оставаться наедине с воспоминаниями об отце – хорошими и не очень, – которые уже начали вытеснять из головы все остальное.

Фильмотека Каталонии забронировала ему номер в роскошном отеле на Рамбла-дель-Раваль с окнами во всю стену и цветными лампами, но насладиться комфортом он не успел: организаторы немедленно утянули его на приветственный обед в ресторане неподалеку. Впрямую никто не говорил, но Серхио понял, что все уже знают о случившемся: люди, сидевшие с ним за столом, смотрели напряженно и явно прощупывали почву, стараясь понять, сколько именно симпатии им позволено проявить, где проходит граница, за которой улыбка станет неуместной. Еще до десерта директор фильмотеки, приятный большеглазый человек в очках без оправы, густые брови которого ползли вверх почти с нежностью всякий раз, когда речь заходила о кино, взял слово, поблагодарил Серхио за приезд и без обиняков сказал, что они очень рады видеть его в Барселоне, но совершенно не будут возражать, если он решит вернуться в Колумбию: ретроспектива полностью готова, фильмы в фильмотеке, выставка смонтирована, и Серхио вполне может отказаться от участия, чтобы побыть с семьей и проводить отца, они всё понимают. Серхио уже успел присмотреться к директору: Октави Марти сам снял несколько кино- и телефильмов и говорил о великих режиссерах так, как говорят только люди, по-настоящему их понимающие. Иногда казалось, что он видел все фильмы на свете, иногда – что на все фильмы на свете написал по рецензии. Серхио он сразу понравился, но не только поэтому он ответил:

– Нет, я останусь.

– Можешь съездить и вернуться к закрытию, если хочешь. Устроим небольшой фуршет, ты со всеми поговоришь и все.

– Спасибо, но обязательства есть обязательства.

Под конец обеда на стуле справа, пустовавшем до самого кофе, возникла молодая девушка, достала из папки стопку аккуратно сложенных листов и терпеливо, тоном учительницы рассказала, что Серхио нужно будет делать. Расписала все предстоящие интервью газетам, радио и телевидению, сливавшиеся на бумаге в полноводную реку, которую Серхио придется переплыть, как в прежние времена в военных лагерях. Из папки же выпала программа ретроспективы.


13 октября. «Все уезжают» (2015). Обсуждение со зрителями.

14 октября. «Стадионный переворот» 1998). Обсуждение со зрителями.

15 октября. «Стратегия улитки» (1992). Обсуждение со зрителями.

16–19 октября. «Проигрыш – дело техники» 2004), «Илона приходит с дождем» 1996), «Техника дуэли» (1989), «Орлы не охотятся на мух» (1994). Показы без участия Серхио Кабреры.

Серхио подумал, что можно было бы добавить: Показы в мире, где больше нет моего отца. Эта мысль его потрясла, потому что призрак Фаусто Кабреры присутствовал в каждом его фильме, а иногда не призрак, а сам Фаусто во плоти: испанец-анархист, швейцар в матросской ночлежке, священник, служащий панихиду. Ни разу в жизни, с самой первой короткометражки – про эпизод из жизни Александра фон Гумбольдта в Колумбии, – Серхио не выпустил в свет фильма, не спросив себя, что подумает об этом фильме отец. И никогда не задавался вопросом: каково будет смотреть фильмы в этом новом, сиротском мире? Меняются ли вообще фильмы, когда внешний мир, не на пленке, так резко преображается? Смотрятся ли по-другому кадры, звучат ли по-другому диалоги, когда уходит человек, благодаря которому они – во многих смыслах – стали возможны? Пока он разговаривал с девушкой, подошел Октави Марти: он заметил, что первые три фильма, те, что будут показаны в присутствии Серхио, идут в порядке, обратном хронологическому, – от самого недавнего к самому старому. Это так нарочно задумано?

– Нет, но пусть так остается, – сказал Серхио с улыбкой. – Взгляд назад – это же и есть настоящая ретроспектива.

Из ресторана он сразу вернулся в отель. Барселонский вечер соответствовал колумбийскому утру – утру похорон. Серхио хотел поговорить с Марианеллой, которой тоже было непросто. В последнее время у них с отцом накопилось много неразрешимых споров, отношения испортились и в конце концов вовсе сошли на нет. Поэтому, когда она ответила на звонок, ее плач отдавал яростью: теперь, после долгого отчуждения, ей хотелось быть ближе к покойному отцу. Но ей ни о чем не сообщили в момент падения, не признали за ней право на беспокойство, и потом тоже не позвали поучаствовать в ритуалах смерти. «Мне никто ничего не сказал, – жаловалась Марианелла. – Говорят, я папу забросила, оставила его одного в старости… Они же не понимают, Серхио, ничего не знают и не понимают». Скрытые, невысказанные обиды, каких хватает в любой семье, недоразумения, не вовремя произнесенные или вовсе не произнесенные слова, ложное, выдуманное представление о том, что у другого в голове или в душе, – вся эта хитросплетенная сеть умолчаний работала теперь против покоя, и Марианелла с горечью призналась брату, что тоже не пойдет на похороны.

– Нет, нет, – сказал Серхио. – Ты же там, ты должна пойти.

– А ты? – парировала она. – Ты почему не здесь?

Он не знал, что ответить. Но в конце концов с помощью неясных аргументов ему удалось убедить сестру: мама умерла девять лет назад, сам он за границей, единственный представитель семьи – Марианелла, и она должна пойти.

Тем же вечером он дал первое интервью, прямо в холле отеля. Журналистка сказала, что репортаж будет большим, на последней полосе «Вангуардии», а этот формат требует краткого перечисления биографических данных в начале, поэтому Серхио вдруг обнаружил, что его допрашивают, как в полиции: 66 лет, три брака, четверо детей, родился в Медельине, долго жил в Китае, работал в Испании, атеист. Его не удивило, что после допроса последовали соболезнования: «Мне очень жаль, что вашего отца больше нет». А вот собственный ответ застал врасплох: он не ожидал от себя и таких слов, и неприятного ощущения, что проболтался, наговорил лишнего, словно кого-то выдал.

– Спасибо, – сказал он. – Он умер сегодня, и я не смогу поехать на похороны.

Разумеется, он солгал, одним махом убрав двое суток, но в скрипучем кресле отельного холла это не имело значения: маловероятно, что журналистка заметит нестыковку, а если и заметит, то отнесет на счет скорби, состояния дезориентации, в которое мы впадаем, потеряв близкого человека. Но зачем он солгал? Неужели начал стыдиться своего решения не ездить на похороны, как будто стыд – это попутчик, который догоняет нас в путешествии, после того как задержался с отъездом? Журналистка стала расспрашивать про отца, испанского политэмигранта в Колумбии, происходившего из семьи военных, которые не поддержали переворот Франко, и Серхио подробно отвечал, но предательские слова о похоронах не переставали его мучить.

– А, так он, значит, жил здесь, – обрадовалась журналистка. – Здесь, в Барселоне?

– Да, но недолго.

– А где именно?

– Не знаю. Он не рассказывал. Думаю, сам не помнил.

Он дал еще два интервью, но от ужина с представителями фильмотеки, извинившись, отказался: он очень устал и хочет побыстрее лечь. «Конечно, конечно, – ответили ему, – завтра начинается самая работа». Поднялся в номер. Толстые оконные стекла не пропускали гвалта компаний, выпивавших внизу под пальмами. Лег, закрыл глаза, надеясь отдохнуть, но не смог. Думал о заданных вопросах и об ответах, которые честно постарался дать, хоть и считал, что говорить о кино необычайно трудно: слова только все запутывают и вызывают непонимание. С другой стороны, сейчас он был очень рад своим обязанностям, потому что они отвлекали от боли и не давали печали подобраться ближе. В интервью он хвалил роман Венди Герры, по которому снял «Все уезжают», много говорил про «Стадионный переворот» – комедию, где герильеро и солдаты заключают перемирие, чтобы спокойно посмотреть футбольный матч, рассказывал про «Проигрыш – дело техники» и дружбу с романистом Сантьяго Гамбоа и в тысячный раз, отвечая на вопросы про «Стратегию улитки», упоминал отца, который пережил Гражданскую войну именно здесь, в Барселоне, еще до многолетних блужданий в эмиграции, окончившихся Колумбией. Но где, в какой части города он жил? То ли отец не говорил, то ли Серхио забыл.

Уснуть не получилось; усталость, если и была, теперь улетучилась окончательно. Виной тому то ли отголоски джетлага – все-таки он перелетел океан каких-то пять дней назад, – то ли странные волны электричества, проходившие по бессонному телу. Так или иначе, Серхио не мог больше лежать в постели. Он надел пиджак, потому что резко похолодало, посмотрел отельные брошюры и минуту спустя, следуя за посулами рекламных фотографий, уже поднимался на крышу. Там нашел свободный стул и сел любоваться ранней ночью над старым городом, простиравшимся до моря. Облака разошлись, ветерок шевелил салфетки. С высокого стула перед стеклянным столиком, казалось, легко было сорваться прямо на улицу. Серхио не понял, что появилось раньше – бокал красного вина в руках официантки или прежний неловкий вопрос: если от него потребуют объяснений, почему он решил не ездить в Боготу в последний раз увидеть лицо отца, что он скажет? Разумеется, потому что хотел побыть с Сильвией и Амалией и встретиться здесь, в Барселоне, с Раулем. Отлично, но разве это все? Нет ли других причин?

Внизу одно за другим загорались окна Эль-Раваля, слева светилась линия Рамблы[2], приковывала взгляд и вела за собой до порта и невидимого памятника Колумбу. В небе видны были огни самолетов, подлетавших к Эль-Прату. Серхио вынул телефон – яркий дисплей нарушил уютные сумерки бара, соседи оглянулись – и проверил ватсап. Двадцать семь сообщений с соболезнованиями, а потом строчка от Сильвии: «Ты как?» Он ответил: «Хорошо. Не буду скрывать, я все время думаю о тебе. Я хочу, чтобы у нас получилось». Пришел ответ: «Сейчас важнее всего думать о папе. Ты думаешь о нем?» Серхио написал: «Да, вспоминаю». Но воспоминания были бесформенные, неясные, они сопротивлялись взгляду, неприятно врывались и все никак не могли окончательно ворваться в спокойный вечер, в это одиночество, которое завтра с приездом Рауля безвозвратно уйдет. «Столько ссор, – написал Серхио. – Мы так много всего делали вместе, и в Китае, и в герилье, и в кино, и на телевидении, но все эти воспоминания, как я ни стараюсь их подсластить, хорошими не назовешь». Он поднял лицо; над городом пролетал очередной самолет, на этот раз ниже, поэтому слышался его далекий гул. «И все-таки я точно знаю и всегда говорю, что я ученик отца. Я никогда бы не сделал того, что сделал, если бы не вырос в его мире». Он отложил телефон и снова посмотрел в небо: самолет летел в глубокой выси, на юг, к аэропорту – по крайней мере, Серхио казалось, что аэропорт в той стороне. Телефон завибрировал (наверное, Сильвия ответила), но Серхио не обратил внимания, потому что его взгляд, следивший за крошечными огнями самолета над низкими зданиями, натолкнулся на нечто новое: силуэт горы, лежавшей на горизонте, словно спящее животное, а над ним – тускло подсвеченный замок. В груди что-то запнулось; Серхио был уверен, что никогда в жизни не сидел на этой террасе, да и ни на какой другой в Барселоне, а потому совершенно не понимал, откуда на него навалилось внезапное чувство при виде горы, называвшейся, догадался он, Монтжуик.

### II

С террасы виднелся Монтжуик. Фаусто, которому тогда было лет тринадцать, любил взбираться на гору вместе с братом, Мауро, и смотреть на далекое море, на небо, а в небе на самолеты франкистов, облетающие мятежный город. Гражданская война имела множество обличий: иногда она выглядела как священник, стреляющий с колокольни приходской церкви по безоружной толпе, иногда – как бомба, перед падением издающая свистящий звук, похожий на крик мартовской кошки, иногда – как толчок от взрыва, от которого в животе становилось так же, как при несварении. Для братьев война означала, что нужно прятаться под обеденный стол, когда в голубом небе появлялся силуэт вражеского юнкерса. Потом они научились укрываться по сигналу воздушной тревоги, но очень скоро сирены стали обычным делом, и привычка канула в прошлое – только домашний любимец, волкодав Пилон, по-прежнему пугался и старался куда-нибудь забиться. Фаусто слышал, как где-то – далеко или близко – падают бомбы, расспрашивал взрослых и узнавал, что самолеты летят с Балеарских островов, уже сдавшихся Франко, но Барселона, успокаивали его, никогда не попадет в лапы фашистов. Почему? Да потому что отец так сказал.

Отца звали Доминго Кабрера. Когда началась война, он был сущим красавцем: тело атлета, лицо актера, поэт-любитель, неплохой гитарист и певец. Приключения его не страшили: в шестнадцать лет он, устав от провинциальной жизни на Канарах, собрал немногие пожитки и сел на первый пароход до Америки. Денег едва хватило, чтобы его пустили на борт, а на паек во время плавания ему предстояло зарабатывать в поте лица своего – буквально: к возмущению и изумлению многих пассажиров, он договорился с одним товарищем и стал устраивать представления – сеансы свободной борьбы прямо на палубе. За время путешествия он успел побывать на Кубе, поработать батраком в Аргентине и управляющим асьенды в Гватемале, недалеко от города Антигуа. Там познакомился с полковником испанской армии Антонио Диасом Бенсо, которого король лично направил открывать за океаном военное училище. Это знакомство перевернуло всю жизнь Доминго.

Он стал героем войны на Кубе – медали было некуда вешать. Но случилось непредвиденное. Доминго, юный авантюрист, влюбился в Хулию, дочь высокопоставленного военного, а дочь высокопоставленного военного – что еще хуже – влюбилась в юного авантюриста. Хулия Диас Сандино была мадридской аристократкой и монархисткой до мозга костей. В их союз никто не мог поверить – пока не узнавал, что монархистка обожает испанскую поэзию, прекрасно декламирует Лопе де Вегу (если только стихи не непристойные) и рассказывает гватемальцам про Рубена Дарио так, будто он ее сосед. Молодой муж увез Хулию на родные Канарские острова. Они поселились в Лас-Пальмасе, в доме у моря, на улице Триана. Там, в комнате с вечно выцветающими от морской соли ставнями, родились их дети – Ольга, Мауро и Фаусто, – и там они прожили бы всю жизнь, если бы жизнь не пошла наперекосяк.

Однажды вечером, уложив маленького Фаусто, Хулия пожаловалась на боль в горле. Сначала подумали, что это просто осенняя простуда – чего только не подцепишь осенью, – но боль усиливалась и скоро стала почти невыносимой. Через несколько недель врач поставил диагноз: агрессивный рак гортани, и честно сказал, что лучше не ждать, а сразу ехать в столицу, потому что там открыли новый метод лечения.

– Какой? – спросил Доминго.

Врач ответил уклончиво.

– Связанный с тройничным нервом. Даже звучит красиво.

В Мадрид они попали в трудные времена. Вокруг трона Альфонсо XIII уже несколько месяцев кружили призраки республики, и хотя до сих пор их удавалось сдерживать, все понимали, что Испанию ждут скорые перемены. Донья Хулия страдала не меньше короля, поскольку в семье имелся героический полковник, защищавший на Кубе территории Короны. К тому же она очень переживала из-за своего брата. Фелипе Диас Сандино был одним из лучших летчиков страны. Команданте авиации Диас Сандино, служивший в ВВС Каталонии, принадлежал к людям, у которых семейный герб будто вытатуирован на груди, а зловещий девиз на гербе Диасов гласил: «Живи так, чтобы не умереть после смерти». Хулия очень гордилась бы братом и научила бы детей тоже им гордиться, если бы у дядюшки Фелипе, который заглядывал в гости через день, не имелось трех существенных недостатков: во-первых, он был убежденный республиканец, во-вторых, участвовал в сговоре с целью свержения короля и, в-третьих, убедил Доминго присоединиться к заговорщикам.

Однажды вечером – шел 1930 год – Доминго, обычно возвращавшийся довольно рано, чтобы ухаживать за больной женой, не появился дома. Никто ничего не знал, никто не видел его в течение дня, никто не заметил никаких странных происшествий. В мадридском воздухе носился запах бунта; в большом городе вообще много плохого может случиться совсем незаметно. Так что они легли спать – и Фаусто впоследствии вспоминал, что ему было совершенно ясно: родители врут, говоря, что все в порядке, обычные взрослые дела, – но через пару часов их разбудили удары прикладами в дверь. Три агента безопасности вошли, точнее, ворвались, как врываются в дом к преступнику, не снимая шляп и не пряча пистолетов, поинтересовались, где находится Фелипе Диас Сандино, распахнули с ноги все двери, залезли подо все кровати. Убедившись, что дяди Фелипе нет, спросили про главу семьи. Хулия смерила взглядом всех троих.

– Его тоже нет дома, – ответила она, – и я не знаю, где он. Но если бы и знала, вам бы не сказала.

– Как только его увидите, передайте ему, сеньора, – попросил один из агентов, – что мы его ждем в управлении.

– А если не увижу?

– Разумеется, увидите, – возразил агент. – Разумеется, увидите.

Она увидела его той же ночью. Доминго пришел так тихо, что Фаусто заметил его присутствие, только когда мать заплакала. Дела были плохи: полиция шла по следу Доминго и дяди Фелипе много часов подряд, пока они перебегали с квартиры на квартиру и из бара в бар, пытаясь дезориентировать преследователей, и наконец догнала. Доминго удалось вырваться, а дядю Фелипе арестовали, обвинили в заговоре против Альфонсо XIII и посадили в военную тюрьму.

– Поедем к нему, – сказала Хулия.

– О чем ты говоришь? Ты же больна, – воспротивился Доминго.

– Сегодня здорова. Поехали сейчас же. Все вместе.

Так что Фаусто впервые побывал в тюрьме в возрасте шести лет. Ольга и Мауро увидели просто темную и безобразную дыру, а Фаусто ощутил всю мрачность и опасность этого места, где дядю Фелипе мучали за то, что он беззаветно боролся против несправедливости. На самом деле, там не было зловещих, вызывающих клаустрофобию коридоров, а дядю Фелипе никто не пытал и не обижал. Тюрьмы для военных, в особенности знатных, увешанных наградами, отличались скорее удобством. Но Фаусто это не интересовало: дни в заключении сделали дядю Фелипе его личным героем. Они навещали его каждую неделю, и всякий раз Фаусто обнимал дядю так, будто тот вернулся с войны. Хулия умоляла брата: «Пожалуйста, скажи ему, что все будет хорошо. Он глаз не смыкает. Скажи, что тебя не пытают, обращаются хорошо и ты скоро выйдешь». Дядя Фелипе не стал этим ограничиваться: «Я скоро выйду, Фаусто. И когда я выйду, Испания будет республикой».

Фаусто вспомнил этот разговор потом, когда люди высыпали на улицы праздновать. Дядя Фелипе посадил его на плечи и пошел по Мадриду. Одной рукой он держал Фаусто за ногу, а в другой нес трехцветный флаг, распевая во все горло гимн Риего[3], пока донья Хулия плакала у себя в спальне и твердила, что наступил конец света. На долгие месяцы обеды дома превратились в сущий кошмар: Хулия питала непоколебимую уверенность, что их семейство обречено на преисподнюю, и так часто, как только могла, приглашала священника, который эту гипотезу подтверждал. Доминго и дядя Фелипе образовали почти мафиозный союз: дядя Фелипе выхлопотал шурину должность с неполным рабочим днем в правительстве, но по вечерам Доминго вел иную жизнь – он превращался в тайного агента Управления безопасности. Фаусто, Ольге и Мауро дали четкие инструкции: не заикаться об этой работе отца, потому что у стен есть уши.

В тот день, когда отец сообщил ему новость, Фаусто оставался дома один. Все утро он бродил по комнатам и в какой-то момент оказался перед шкафом, где Доминго хранил свои вещи. Шкаф оказался не заперт – настоящее чудо. Фаусто, конечно же, не упустил такую возможность: нашел удостоверение детектива, нашел незаряженный пистолет, вынул из кобуры и поглаживал ствол, воображая невероятно опасные и жестокие эпизоды, как вдруг в дверях возник отец. На лице его разом отражалось столько чувств, что его было почти не видно, словно Доминго стоял в зарослях. Голосом, какого Фаусто никогда у него слышал, он скорее взмолился, чем велел: «Иди попрощайся». Он отвел сына в соседнюю комнату. Фаусто увидел тело на кровати и лицо, накрытое белой тканью, так что видны были только закрытые глаза. Он поцеловал эту ткань, и много позже ему пришло в голову, что не коснуться губами холодного лица матери было ошибкой. Он упустил возможность и всю жизнь потом раскаивался.

За смертью матери последовало множество новых бед. Несколько лет спустя, когда началась война, Фаусто не знал, можно ли думать: «Хорошо, что мама не дожила», зато точно знал, что для него война была бы другой, он не испытывал бы такого ужаса и одиночества, если бы мама оставалась рядом, и от этого ему становилось неловко. К тому времени он уже научился искать утешение в книгах, которые она ему оставила. Некоторые были так зачитаны, что распадались на части, другие оказались не разрезаны. Так он открыл для себя Беккера (зачитан до дыр) и Педро Салинаса (не разрезан), Лорку (не разрезан) и Мануэля Рейну (зачитан до дыр). Доминго не возражал и даже время от времени дарил сыну новые книги – все средства годились, лишь бы избавить ребенка от боли утраты. Так Фаусто попались «Приглашенные острова», сборник, в котором Мануэль Альтолагирре посвящает стихотворение покойной матери. В этих стихах, на первый взгляд тревожных, он обрел что-то похожее на утешение.

Я предпочел бы
осиротеть по ту сторону смерти,
чтоб тосковать по тебе
там, в непознанном мире,
а не здесь, в знакомом.

Все члены семьи Кабрера тем временем стали persona non grata. Дядя Фелипе, который знал Франко лично, воевал с ним в Африке, получал награды и прославился тем, что не боялся выскочить из траншеи назло вражеским пулям, сохранил верность республике, за которую так долго боролся. Во дни, когда большинство военных взяло сторону мятежников, эта верность была подобна самоубийству. «Твой дядя – храбрец, – говорил Фаусто отец. – Для такого нужна смелость: не совершать поступков, которые со временем тебе все равно простят». Жить в Мадриде становилось все тяжелее. После смерти Хулии, одного присутствия которой хватало, чтобы унимать враждебность монархистов, дом Кабрера стал логовом неблагонадежных. Преданные королю военные, поддержавшие мятеж Франко, подвергали республиканцев беззастенчивым нападкам. Кабрера оказались в безвыходном положении. Однажды вечером, пока Доминго ужинал с детьми, нагрянул дядя Фелипе и сказал:

– Мы уезжаем. Ради всеобщей безопасности.

– Куда? – спросил Доминго.

– В Барселону, у меня там друзья. А потом посмотрим.

Неделю спустя Фаусто впервые совершил полет. На «Юнкерсе G.24» республиканской авиации, за штурвалом которого находился полковник Фелипе Диас Сандино – любимый дядюшка, смельчак, спаситель, – а на девяти местах свободно расположилась вся семья. Дядя Фелипе понимал, что обречен: военных, отвернувшихся от Франко, вносили в черные списки и преследовали еще более остервенело, чем коммунистов. Он решил отвезти родных в безопасное место прежде, чем продолжать свою личную борьбу. Доминго стал начальником его охраны: безопасность дяди Фелипе, представлявшего собой цель особой важности для франкистов, оказалась в надежных руках. Ольга однажды спросила, кем работает отец, а дядя Фелипе ответил: «Он не позволяет меня убить».

– А если его убьют? – поинтересовалась Ольга.

На это у дяди ответа не нашлось. Кабрера поселились в квартире с видом на море и окнами от пола до потолка. С террасы виднелся Монтжуик. Барселону непрерывно обстреливали, но они вели обычную жизнь: Фаусто ходил в школу, постепенно осознавал, что учиться ему нравится, а еще осознавал, как трудно помалкивать и не хвастаться, что ты племянник Фелипе Диаса Сандино, героя, отдавшего приказ о бомбардировке казарм франкистов в Сарагосе. Гораздо позже Фаусто узнал подобности того, что происходило тогда: дядя Фелипе ослушался своих политических начальников, разойдясь с ними в некоторых вопросах войны (войны гнусной, где худшими врагами республиканцев подчас оказывались другие республиканцы); обстановка так накалилась, что остудить ее можно было только хитроумным политическим ходом, и дядя Фелипе принял дипломатический пост в Париже, полагая, что сможет заручиться поддержкой других европейских стран в деле победы. По случаю назначения рабочие профсоюзы Барселоны преподнесли ему неожиданный подарок: произведенную в Ла-Сагрере шестиместную «Испано-Сюизу T56» мощностью в 46 лошадиных сил. Приехав на новой машине к родственникам, дядя заявил, что столько лошадей ему ни к чему – добраться до Парижа хватит и трех.

Так Фаусто узнал, что дядя берет с собой его и Мауро, а Ольга с отцом остается в Барселоне. Он не понял, кто это решил, участвовал ли отец в организации поездки или просто дал согласие. Когда они на «испано-сюизе» переваливали через Пиренеи, он увидел, как почтительно жандарм принимает документы из рук дипломата-республиканца, и весь остаток пути наслаждался неведомым прежде чувством безопасности. Дядя Фелипе будто владел ключами от мира. В первые дни в Париже он водил племянников по лучшим ресторанам, чтобы попробовали все то, чего лишила их война, а потом добился, чтобы их приняли в лицей Потье, интернат для богатых в Орлеане. Фаусто был уже подростком. Целыми днями он дрался с французами, которые без видимых причин смотрели на него косо, и познавал секс, точнее, фантазии о сексе с пятнадцатилетними девчонками, которые по вечерам приходили к нему на уроки испанского. Они читали ему стихи Поля Жеральди, а он взамен – стихотворения Беккера из материнской библиотеки. Он сам не замечал, как их выучивал, эти стихи с привязчивым ритмом, в которых все зрачки были непременно голубые, а все влюбленные задавались вопросом, на что они готовы ради одного поцелуя. Тем временем Фелипе Диас Сандино, давая интервью французским газетам, признавал, да, их сторона тоже, случалось, перегибала палку, но было бы серьезной этической ошибкой сравнивать республиканцев с мятежниками: те, в частности, бомбили со своих нацистских самолетов целые беззащитные города, пока так называемые демократические страны старательно отводили взгляд, не понимая, что поражение Республики приведет в конечном итоге к их собственному поражению.

Дипломатическая миссия продлилась недолго. Из Испании приходили неутешительные новости, а французское правительство, вынужденное справляться с тяжелым экономическим кризисом и контролировать кагуляров[4], которые убивали профсоюзных вожаков и норовили устроить государственный переворот, не располагало, по-видимому, временем и терпением выслушивать воззвания Фелипе Диаса Сандино. Пора было возвращаться на войну. Вернувшись с племянниками в Барселону, дядя Фелипе обнаружил, что франкисты запустили слух о его бегстве и поимке. Он пережил то, что выпадает пережить очень немногим: увидел в газете фото собственного трупа и прочел заметку о собственном расстреле. Глядя, как его расстреливают на площади Каталонии и клянут предателем и красным, дядя Фелипе впервые заподозрил, что республиканцы проигрывают войну.

Фаусто и Мауро тоже ждал сюрприз: отец познакомился с женщиной. Однажды вечером он собрал детей и объявил, что женится. Жозефина Бош, каталонка намного младше отца, всегда слишком придвигалась, когда говорила с детьми мужа, будто думала, что они не способны понять ее плотный выговор с упрямыми «л», и, казалось, лучше всего чувствовала себя в компании собак. Характер у нее был настолько сложный, что Фаусто пожалел о прежней жизни во Франции и впервые испытал к любимому дяде подобие обиды: нехорошо так поступать с мальчиком на пороге жизни, нехорошо возвращать его в раздираемую войной страну, в постоянно обстреливаемый – и даже не с испанских самолетов! – город, в семью, склеенную, как разбитая чашка.

После свадьбы Доминго и Жозефины семья Кабрера переехала в большой дом неподалеку от площади Каталонии. Сирены включались по нескольку раз в день, но теперь уже было не подняться на террасу посмотреть на самолеты. Город сковало страхом: Фаусто видел это по лицу Жозефины, разговаривал об этом с братом и сестрой, чуял в воздухе всякий раз, как отец брал их в гости к тете Тересе. Не прошло и недели с переезда, как в очередной раз завыли сирены, но семья, сидевшая за обедом, не успела укрыться. Взрыв сотряс здание, разбилось окно, суп вылетел из тарелок, Фаусто упал со стула. «Под стол!» – прокричал Доминго. Бесполезная предосторожность, но все послушались. Ольга вцепилась в локоть отца, а Жозефина, дожевывая кусок хлеба, обняла громко плакавших Фаусто и Мауро. «Проверь – их не ранило?» – велел Доминго, она задрала им рубашки, пощупала живот, грудь и спину, а Доминго осмотрел Ольгу. «Все хорошо, все хорошо, – пробормотал он. – Сидите здесь, я сейчас вернусь». Через несколько минут он пришел с новостями: Барселону ожесточенно обстреливали с итальянских самолетов, и один случайно попал в грузовик с динамитом, стоявший за углом. Жозефина терпеливо выслушала, вылезла из-под стола и отряхнула платье.

– Хорошо, будем знать, – сказала она. – Давайте есть, суп, кажется, еще остался.

Несколько дней спустя состоялся семейный совет. Республиканцы проигрывали войну, а Барселона оставалась любимой мишенью фашистов. Итальянцы на бомбардировщиках «Савойя» не собирались успокаиваться, пока не сотрут город с лица земли. Дядя Фелипе принял решение за всех: «Вам пора уезжать из Испании. Здесь я не смогу вас защитить». Они нагрузили «испано-сюизу» и тронулись в сторону французской границы. Фаусто, зажатый между братом и сестрой в машине, не рассчитанной на такое количество пассажиров, думал по дороге о многом: о покойной матери, о стихах Беккера и Жеральди, о пятнадцатилетних француженках, а еще об отце, который, будучи телохранителем дяди Фелипе, ехал вместе с ним, несколько позади. Но больше всего – о последнем: полковнике Фелипе Диасе Сандино, республиканце, заговорщике, герое войны. Начиная с той поездки Фаусто смотрел на дядю с непременной мыслью: и я таким буду. Таким хочу стать, когда вырасту. Живи так, чтобы не умереть после смерти.


Пейзаж походил на задник в плохой театральной постановке: шоссе, пара деревьев, белый солнечный свет. В этих посредственных декорациях, в чистом поле, в пяти километрах от французской границы Жозефина и юные Кабрера сгрудились на тесных сидениях «испано-сюизы». Впрочем, не они одни: множество людей в автомобилях и множество людей, пришедших пешком, с узлами на плечах, тоже ждали. Они бежали от войны, покинув свои дома, а главное, своих покойников, бежали, исполнившись той доблести или того отчаяния, что заставляет любого, даже самого трусливого, очертя голову бросаться в изгнание. Граница была закрыта, и оставалось только ждать, но вот они прождали один медлительный день, потом второй, еда заканчивалась, а женщины нервничали все сильнее и сильнее, как будто знали что-то неизвестное их детям. Бывает такое ужасное ожидание, когда конца ему не видно, когда невозможно вообразить силы, способные его прекратить и снова запустить мир в движение, когда, к примеру, нельзя просто попросить власть имущих – каких таких имущих? какую власть? – открыть границу. Фаусто и Мауро задавались этими вопросами: кто может отдать такой приказ и почему до сих пор не отдал? – когда послышался гул, затем рев, и над ними, строча из пулемета, пролетел истребитель.

– В укрытие! – крикнул кто-то.

Но никакого укрытия не было. Фаусто скорчился за «испано-сюизой», но подумал, что улетевший самолет еще вернется, и тогда безопасная сторона машины окажется опасной. Так и случилось: истребитель развернулся и двинулся к дороге с противоположной стороны. Фаусто нырнул под машину и, прижавшись лицом к земле, чувствуя телом булыжник, снова услышал рев пулемета, а поверх него одновременно яростный и испуганный крик Жозефины: «Сволочи!» Потом наступила тишина. Жертв не было. Искаженные страхом лица, плачущие женщины, дети, жмущиеся к колесам, отверстия от пуль в кузовах, словно открывшиеся темные глаза. Но ни одного убитого. Или раненого. Невероятно.

– Мы же ничего не сделали! – возмущался Фаусто. – Почему они в нас стреляют?

– Потому что они фашисты, – сказала Жозефина.

Уснули, со страхом ожидая нового нападения. Фаусто, во всяком случае, боялся – и страх под открытым небом был не такой, как дома. На следующий день они подумали, что худшее решение – не принимать никаких решений, и двинулись вперед. Медленно оцепили границу, пост за постом, и стояли, пока не заметили перемещений в толпе – легко узнаваемых перемещений, означающих нечто противоположное отчаянию или поражению: есть в них что-то, что мы всегда определяем как желание жить дальше. Они спросили, что происходит, и получили долгожданный ответ:

– Границу только что открыли.

– Открыли? – переспросил Фаусто.

– Да, открыли, – откликнулась Жозефина.

И тут возникла новая трудность. Жандармы дали проход, но отделяли мужчин от женщин и детей.

– Что такое? Куда их уводят? – удивился Фаусто.

– В концентрационные лагеря, – сказала Жозефина. – Чертовы лягушатники.

Она попросила Фаусто подойти поближе. Заговорила, закатив глаза и подняв брови. Фаусто понял, что смотреть нужно не на лицо, а на руки: они протягивали ему бумажник, словно тайное оружие.

– Поговори с ними, – процедила сквозь зубы Жозефина.

– С кем?

– С жандармами. Ты же говоришь по-французски? Вот и давай.

Фаусто и Мауро протолкались сквозь толпу и нашли какое-то здание. Попытались войти, не без основания полагая, что за дверью выдают нужные им разрешения, но жандармы грубо их выпроводили. «Обращаются с нами, как с прокаженными, – сказал Мауро. – Сволочи». И тут Фаусто увидел мужчину в элегантном костюме: тот шел, держа в руке шляпу, и в том, как именно он ее держал, почему-то чувствовалась власть. Фаусто схватил брата за локоть, и они пристроились шагать следом за мужчиной, так близко, что могли бы подставить ему подножку. Два жандарма заметили их и хотели остановить. «Вы куда?» – пролаял один. Фаусто ответил на безупречном французском:

– Как это куда? За моим дядей.

Сбитый с толку жандарм взглянул на товарища.

– Ну, если они с месье… – протянул тот.

Фаусто снова припустил за мужчиной в шляпе, но потерял его из виду. Хотя это было уже неважно: они преодолели препятствие. «А теперь что?» – спросил Мауро. «А теперь найдем контору», – сказал Фаусто. Найти контору оказалось несложно: в глубине здания стоял шум и гам, виднелись скученные силуэты. Там сидел грузный седой офицер с седыми же, но желтоватыми усами. Фаусто обратился к нему. «Нам сказали, – произнес он, вложив в свой подростковый голос весь возможный апломб, – чтобы мы переговорили с вами». И выложил всю историю.

Поведал про своего дядю, героя антифранкистского сопротивления. Про своих родных, республиканцев, отчаянно стремящихся выехать из страны, где фашисты бомбят женщин и детей. Сказал, что учился в Париже и дорожит ценностями Французской Республики. «Мы не можем делать исключений», – ответил офицер. После этих слов, поняв, что краткая аудиенция у пограничника не принесла результатов, Фаусто вынул бумажник Жозефины, а из бумажника пачку купюр, и вложил в открытую ладонь офицера. Тот взглянул на сидевшего рядом гражданского служащего. И сказал:

– Давайте сделаем исключение.

В обмен на купюры Фаусто получил разрешение проследовать на вокзал. Через несколько минут все семейство уже стояло у кассы. Жозефина с улыбкой осведомилась, куда направляется следующий поезд, и купила билеты.

– Куда мы едем? – спросил Фаусто, вскочив в вагон.

– Считай, что в Сибирь, – ответила Жозефина.

Но приехали они не в Сибирь, а в Перпиньян. Фаусто совершенно не запомнился этот город: они все время сидели в захудалом отеле и тосковали, ничегошеньки не зная о судьбе Доминго и дяди Фелипе. Единственное, что они могли, – сообщить о своем местонахождении и ждать вестей. В качестве адреса переписки еще до отъезда выбрали дом орлеанских знакомых времен учебы Фаусто в лицее Потье. Через несколько дней пришло письмо: Доминго и Фелипе выбрались во Францию, но их отправили в концентрационный лагерь в Аржель-сюр-Мер. Дядя Фелипе, пустив в ход связи, заведенные в бытность военным атташе в Париже, добился освобождения. В письме он назначал родственникам встречу в Бордо. Там все вместе они решат, что делать дальше.

И они поступили так, как поступили все, кто мог себе это позволить: бежали из Европы. В кои веки раз окончательное решение принял не дядя Фелипе – он-то был убежден, что Гитлер проиграет войну, и надеялся, что Франко вскоре падет. Все остальные с ним не соглашались – то ли из пессимизма, то ли вследствие более реалистического взгляда на вещи, то ли попросту из страха. Так или иначе, их мнение перевесило. Фаусто после месяцев расставания – месяцев, показавшихся ему годами, – снова был с отцом, и семья красных прокаженных начала обивать пороги в Бордо в поисках того, кто принял бы их. Латиноамериканские консульства одно за другим отвечали отказом, но вот маленькая страна, про которую они почти ничего не знали, открыла им двери, и через несколько дней они уже стояли в порту и позировали в компании незнакомых пассажиров корабельному фотографу, низенькому усатому человечку, который обещался изготовить снимки еще до конца плавания. Впереди, ближе к камере, стоят женщины и дети, а также улыбающийся священник и человек в форме. В последних рядах, положив руку на поручень, стоит Фаусто Кабрера в застегнутом суконном пиджаке. Он доволен, что его место среди мужчин; многие из них – тоже испанцы и надеются скоро вернуться на родину. Они обсуждают новости Европы, пылающей на пороге очередной войны, поднимают тосты за то, что им удалось избежать гибели, и ежедневно и еженощно, в каютах и на палубе, задаются вопросом: какой будет их новая жизнь в новой стране – Доминиканской Республике?


### III

В Сьюдад-Трухильо – так теперь назывался старинный город Санто-Доминго – все было очень странно. Фаусто, белокожего испанца в суконных штанах, портовые рабочие встретили на трапе криками: «Еврей! Еврей!» Никто не понимал, почему красных, преследуемых режимом Франко, сбежавших из концентрационных лагерей в коллаборационистской Франции, приняла страна, где царила военная диктатура. Эмигранты этого пока не знали, но об услуге – принять беженцев, которых очередная европейская война штамповала пачками, – Рафаэля Леонидаса Трухильо попросил президент Франклин Делано Рузвельт. Трухильо послушался: при его режиме (по крайней мере, в те годы) желания Соединенных Штатов были законом. Доминго радовался, поскольку считал, что лучше переехать в страну, где еще многое предстоит сделать. Дядя Фелипе внимательно осмотрелся в городе, познакомился с рыбаком-галисийцем, предложил объединиться, и несколько недель спустя они уже налаживали дело.

Рыбную лавку назвали «Карибское море». Парусное суденышко, белоснежные поначалу, но быстро задубевшие от соли сети, грузовичок, в открытом кузове которого сверкала рыба, и помещение в старом городе – с помощью этого дядя Фелипе собрался кормить семью. Фаусто вставал каждый день на рассвете, и голый по пояс паренек вез его на грузовичке в рыбацкую деревню; там у причала уже ждала семейная лодка, Фаусто брал тележку и загружал улов в кузов. На обратном пути останавливались в каждом селении и выкликали свежую рыбу. В Сьюдад-Трухильо он возвращался с ноющими от усталости руками, с прилипшей к коже серебристой чешуей, но потом он шел купаться в море и, глядя из воды на набережную, представляя себе за набережной парк Рамфиса и большой дом, где поселилась их семья, радовался, что вносит вклад в общее дело. Какое-то время им казалось, что у них получилось: изгнанники нашли свое место в мире.

Однажды утром в рыбную лавку пришел человек в светлом костюме, шелковом галстуке и с шелковым платком в нагрудном кармане и спросил, нельзя ли поговорить с Фелипе Диасом Сандино. Он явился передать предложение от генерала Арисменди Трухильо – брата диктатора, – который хотел бы вести дело совместно с испанцами: при поддержке человека с такой фамилией, сказал эмиссар, успех «Карибскому морю» обеспечен. Дядя Фелипе очень учтиво ответил, что их бизнес не нуждается в новых партнерах. Но, прощаясь с гостем, он уже знал, что дело на этом не кончится, и так и сказал остальным. Через несколько дней элегантный мужчина снова пришел со свежими аргументами и соблазнительными перспективами, он красноречиво расписывал, какие блага принесет их союз и рыбной лавке, и стране в целом, и перечислял преимущества отношений с правящим семейством Доминиканской Республики – преимущества, вовсе не лишние для иностранцев. Дядя Фелипе опять отказался. Тогда его вызвали к генералу Трухильо.

– Насколько я понимаю, вы были полковником, – сказал генерал.

– Так точно, – сказал дядя Фелипе. – У меня была военная карьера.

– От карьеры, полковник, – улыбнулся генерал Трухильо, – недалеко и до карьера.

Он желает помочь испанцам, пояснил он. Он отлично ладит с военными, с ними приятно иметь дело, рыболовство – немаловажная для будущего страны отрасль, а лавка «Карибское море» – самое многообещающее ее предприятие. С этот момента, объявил генерал Трухильо, он их деловой партнер. Он сказал это с улыбкой, слегка наклонившись над массивным письменным столом, и дядя Фелипе понял, что дальше отнекиваться не просто бесполезно, а опасно. Подробностей сотрудничества на совещании не обговаривали, это было излишне. Проще простого: рыбная лавка ежемесячно платит генералу Трухильо кругленькую сумму, а генерал Трухильо, со своей стороны, не дает ничего. За пару месяцев семья диктатора присвоила себе «Карибское море». Дядя Фелипе подытожил ситуацию тремя словами, которые Фаусто запомнил на всю жизнь: «Спасайся кто может».

Через несколько дней дядя Фелипе сообщил, что уезжает в Венесуэлу. Ольга, так и не нашедшая работы в Сьюдад-Трухильо, решила ехать с ним. Фаусто предпочел остаться с Мауро и отцом: дядя, с его точки зрения, потерпел поражение. Да, раньше он был героем, но жизнь проехалась по нему самым немилосердным образом. Он покидал остров налегке – ни денег в достаточном количестве, ни проектов, ни надежд. Фелипе Диас Сандино, человек, сломленный изгнанием, точнее, участью изгнанника. И как ни крути, Фаусто, который так восхищался дядюшкой в детстве, чувствовал, что теряет его навсегда. Но он не успел соскучиться, потому что семья Кабрера затеяла еще одну попытку выжить в эмиграции. Как только дядя уехал, Доминго поделился с сыновьями новым планом:

– Мы будем выращивать арахис.

Их участок находился близ границы с Гаити и представлял собой кусок непролазной сырой сельвы, где никогда не спадала жара, а над каждой лужей вилась туча москитов. Двадцать семей испанских беженцев обрабатывали наделы, на которых доминиканское правительство планировало производить арахисовое масло. Каждая семья получила от щедрот Министерства сельского хозяйства плуг, пару волов, повозку, мула и двухкомнатный дом, если, конечно, дощатые ящики, норовившие рухнуть от первого же порыва ветра, можно было назвать комнатами. Кабрера сами построили себе уборную. Фаусто позже часто говорил о том, какое удовольствие доставляет человеку спуск собственного дерьма в канализацию.

Жить в окружении испанцев оказалось утешительно. Один из соседей, астуриец по имени Пабло, всегда ходил в берете, в котором прибыл из Испании, и клялся, что берета не снимет, пока не падет этот гаденыш Франко. Отец и сыновья Кабрера вместе с Пабло созывали народ на службу по утрам в воскресенье и при этом часто распевали «Кармелу»[5]. Только тогда Пабло и обнажал голову. Он подбрасывал берет в воздух и кричал:

– Долой Франко!

И все – Фаусто громче всех – отвечали:

– Долой!

Благодаря Пабло, по его просьбе, Фаусто начал декламировать стихи. Он любил поэзию с детства, она звучала в материнских книгах и в отцовском голосе, и по воле случая хобби стало призванием. На пароходе, который привез их из Испании, в каюте первого класса, плыл Альберто Пас-и-Матеос, выдающийся актер, который ввел в испанских театральных академиях обучение принципам Станиславского и полностью перевернул господствовавшее представление об актерской игре. Фаусто не отходил от него все плавание. Они говорили о Лорке, чьи стихи Фаусто знал наизусть, и о Чехове, про которого он никогда не слышал. В Сьюдад-Трухильо тоже время от времени встречались. По совету Паса-и-Матеоса Фаусто начал экспериментировать с голосом и жестами, пытаясь поставить метод Станиславского на службу декламации. Эмигрантская колония в сельве, где малярия была самым обычным делом, казалось бы, не очень подходила для таких экзерсисов, но Фаусто не отступился. По вечерам, когда негры из соседних деревень собирались петь песни, он пользовался короткими перерывами и перед скучающей местной публикой у костра, над которым вились москиты, выдавал целое стихотворение Антонио Мачадо или Мигеля Эрнандеса. К примеру, «Песню женатого солдата»:

Для нашего сына добуду я мир на поле сраженья.
И пусть по закону жизни однажды накатит час,
когда в неизбежной пучине потерпят
кораблекрушенье
два сердца – мужчина и женщина, обессилевшие
от ласк[6].

Астуриец Пабло больше всего любил «Мать-Испанию»:

«Мать» – слово земли, меня породившей,
слово, обращенное к мертвым: вставайте,
братья!

Именно эти строки Фаусто повторял в тот день, когда произошел несчастный случай. Он выработал привычку декламировать, собирая арахис, чтобы создавалось ощущение, будто он не зря теряет время, и в тот вечер, пока он бродил по полю, а солнце давило на затылок, он упрямо повторял: Земля: земля во рту, и в душе, и повсюду. Позже, рассказывая взрослым, что с ним приключилось, он обнаружил, что трагическая, с его точки зрения, история вызывает у них веселый смех: вряд ли можно было подобрать более подходящие к случаю слова. Только какой-нибудь жестокий насмешливый божок мог подстроить так, что Фаусто в момент произнесения этой строки и следующей – Землю ем, ту, что однажды меня проглотит, – нечаянно наступил на муравейник. Муравьи, как выяснилось потом, были огненные, и все сошлись на том, что Фаусто повезло: от силы яды и количества укусов он потерял сознание, но местные помнили случаи, когда люди не выживали. Поздно вечером, проснувшись от лихорадочного сна, он первым делом заявил отцу и брату, что хочет убраться отсюда.

– Нужно подождать, – сказал отец.

– А долго? Долго еще ждать? Так и вся жизнь пройдет в этой сельве. Или ты думаешь, что я хочу тут вечно жить?

– А чего же ты хочешь?

Тонким от жара голосом Фаусто проговорил:

– Я хочу стать актером. А здесь я будущего не вижу.

Он впервые произнес это вслух. Отец не посмеялся над ним, не стал разубеждать, просто протянул смоченное в воде полотенце и сказал:

– Еще два урожая. Потом уедем.

Но уехали, не дождавшись второго урожая. Зима – или то, что доминиканцы называют зимой, – пришла внезапно, с ливнями и резкими перепадами температур, и однажды Мауро проснулся в совершенно мокрой от пота постели, и все лицо у него горело. Хинина, который они начали принимать за несколько недель до этого, оказалось недостаточно: жар настолько усилился, что Мауро перестал узнавать родных. Когда Доминго вернулся домой и обнаружил, что сын принимает его за Мэдрейка Волшебника, стало ясно, что пора возвращаться в Сьюдад-Трухильо. Они за бесценок продали последний собранный арахис и сели на первый попутный грузовик. Фаусто ехал в полностью деревянном кузове расхлябанного драндулета, привалившись спиной к тюкам с пожитками, и смотрел, как на фоне белых облаков носятся тучи малярийных комаров.

* * *

За несколько месяцев в Сьюдад-Трухильо Фаусто сменил множество работ – был верстальщиком, лифтером, помощником провизора, – но везде едва сводил концы с концами. Как только представлялась возможность, он шел в Испанский республиканский центр. Подобные центры открывались тогда по всей Латинской Америке, от Мехико до Буэнос-Айреса. Получалось, что истинными победителями в Гражданской войне в Испании вышли латиноамериканцы: сотни беженцев – художников, журналистов, актеров, издателей, писателей – привезли сюда свой труд и свой талант, навсегда изменив облик континента. В Республиканском центре в Сьюдад-Трухильо царил Пас-и-Матеос, и там во время лекций и концертов, обсуждений возможной реставрации республики и чтений «Человечьих стихов» некоего Сесара Вальехо Фаусто начал свое актерское образование – или продолжил самостоятельно начатое. Под покровительством соотечественников он открыл новых для себя поэтов и научился читать их стихи так, что слушателям казалось, будто они тоже заново открывают их. Никто не декламировал Лорку лучше, чем Фаусто, хотя «декламировал» – слабо сказано, учитывая, как именно он это делал: Пас-и-Матеос скоро понял, что Фаусто с его баритоном, его мускулистым телом и парой приемов, выученных на субботних мастерских, способен самую миролюбивую строчку превратить в призыв к восстанию. Имя Фаусто Кабреры стало часто появляться на афишах Центра, и однажды после концерта Доминго услышал, как Пас-и-Матеос говорит про его сына:

– Этот парень такое в один прекрасный день устроит!

Мысль об актерской карьере занимала Фаусто полностью. Долгая ежедневная работа в аптеке начала надоедать. Мыть и приводить в порядок зал ему, в общем, нравилось, чего не нельзя было сказать о витрине: в рабочем халате, с ведром мыльной воды в одной руке и тряпкой в другой он казался посмешищем сам себе, особенно на глазах у проходивших мимо девочек из соседней школы. К тому же его недолюбливал администратор, кислого вида преждевременно облысевший пузатый доминиканец, для которого молодой испанец представлял серьезную угрозу. Сам Фаусто понял это довольно поздно, когда администратор уже нашел необходимый предлог, чтобы вышвырнуть его на улицу.

Оступился он вот на чем: в глубине аптеки стояла стеклянная банка, доверху заполненная полупрозрачными капсулами масла из тресковой печени, и Фаусто взял за привычку проглатывать по штучке всякий раз, как оказывался рядом. Капсулы действовали мгновенно: он чувствовал себя бодрее и сосредоточеннее. Тогда он подумал, что неплохо бы подлечить ими всю семью, ведь Кабрера после долгих месяцев лишений и каторжного труда на уборке арахиса вернулись в Сьюдад-Трухильо отощавшими, да и в столице тоже недоедали. И вот после нескольких безнаказанных случаев похищения одной капсулы Фаусто зачерпнул щедрую горсть и ссыпал в карман брюк.

– Мне их в аптеке выдали, – сказал он отцу.

– Здо́рово! – ответил отец, держа янтарную капсулу двумя пальцами. – Нам не помешают. Бери еще, если дадут.

– Конечно. Если дадут, возьму.

Но больше случая не представилось. Он загружал капсулы в карман, даже не беспокоясь о той, что скатилась под стол, и вдруг понял, что администратор видел всю операцию от начала до конца: с другого края прилавка, где клиентка ждала свою упаковку лезвий «Жиллетт», он ладонью показал Фаусто, что перережет ему горло, а после ухода клиентки уволил его. Фаусто от стыда даже не осмелился попрощаться с провизором. За ужином он объявил:

– Я больше не работаю в аптеке.

– Ах вот как. И что собираешься делать? – спросил отец.

– Не знаю. Но я тут больше не могу, папа. Я хочу другого.

Лицо его вдруг озарилось.

– Я хочу уехать в Венесуэлу. Как Матеос. Дела у него вроде бы идут полным ходом.

Пас-и-Матеос недавно перебрался в Каракас, оставив Республиканский центр на другого актера, при котором очарование этого места отчасти улетучилось.

– А там чем ты будешь заниматься?

– Тем, что мне по душе. Актерством. Серьезно. Здесь я только теряю время. Другие же испанцы уехали, почему тогда я не могу уехать?

– Потому что у тебя нет денег, – сказал отец. – Если достанешь, валяй. Не знаю, как у тебя получится без работы, но это уже дело твое.

Фаусто нашел работу в приемной врача-доминиканца, но на любую другую тоже бы согласился. Решение было принято, и никому не удалось бы его отговорить. Раз в неделю он ходил на радиостанцию Сьюдад-Трухильо и записывал программу о поэзии. Денег он за это не получал, но звук собственного голоса, до неузнаваемости преображенного эфиром, и комплименты немногих людей, узнававших в нем ведущего, доставляли ему странное наслаждение, непонятное, как он полагал, остальным. Мауро, работавший на побегушках в лавке одного испанца, таскал для него молоко и чечевицу, а сам Фаусто, пользуясь своей зарождающейся популярностью, начал записываться на прием к богатым эмигрантам в поисках покровительства. Иногда его узнавали, чаще – нет, ни имя, ни голос. Все же за несколько месяцев он собрал нужную сумму, но, когда пошел за билетом, выяснилось, что прямых рейсов из Сьюдад-Трухильо в Каракас больше не бывает, нужно делать пересадку на Кюрасао, и поэтому билеты подорожали. Фаусто не хватило.

Вечером, рассказав об этом отцу, он заплакал так, как не плакал с детства. «Я никогда отсюда не уеду, – всхлипывал он. – Мы все тут сгнием». Тогда отец расстегнул ремень: ко внутренней стороне был пришит на манер кармана пояс, а в поясе оказались потемневшие сыроватые банкноты.

– Сбережения от арахиса, – сказал Доминго. – Сколько тебе нужно на билет?

– Это деньги на черный день, – возразил Фаусто.

– Это деньги на что я скажу. А теперь они нужнее тебе.

Много лет назад с ним случилось нечто похожее. Когда он, шестнадцатилетний, хотел уехать с Канар, один добрый друг одолжил ему недостающие песеты.

– И теперь, – сказал Фаусто отец, – я хочу стать таким другом для тебя.


Гораздо позже, с высоты опыта, Фаусто понял, что Венесуэла была не конечным пунктом назначения, а так – пересадкой, да и то недолгой. В следующие месяцы, пока он делил свое время между дурацкой работой – сворачиванием тканей в магазине «Золотой петух» – и безуспешными попытками напасть на след культурной жизни в Каракасе, отец с братом перебрались в Колумбию, куда еще раньше переехал дядя Фелипе. Когда Ольга решила к ним присоединиться, Фаусто остался в Венесуэле один. Он посещал теософские кружки, читал Халиля Джебрана и получал письма, вызывавшие ностальгию и зависть. «Мы все работаем, – писал отец. – Ольга – секретарша в конторе у одного испанского беженца. Мауро – агент по продажам (красиво сказано, а?) на парфюмерной фабрике. И хочу тебя обрадовать новостью: твой дядя Фелипе тоже здесь. Правда, не в Боготе, а в Медельине. Это второй по величине город в стране. Один эквадорец устроил там фармацевтическое производство, а Фелипе у него управляющий. Я администратором в отеле в центре Боготы. Эта страна к нам благосклонна. Ждем только тебя».

«Ждут только меня», – про себя повторил Фаусто. Но потом подумал, о чем на самом деле шла речь в этом письме: о людях, потерявших родину, о людях, чье нехитрое счастье теперь составляла плата за работу, на которую в своей стране они бы не согласились. И сказал себе, что с ним такого не случится: он будет заниматься любимым делом, чего бы это ни стоило. В следующие месяцы он бесконечно читал стихи на публике и заработал себе репутацию голосом и талантом – и другими средствами. В арт-салоне «Пегас» он в одиночку организовал поэтические чтения Гарсиа Лорки, прекрасно сознавая, что успехом обязан небольшому мифу собственного сочинения: он всем дал понять, что был учеником поэта. Надо сказать, Лорка действительно заходил один раз в гости, когда Кабрера жили в Мадриде, только Фаусто был тогда совсем маленьким. Кузен Анхель, который привел Лорку, представил их: «Федерико, это мой двоюродный брат Фаусто. Он любит декламировать стихи». Лорка похвалил его, положил ему на голову тяжелую ладонь и поцеловал. На этом все и закончилось, но теперь, несколько лет спустя после убийства поэта, Фаусто не видел ничего дурного в том, чтобы проложить себе путь наверх, преувеличивая давний эпизод. Он не просто ученик Лорки, а нечто большее. Он ощущает с ним глубокую связь. И этой связью грех не воспользоваться.

* * *

Фаусто было двадцать, когда он приехал в Боготу. Он перешел венесуэльскую границу, после чего пятнадцать часов добирался до столицы по шоссе и чувствовал, что за это время прожил не одну жизнь. Стоял июнь 1945 года; несколько недель назад Гитлер покончил с собой в бункере, двумя днями ранее итальянцы повесили Муссолини, но Франко был жив-живехонек, и ничто не указывало на то, что Испания может вновь стать республикой. Семейство Кабрера жило на Семнадцатой улице, совсем рядом с парком Сантандер. Дом был немаленький, но остальные успели позанимать все комнаты, и чтобы разместить Фаусто, пришлось найти несуществующий свободный уголок в кладовке: убрать коробки с продуктами, сдвинуть деревянные табуреты и поставить армейского вида койку, на которой человек чуть более высокий или корпулентный, чем Фаусто, не поместился бы. Климат в кладовке был свой, шизофренический: днем, когда работала плита в кухне, там становилось жарче, чем в остальном доме, но ночью жар плиты спадал, через патио проникали сквозняки, облицованные плиткой стены выстывали, и Фаусто всегда казалось, что какой-то шутник облил его простыни холодной водой. После Каракаса и Сьюдад-Трухильо он не мог поверить, что его соотечественники некогда решили основать город под этими серыми небесами, где не кончалась зима, каждый божий день шел дождь, где хмурые мужчины ходили по улицам в перчатках и под зонтиками, а женщины вообще почти не выбирались из дому – разве только купить еды да погреться на редком солнышке, словно кошки.

Он начал бродить по городу со своим альбомом и показывать его всем, кто попадался на пути. В альбоме содержались венесуэльские и доминиканские газетные вырезки о молодом актере, чаще всего микроскопические, иногда сопровождаемые плохого качества снимком. Фаусто стоял в нарочито театральной позе перед микрофоном или позировал в экстравагантных одеяниях на черном фоне. Подписи под фотографиями попадались самые нелепые, заметки были написаны в отечески-снисходительном тоне, но значение имел сам факт их существования: в Боготу Фаусто явился уже не отпрыском беженцев, возделывателем арахиса в приграничной сельве, сворачивателем тканей в магазине, балующимся декламацией в свободное время, а выжившим в европейской мясорубке молодым испанским талантом, который решил осенить собой культурную жизнь столицы. Может, здесь, думал он, ему выпадет шанс стать другим, оставить позади прежнюю жизнь; сюда он прибыл налегке, не обремененный докучливым грузом недавнего прошлого. Он сбежал от себя старого и теперь изобретал себя нового, и когда ему наконец выпала удача, почти не удивился: фортуна благосклонна к смельчакам.

Однажды, гуляя по центру без определенной цели, он увидел каменную табличку: Министерство образования. И несказанно удивился, когда некий Дарио Ачури Валенсуэла, директор чего-то под названием отдел культурного расширения, принял его без записи. Фаусто подумал было, что его спутали с кем-то другим, но потом ситуация прояснилась: просто Ачури отличался невероятной любознательностью, был в тот день не особенно занят, а говорить о поэзии любил больше всего на свете. Дикцией и жестами сорокалетний директор напоминал старика; он был одет в костюм-тройку, а на вешалке, стоявшей позади письменного стола, висели шляпа и зонтик. Фаусто никогда не встречал таких людей: словно зашел поболтать осенним утром с Ортегой-и-Гассетом. Ачури цитировал Шиллера на немецком, наизусть рассказывал целые страницы из «Дон Кихота» и четверть часа поносил критиков, назвавших Сервантеса «невежественным гением». Он, не дрогнув, разметал в пух и прах Унамуно и Асорина, обвинил Ганивета в некомпетентности, а Варелу – в недальновидности.

– Сами они невежественные, – заключил он.

Беседа продолжалась больше двух часов. Говорили об испанских и латиноамериканских поэтах. Ачури упомянул Эрнандо де Бенгоэчеа, колумбийского поэта, погибшего за Францию во время Первой мировой, после чего перешли к Гражданской войне в Испании и смерти Мачадо. Когда естественным образом в разговоре всплыл Лорка, Фаусто не упустил шанса.

– Ах, да, Федерико, – сказал он. – А я ведь был с ним знаком. До сих пор помню, как он поцеловал меня в макушку.

Из министерства он вышел с договором на концерт в театре имени Колумба. Ему, двадцатилетнему незнакомцу, предоставили самую значительную площадку страны. Лучшего начала и представить себе было нельзя. Аншлага не случилось, но вся публика перебралась в первые ряды, а пустующие места скрыл мрак. Фаусто никогда не выступал в залах с привинченными к полу креслами, а здешние вдобавок были обиты красным бархатом, в свете хрустальной люстры напоминавшим цветом кровь на песке. Он начал с простого – безобидного размышления с увлекательным ритмом, чтобы публика разогрелась:

Никогда не жаждал славы,
чтобы оставить свои главы
в вечной памяти людской…

Это были «Притчи и песни» Антонио Мачадо, и на сцене Фаусто перевоплощался в Мачадо, в человека, который любил только миры златые, легкие и неземные, и изгнанника, умершего на французской границе, недалеко от места, где сам он, Фаусто, мог бы погибнуть под бомбами фашистов.

Целиной ты торишь дорогу,
тропку тянешь ты за собой.
Оглянись! Никогда еще раз
не пройти тебе той тропой[7].

Публика в партере зааплодировала, а немногочисленные зрители в ложах, все – в нижем ярусе, подвинулись вперед, круглые лица выплыли из темноты. В президентской ложе вроде бы никого не было, и это внезапно разочаровало Фаусто. Нельзя, конечно, ожидать, что явится сам глава государства, но уж родственникам или друзьям одолжить на вечер ложу мог бы. Лица застыли, полные внимания; после рассеянных, как начинающийся дождь, аплодисментов, Фаусто перешел к другому мертвому поэту:

Этот луковый иней,
студеный и скудный,
убелил мои ночи
и ваши будни.
Черный лед и холод,
крупной россыпью иней,
луковый голод.

И публика в красных бархатных креслах поняла, что это стихи не про лук, а про ребенка, голодного ребенка, сына смуглой женщины, питаемого луковой кровью:

Груди, молочные луны,
горьким светом сочатся.
С ними в обнимку
век бы тебе качаться
на небосводе,
не зная, что здесь творится,
что происходит[8].

Теперь Фаусто стал поэтом Мигелем и писал из тюрьмы стихи своему сыну. Стал поэтом Мигелем, крестьянином, как некогда он сам, узником фашистов, как его дядя Фелипе. Фаусто был разом дядей Фелипе, и грустным, напуганным шестилетним мальчиком, который навещал его в тюрьме, и голодным юношей, который украл капсулы с рыбьим жиром из аптеки в Сьюдад-Трухильо. Из первого ряда донесся негромкий звук, и, дочитав (руки прижаты к телу, голос мощно вибрирует), Фаусто понял, что кто-то плачет. Не одна женщина, несколько: две, четыре, десять; бархатные кресла всхлипывали. А потом началась овация.

### IV

Триумф в театре имени Колумба, необычайный, но в то же время скромный, прославил Фаусто в театральных кругах Боготы. Все заговорили о недавно приехавшем испанском актере – да, тот, что ученик Лорки, из семьи героев-республиканцев, – и молодые труппы стали им интересоваться. Вернувшись с коротких гастролей, полных севильских двориков, колыбельных и луковиц, Фаусто получил приглашение выступать в Муниципальном театре. Этот театр был не похож на другие. Либеральный политик Хорхе Элиесер Гайтан, человек скромного происхождения, сумевший завоевать симпатии народных масс и представлявшийся консервативным элитам настоящей угрозой, еженедельно (во время «Культурных пятниц», как он сам это называл) произносил там речи, каждая из которых являла собой шедевр ораторского искусства, собирала больше народу, чем Фаусто когда-либо видел разом, и передавалась по радио на всю страну, прельщенную левыми идеями и муссолиниевской риторикой этого человека с индейскими чертами лица и густо напомаженными волосами. Фаусто начал репетировать в Муниципальном театре свой обычный репертуар – Мачадо, Лорку, Эрнандеса. В очередную пятницу Гайтан остался послушать его после своего выступления, Фаусто подошел к нему, и они разговорились. Гайтан хорошо знал колумбийскую поэзию, цитировал Сильву и Хулио Флореса и советовал Фаусто включить в свои концерты Неруду. Когда они прощались, Фаусто услышал чуть в стороне:

– Конечно, они сразу же снюхались, оба ведь коммунисты. Через таких людей у нас страна и погибнет.

Говоривший грешил против истины: Гайтан не был коммунистом, а уж Фаусто тем более. К тому периоду он еще даже не успел задаться вопросами своей идеологии, поскольку хотел разобраться с куда более важными темами – например, с Богом. Во время недолгого пребывания в Каракасе он, желая что-то для себя понять, сблизился с оккультистами, потом заинтересовался теософией мадам Блаватской, потом розенкрейцерством, потом масонством. Его даже ввели во храм, то есть он прошел первую стадию масонского посвящения, но постепенно во всех разочаровался – и в масонах, и в розенкрейцерах, и в теософах. Но не в поиске как таковом: поиск продолжился, потому что никто не мог дать Фаусто ответов на мучившие его вопросы. Что-то в тоне Гайтана подсказывало: возможно, этому народному вожаку известны вещи, неизвестные до сих пор Фаусто. Гайтан спросил, не пробовал ли Фаусто туго перевязывать талию, как делал он сам, чтобы давление на диафрагму усиливало голос. Фаусто знал, что этот некрупный, в общем, мужчина мог говорить без микрофона на всю площадь Боливара, и не стал пренебрегать его советами. Его поразило, что́ именно понравилось Гайтану в его чтении. Не уровень самих стихов и не эмоции, а сила убеждения.

– Вы ненавидите тиранов, – говорил он Фаусто. – В этом мы с вами похожи. В часе или двух часах езды отсюда убивают крестьян, а мы читаем стихи. Поверьте, молодой человек: если эти стихи не годятся для борьбы, скорее всего, они вообще ни на что не годятся.

Гайтан говорил про какую-то очень далекую реальность. Из сельской местности и с гор в Боготу долетали обрывки известий о всяких ужасах: мужчин рубили мачете, женщин насиловали на глазах у детей. Фаусто Кабрера, чтец мертвых поэтов с противоположного берега Атлантики, беспокоился раньше о другом, но разговоры с Гайтаном заставили его шире смотреть на мир. Возможно, неслучайно именно в этот период он начал посещать Испанский республиканский Атеней, где собирались художники и писатели, где желали смерти Франко, где помогали нуждающимся эмигрантам, а шепотом говорили про Коммунистическую партию и герилью на восточных равнинах. В Атенее не было места теософии и оккультизму; там, как выяснил Фаусто, царствовала реальность, реальнее некуда. Споры вращались вокруг Советского Союза и необходимости революции, хотя люди, только что стучавшие кулаком по столу, не добившись никакого решения, вдруг начинали декламировать стихи. Один из завсегдатаев, колумбиец с певучим выговором по имени Педро Леон Арболеда, рассказывал Фаусто про поэтов, которых раньше никто не упоминал – от Порфирио Барбы Хакоба до Леона де Грейффа, – и обязательно подчеркивал, что все эти великие поэты были родом из департамента Антиокия.

– Здесь вы только теряете время, Кабрера, – говорил он. – Все поэты живут в Медельине.

Вскоре Фаусто отправился на несколько дней в этот город, и, возможно, подтолкнули его слова Арболеды, а не только желание повидать семью. Фаусто хотел познакомиться с новым местом, дать пару концертов и провести некоторое время с дядей Фелипе, управляющим в «Эквадорских фармацевтических лабораториях». В Медельине, зажатом между умопомрачительной красоты горами, воздух словно ласкал кожу – дядю Фелипе, решившего поселиться здесь навсегда, можно было понять. Когда они наконец встретились, Фаусто предстал человек, вознамерившийся оставаться самим собой во что бы то ни стало. Он ни на йоту не утратил испанского акцента, тешился надеждами на республиканское будущее родины и наотрез отказывался от материальной помощи, которую запоздало предлагало ему из Мексики республиканское правительство в изгнании. Память об Испании и своем прошлом отзывалась в нем такой же болью, как если бы его выгнали из страны вчера. Все связывалось с утраченной родиной. Как-то после ужина он показал Фаусто свежий номер журнала «Семана», открытый на странице с тремя колонками под заголовком «Нация». «Читай», – сказал он. И Фаусто прочел:


Захлестнула ли страну, как следует из газет, волна насилия? Кто-нибудь давал себе труд сравнить статистику этих кровавых преступлений со статистикой кровавых преступлений в обычное время? Нет. Однако, несомненно, иностранец, пожелавший узнать о ситуации в Колумбии и сделавший для этого обзор отечественной прессы, сочтет, что страна на грани катастрофы или революции. А нас, колумбийцев, ничто не тревожит. Почему же? Разве нам безразлично, что каждые сутки отмечается новый акт насилия вследствие политической борьбы? Нет. Не может быть, чтобы мы были столь бесчувственны. И все же по какой-то причине мы, христиане старой закалки, не придаем должного значения подобной ситуации. Просто мы не принимаем ее в том виде, в котором нам хотят ее преподнести. Ни консерваторы, убиенные либералами, ни либералы, убиенные консерваторами, не вызывают у нас тревоги или возмущения, потому что все сообщения о них нужно с самого начала делить на два. Давайте подождем, говорят люди, узнаем поподробнее, как все произошло. А как все произошло, никогда не выясняется.


– Ты этого не можешь помнить, – сказал дядя Фелипе, – но все было точно так же.

– Что было?

– В Испании. В Испании в те годы.

– Перед войной?

– Слишком похоже, понимаешь. Как будто в воздухе носится. И скоро случится что-то серьезное.

Фаусто дал в Медельине пять концертов и на один, самый важный, попал в качестве зрителя. Дело происходило в Институте филологии, какой-то поэт читал свои нескончаемые сонеты, и когда наступил наконец финал, которого никто уже не чаял, к Фаусто подошла светловолосая большеглазая девушка с лебединой шеей, элегантно выглядывающей из платья в цветочек, и обеими руками протянула тонкую тетрадку: «Я ходила вас слушать пару дней назад, сеньор Кабрера. Можно попросить у вас автограф?» За спиной у нее маячили мать и сестра. Фаусто хватило присутствия духа сообразить, что он никогда больше не увидит ее, если даст автограф немедленно; он ответил, что ему нужно подумать, не станет же он писать ей абы что, лучше позвонит в ближайшее время и зайдет, когда кругом будет не так суетно. Так он и поступил: зашел раз, и два, и три в ее дом на проспекте Ла-Плайя. Встречались они всегда в присутствии одной из сестер или других поэтов. Обещанной подписанной книги Фаусто так и не принес, но все же чем-то приглянулся больше остальных. Через несколько месяцев она уже приглашала его одного.

Ее звали Лус Элена. Она была одной из четырех дочерей дона Эмилио Карденаса, уроженца Антиокии из зажиточной семьи, который без помощи родственников сделал состояние, основав фармацевтическую лабораторию ECAR – это был основной конкурент лаборатории дяди Фелипе. Лус Элена, которой едва исполнилось семнадцать лет, обладала куда большим безрассудством, чем можно было судить по ее платьям в цветочек, вездесущим бдительным родственницам и буржуазному происхождению. Фаусто не понимал, когда она успела столько всего прочесть: эта девчонка нахально рассуждала о Хуане Инес де ла Крус и Рубене Дарио, а родственники утверждали, что ей дали аттестат зрелости досрочно, потому что своими познаниями она ставила учителей в неловкое положение. Инес Амелия, младшая из четырех сестер, вспоминала, как однажды учительница испанского заболела перед самым уроком, замены не нашлось, и Лус Элена провела занятие по испанским романсам XIV–XV веков, ни разу не заглянув ни в какую бумажку. Дон Эмилио так ею гордился, что рисковал навлечь на себя гнев дочери – лишь бы похвастать ее талантами. Фаусто стал свидетелем такой сцены однажды в воскресенье, во время продолжительной послеобеденной беседы, когда его усадили на стул, на котором разве что не написано было: Претендент на руку и сердце. Над столом повисла недолгая тишина, и дон Эмилио ни с того ни с сего решил нарушить ее таким образом:

– Вот вы в этом разбираетесь, юный Кабрера. Скажите, вы слышали, как моя дочь читает стихи? Доченька, прочти нашему гостю стихи про солдатика.

– Не сейчас, папа.

– Это мои любимые, – сказал дон Эмилио, обращаясь к Фаусто. – А ты, Лус Элена, не заставляй себя упрашивать, это невежливо.

Она согласилась – не чтобы угодить отцу, а чтобы почувствовать на себе взгляд этого испанца, который и вправду разбирался в поэзии и прекрасно декламировал. Она встала, оправила платье и с хорошей дикцией прочла:

> – Ах, солдатик, ах, солдатик, вы откуда к нам пришли?

> – Сеньорита, сеньорита, возвращаюсь я с войны.

> – Может статься, вам встречался мой супруг на той войне?

> – Нет, сеньора, не припомню, да и как его узнать?

> – Он высокий, белокурый арагонец-молодец,

> и на шпаге неизменно носит вышитый платок.

> Тот платок я вышивала, когда девочкой была;

> шью теперь второй, управлюсь и – за третий я примусь.

> – Тот, кого вы мне, сеньора, описали, пал в бою.

> Его нынче в Сарагосу, в дом к полковнику везут.

> – Я семь лет его прождала и еще семь лет прожду,

> Приму постриг, коль не встречу на четырнадцатый год.

> – Тише, тише, Исабелита, тише, тише, Исабель,

> я ведь муж твой долгожданный, ты любимая моя.

Все за столом зааплодировали, и Лус Элена под внимательным взглядом Фаусто села.

– Обожаю этот народный романс, – сказал дон Эмилио. – Он притворяется другим мужчиной, чтобы испытать любовь своей жены. Прекрасно, верно?

– Прекрасные стихи, – тихо заметила Лус Элена, – только, по-моему, так с женами поступать нельзя.

Несколько месяцев спустя они объявили о помолвке, а еще через пару месяцев назначили дату свадьбы – как будто имели некую неблаговидную срочную необходимость. Оба не хотели пышной церемонии с кучей незнакомых людей и фотографами из газет, так что Лус Элена выбрала церковь Святого Сердца, обладавшую неочевидным преимуществом: в Медельине было две церкви с таким названием. Одна – в хорошем районе с чистыми улицами, где жили обеспеченные горожане, и любопытствующие посчитали, что свадьба состоится именно там, в то время как парочка конспираторов решила обвенчаться в другой, более темной и скромной, в самом неприглядном квартале. Когда Фаусто расписался под свидетельством, Лус Элена посмотрела на него язвительно и сказала:

– Наконец-то! Чего только не сделаешь ради автографа.

Был декабрь 1947-го. Следующие два года, пока Колумбия захлебывалась в крови враждующих партий, молодожены путешествовали по Латинской Америке с концертами. Эти гастроли стали медовым месяцем, который иначе они не могли бы себе позволить. Новости из Колумбии шли долго и доходили не все, но Фаусто навсегда запомнил, где его застало известие об убийстве Гайтана. Девятого апреля 1948 года он был в Кито и только что прочел со сцены стихотворение Лорки. Сообщалось, что Хуан Роа Сьерра, молодой розенкрейцер, безработный, параноик, подстерег Хорхе Элиесера Гайтана у выхода из конторы на углу Седьмой карреры и проспекта Хименеса и выстрелил в него три раза в упор. Эти выстрелы не только лишили жизни будущего президента Колумбии, но и дали старт войне, очень скоро поглотившей страну. Фаусто сказал Лус Элене:

– Дядя знал, что это случится.

Фаусто не видел, как в Боготе бушевали народные протесты, как на крышах Седьмой карреры стояли снайперы, как с террасы школы Сан-Бартоломе отстреливались священники, как мародеры били витрины и уносили лампы, холодильники и кассовые аппараты, как напротив собора горели перевернутые трамваи, как в арочных галереях у домов скопились за следующие три дня тысячи трупов, а близкие даже не могли выйти на улицу, чтобы опознать своих. Центр Боготы был разрушен, и только ливень погасил пожар, успевший пожрать целые здания. Языки этого пожара словно воспламенили остальную страну, запалили фитиль насилия. Пока Фаусто и Лус Элена путешествовали по Перу и Боливии, подчинявшиеся консерваторам полицейские ворвались в имение «Цейлон» в Валье-дель-Каука и убили сто пятьдесят человек, причем большинство сожгли. Пока Фаусто и Лус Элена путешествовали по Чили и Аргентине, двадцать два человека, слушавших политическую лекцию в Либеральном доме в Кали, были убиты консерваторами в штатском, и в отдаленных частях страны стали появляться первые комитеты сопротивления – поначалу это были просто вооруженные чем попало крестьяне. Подавлялось сопротивление жестко – в Антиокии, как Фаусто и Лус Элена узнавали из писем, тоже. Поэтому Фаусто страшно удивился, когда в Буэнос-Айресе Лус Элена вдруг сказала, что пора возвращаться в Колумбию. Но у нее оказался неопровержимый довод: она была беременна.

* * *

Серхио Фаусто родился 20 апреля 1950 года, на переломе века, в больнице Сан-Висенте-де-Пауль. Через два года родилась Марианелла. Фаусто впервые в жизни обрел что-то вроде финансовой устойчивости: он вел на радио «Голос Антиокии» невероятно популярную передачу «Гармония и грезы», и у него еще оставалось время сколачивать труппы экспериментального театра – в Медельине раньше о таком даже не слышали. У него были друзья, точнее даже закадычные приятели: врач Эктор Абад Гомес, журналист Альберто Агирре, художник Фернандо Ботеро и поэт Гонсало Аранго. Всем не исполнилось еще и тридцати, все стремились к большим свершениям. Каждый зарабатывал как мог, а собираясь, они пили самогон, спорили о политике и читали стихи. Тесть Фаусто, дон Эмилио Карденас, благодаря кулинарным талантам своей жены основал небольшое домашнее производство пасты, полубизнес, полухобби, и Фаусто подрабатывал тем, что на дребезжащем фургончике развозил по всему Медельину лапшу и собирал с клиентов оплату. Так ему удалось накопить на один из первых портативных магнитофонов, появившихся в Колумбии. Гонсало торжественно окрестил его тремя каплями самогона: «Нарекаю тебя „Голосом богов“, магнитофон!» Друзья души не чаяли в этом устройстве. «Это же мой голос, мой голос! – изумлялся Альберто, слушая запись. – Эта хреновина изменит мир!» Первым, что записали на магнитофон, стали стихи Мигеля Эрнандеса: Франко подверг их абсолютной цензуре, Эрнандеса не читали нигде в мире, и одного этого хватило, чтобы кружок Фаусто Кабреры сделал его своим идолом.

В свободное от развозки лапши время Фаусто выступал в небольших залах перед восторженной публикой, а Лус Элена неизменно сидела в первом ряду и шевелила губами в такт мужу, утверждавшему, что целиной торится дорога, тропка тянется за путником и никогда еще раз не пройти ему той тропой. Кроме того, он начал собирать актеров и ставить малоизвестные в Колумбии, но классические пьесы. Постановки вызывали интерес, обретали преданных поклонников. Массовых убийств, между тем, стало так много, что про них уже не писали в газетах. Фаусто вспоминал статью, которую ему когда-то показал дядя Фелипе, узнавал себя в упомянутом там иностранце, смотрящем на колумбийскую реальность, и задавался вопросом, почему все так равнодушно относятся к происходящему? Может, насилие касалось только деревенских, и потому городские воспринимали его как нечто слишком далекое? Положение так долго не улучшалось, что в конце концов произошло то, чего многие ожидали: в 1953 году подполковник Густаво Рохас Пинилья совершил государственный переворот, якобы намереваясь прекратить кровопролитие.

– Я же говорил, – сетовал дядя Фелипе. – Так, от диктатуры до диктатуры, и вся жизнь пройдет.

Через несколько недель он объявил родным, что переезжает в Чили. Никто его не понял: в Медельине он женился, у него была стабильная работа, он любил город – зачем куда-то ехать? Привязавшиеся к нему родители Лус Элены тоже недоумевали: что он забыл в Чили? Только Фаусто смутно догадывался, в чем дело: дядя Фелипе носил в себе вирус изгнания, вечно влекший его вперед, раз уж остаться на родине не суждено было. Из Сьюдад-Трухильо он переметнулся в Боготу, из Боготы – в Медельин, а теперь из Медельина, где жил с любящей заботливой женщиной, собирался переметнуться в Чили. «Понравится – останусь, – сказал он, – не понравится – вернусь. Как говорит моя жена: „Нет хуже поворота, чем тот, который ты пропустил“». К следующему году, когда правительство усилило пропаганду, дядя уже был в Чили.

Пропаганда касалась пышных празднований первой годовщины нынешней власти. Никто не знал, в чем именно они будут состоять, но у Фаусто они все равно вызывали опасения. «Все диктатуры в мире одинаковы, – говорил он. – Если они начинают праздновать дни рождения, значит, дело затянется надолго». Но случилось то, чего никто не предполагал: Рохас Пинилья объявил, что в Колумбии появится телевидение. В долгих выступлениях на радио он рассказывал, что познакомился с этим изобретением в Берлине в конце 30-х и с тех пор мечтал перенести его в родную страну. Это оказалось нелегко, потому что в гористой Колумбии сигнал то и дело натыкался на препятствия, но лидер приказал воплотить проект, какие бы расходы он ни повлек. Огромная комиссия отправилась в США изучать вопрос, закупать оборудование и импортировать технологии. Рохас распорядился установить тридцатиметровую антенну на здании Военного госпиталя, в одной из самых высоких точек Боготы, еще одну – на вулкане Невадо-дель-Руис, а третью – на плоскогорье Русия в департаменте Бояка́. Таким образом, вся территория страны оказывалась под покрытием. Благополучие родины было обеспечено. Правда, когда антенны водрузили на положенные им места с сопутствующим оборудованием, оказалось, что ни один человек в Колумбии знать не знает, как сделать так, чтобы антенны эти заработали. Что передавать и куда – тоже никто не понимал: у колумбийцев в домах не было телевизоров, потому что телевизор стоил больше минимальной трехмесячной зарплаты. Но правительство сориентировалось и через пару недель привезло с Кубы двадцать пять технических специалистов (сотрудников недавно обанкротившегося телеканала), выдало населению щедрые кредиты на покупку полутора тысяч телевизоров «Сименс» и такие же поставило в витринах магазинов, чтобы граждане, не сумевшие приобрести новинку, не остались в стороне от радостного события.

Тринадцатого июня 1954 года, в годовщину прихода к власти, диктатор появился на голубых экранах, посмотрел зрителям в глаза, сообщил, что обращается к ним из дворца Сан-Карлос в сердце Боготы, и произнес проникновенную речь о начале телевизионной эры в Колумбии. Грянул гимн, пораженные колумбийцы узрели Национальный симфонический оркестр в момент исполнения и сами себе не поверили: они видели музыкантов, находясь в совсем другом месте. Первый эфир продлился три часа сорок пять минут, и Фаусто неотрывно следил за ним из Медельина, постепенно осознавая, что на сей раз мир и вправду изменился навсегда и, возможно, в новом мире ему найдется место. Чуть позже он узнал, что человек по имени Фернандо Гомес Агудело, тот самый, что привез оборудование из Штатов и нашел технических специалистов на Кубе, набирает по всей стране талантливых театральных деятелей, чтобы разработать новую обширную телепрограмму. Фаусто подумал: дядя Фелипе уехал в Чили, один из лучших друзей, художник Фернандо Ботеро, перебрался в Боготу. К тому же в столице жил отец Фаусто: Доминго по-прежнему работал в отеле «Рока» в центре города и давно вполне сроднился с новой страной.

– Может, нам тоже переехать? – спросил Фаусто у жены.

– Почему бы и нет? – сказала она. – А то скоро останемся в Медельине последними.


Семейство Кабрера Карденас поселилось в двухэтажной квартире на 45-й улице с узкими, но удобными комнатами. Сияющий экран занимал центральное место в гостиной, черно-белые люди передвигались по нему и исчезали во вспышке света, если нажать кнопку. В гости к Кабрера часто заходил низенький, подволакивавший ногу человек. Фаусто сказал детям, что его зовут Секи Сано, он японец и приехал из Мексики по приглашению колумбийского правительства учить актеров и режиссеров, как нужно делать телевидение. Широколобый Секи Сано ходил в очках с толстой оправой, за которыми было почти не видно глаз, всегда носил с собой трубку и часто держал ее в зубах, даже если не курил. Левая нога у него плохо работала вследствие перенесенного в детстве туберкулезного артрита – ему рассказывали, что это как-то связано с войной; впрочем, он никогда не интересовался – как именно. От преследований в Японии он сбежал в Советский Союз, но оттуда его, как и Троцкого, выжили сталинисты. В Колумбии он собирался применять метод Станиславского к телеспектаклям. Из всех боготинских театральных режиссеров Фаусто лучше всех понимал, о чем он говорит; их вкусы и политические симпатии тоже совпадали, так что ничего удивительного не было в том, что Фаусто стал любимым учеником Секи Сано.

Открытия сменялись открытиями. Пока операторы учились иначе использовать камеры (строить кадр, определять угол), а власть исследовала возможности нового средства информации для распространения посылов диктатуры и вооруженных сил, Секи Сано взращивал целое поколение театральных деятелей. Он был непреклонен с посредственностями, строг до жестокости и не принимал в учениках недостатка преданности делу или энтузиазма, какими обладал сам. Легко приходил в бешенство, если не видел отдачи, не раз запускал в головы отлынивавшим трубку или зажигалку, а однажды уволок бездарного актера со сцены за шиворот, выкрикивая обидные ругательства. Их с Фаусто отношения становились все теснее. Он каждые выходные обедал у Кабрера и позволял Серхио с Марианеллой забираться на его неработающую ногу, как на лошадку. Время от времени звал Серхио в театр, но чаще всего начинал фыркать после первых сцен и к середине спектакля терял терпение.

– Пойдемте, юный Кабрера, – говорил он, не заботясь о том, что его слышат даже актеры. – Я больше не могу выдерживать это свинство.

Под внимательным взором Сано Фаусто пробивал себе путь сквозь сельву телевизионных пространств, словно первооткрыватель с мачете на поясе: адаптировал старые романы и пьесы для прямых эфиров, несмотря на жалобы актеров, которые были не в силах представить себе невидимую публику. Телекомпания хотела не меньше спектакля в неделю, но на каждый у режиссера уходило минимум две, так что пришлось придумать систему, при которой Фаусто делил обязанности с коллегами куда более опытными, чем он сам, значительными в культурной жизни города фигурами, совершенно, казалось бы, непробиваемыми и никого не боявшимися. Однако в присутствии Секи Сано им становилось неуютно: то ли вследствие репутации японца, то ли из-за критических, а иногда и саркастических суждений, которые он мог отпускать насчет колумбийских священных коров, они видели в нем проблему, настоящую угрозу, способную пошатнуть их устойчивые авторитетные позиции.

Поэтому в очень скором времени до режима дошли слухи, что японский режиссер занимается прозелитизмом. Секи Сано был беженцем в СССР, а потом в Мексике, считавшейся рассадником леваков. Такое не очень приветствовалось в стране, которая отправила батальон на Корейскую войну, стремясь присоединиться к международной борьбе против коммунизма. Сано придерживался марксистских убеждений, и в его методах, к возмущению многих, прочитывалось материалистическое видение мира, но он никогда не принимал участия в политике. Маленький Серхио не понял, почему Сано перестал у них обедать, но хорошо запомнил, как отец старался объяснить ему: Секи Сано уехал из страны не по своей воле, его выгнал диктатор Рохас Пинилья, выгнал по доносу группы коллег – так, по крайней мере, считал Фаусто. «Во всем виноваты сговорившиеся против него завистники», – так он сказал. В официальной ноте Сано предписывалось покинуть территорию Колумбии в течение сорока шести часов, и больше всего он расстроился, что пришлось бросить в самом разгаре постановку «Отелло» в переводе испанского поэта Леона Фелипе.

Что-то происходило: словно сам воздух в стране изменился. Ветераны войны в Корее привезли страшные рассказы о коммунистах и их методах, о том, как они зверски пытают врагов в глубоких пещерах и бросают в снегу, чтобы те умирали от переохлаждения или в лучшем случае отделывались ампутацией пальцев ног. Из США приходили истории о человеке по фамилии Маккарти, который в одиночку противостоял красной угрозе. Выдворение Секи Сано, несомненно, было со всем этим связано, но Фаусто не мог оценить целостную картину, поскольку не располагал широкой перспективой. Да, подобные события случались, но у него лично все шло неплохо. Его судьба словно развивалась в противоположных направлениях с судьбой страны. Насилие стихало, и представители враждующих партий, десять лет убивавшие друг друга, казалось, готовы были сесть за стол переговоров, как будто их лидеры в Боготе устали играть в военные игры чужими солдатиками. В театральном же мире температура накалялась, и давно затаенные обиды начали всплывать на поверхность. Фаусто стал их выразителем. У театральных деятелей, заявлял он, нет в Колумбии никаких прав. С точки зрения закона, театр – просто место для праздного, богемного времяпрепровождения. По совету Лус Элены он включил в список требований заявление от актрис: до сих пор женщина, которая хотела играть на сцене, должна была брать разрешение у отца или мужа. Всего за несколько недель под бдительным взором властей родился Колумбийский союз деятелей культуры, а еще через пару недель последовала первая забастовка.

Актеры захватили здание телекомпании, и на неделю вещание прекратилось. Люди включали телевизоры и сталкивались с черной картинкой. Колумбийцы познали новое чувство: страх перед телевизионным вакуумом. Но власть отреагировала и послала к зданию телекомпании полицию, приказав вывести оттуда грузовик для передвижных съемок и записать любую передачу где угодно – лишь бы заполнить экраны и таким образом опровергнуть стачку. Фаусто собрал актеров-забастовщиков, они пришли к гаражу и образовали у дверей живую цепь. Лус Элена, с самого начала присоединившаяся к боровшимся, стояла в первых рядах и лучше всех расслышала слова капитана армии – армейские части тоже привлекли к наведению порядка. Он громко приказал шоферу подавать назад, не обращая внимания на актеров.

– Если не разойдетесь, – обратился он к живой цепи, – проедемся прямо по вам!

В первом ряду стояли одни женщины. Лус Элена потом рассказывала, как ее обожгло воздухом из выхлопной трубы ровно в тот момент, когда Фаусто и остальные опустили руки. Но не сдались: при попытке ареста актеры оказали бешеное сопротивление, и в пылу рукопашной Фаусто и Лус Элене удалось вырваться и спрятаться в одном из соседних подъездов. Он навсегда запомнил, как лицо взволнованной жены словно бы сияло внутренним светом в полумраке их убежища.


Фаусто стал пользоваться на телевидении большим авторитетом. Никто не понимал, как ему удавалось проворачивать столь рискованные проекты. Например, программу «Образ и стих», в которой Фаусто в прямом эфире декламировал какое-нибудь стихотворение из своего необозримого репертуара, а Фернандо Ботеро в это время на глазах у телезрителей делал набросок по мотивам того, что слышал. Или передачу, где любители сражались в шахматы с гроссмейстерами, – предложил это, вообще-то, лично Рохас Пинилья, талантливый шахматист, и ему не смогли отказать, только вот никто не думал, что зрелище будет иметь бешеный успех. Примерно в это время дядя Фелипе вернулся из Чили. Возвращение было печальным: он тяжело болел. Ему прооперировали раковую опухоль, и все вроде бы указывало на постепенное выздоровление, но болезнь подорвала его дух. Он поселился в отеле в центре Боготы с женой и пекинесом и целыми днями в компании желавших его выслушать вспоминал свои лучшие годы, жаловался на боготинский холод и клялся при первой же возможности уехать в Медельин. Но даже располагай он средствами, график лечения не позволял. Фаусто без всяких просьб со стороны дяди взял за правило навещать его раз в неделю и находил его все более сгорбленным и менее красноречивым, но взгляд Фелипе оставался неизменно горделивым, как будто он точно знал, что остальные по-прежнему видят в нем героя войны.

– Ну что, парнишка? – спрашивал он. – Как там этот твой театр?

– Все хорошо, дядя, – всегда отвечал Фаусто. – Лучше не бывает.

В очередной приход Фаусто усталый и грустный дядя Фелипе сидел в плетеном кресле-качалке и просматривал газетные вырезки. Беседа не клеилась, хотя дядя попросил рассказать, как обстоят дела в Колумбии теперь, когда наконец установился хотя бы хрупкий мир. Перед Фаусто сидел человек, до краев наполненный болью – не только телесной. Меланхолия, почти физическая, омрачала его лицо. Позже Фаусто узнал, что дядя в тот вечер попросил принести ужин ему в комнату, потому что никого не хотел видеть, и съел порцию говяжьего фарша с рисом и жареными бананами. Потом, когда унесли поднос, достал из папок вырезки и разложил на покрывале. Там была новость о его аресте и заключении по обвинению в заговоре против короля и утка о его смерти, которую фашисты распространяли во время войны, – четкая фотография, ясно читающееся имя. Одна вырезка, желтее прочих, показывала его отца, Антонио Диаса Бенсо, в парадной форме, во время службы в Гватемале. Потом у дяди Фелипе начались боли. Его на скорой отвезли в больницу и не прооперировали – эта операция стала бы третьей или четвертой и в очередной раз принесла бы напрасные надежды, – потому что врачи сразу поняли: спасение его уже за пределами возможностей медицины.

Фелипе Диас Сандино, одурманенный медикаментами, умер глубокой ночью. Его сонную руку держала в своих жена-колумбийка. Фаусто и его брат Мауро сопровождали катафалк с телом дяди по дороге из больницы и оставались на Центральном кладбище, пока те немногие, кто был на похоронах, не разошлись. Потом Фаусто сразу поехал домой. Серхио услышал, как он завел машину в гараж, как дверь гаража закрылась. Он, по собственным воспоминаниям, выждал, спустился и впервые увидел, как отец не просто плачет – падает от горя.

### V

Мир, казалось, стал другим за одну ночь. Серхио запомнилось, как отец старался пораньше прийти домой, чтобы послушать новости по радио – это было странно, потому что радио в доме Кабрера (громоздкий аппарат, сочетавший приемник и проигрыватель и представлявший собой отдельный, довольно крупный предмет мебели) обычно включали только ради музыки. Фаусто пылал энтузиазмом и старался заразить им детей. «Жаль только, дядя Фелипе не дожил», – говорил он. Лус Элена соглашалась. Фаусто ходил по дому легкой походкой, говорил о барбудос[9] так, будто знал их лично, и предсказывал, что скоро подобное станет происходить по всему континенту. С первого января, когда Фидель Кастро вошел в Сантьяго-де-Куба, а Второй национальный фронт Эскамбрая – в Гавану, история словно началась заново.

Фаусто не мог поверить в случившееся. Восемьдесят два кубинских революционера, изгнанных с острова диктаторским режимом, вернулись на яхте «Гранма», движимые яростным антиимпериализмом; они потеряли две трети людей, но прорвались через горы Сьерра-Маэстра и развернули войну против восьмидесятитысячной армии под началом кровавого тирана Батисты. Теперь они стояли у власти, и эту власть признавали во всем мире – даже в «Нью-Йорк Таймс». Они убедили целое поколение латиноамериканцев, что новый человек пришел надолго. У Кубинской революции были верные сторонники и в Колумбии: крестьянские движения середины века, даже те, что превратились в жестокую герилью, стали после победы Кастро выглядеть положительнее, а в среде студенчества повсеместно организовывались подпольные кружки, где читали Маркса и Ленина и обсуждали, как бы перенести сюда то, что произошло там. О таком-то и мечтал Фаусто для своей республиканской Испании, Испании пораженцев, Испании, не способной проделать с Франко то, что Кастро и Гевара проделали с Батистой. Впервые с тех пор, как его обозвали евреем в порту Сьюдад-Трухильо, Фаусто почувствовал, что его эмигрантская жизнь имеет смысл, а история имеет цель или даже миссию. «Ветром народа сорван, – процитировал он про себя, – ветром народа взвеян…[10]» Фаусто очень хотелось, чтобы его тоже взвеяло ветром.


Однажды вечером Лус Элена попросила детей зайти в родительскую спальню и без обиняков сказала, что у тети Инес Амелии рак желудка. Серхио смутно помнил смерть дяди Фелипе, и ему не потребовалось объяснений, а вот Марианелла спросила, что такое рак, почему он случился у тети и что теперь будет. Инес Амелии только что исполнилось двадцать два, она была не замужем, отличалась веселым нравом, живым умом и способностью распространять вокруг себя волны любви. Серхио и Марианелла тоже очень ее любили, часто ездили к ней в Медельин как ко второй маме, и никому не могло прийти в голову, что она заболеет той же болезнью для стариков, от которой умер дядя Фелипе. На Лус Элене, свидетельнице постепенного угасания сестры, лица не было – по крайней мере, так показалось Серхио, который всем сердцем желал хоть как-то утешить маму. Как и в случае с дядей Фелипе, медицина оказалась бессильна.

Лус Элена уехала в Медельин провести с сестрой последние дни, а когда вернулась, сама полумертвая от горя, то привезла детям по подарку. «Это вам в наследство», – сказала она. Серхио досталась не просто памятная вещь, а дверь, за которой открывался целый мир: «кодак брауни фиеста», с которым тетя не расставалась до самой смерти. Фотоаппаратов детям не давали: они дорого стоили, пленки дорого стоили, проявка дорого стоила, и компания «Кодак» даже опубликовала инструкции, чтобы клиенты не тратили кучу денег на неудачные снимки. В пленке было двенадцать кадров; поход в фотолабораторию представлял собой приключение, потому что никто не знал, что́ получится напечатать и сколько фотографий окажутся испорчены неумелыми руками. Так что брошюры с инструкциями, а также реклама по радио и в журналах с газетами предельно ясно гласили: «Отходим на два-три шага от любимого человека, солнце у нас за спиной – и щелк!»

Но Серхио это не устраивало: никто – ни какие-то там брошюры, ни реклама в журнале «Кромос» – не смел учить его, как фотографировать. Он снимал, когда солнце светило слева, справа, в лицо или вообще ночью. Лус Элена с любопытством следила за его экспериментами и не только не ругала за смазанные, засвеченные или слишком темные снимки, но и подсказывала, как еще можно обойти правила. То ли просто из любви, то ли в память о покойной сестре она воспринимала искания сына с поистине педагогическим стоицизмом, и иногда казалось, ей больше, чем самому Серхио, не терпится узнать, что вышло из очередной пленки: с момента сдачи в лабораторию до получения фотографий проходила изнурительно долгая неделя. «Неделя! – возмущалась она. – Разве ребенок может так долго ждать?» В томительные дни Серхио молился, чтобы фотографии вышли такими, как он себе представлял, а результаты записывал в ту же тетрадку, где до сих пор вел строгий учет всего прочитанного и излагал свое взвешенное мнение о Дюма, Жюле Верне и Эмилио Сальгари: «Марианелла у окна не получилась. Альваро и Глория получились. Соседняя дверь не получилась. Черный кот получился черным».

Однажды вечером он от скуки включил телевизор, хотя ему не позволялось делать это самому, и увидел собственных родителей, игравших вместе в телеспектакле. Он сфотографировал их, испытывая неприятное чувство, будто подсматривает в глазок, и понадеялся, что мама не заметит этого снимка, когда заберет пленку из проявки. Надеялся он зря: Лус Элена вернулась из лаборатории и позвала его вместе смотреть фотографии. Сама она, видимо, еще не успела этого сделать, потому что, добравшись до снимка с экраном, вдруг расплакалась.


– Что такое, мама? – испугался Серхио.

– Ничего, ничего, – пробормотала она.

– Ну я же вижу.

– Ничего, ничего, просто отличная фотография. Правда, все хорошо, не переживай.

Так Серхио впервые заподозрил, что в мире взрослых что-то разладилось. Но потом он много раз бывал с родителями на съемках, и все, казалось, шло как обычно. Ставили тогда «Окассена и Николетту», своего рода комедию о куртуазной любви в свободном авторском прочтении Фаусто, и Серхио, глядя во время репетиций на родителей, одетых в костюмы средневековых французских влюбленных и обменивавшихся взглядами, какие только у влюбленных и бывают, решил, что он ошибся: все и вправду было хорошо.

Страна тем временем полным ходом вступала в холодную войну. В воздухе чувствовался страх перед красной угрозой; в моду вошел синий цвет Консервативной партии, воспринимавшийся как противоядие от бед похуже нее самой. В этот период произошло нечто важное: Серхио начал по-настоящему играть на сцене. Игра представляла собой ощутимое, осязаемое счастье: слушая указания отца, он обретал новую сущность, материальность, которой не существовало вне сцены. И к тому же безраздельно владел вниманием Фаусто. Перед камерами в подвалах Национальной библиотеки, где устроили первые студии, а потом в новом здании телекомпании Серхио получил начальное представление о достоинствах метода Станиславского и научился пользоваться им в важных ролях. Лус Элена предпочла бы, чтобы сына не так активно занимали в постановках, потому что он и прежде не отличался успеваемостью в школе, а теперь бесконечные репетиции только ухудшали дело. Дисциплина царила строжайшая: телеспектакли играли в прямом эфире, и любая ошибка перед камерой была чревата катастрофой. Первые репетиции проводились в пустой студии, где на черном полу расчерчивали мизансцену, чтобы актеры ориентировались, а за день до эфира – уже перед камерами и с декорациями – проходила генеральная: в наэлектризованном воздухе каждая реплика звучала так, будто актер рисковал жизнью. У Серхио получалось на удивление хорошо, и вскоре ему досталась первая крупная роль: мальчика в «Шпионе» Бертольда Брехта.


Ставил эту пьесу Сантьяго Гарсиа, бывший архитектор. Как и Фаусто, он прошел школу Секи Сано и, как и Фаусто, был одним из немногих, на кого учитель смотрел с уважением. Этот великодушный человек жил, казалось, одним театром, как будто ничто больше не существовало, и обладал редким даром истинной скромности: умудрялся, к примеру, так рассказать о только что увиденной в Париже премьере «В ожидании Годо» в присутствии самого Беккета, чтобы это не звучало пафосно и не вызвало зависти. Он любил выпить, хорошо поесть и расспрашивать людей, как их жизнь – не только та, которой обычно со всеми делятся, но и тайная. Фаусто сразу же с ним поладил, и вскоре они уже вместе ставили телеспектакли. После нескольких месяцев работы, за которые они успели выяснить, что любят одних и тех же драматургов и похоже представляют себе телевизионный театр, замахнуться на Брехта виделось самым логичным шагом. Лус Элена согласилась только после долгого, затянувшегося на целый ужин разговора про Гитлера, нацизм и свастику, которую Серхио должен был носить на плече. По пьесе, родители Серхио, супружеская пара с проблемами, впадали в панику, узнав, что сын их исчез – возможно, отправился доносить на них. В конце концов мальчик появлялся с кульком конфет, но Серхио, в отличие от своих драматургических родителей, на этом не успокоился – он задал родителям настоящий вопрос: зачем ребенку совершать подобное – выдавать маму с папой властям? Лус Элена ответила:

– Бывают такие места.

А вот чего никто не ожидал – так это реакции прессы. «Колумбийское телевидение оказалось в лапах бунтарей, – писал под псевдонимом некий колумнист в „Тьемпо“. – Брехт – коммунист и везде останется коммунистом, в какие бы одежды он ни рядил свой оголтелый марксизм. Можем ли мы, колумбийцы, позволить, чтобы наивные народные умы оказались отравлены революционными тезисами, которые уже рушат христианскую мораль по всему миру? Кто несет ответственность за эту вредную пропаганду и почему власти позволяют виновным гнуть свою линию за счет распоряжения средствами, которые принадлежат всем?» Страна, радушно встретившая семейство Кабрера семнадцать лет назад, вдруг ощетинилась. Фаусто уже получил гражданство – удостоверение личности с водяными знаками, подписанное собственноручно президентом, растрогало его до слез, – но теперь Колумбия словно закрыла прежде распахнутые перед ним двери. В Национальной телевизионной компании, где Фаусто некогда возглавил первую победоносную стачку, а Лус Элена не побоялась, что ее переедет грузовик, теперь готовилась вторая стачка в защиту того, что Фаусто называл «культурной программой». В последнее время рекламные агентства активно убеждали министерство предоставить им больше эфирного времени, но они не собирались вкладывать деньги в никому не интересные передачи. Кому охота смотреть, как поэт читает стихи, которых никто не понимает, пока художник рисует картину, которая ни на что не похожа? Или как два каких-то неизвестных типа, к тому же иностранца, час играют в шахматы? Нет, нет, колумбийское телевидение нуждается в модернизации и коммерциализации, а не в сборище интеллектуалов, которые исключительно к интеллектуалам же и обращаются. Колумбийское телевидение должно жить в мире настоящих людей, людей с улицы.

Давление рекламщиков подействовало очень скоро, и из эфира начали одна за другой пропадать, словно сраженным снайперскими выстрелами, передачи, которые Фаусто придумал и защищал как верный ученик Секи Сано. Однажды он проснулся и понял, что у него ничего не осталось: труд всей жизни испарился без следа. Телекомпания предложила ему взяться за коммерческие программы, рассчитанные на более широкую публику, – например, мелодрамы. «Почему бы вам не экранизировать что-нибудь из Корин Тельядо? – сказали ему. – Сейчас все этим занимаются. А знаете почему? Очень просто: потому что всем это нравится». Фаусто никогда прежде не чувствовал себя в Колумбии чужаком, но теперь его настигло это ощущение. Позже он рассказывал, что в момент принятия решения думал только об одном человеке – дяде Фелипе. Разве дядя Фелипе пошел бы на уступки? Конечно, конфликт в сфере культуры – не гражданская война, но принципы есть принципы. И Фаусто отверг предложение телекомпании, произнеся при этом фразу, запомнившуюся всей семье:

– Значит так: держаться будем до последнего. Но в розовых соплях я участвовать не стану.


Весной 1961 года Серхио исполнилось одиннадцать, он был совершенно захвачен и сбит с толку своим ранним отрочеством, не интересовался политикой и только краем уха слышал, что какого-то американского астронавта впервые запустили на орбиту. Кабрера переехали на угол 85-й улицы и 15-й карреры, в закрытый кондоминиум для обеспеченных семей, и их соседями были теперь образованные буржуа, разбиравшиеся в итальянском вине и истории Средних веков. Их дети вместе с Серхио и Марианеллой пешком ходили во Французский лицей в паре кварталов от дома. Позже Серхио понял, что на довольно неоднозначный выбор школы для них с сестрой сильно повлияли воспоминания отца о лицее Потье, где тот учился в 30-е, пока дядя Фелипе занимал дипломатический пост в Париже. Призрак дяди, живой как никогда, по-прежнему многое определял в судьбе их семьи.

Серхио был не по душе мир, в котором они оказались. Он пристрастился перелезать через стену, окружавшую лицей, и сбегать с уроков, а иногда и вовсе отделялся от стайки идущих в школу детей и пропадал в квартале по своим хулиганским делам. Он познал, как волнительно бывает причинять вред: в животе словно резвился какой-то зверь всякий раз перед тем и после того, как запустить камнем в окно соседнего частного дома или квартиры на нижнем этаже в новом здании. Одноклассники научили его курить. Он покупал сигареты, заливая лоточнику, будто это для родителей, возвращался на школьный двор и щедро делился с желающими. Популярность доставалась дешево. Пацаны выходили на угол, и никого не интересовало, что Серхио ниже остальных на голову и голос у него последнего еще не сломался. С пачкой «Лаки Страйк» он был одним из них, крутых. Но в один прекрасный вечер, пока он покуривал на углу и протягивал пачку приятелю, его застукали родители. Лус Элена обрушила на его голову самую страшную угрозу из всех возможных:

– Если дальше так пойдет, никакого больше телевизора.

Для Серхио эти слова, столь часто звучавшие по всему миру в последующие годы, значили не то же, что для остальных детей: мама грозилась запретить ему играть в телетеатре. Он не мог вообразить худшего наказания. Отчаявшиеся родители были вынуждены прибегнуть к этой крайней мере, потому что вне телевидения, где он постоянно оставался на виду, Серхио полностью выходил из-под контроля. Он похитил у отца отвертку, носил ее в кармане и свинчивал значки с капотов и багажников дорогих машин по району. Пока он добывал себе пятый по счету значок от «мерседеса» (эта марка в тогдашней Боготе попадалась редко и высоко ценилась у начинающих коллекционеров), появился хозяин машины. «Садитесь, молодой человек, – сказал он. – Поедем спросим вашего отца, что он об этом думает». И отвез его домой. Фаусто согласился, что это форменное безобразие, поругал Серхио, чтобы владелец «мерседеса» отправился домой с чувством, будто справедливость восторжествовала, но на самом деле Серхио знал, что отцу, в общем-то, безразличны его выходки, даже вандализм: он был занят проблемами посерьезнее. После ухода возмущенного хозяина Фаусто потребовал показать награбленное. Он не ожидал столкнуться с целым кладом: больше тридцати значков от «фольксвагенов», «рено», «БМВ», малоценных «шевроле», высокоценных «мерседесов». Разочарование явственно читалось в его взгляде, но вот пощечины наотмашь Серхио не ожидал. Ничего не видя от слез и ощущая жжение удара на щеке, он услышал:

– Заплатишь из своих денег.

Дальше объяснять отец не стал: он просто провел Серхио по окрестностям, спасибо хоть не за ухо, и нашел всех жертв юного вандала. Серхио у каждого попросил прощения, пообещал, что такое больше не повторится, и выплатил стоимость значка с учетом нанесенного морального вреда – из гонорара за роль мальчика-стукача у Брехта. Зарабатывал он, к слову, неплохо, клал деньги на счет в сберкассе и тратил обычно на проявку своих экспериментальных фотографий. Но к тому времени, как все свинченные значки были компенсированы, счет практически опустел. Когда Лус Элена узнала об этом происшествии, то так разволновалась, что однажды после школы отвела Серхио на встречу с психологом.

В те времена мало кто так поступал, но Лус Элена понимала, что сыну нужна помощь, а они с мужем не в состоянии ее обеспечить. Так что трижды в неделю Серхио усаживался в удобное кресло перед женщиной в очках с толстой оправой, юбке из шотландки и туфлях на каблуках и рассказывал про разнесенные камнями окна, сигареты и краденые зрачки. На очередной сессии ему вручили коробку восковых мелков и лист бумаги. «Нарисуй мне птицу», – попросила психолог. Серхио интуитивно понял, что она ожидает увидеть воронов или стервятников, поэтому изобразил безобидных воробьев, голубей и ласточек и ушел домой раньше времени. Наконец-то он понял, кого психолог ему напоминает. «С ней разговаривать – все равно что со священником», – сказал он матери. И действительно: больше всего она была похожа на падре Федерико, который отвечал за катехизацию их класса пару лет назад, когда Серхио полагалось принять первое причастие. Им объявили, что они должны будут пройти некую «подготовку», ряд предварительных процедур перед церемонией, и прежде всего велели написать как можно более подробный список всех грехов, которые они успеют совершить к моменту исповеди. «Начиная с какого момента?» – поинтересовался Серхио. «С тех пор, как себя помнишь, сынок», – ответил священник. И предупредил: список должен быть исчерпывающий, включать самые страшные, но и самые мелкие грехи, потому что Бог вранья не любит.

– Знаешь, что случится, если скрыть грехи от Господа? – стращал его падре Федерико. – Облатка, как только ее поднесут к твоим губам, превратится в кровь. На глазах у всех. Хочешь ты этого?

Серхио к тому времени уже ощущал себя неисправимым грешником, обладателем бесконечного и постыдного списка ошибок, и теперь понял, что оказался в ловушке. Он воображал, как на воскресной мессе, одетый в нарядный костюмчик, дисциплинированно стоит в очереди к причастию, и вот падре Федерико кладет ему в рот облатку, а она становится жидкой, во рту появляется металлический вкус, и по уголку губ сбегает струйка крови. Одноклассники в ужасе, а падре Федерико страшно доволен: теперь все будут знать, что бывает, когда Господу врут. Серхио пришел домой и сказал:

– Я не буду.

– Чего не будешь? – не понял Фаусто.

– Не буду принимать первое причастие. Не хочу. Разве только заставят.

Но заставлять никто не стал, как и наказывать или ругать. Ему довольно смутно пояснили, почему он не обязан причащаться, – словно на самом деле говорили о чем-то другом. Отец высказался так: греческое слово атеист обозначает не того, кто не верит в бога, а того, кто был покинут богами. Может, нечто подобное как раз и произошло с Серхио? Мало-помалу Серхио согласился, что других причин не было: его бог, бог, которому он молился, чтобы фотографии хорошо получались (а они почти никогда хорошо не получались), его покинул. Серхио Ему, видимо, надоел, и Он нашел себе более важные и срочные дела.


Семья переживала трудные дни. Возможно, корень неприятностей крылся в проблемах Фаусто на работе, в захлопнувшихся перед ним в последние годы дверях, но и в его отношениях с Лус Эленой явно наступил разлад. По крайней мере, Серхио это чувствовал, хотя никто не давал себе труда подтвердить его догадки: родители слишком часто увязали в ожесточенных ссорах, длившихся допоздна. Серхио как будто снова попал в «Шпиона». Марианелла была еще слишком мала и ничего не подозревала, но он видел, что что-то идет не так. Первые тревожные мысли захлестнули его после долгого репетиционного дня, когда они с отцом подвозили до дома какую-то актрису. Ему показалось, что отец как-то уж слишком нежно с ней прощается. Еще он обратил внимание, как она затушила сигарету в пепельнице их машины. В этом окурке, выпачканном чужой, не маминой помадой, Серхио уловил угрозу. И приобрел привычку спускаться в гараж, пока никто не проснулся, чтобы высыпать из пепельницы их «плимута» вонючие окурки. Эти неустанные утомительные труды по сокрытию отцовской неверности стали как бы новой домашней обязанностью Серхио, и он довольно долго ими занимался, но потом понял, что они напрасны, потому что склонность отца к изменам мог переплюнуть только талант матери эти измены обнаруживать. Однажды утром то ли Серхио припозднился, то ли Лус Элена встала раньше обычного, и к тому времени, как он спустился в гараж, уже разразилась катастрофа. Но даже в худших кошмарах он не ожидал, что вернется из школы, а мамы дома не будет.

– Она уехала в Медельин, – сказал Фаусто. – Поживет с дедушкой и бабушкой. Но ты не переживай, будешь ее навещать. Время от времени.

– Часто?

– Ну, допустим, раз в полгода. Медельин – дорогое удовольствие.

– А где Марианелла?

– Марианелла тоже уехала. Так лучше для всех.

Серхио не предвидел, что семейный разрыв повлечет еще более серьезную перемену в его жизни. Фаусто поразмыслил, ни разу не посвятив в свои размышления сына, и принял решение: он переводит Серхио из Французского лицея в интернат Германа Пеньи, где тот и будет жить. Интернат находился всего в пяти кварталах от дома, но легче от этого не было – скорее наоборот, тревожнее. Серхио постоянно изводился вопросом: почему отец не захотел, чтобы он остался жить с ним? Почему родители, разойдясь, предпочли расколотить на кусочки и остальную семью тоже, вместо того чтобы дать сыну возможность быть под крылом у одного из них? Что, если Серхио превратился в помеху? Что, если родители покинули его, как прежде покинул бог? На остальных родственников тоже надеяться не приходилось. Дядя Мауро, коммивояжер в фармацевтической компании «Шеринг», все время был в разъездах, дедушка Доминго распрощался с отелем «Рока» и перебрался в Кали, тетя Ольга вышла замуж за владельца небольшого кофейного предприятия и редко бывала в Боготе. Клан распался.

Все, кто жил в интернате, были старше Серхио. Они приезжали в Боготу – в основном, с Карибского побережья: Монтерия, Саагун, Вальедупар – оканчивать старшие классы. Серхио вызывал у них живое любопытство, и не только потому, что был сыном знаменитого актера. По вечерам, перед сном, товарищи по комнате задавали ему тот же вопрос, которым он сам задавался с первого дня: почему его отправили в интернат, если родной дом – в пяти улицах отсюда? Может, он сделал что-то ужасное и теперь ему заказан ход назад? Серхио пришлось пригласить их в гости и представить отцу, потому что иначе они не верили. Постепенно вылазки домой вошли в привычку: пару раз в неделю, во время обеда, Серхио с компанией сбегал из интерната, они выкуривали на углу парочку «Лаки Страйк», проникали к нему в квартиру через кухню и совершали набег на холодильник. В такие минуты, пока приятели сметали все съестное на своем пути, Серхио поднимался к себе в спальню – пустую без Марианеллы – и ложился на кровать, листал книжки или просто зарывался головой в подушку, чтобы почувствовать прежний запах и вспомнить, как радостно было жить нормальной жизнью.

Прошло несколько месяцев. Потом, так же внезапно, как уехали, мать с сестрой вернулись в Боготу. Серхио пришел домой на очередные выходные и обнаружил их в гостиной: они сидели перед телевизором, словно никаких размолвок и расставаний не было. Его удивило, с какой скрытностью и ловкостью родители разобрались с кризисом. С другой стороны, хоть мама и вернулась, понять, какие тайные монстры прячутся под поверхностью этой истории, было невозможно; никто не мог гарантировать Серхио, что в любой момент все снова не пойдет прахом и, придя из интерната, он не наткнется на запертую дверь, потому что на сей раз из дома исчезнут все. В такие мгновения ему хотелось бы иметь возможность опереться на бога; он не понимал, что происходит, но был совершенно убежден, что его мир опять сползает в пропасть, а он ничего не может с этим сделать.

В те дни за ужином замелькала новая тема: Китай. Постепенно все семейные разговоры стали вращаться вокруг буддизма, Великой Китайской стены, Мао Цзэдуна и тайцзицюань. Серхио и Марианелла узнали, что «Китай» означает «срединное государство», а Пекин – «северная столица». Узнали, что в стране, где шестьдесят разных языков, все понимают друг друга, потому что идеограммы работают так же, как у нас цифры. Правда ведь, дети, вы можете прочесть цифры в «Монд», хоть по-французски ни слова не знаете? Да, папа. Интересно, верно? Да, папа. Серхио еще этого не понимал, но у китайских восторгов была конкретная причина. Из Пекина пришло письмо, и жизнь сделала крутой кувырок.


Человека, отправившего письмо, звали Марио Арансибия. Фаусто и Лус Элена познакомились с ним в Сантьяго-де-Чили, во время медового месяца – или поэтического тура по Южной Америке. В 1956 году Арансибия, оперный баритон и приверженец левых взглядов, приехал с женой, Марухой Оррекией, в Колумбию давать концерты, но с концертами не сложилось, и в результате он стал писать либретто для музыкальных спектаклей Фаусто Кабреры. Телевидение не было для него естественной средой, но талант к писательству открыл перед ним многие двери в этом мире. Он быстро подружился с техническими специалистами, которых Рохас Пинилья привез запускать колумбийское телевещание, и несколько месяцев спустя Арансибия и Маруха Оррекия улетели в Гавану. Он начал работать на радио, она стала актрисой и дикторшей. В Гаване они и встретили триумфальное шествие барбудос, после чего решили остаться на Кубе и своими глазами наблюдать за Революцией, прекраснее которой им не приходилось видеть ничего, но посмотреть успели не много, потому что через несколько недель к ним пришел атташе по культуре посольства Китайской Народной Республики.

Миссия у него была довольно экзотическая: он набирал преподавателей испанского в Пекинский институт иностранных языков. Китай всячески стремился понимать остальную планету – или доносить до остальной планеты свою пропаганду, свое послание. До сих пор испанский там преподавали беженцы времен Гражданской войны, переехавшие в Советский Союз, который и посылал их в Китай в рамках усилий по построению нового социализма. Но на этом фронте начались проблемы: в последнее время отношения между СССР и Китаем охладели, и одним из последствий стал медленный отток преподавателей испанского. Обеспокоенные власти обратили взор на Латинскую Америку – но не на все ее страны. Совершенно не стесняясь, атташе по культуре пояснил, что кубинцы их не интересуют, потому что, как всякому известно, кубинский акцент понимать нелегко и для дела он не годится. Свою задачу он решал именно в Гаване по одной простой причине: из всех испаноязычных стран только у Кубы были дипломатические отношения с коммунистическим Китаем. Вот зачем он разыскал в студиях Гаванского радио чилийского оперного певца, и Марио, узнав, какие роскошные условия ему предлагают, легко согласился переквалифицироваться в учителя испанского. Спустя год китайское начальство попросило его порекомендовать кого-нибудь еще (желательно колумбийца, ведь в Колумбии, по слухам, самый лучший испанский), и ему пришло в голову только одно имя: Фаусто Кабрера. Он был испанец, но не зараженный советскими предрассудками, а самое главное – говорил на божественном кастильском, в совершенстве знал великую литературу своего времени и умел увлечь за собой. Идеальный кандидат.

Марио Арансибия подробно писал обо всем этом, и Фаусто припомнилось его предыдущее письмо, где он упоминал китайские дела, но только вскользь, в паре строк. То письмо пришло в Боготу до второй телевизионной стачки, когда казалось, что профессиональная жизнь в Колумбии еще может наладиться, и Фаусто в тот момент не обратил на него должного внимания. Теперь же все изменилось. Он немедленно ответил: да, конечно, он крайне заинтересован. Естественно, ему нужно сначала обсудить все с семьей, но он уверен, что они тоже согласятся. Арансибия может даже не ждать и запускать соответствующую процедуру. Через несколько месяцев в квартиру на 85-й улице пришел обклеенный марками и исписанный разноцветными идеограммами конверт.

Официальное приглашение стало не просто спасательным кругом – едва ли не признанием в любви для Фаусто Кабреры, переживавшего черную полосу. Китайское правительство предлагало великолепные условия: щедрую зарплату в валюте, билеты и роскошное проживание для всей семьи, а также готово было оплачивать Фаусто и Лус Элене (но не детям) поездку в Колумбию каждые два года. Кроме всего прочего, Фаусто привлекала возможность вытащить семью из затянувшегося кризиса и в новой обстановке освежить отношения с Лус Эленой, не говоря уже о шансе поближе познакомиться с китайским театром и непосредственно лицезреть революцию, свершаемую Мао Цзэдуном. Дядя Фелипе еще во время Гражданской войны рассказывал ему про Мао с восхищением, а что касается театра, то тут не обошлось без Бертольда Брехта: именно у него в статье Фаусто вычитал, что китайская традиционная драма таит в себе бесконечные уроки и понять ее – значит открыть неизведанный (по крайней мере, в Латинской Америке, думал Фаусто) политический потенциал сценического искусства.

Так что одним июньским вечером Фаусто собрал семью в гостиной и торжественно объявил о новой странице в их жизни. Пришло письмо, сказал он, их приглашают в Китай, на другой край земли, в пленительную экзотическую страну, о которой они столько разговаривали в последнее время. Он представил дело так, будто его оно совершенно не интересовало, а сам постарался увлечь детей обещаниями всяческих приключений: это же все равно что совершить кругосветное путешествие, все равно что попасть в команду капитана Немо. Соглашаться, разумеется, никто не обязан; они могут отвергнуть эту потрясающую возможность, которую во всей Колумбии предоставили только им одним. Серхио с Марианеллой имеют полное право отказаться сделать то, о чем их одноклассники и мечтать не смеют в их-то возрасте. Всякий волен прошляпить уникальный шанс, и он, Фаусто, заставлять никого не собирается. К концу ужина Серхио и Марианелла умоляли, чтобы отец согласился на предложение, чтобы не упускал такую возможность и они все отправились на другой край земли. Фаусто сделал вид, что поддался на их просьбы исключительно из желания побаловать отпрысков, взял Лус Элену за руку и церемонно, словно даровал помилование вору, объявил:

– Хорошо. Мы едем в Китай.


Перед отъездом Кабрера заглянули в Медельин попрощаться с дедушкой и бабушкой. Все родственники сходились во мнении, что Фаусто и Лус Элена спятили: чего они забыли в этом Китае? Фаусто предупредил: ни в коем случае, ни одной живой душе нельзя говорить, что они уехали в коммунистическую страну. «А если спросят?» – поинтересовалась бабушка. «Скажите, что мы в Европе, – предложил Фаусто. – Точно! Можно говорить, что меня позвали преподавать во Франции». С этими словами он вытащил из портфеля новенький паспорт и с гордостью предъявил тестю с тещей. Посреди страницы красовалась не допускающая возражений печать, четко гласившая, что документ является действительным во всех государствах мира, кроме социалистических. «Тут кое-чего не хватает, – сказал Фаусто. – Догадываетесь – чего? Китайской визы! А знаете, почему ее нет? Потому что у Колумбии нет с Китаем дипломатических отношений. Это я и пытаюсь вам втолковать. Мы не просто едем за тридевять земель, мы едем в запретный мир. Китай, как ни посмотри, – вражеская страна».

### VI

Семейство Кабрера вылетело из Боготы в Санто-Доминго, из Санто-Доминго – в Лиссабон, из Лиссабона – в Париж. Для Серхио с Марианеллой все было в новинку, каждая пересадка превращалась в необычайное приключение. Раньше они никогда не выезжали из Колумбии, а теперь им за пару дней предстояло пересечь океан и побывать в трех разных странах. По дороге они увлеченно рисовали карту маршрута. Фаусто получил точные указания: в Париже он должен явиться в китайское новостное агентство «Синьхуа», и там ему сообщат детали дальнейшего пути до Пекина. Два дня они гуляли по Парижу, изображая туристов. Серхио словно попал в мир из книг, читанных во Французском лицее, но атмосфера конспирации придавала встрече с Парижем дополнительную остроту. Семья обрела новую жизнь. Лус Элена совершенно преобразилась вдали от Боготы и от всего, что в Боготе угрожало ее браку. Фаусто свободно говорил по-французски, все время рассказывал истории из своей здешней жизни в 30-е годы, и Серхио тоже вдруг обнаружил, что может непринужденно общаться с людьми, и недавнее прошлое никак не мешает ему. Здесь ему не обязательно быть сбитым с толку подростком, двоечником, трудным ребенком, разочарованием родителей. Здесь можно стать кем-то новым.

Агентство «Синьхуа» занимало тесную контору недалеко от Елисейских Полей. Принявший их корреспондент, человек с безупречными манерами и безупречным французским, усадил их за низкий столик и угостил зеленым чаем. Неспешно провел полную церемонию: промыл заварку в чайнике, нагрел чашки горячей водой, которую затем вылил, подал каждому его порцию обеими руками, и все это в абсолютном молчании. Серхио тем временем фотографировал процесс. Отец забыл фотоаппарат в Боготе, и теперь Серхио своим пластиковым кодаком запечатлевал их путешествие. Он уже успел снять Эйфелеву башню и Триумфальную арку, а внутри арки, по заданию матери, – выбитое имя Франсиско де Миранды, венесуэльца, который сражался сначала за независимость США, потом за независимость Венесуэлы и в промежутке между двумя войнами еще успел послужить делу Французской революции. Серхио документировал все на их пути, в том числе чайную церемонию. Корреспондент принадлежал к типу людей, которых Серхио со временем научился распознавать: получивший образование в Париже китайский буржуа, ставший коммунистом, но так и не утративший буржуазных повадок, некоторой чувствительности и превосходного умения вести беседу.

– Как будто «В поисках утраченного времени», – сказала Лус Элена, – только на китайском.

Корреспондент пояснил, что им нужно будет поехать в Женеву, где находится ближайшее посольство Китая, и там, на отдельных бумагах, чтобы не «портить» паспорта, им выдадут визы. В Пекин Кабрера полетят через Москву. Но у «Аэрофлота» рейсы только дважды в неделю, так что придется там задержаться на три дня. Он выразил надежду, что эта проблема не слишком их обременит.

До Москвы, в свою очередь, добирались через Прагу: самолет «Аэрофлота», словно космический корабль, нес их в иной, практический марсианский мир. Марианелла всю дорогу сидела, прижавшись носом к иллюминатору, потому что слышала от родителей, что они пересекут железный занавес, а такое зрелище пропускать не годилось («Да нет же, – сказала Лус Элена, – его не существует. Это просто так говорят». – «Еще как существует, – возразил Серхио. – Есть же Берлинская стена и Великая Китайская стена. Я сам видел на фотографиях. Не понимаю, почему тогда не может быть железного занавеса? Чистая логика!» – «Серхио, не забивай сестре голову всякими фантазиями». – «Это не фантазии, мама, – отозвалась Марианелла. – Я думаю, Серхио прав»). Пилот что-то сказал по-русски в громкоговоритель, и вдруг все пассажиры расстегнули ремни безопасности и поднялись на ноги. Некоторые высоко поднимали руку, некоторые прижимали к сердцу, и все как один пели под искаженную помехами мелодию. Фаусто глянул на детей.

– Это «Интернационал», – сказал он. – Все встаем!

– Ох, Фаусто, не говори глупостей, – ответила Лус Элена. – Дети, не обращайте внимания. Папа иногда чудит.

Фаусто заметно разволновался, хоть и не присоединился к хору пассажиров. Советские люди были его героями со времен Гражданской войны, и он всегда считал, что вмешательство сталинистов в ход конфликта, интриги против соперников-марксистов из ПОУМ, убийство Андреу Нина агентами НКВД – не более чем слухи, наветы в рамках хорошо организованных пропагандистских кампаний врага. В Колумбийскую коммунистическую партию он не вступал, но был знаком с некоторыми ее членами и всегда завидовал их преданности делу и чувству товарищества. А теперь он увидит Красную площадь и Кремль – корреспондент «Синьхуа» сказал, что всей семье выдадут транзитное разрешение, чтобы они могли посмотреть Москву, и Фаусто не собирался упускать такую возможность.

На деле все оказалось по-другому. Отношения Советского Союза и Китая переживали не лучший момент, да и в целом международное коммунистическое движение к тому времени, как Кабрера прибыли в Москву, было уже расколото. Мао с соратниками выступали за чистоту марксистко-ленинского учения, а советские власти несколько ослабили хватку и стремились к так называемому мирному сосуществованию, в чем Фаусто усматривал завуалированное приближение к капиталистическому миру. За короткое время слово «ревизионист» превратилось в самое страшное оскорбление. Фаусто знал об этой напряженности и успел стать на сторону Мао, но он и представить себе не мог, насколько накалилась обстановка к моменту их приезда в Москву. Из аэропорта их сразу же отвезли в отель неподалеку, больше похожий на лагерь для военнопленных, и сообщили, что три дня до перелета в Пекин они проведут запертыми в отвратительного вида номере – на двери висел буквально амбарный замок. Все просто: советской визы у них нет, а без нее из гостиницы выходить нельзя.

– Почему они так с нами? – недоумевал Серхио.

– Потому что мы едем в Китай, – отвечал Фаусто, – и им это не нравится.

– Но они же тоже коммунисты?

– Да. Но другие.

Три дня в заключении тянулись бесконечно. Единственные доступные развлечения состояли в ожидании тележки с едой, толкаемой товарищами в военной форме, и любовании советскими зданиями с балкона. К концу второго дня запас колумбийских сигарет «Краснокожий» подошел к концу, и Фаусто вынужден был просить своих тюремщиков раздобыть табака. В последнюю ночь, когда все уснули, Серхио тайком вытащил штучку из советской пачки и вышел покурить на общий балкон, под шум взлетающих самолетов. Московская ночь дрожала перед слезящимися от табака глазами. Это было самое отвратительное курево, которое Серхио доводилось пробовать в своей короткой жизни.

– Ревизионисты, – буркнул он.

Погасил окурок, швырнул вниз и пошел спать.

* * *

В Пекин прилетели ранним вечером; от влажной жары одежда липла к телу. Серхио едва держался на ногах. Из Москвы добирались с двумя пересадками, в Омске и Иркутске. В Иркутске из-за какой-то поломки, которую никто не потрудился объяснить, им пришлось задержаться на долгую холодную ночь. Всем велели выйти из самолета: каждому пассажиру выдавали пальто и какую-то казачью шапку, после чего он мог сойти по трапу и следом за остальными отправиться в барак, где ветер свободно гулял между походными койками, числом около сотни. Уборные у ста пассажиров адского рейса были общие. Серхио заперся в одной такой – не покурить, а спокойно поразмыслить, в чем же состоят преимущества советского социализма, особенно если сопоставить разговоры о них с омерзительным табаком, безобразным отелем в Москве и ледяным сараем, где ему предстояло ночевать.

Весь полет до Пекина он проспал. Он не знал, что эта отягощающая веки несвоевременная сонливость имеет название – джетлаг, – и ему казалось, будто его одурманили какими-то лекарствами. Проснувшись, он увидел в иллюминатор пшеничное поле, простирающееся до самого горизонта. Их самолет оказался единственным во всем пекинском аэропорту. В здании, не превосходившем по размерам интернат Германа Пеньи, все смотрели на них как на инопланетян. Но у трапа семью Кабрера встречала вполне улыбчивая и учтивая группа людей. Одна женщина выступила вперед и заговорила по-испански: ее зовут Чу Лан, она переводчица и будет сопровождать их в ближайшие дни. Остальные – чиновники из Института иностранных языков, они приехали горячо поприветствовать нового специалиста и его семью (специалист – так официально называлась должность Фаусто; именно это волшебное слово фигурировало во всех договорах и открывало все двери). И тут они увидели, что Арансибия тоже их встречают. Мир вокруг словно озарился.


Маруха подошла первой, вручила Лус Элене букет душистых цветов в полупрозрачной обертке и попросила Чу Лан снять их всех вместе на фотоаппарат Серхио. Не дожидаясь, пока все со всеми переобнимаются, сказала:

– Так, ну ладно, поехали в отель. Вы упадете, когда его увидите. Хочу, чтобы вы успели до темноты.

Она была права. После получаса езды по прямому, как стрела, шоссе без единого перекрестка, обрамленному монотонными пшеничными полями, город обрушился на них без предупреждения, а когда показались зеленые, словно фарфоровые, крыши отеля «Дружба», Серхио подумал, что попал в сказку. В отель вело два входа; на обоих стояла вооруженная охрана, что, как потом выяснил Серхио, не имело особенного практического смысла. Кроме громадного главного здания было еще пятнадцать маленьких, незаметных с улицы; на территории, величиной с небольшой город-крепость, проживало всего семьсот иностранцев.

В лучшие времена постояльцев было куда больше, потому что строили отель в 50-е годы в расчете на советских архитекторов и инженеров, которые ехали помогать в обустройстве страны маоистской революции. После охлаждений отношений между Мао и Хрущевым две с половиной тысячи советских специалистов вернулись на родину так же стремительно, как появились в Китае, оставив неоконченную работу и замершие фабрики. Клиентура отеля «Дружба» полностью сменилась, но по-прежнему состояла из одних иностранцев.

Объяснялось это очень просто: китайское правительство не разрешало иностранцам иметь собственное жилье, так что все прибывавшие в Пекин официальные работники отправлялись прямиком в «Дружбу». Вне этих стен жили только дипломаты и те, кто, приехав еще во времена революции, успел вступить в брак с китайским гражданином или гражданкой. Они обитали в более бедном и более трудном мире, без олимпийского бассейна, без теннисных кортов, без вездесущих любезных коридорных и такси у входа, готовых отвезти гостей куда те пожелают. Все это создавало ощущение нереальности, которое Лус Элена, как случалось почти всегда, подметила раньше остальных.


– Тут как в гетто, только наоборот, – сказала она. – Все хотят сюда попасть, и никто не хочет выходить.

И действительно, настоящая пекинская жизнь была гораздо тяжелее. Большой скачок, грандиозная экономическая кампания, с помощью которой Мао Цзэдун намеревался перейти от старой аграрной системы к хозяйству, основанному на народных коммунах, обернулся такими непомерными требованиями для крестьян и обрек их на такие бессмысленные усилия ради несбыточных результатов, что миллионы людей погибли от голода, в то время как партийные начальники винили в неурожае плохую погоду. Мао провел принудительную коллективизацию пахотных земель, запретил любую частную инициативу и подвергал несогласных преследованию за самое страшное из всех преступлений – контрреволюционерство. Китай постигла настоящая катастрофа. Тысячи землевладельцев, взбунтовавшихся против абсурдных начинаний, были казнены без суда и следствия, сотни тысяч китайцев умерли в трудовых лагерях. Когда Кабрера приземлились в Пекине, страна еще ощущала отголоски самого страшного голода в своей истории, и Марианелле незамедлительно дали это понять. На второй день за завтраком она осмелилась заикнуться, что ей не нравится яичница, и отец прямо-таки проревел ей в лицо:

– Какую яичницу Китай тебе дает, такую и будешь есть, нравится или нет! И все остальное, что положат в тарелку. Радуйся, что живешь тут на всем готовом!

Марианелла не понимала, почему отец считает этот мир тошнотворной еды и непроницаемых людей раем. Что касается Серхио, то он очень быстро учился новым правилам. Например, что на все покупки нужны талоны: на крупу, хлопок, постное масло, топливо. Деньги без талонов мало на что годились: рубашка, к примеру, стоила пять юаней и четыре талона на хлопок. На пять юаней можно было три дня питаться в их гостинице, и, ориентируясь таким образом, Серхио составил представление о масштабах зарплаты родителей: шестьсот восемьдесят юаней в месяц – выходило более чем неплохо. «Вы зарабатываете столько же, сколько председатель Мао», – сказал как-то Фаусто партийный начальник, с которым они встретились на приветственном банкете, и Фаусто, не имевший причин сомневаться в его словах, предпочел умолчать, что в его семье зарплату получают двое: познакомившись с Лус Эленой, товарищ из Института иностранных языков немедленно решил устроить ей собеседование, а после собеседования тут же взял на работу, предложив триста пятьдесят юаней. Фаусто преподавал студентам, а Лус Элена – старшим школьникам, детям высокопоставленных партийных работников. Они вместе приходили в институт, комплекс уродливых зданий с неуютными аудиториями, прощались, не прикасаясь друг к другу, посреди двора и после занятий встречались на том же месте под любопытными взглядами сотен глаз.

Жизнь их теперь была полна роскоши, какой они не знали в Колумбии. Институт выделил им два номера люкс: в одном жили родители и Марианелла, а во втором Серхио. По вечерам все собирались в гостиной и рассказывали, как у кого прошел день. В родительском люксе имелась и небольшая кухня, но пользовались ею очень редко, поскольку в отеле было три ресторана – восточной кухни, западной кухни и мусульманский, который по каким-то причинам не попадал в категории Востока или Запада, – и готовить не приходилось. Первые дни, пока не началась школа, Серхио провел прекрасно: играл с Марианеллой в пинг-понг в клубе отеля, самостоятельно постигал основы пула за бильярдными столами, заводил новых друзей – в основном это были дети преподавателей аргентинцев или боливийцев, уругвайских поэтов, вечно ходивших с книжкой под мышкой, перуанских интеллектуалов, которые приехали чисто случайно, а теперь ни за что не хотели уезжать, – и сражался с ними в шахматы и вэйци или гонял мяч на футбольном поле. Плавать скоро стало негде, потому что лето официально закончилось, и отельный бассейн закрылся. Но Серхио не расстроился. Иногда под конец очередного насыщенного дня он жалел, что в сутках слишком мало времени, чтобы насладиться всеми развлечениями этого чудесного дворца.

Вскоре после приезда они вчетвером впервые выехали в центр. Старый польский автомобиль привез их на оживленнейшую столичную улицу Ванфуцзин; там поджидал коллега Фаусто по Институту иностранных языков. Он заранее извинился за неудобства, которые им придется испытать. «Вы о чем?» – не понял Фаусто. «Там очень много людей». Он тщательно подбирал слова по-испански, но смысл все равно ускользал от семейства Кабрера. «Пожалуйста, не останавливайтесь. Не надо ни на что смотреть в витринах. Если мы будем останавливаться у витрин, будут скопления. Идем и идем, не останавливаемся». Но не преодолели они и двух кварталов, как Серхио, то ли не поняв указаний, то ли не желая их слушаться, отвлекся на уличный спектакль. Точнее, на цирковое выступление, довольно скромное и примитивное: мускулистый мужчина гнул зубами стальные дуги, а женщина рядом выводила гнусавую песню. Серхио подошел поближе и увидел, что зубы у мужчины тоже металлические. Он позвал родителей, и те, несмотря на предостережения переводчика, несколько секунд не могли оторвать взгляд от артистов. Потом Фаусто сказал:

– Ладно, хватит. Пойдемте.

Однако уйти им не удалось. Вокруг молниеносно образовалась толпа. Пара сотен человек, не обращавших никакого внимания на акробатов, собралась посмотреть на иностранцев. Они стояли очень близко, но Серхио не мог понять выражений их лиц; некоторые робко протягивали руки и дотрагивались до чужаков, а один человек положил бы ладонь Серхио на лицо, если бы тот не успел резко отшатнуться. «Чего это они, мама?» – боязливо спрашивала Марианелла. Переводчик что-то втолковывал любопытным, делал жесты, призывая – вероятно – к спокойствию, и, видимо, преуспел, потому что мало-помалу толпа расступилась, и Кабрера выбрались из нее. Стайка детей показывала на Серхио пальцами и кричала непонятные слова. Маленькая девочка плакала у матери на руках. Это было последнее, что увидел Серхио перед тем, как им удалось освободиться.

– Что они говорили? – спросил он у переводчика.

– Кто?

– Мальчишки. Мне интересно, что они кричали.

Переводчик помолчал.

– Иностранный демон, – наконец сказал он. – Извините. Их так учат.

Позже, когда они возвращались к машине, им попалась длинная очередь, заворачивающая за угол. Со временем Серхио привык к жизни, где в очереди приходилось стоять всегда и за всем, но в тот вечер его поразила причина всеобщего ожидания. Каждый человек держал в руке бамбуковую дощечку. Серхио спросил, что это, и переводчик пояснил: «Зубные щетки. Это очередь на ремонт. Из-за эмбарго многие товары не поступают в страну. Например, зубные щетки». Со временем щетки облезали, и люди выстраивались в очереди за новой щетиной. Серхио шагал так близко, что улавливал запах влажной одежды. Вдруг он заметил, что на него все смотрят. С любопытством, но и как-то недовольно. Кто-то что-то сказал по-китайски, кто-то другой ответил. Серхио опустил свои большие зеленые глаза, как будто понял, что они тут не к месту, и молча удалился, коря себя за воображаемую невольную бестактность. Когда они вернулись в отель «Дружба», показали удостоверения на входе и оказались в безопасном уютном мире, Марианелла сказала Серхио:

– Теперь я понимаю, почему никто не хочет никуда ходить. В Китае ужасно.

– Это тоже Китай, – ответил Серхио, имея в виду отель.

– Ну значит, в наружном Китае. Не понимаю, почему он не может быть, как наш.

После их вылазки Марианелла потребовала от сына Марио Арансибии научить ее всем китайским ругательствам, которые он только знал. Через несколько дней она уже бойко поносила ничего не подозревающего отца. С Фаусто они постоянно спорили, потому что он, казалось, жил в совсем ином измерении: для него именно наружный Китай представлял собой идеал, «рай» (он прямо так и говорил), а вот Китай отельный был суррогатом, эрзацем, хуже того – верхом лицемерия. С некоторыми его аргументами нельзя было не соглашаться. В отеле жили люди всех национальностей, рас, верований, возрастов, а самое главное – самых разных убеждений. Некоторых прислали власти их стран, и они не слишком интересовались Китаем и его культурой, но большинство придерживались той или иной разновидности коммунизма. Маоисты обитали бок о бок с просоветски настроенными, прокубински настроенные – с проалбански настроенными, югославы – с европейскими коммунистами, и все они вместе уживалась с антикитайски настроенными иностранцами – так называли всякого, кто осмеливался критиковать правительство Народной Республики. Хватало, разумеется, и антикоммунистов, а также худшей породы из всех: зловещей помеси антикитайцев и антикоммунистов. Этим дело не ограничивалось. Были еще испанские анархисты, итальянские троцкисты, парочка откровенно сумасшедших и немалое количество оппортунистов, приехавших исключительно ради денег. Китайские власти нанимали их всех в качестве преподавателей, но некоторые, оказавшись на месте, предпочитали заниматься переводом книг и журналов, дублированием фильмов, радиовещанием на иностранных языках. Каждый работал на своем языке. Никто или почти никто не говорил по-китайски. Никто или почти никто не собирался китайский учить. И поэтому Фаусто говорил:

– Это не Китай.

* * *

В середине сентября начались частные уроки. Класс устроили в одном из залов отеля «Дружба»: там поставили доску, и двое специально нанятых учителей, мужчина и женщина, поочередно являлись преподавать двум колумбийским детям интенсивный курс китайского языка и культуры. Зал был неуютный, свет слишком яркий, пространство слишком огромное. Серхио и Марианелла чувствовали себя как никогда маленькими и одинокими, но потом потихоньку стали подтягиваться новые ученики, и наконец образовался небольшой класс, примерно дюжина человек. На уроки уходил весь день: они длились с девяти до двенадцати и с двух до пяти; шесть неуклонных часов, во время которых Серхио с сестрой не понимали ни слова. Шесть часов пустых звуков, шесть часов безуспешных попыток произнести хоть что-то так, чтобы оно совпало с рисунками, изображаемыми учителем на доске. Очень часто день заканчивался головной болью, протестами, зачатками бунта.

– Не знаю, зачем мы сюда приехали, – сказала как-то Марианелла. – Я вообще не понимаю, что они говорят. А они нас не понимают.

– Со временем разберетесь, – ответила Лус Элена.

– Я хочу обратно в Колумбию, – заявила Марианелла.

– Я тоже, – сказал Серхио.

Отец взглянул на него, не на сестру, и внезапно лицо его исказилось яростью.

– Никто никуда не поедет, – сказал он. – Мы здесь на долгие годы, чтоб ты знал. Так что все очень просто: либо учишься, либо так и будешь мыкаться.

Фаусто считал, что с переездом в Китай он не прогадал. Отношения с Лус Эленой словно начались с чистого листа; по крайней мере, балласт ссор, угрожавший их браку в Колумбии, оказался сброшен. Проведя день порознь в Институте иностранных языков, они встречались вечером и рассказывали друг другу, что успели повидать, как будто обменивались партийными отчетами, а видели они доблестный народ, достойно переносивший лишения и не позволявший бедности превратиться в нищету. Видели Революцию, которая удовлетворяла самые насущные потребности народа. Здесь у всех была еда, у всех была крыша над головой, всем было во что одеться. Разве это не оправдывало каждый революционный шаг, не являлось доказательством того, что поиски социализма стоили любых жертв? Достаточно посмотреть, какой долгий путь преодолела страна с первых лет борьбы, когда люди умирали от голода и никто не мог ничего с этим поделать. Да, во время Большого скачка допускались ошибки, возникали непредвиденные трудности, и правая оппозиция, которая присутствует во всех революционных процессах мира, занималась саботажем, но Китай не отрывал взора от самых высоких целей. Фаусто и Лус Элена сходились на том, что у китайцев много чему следовало поучиться. Им самим, разумеется, но и детям.

Разговоры в ресторанах, в полдень и вечером, когда отельный оркестр вдруг принимался за обожаемые Лус Эленой болеро, начали обретать отчетливо педагогический тон. Фаусто рассказывал, как недавно ходил смотреть занятия по пантомиме в Институте современной драмы; рассказывал, как был на репетиции и пытался определить, кто из присутствовавших – режиссер, но не смог, потому что все работали одинаково, и только под конец понял, что режиссер, маленький человечек в таком же, как у рабочих сцены, синем комбинезоне, все время, пока длилась репетиция, чинил прожектор. Каждое семейное собрание полнилось такими притчами. У возвращавшегося на родину специалиста Фаусто купил чехословацкий мотоцикл, и однажды, когда он ехал с окраины Пекина, мотоцикл сломался. Несколько секунд спустя его уже окружали десятки китайцев, решительно настроенных починить мотоцикл, а когда не получилось, они остановили грузовик, погрузили мотоцикл и отправили вместе с владельцем в отель. На следующий день Фаусто исправили поломку в ближайшей мастерской. Он тщетно пытался заплатить, но получил категорический отказ: с иностранца, тем более если он приехал строить социализм, денег не берут.

– Вот что значит сплоченное общество, – говорил Фаусто. – Разве плохо?

Все, чем он занимался в Китае, открывало ему новый взгляд на собственное призвание. В Институте драмы он как будто впервые прочел Брехта и убедился, что раньше его не понимал; мало-помалу он отказывался от прежнего увлечения камерным театром: когда вернется в Колумбию, думал он, театр будет делом рук народа и служить будет тоже народу. Теперь он представлял себе, что почувствовал Брехт, когда открыл Мэй Ланьфана. Они познакомились в середине 30-х годов в Москве, и Брехта поразило то, как китайский актер понимал сцену. Все было для Брехта в новинку: вскрытие внутренних, секретных механизмов театра, персонажи, которые сами представляются и даже переодеваются на глазах у публики, старания актера, чтобы зритель, как бы ни отождествлял себя с героем, все же оставался на расстоянии от него. Каждый жест, наблюдаемый Фаусто, напоминал о брехтовском отчуждении, и теперь Фаусто понимал, откуда оно взялось. Он ощущал себя звеном в цепочке театральной традиции: Чаплин рассказал про Мэй Ланьфана Сергею Эйзенштейну, Эйзенштейн рассказал про Мэй Ланьфана Брехту, а теперь Брехт рассказывал про Мэй Ланьфана ему, Фаусто Кабрере.

Фаусто не хватало времени в сутках. Помимо работы преподавателем испанского, помимо визитов в мир китайского театра, где он познавал больше, чем давал, Фаусто начал руководить дублированием в Пекинском институте кино. Он долгие часы проводил в студии записи, слушая, как за стеклом, у микрофона, актеры вкладывали испанские слова в уста играющих на экране китайцев. Раньше он дублированием не занимался, но ничего нового для себя в этом деле не обнаружил: он умел направлять актера, учить его дикции, красноречию и секретам ремесла – например, как не остаться без воздуха в середине фразы. Не раз ему доставалась посредственность, а он лепил из нее новый голос, способный произнести духоподъемную речь в военное время.

Один раз им дали задание дублировать фильм под названием «Колокольчик», где главным героем был мальчик. Фаусто сразу же решил, что Серхио идеально подойдет на его роль. Двенадцать дней они вместе работали в студии, вместе уходили из отеля и возвращались домой, и Серхио снова чувствовал на себе гордый взгляд отца и жил в этом взгляде, как некогда на телестудии в Боготе. Работа длилась долго, случались простои, репетиции изматывали, но Серхио сразу же понял, как действует колдовство дубляжа: нужно было играть в полную силу, даже если тебя нет на экране. Нечто в этом процессе даже импонировало его застенчивости; иногда он думал, что это идеальный вариант: роль, в которой тебя никто не видит.

Однажды он заметил, что в студии все как-то переполошились. Пока он пытался понять, в чем дело, отец поманил его рукой из-за стекла, взял за плечи и сказал по-французски стоявшему рядом человеку: «Это мой сын». Человек представился: Франко Дзефирелли. Он был итальянец, но свободно владел французским. В Пекине он оказался, совершая китайское турне по приглашению компартии. С Фаусто они сразу же друг другу понравились, поскольку были ровесниками, происходили из стран, затронутых фашизмом, и, самое главное, оба принадлежали театральному миру. Дзефирелли заинтересовался испанцем, который жил в Латинской Америке, но дублировал фильмы в маоистском Китае; он позвал Фаусто с сыном на ужин и развлекал их историями про то, как переводил английских солдат во время войны, а Серхио с удовольствием рассказал, что играл мальчика в «Шпионе» Брехта, и ему страшно понравилось, что Дзефирелли всерьез спросил, не собирается ли он стать киноактером, когда вырастет. Возможно, ответил он, но еще ему хотелось бы стать режиссером, как папа. Дзефирелли расхохотался, но Серхио вдруг понял, что только что облек в слова свое давнее смутное желание. В мире кино все было ему знакомо: он словно родился в этом доме и никуда из него не выходил. Стать режиссером – отцу это точно понравится. Это ли не лучший довод?


Серхио не мог сказать, в какой именно момент начал понимать китайцев, но чувствовал себя так, будто поднялся на поверхность со дна бассейна. Это было волшебство: он говорил, и люди вокруг его слушали. Он перестал тыкать пальцем в фото блюд из ресторанных меню; когда в отеле «Дружба» показывали кино, мог прочесть афишу по-китайски, а в день убийства Кеннеди пересказал родителям, жаждавшим узнать, что случилось в Далласе, все статьи из газет, да и потом продолжал сообщать, что известно об убийце и его связях с Советским Союзом. Новости доходили поздно, но все же доходили, и Серхио теперь умел извлечь их из «Жэньминь жибао». Так, например, Кабрера узнали, что новый президент Линдон Джонсон принял решение защищать Южный Вьетнам. Каждое слово Джонсона представляло для китайской прессы агрессию или угрозу.

Марианелла совершала такие же открытия, как брат. Она настолько сроднилась с новым языком, ей так хорошо удавались невозможные согласные и певучие гласные, что, сама того не замечая, она стала увереннее говорить по-китайски, чем на своем неуклюжем испанском. За ужином ей нравилось доставать свое отельное удостоверение и зачитывать вслух, просто из удовольствия покатать звуки во рту (кириллицу, напоминание о былых политических эпохах, она, разумеется, не понимала).


Вскоре она перестала отзываться на собственное имя, потому что китайцы не могли справиться с произнесением такого сложного и длинного слова и окрестили ее на свой манер: Лили. Новое имя ей понравилось, и она начала подписывать им письма колумбийским дедушке и бабушке, а также представляться новым подругам по отелю и их родителям: «Лили Кабрера, очень приятно». Серхио тем временем подружился с сыновьями еще одного сеньора Кабреры, уругвайского поэта. Они стали его верными сообщниками и товарищами по играм. Фаусто поэта уважал, но определить почему – то ли за похожие идеологические убеждения, то ли просто как однофамильца – не получалось. Оба мальчика, Дамиан и Яндуй, были на полголовы выше Серхио, но по-китайски так хорошо, как он, не говорили – и не заговорили никогда. Четверо юных Кабрера отпраздновали с одноклассниками Рождество, а потом и Новый год, отчетливо понимая, что все это имеет смысл только там, в отдельном мире, в параллельной реальности отеля «Дружба».

К началу 1964 года ситуация стала раздражать Фаусто. Учителя одобрили переход Серхио и Марианеллы в школу для детей специалистов, но Фаусто все равно не мог избавиться от ощущения, что жизнь в отеле, ненастоящая, искусственная, превращает его сына и дочь в буржуев. Ее удобства могли пагубно повлиять на их идеологическую чистоту, а уж этого допускать не следовало ни под каким видом. И он начал просвещать детей насчет грозившей им опасности: в леденящих душу выражениях живописал, как похож отель «Дружба» на капиталистический мир, и однажды вечером спросил, не предпочли бы они, учитывая подстерегающие их здесь ужасы, поступить в интернат Чунвэнь. Там они получат настоящее китайское образование, а не искаженную картинку, в которой живут те, кто посещает учебные заведения для западных детей. Серхио уже знал, что такое интернат, знал, каково это – быть помехой в собственном доме, и собрался было взбунтоваться, но передумал: Фаусто успел перетянуть на свою сторону Лус Элену, а когда эти двое в чем-то соглашались, сопротивляться не имело смысла. Марианелла же все равно попыталась возражать, и это переросло в такую крупную размолвку, что через несколько дней, после снегопада, когда семейство Кабрера решило выйтии посмотреть на первый снег в своей жизни, Фаусто сказал дочери:

# Notes

1

Герилья – вооруженное движение сопротивления в странах Латинской Америки; также отряд участников такого движения. – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. пер.

2

Эль-Раваль – район в Барселоне; Рамбла – бульвар в центре города. – Примеч. ред.

3

Песня, посвященная казненному в 1823 году генералу-республиканцу Рафаэлю Риего-и-Нуньесу и ставшая национальным гимном Первой и Второй Испанских республик. – Примеч. ред.

4

Кагуляры – члены тайной профашистской организации, действовавшей во Франции в 1930-е годы. – Примеч. ред.

5

«Кармела» («Ай, Кармела!», «Армия Эбро») – одна из самых знаменитых республиканских песен времен Гражданской войны.

6

Приводится в переводе Павла Грушко.

7

Приводится в переводе Валерия Столбова.

8

Приводится в переводе Марины Киеня-Мякинен.

9

Барбудос – кубинские революционеры. – Примеч. ред.

10

Строки из стихотворения Мигеля Эрнандеса «Ветер народа» приводятся в переводе Анатолия Гелескула.