# Убит кровью, рожден смертью

Дара Мир

Райан

Свобода.

Это все, чего я желал на протяжении всей своей жизни. Свобода это то, что не надеялся ощутить до встречи с ней. Но уйдя, чувствую только пустоту внутри.

Никто не спрашивал меня о моих желаниях. Я должен был биться, убивать и выживать ради единственного смысла в этой жизни семьи.

Я убийца на ринге, живая марионетка и сила отца.

Но я собираюсь добиться свободы.

Я собираюсь убить отца. Разрушить его империю. Стереть с лица земли.

Ради нее, ради семьи, ради себя.

Ребекка

Три года.

Три года я живу с тоской внутри. Три года пытаюсь жить дальше, осуществлять мечты, заниматься любимым делом. Три года храню тайну, которая разрушает нашу семью. Три года живу, всё ещё ожидая его возвращения.

И я знаю, что Райан вернется.

Я думала, моя жизнь больше не будет наполнена смертью. Думала, тьма отступила. Думала, что прошлое осталось позади.

Но я не могла и представить какую цену мы должны будем заплатить, чтобы воссоединиться вновь, пока не получила письмо.

ПРОЛОГ

Heathens – twenty one pilots


А теперь они вырвались на свободу и готовы крушить.


Грохот отцовского «На колени!» разрывает тишину кабинета, словно удар хлыста. Внутренности сводит от всплеска ярости, поднимающейся со дна груди. Ненависть кипит в каждом нерве – к его тону, к самому звуку его голоса, к его лицу, от которого в зеркале на меня смотрит почти собственное отражение: те же тёмные волосы, те же татуировки, будто принадлежу не себе, а этому чудовищу.

Свобода – единственное желание, которое преследует всю жизнь. Несбыточная мечта… до Ребекки. После неё внутри осталась только зияющая пустота.

– Ты плохо расслышал мой приказ? – голос отца становится ледяным.

Стиснутые зубы хрустят. Колени всё же опускаются на холодный пол – только ради семьи. Ради маминой улыбки. Ради смеха Эбби. Ради того, чтобы хоть раз увидеть Ребекку живой, а не в памяти.

Отец довольно хмыкает. Кулаки сжимаются до боли, костяшки белеют, на коже засохшие следы чужой крови – крови, которую никогда не хотел проливать.

Желания? О них никто не спрашивал. Приходится драться, убивать, выживать – всё ради того, что ещё удерживает в этом мраке: ради семьи.

– Сделал всё так, как ты сказал, – голос звучит ровно, хотя под ним – кипящая ярость.

Три года – без света. Три года – в тьме, которую он потребовал. Три года – убийств, от которых отец был в восторге. Три года – как угасает Эбби без своих танцев. Три года – без её океанских глаз.

Каждый день – на грани того, чтобы вгрызться в горло человеку, что называет себя отцом. Но время ещё не пришло.

– Он страдал недостаточно, – бросает отец и жестом позволяет подняться.

Ему нравится ломать меня. Нравится отпускать цепь лишь для того, чтобы резко дёрнуть назад.

– Каждую кость ему переломал, и это мало? – в голос прорывается металл. Слишком поздно останавливаю себя.

Охранники обмениваются взглядами. Ещё одно слово – и отец сорвётся. А после страдать будет мама.

Глотая отвращение к собственной зависимости, выдавливаю:

– Прости, отец. Впредь буду следить за тоном.

Он поднимается. Жёсткие татуированные пальцы впиваются в плечо, лицо приближается. Холод его голубых глаз – тот же, что однажды видел в Ребекке, когда монстр управлял её телом.

Но у неё всегда был свет. В нём – только стылый лёд.

Он создал царство из лжи и манипуляций. И когда придёт время, этим же оружием его и уничтожу. Ребекка говорила:


«У каждого монстра есть слабости».


Я собираюсь их найти.

Татуировка паука на его ладони будто смотрит на меня, напоминая о клятве, которую дал, спасая сестру.

– В следующий раз пришлёшь видеоотчёт, а не просто труп, – пальцы на плече сжимаются до хруста. – Уяснил, сынок?

«Сынок».

Это слово – не про родство. Это повод показать власть. Я для него – пешка, которую он уничтожит, когда надоест.

Киваю. Этого достаточно, чтобы он ушёл, оставив меня с охранниками, что смотрят с жалостью… и надеждой.

Но их ждёт разочарование. Наследовать трон я не стану. Сотру этот ад дотла и наконец заберу свободу.

– Осторожнее со словами, – тихо напоминает Люк.

Глаза закрываются, дыхание задерживается, удерживая рвущийся изнутри гнев.

– Стоит помнить, кто меня воспитал, – когда взгляд снова поднимается, Люк вздрагивает от той тьмы, что на секунду показывается наружу.

Тьмы, которую никому не позволю увидеть. Особенно семье. Их страх – мой худший кошмар.

Отвожу взгляд. Люк всегда пытался пробраться под броню, но он – человек отца. Доверия быть не может.

Карл молчит, наблюдая пристально, но не вмешивается.

Разворачиваюсь и направляюсь к двери.

– Мы надеемся на тебя, – бросает кто-то за спиной.

Пальцы сжимаются в кулак.

– Напрасно, – дверь захлопывается так сильно, что за ней рушится штукатурка.


***

Снаружи – тишина. Детройт встречает привычной серостью и пустотой. Это не Чикаго, где Ребекка смеялась, где океан отражался в её глазах.

Мысли о ней сжимают грудь.

Есть цель. Ради себя. Ради Ребекки. Ради ребёнка, глубоко спрятанного внутри.

Сажусь на мотоцикл – железо, которое невыносимо видеть пустым. Раньше она сидела позади, обнимала за талию, расправляла руки, словно крылья. Тогда впервые ощущал свободу рядом с ней.

Сейчас – лишь тоска.

Рёв мотора заглушает всё. Несусь по улице, будто скорость может прожечь этот мрак.

Первую нашу поездку помню до мелочей: её волосы в ветре, распахнутые глаза, доверие. Она дала то, чего никто не смог – показала, кем могу быть, если перестану быть оружием в руках отца.

И ни секунды не жалею, что украл её у её прежней жизни. Это были лучшие дни.

Дом из серого кирпича появляется впереди. Свобода меркнет. Остаётся волнение – Эбби.


Отец сделал её боль слабым местом, за которое держит меня на цепи.

Выключаю двигатель и иду к дому.

Запах лаванды и выпечки ударяет в нос. Мама в сером платье у духовки. Пальцы дрожат, взгляд пустой. Но, услышав шаги, она натягивает слабую улыбку.

Слишком много морщин для её возраста. Слишком мало сил.

Обнимает крепко, будто ищет защиты.

– Привет, сынок. Почему так долго?

– Работы много. Как вы?

Она отводит взгляд. Это нехороший знак.

– Что в пакетах?

– Еда, – коротко бросаю. – Что случилось?

Плечи мамы вздрагивают.

Тарелка падает, разбивается. Но она даже не смотрит вниз – просто идёт к окну и будто растворяется в сером свете.

– Эбби почти не говорит со мной, – голос дрожит. – Не делает упражнения… ест мало… всё время спит или притворяется… чтобы не слышать меня.

Она опускается на пол, и из груди вырывается всхлип.

Подхватываю её, обнимая так крепко, будто пытаюсь собрать по кускам. Мама дрожит, лицо прячет в моём плече, слёзы жгут кожу.

– Мне страшно, – выдыхается она. – Страшно потерять её. Как он мог? Почему не я? Лучше бы со мной…

Её отчаяние рвёт меня изнутри.

Это моя вина. Моё бремя. Моя сестра пострадала из-за меня. И я должен был быть на её месте. Не она.

– Мы не потеряем её. Я подниму её на ноги. Обещаю. Он больше не прикоснётся к вам, – от собственного голоса идёт вибрация силы, которую давно не ощущал.

Она постепенно затихает и засыпает прямо в моих руках. Поднимаю её на руки, выключаю духовку, аккуратно кладу на кровать. Хрупкое тело кажется почти невесомым. Кости отчётливо проступают под тканью.

Поцеловав маму в лоб, шепчу:

– Я возьму все грехи на себя. Вас больше никто не тронет.

Перед дверью в комнату Эбби замираю. Сердце будто падает внутрь. Тяжело вдохнув, открываю дверь.

Фиолетовые оттенки – как память о той девочке, которая любила танцевать.

Эбби лежит, отвернувшись к стене. Шаги делаю тихими, присаживаюсь рядом, наблюдая за тонкой линией её плеч.

Голос хрипнет сам по себе:

– Прости. Прости за то, что страдаешь из-за меня. Прости, что не сдержал обещание. Но, клянусь, никто больше не причинит тебе боль, пока я дышу. Даже после – я позабочусь об этом

Пальцы скользят по тёмной пряди её волос.

– Прекращай так поступать с матерью, она сильно переживает. Позволь ей помочь тебе – мы сможем пройти через это. Я найду выход. Всё скоро станет как прежде… только доверься мне.

Она слышит. Дыхание сбивается, выдавая её.

Касаюсь её макушки. Поднимаюсь и направляюсь к двери.

Перед тем как закрыть её, слышу едва различимое:

– Я доверяю тебе.

Сердце сжимается так, будто кто-то ладонью давит на грудь.

Смогу ли оправдать это доверие?

## ГЛАВА 1


My Blood – Ellie Goulding


Моя кровь на камнях напоминает о том, что ты не со мной.


Тишина накрывает мягким коконом, и только ветер прикасается к коже, сметая лишние мысли. Вместе с Адель будто взмываю над землёй, летя по узкой дорожке между высокими деревьями, ведущей к дому.

Закрытые глаза дарят мне единственное чувство, которое способно вытянуть из пучины – свободу. Руки поднимаются вверх, отпуская поводья, позволяя ветру скользить между пальцев.


Свободна. Свободна… но не целая.

Без кусочка души, который третий год болит и никак не заживает.

Адель несётся вперёд, и, когда распахиваю глаза, мир вокруг будто сияет. Солнце освещает наш путь, птицы кружат высоко в небе – такие свободные, как когда-то была я.

Пальцы вновь обхватывают поводья, заставляя Адель ускориться. Бежать нужно быстрее, сбрасывая с себя тоску до боли знакомой тяжестью. Бежать от реальности, где живу нашу мечту одна, пока Райан, заброшенный судьбой в тьму, страдает где-то без меня. Это бегство от собственной беспомощности, от правды, которую страшно произносить вслух.

Мчусь до тех пор, пока ветер не становится единственным звуком, а пустота – единственным чувством.

Адель постепенно сбавляет ход. Дом виднеется впереди – большой, родной… и в то же время ранящий. Каждый раз, когда возвращаюсь, сердце сжимается от понимания: внутри не ждёт его улыбка, его лесной взгляд, его тепло. Тишина там – хуже любого крика.

Но ждать придётся. Райан пообещал, и я чувствую – вернётся. Душа знает это так же точно, как знает, что без него не умеет жить.

Адель завожу в конюшню, достаю яблоко. Лошадь глядит пристально, будто через меня – глубже, чем может позволить себе человек. Будто чувствует мою боль. Будто скучает вместе со мной.

– Я так сильно скучаю по нему, Адель… – тихий шёпот срывается, пока лоб греется на тёплой шее лошади. Губы дрожат, но слёз не допускаю – не здесь, не при ней.

Ещё немного вдыхаю запах сена, гладя её по холке. Нос Адель касается ладони, холодный и мягкий, будто пытается утешить. Животные понимают больше, чем люди готовы признавать. Их сердца чище.

Отдаю ещё одно яблоко, нежно хлопаю по боку и, бросив последний взгляд на свою лошадь, выхожу из конюшни. Эту красавицу Райан выбрал для меня четыре года назад. С тех пор не было ни одного дня без поездки верхом. Мы мечтали купить жеребца… мечта так и застыла между нами. Осуществлять её без него – неправильно. Почти кощунственно.

Быстрым шагом направляюсь к дому. Внутри хочется спрятаться от ветра и холода. Но, переступив порог, не слышу привычного тарахтения и смеха, которые каждый раз звучат после пробуждения маленького вулкана.

Только тишина встречает меня.

Скидываю ботинки и иду в гостиную. Грязную экипировку даже не снимаю – слишком хочется увидеть ее.

Картина тёплая: Мелани и Эйми сидят, обнявшись, смотрят мультфильм. Мой ребёнок снова провёл слишком много времени с телефоном, но Мелани всегда слишком мягкая к ней.

Делаю шаг, давая понять, что пришла. Дочь резко поворачивает голову, глаза загораются дерзкой, почти хулиганской улыбкой. Два года – а характера на десять.

– Ма-амочка! – визг радости, колени стукаются о диван, и она уже летит в мою сторону.

Объятия распахнуты заранее, принимают её на руки. Это маленькое тело, эти горячие ручки… ради них готова переворачивать мир.

Эйми строит глазки – зелёные, яркие, как листья после дождя. Улыбка хитрая, ласковая, заранее пытается смягчить потенциальный выговор. Ох, с этим ребёнком мне будет нелегко. Завтра просто уменьшу время с телефоном вдвое – и всё.

– Что смотрели? – целую её в две розовые щёчки.

– Спирит, – отвечает Мелани.

Дочь радостно кивает и крепче обнимает за шею.

Опускаюсь с ней на диван и любуюсь. Как же быстро растёт… больно думать, что Райан не видит этого. Не видит её редких глаз, мягких черт, унаследованных от него. Её волосы – точная копия его цвета. От меня у неё только пухлые губы.

– Ты так любишь этот мультфильм, что смотришь его каждый день? – пальцы осторожно перебирают её пряди, массируя кожу головы.

Эйми довольно урчит, как маленький котёнок, зажмурившись от удовольствия.

– Да! – выкрикивает так громко, что мы с Мелани смеёмся. – Я тоже хочу ездить на лошадях! Как ты!

Горячая гордость поднимается в груди. Прижимаю к себе, целую в шею, а она извивается, визжа от смеха.

Этот смех – лучшая часть моей реальности. Всё исчезает: и тревога, и тоска, и страх за будущее. Лишь она звучит – и сердце живёт.

– Немного капризничала, – мягко поясняет Мелани. – Но мультфильмом получилось отвлечь.

Поворачиваюсь к подруге. Сузив глаза в шутливом укоре, замечаю, как сильно она изменилась. Волосы длинные, до талии. Взгляд стал взрослым, слишком взрослым. Хмуринка на лбу появляется всё чаще – тревожит.

Этот год прошёл по ней бульдозером – расставание с Алексом, смерть Беатрис. Живёт у нас четвертый месяц, но держит всё внутри. Насильно вытаскивать боль не имею права. Знает, что плечо рядом всегда будет, если понадобится.

– Она манипулировала тобой, – говорю в полушутку.

Эйми делает выражение лица “нет, мама, это ложь века”. Это выражение – копия Райана.

Боюсь представить нашу подростковую версию.


И нет – в её будущем не будет только мамы.


Райан вернётся. Обязательно.

– Пусть так, – вздыхает Мелани, закрывая лицо ладонями. – Ты ведь знаешь меня.

Собираюсь спросить Эйми о том, что ещё они делали сегодня…

…но звонок в дверь прерывает этот момент.

Сердце дёргается.

Нет, парни не могли вернуться раньше – они никогда не звонят в дверь.

Тонкая искра надежды вспыхивает – опасная, дрожащая.

– Запритесь с Эйми у меня в спальне. Пистолет достанешь, если закричу, – шепчу Мелани на ухо.

Прошлая жизнь осталась позади, но враги Райана – никогда. И если хоть кто-то сунется к моей дочери… монстр, который ещё живёт во мне, проснётся мгновенно. И будет рвать на куски.

– Мама, – тихо зовет Эйми, расширив глаза.

Дети чувствуют всё. Каждую эмоцию, каждую тревогу. Тоску всегда глушу – ради неё.

Целую в лоб, выстраивая мягкую, игривую улыбку.

– Будем играть в прятки.

Эйми радостно пищит, пока Мелани уводит её в спальню. Как только дверь закрывается, пальцы хватают нож с барной стойки.

Почти неслышно подкрадываюсь к двери. Но всё забывается мгновенно, как только заглядываю в глазок.

Тело цепенеет. Дыхание сбивается.


Сердце бьёт в висках.

Счастье ударяет так резко, что ноги подкашиваются.

Что они здесь забыли?

## ГЛАВА 2


AURA – Ogryzek


Холод. Пустота. Ярость.


Именно это отражается во взгляде, когда на собрании медленно осматриваю всех присутствующих. Слушаю внимательно – каждое слово, каждый жест, каждую дрожь в голосе. Любая слабость может стать моей возможностью. Любая возможность – оружием, которое однажды позволит уничтожить их всех.

Алекс сидит справа. Снаружи – безразличие, изнутри – пустота, какой никогда в нём не видел. Он не рождён для жестокости, но прошлой ночью сам вызвался помочь с поручением от отца. И внёс куда больше разрушений, чем требовалось. Забрал на себя мою работу – будто стремится стереть что-то в себе.

Слева – Гарри. Ухмыляется, словно идиот, слушая рассказ Марселя о новом кровавом убийстве. Этот придурок однажды доведёт меня, и займусь его воспитанием лично. Его дерзость по отношению к отцу одновременно раздражает и заставляет гордиться, но каждая подобная провокация ложится мне на плечи: новые шрамы, новые трупы, новые приказы.

– Как обстоят дела в Чикаго? – голос отца прерывает гул мыслей.

У обоих парней едва заметно дёргаются челюсти – приказной тон делает своё дело.

Чикаго больше не моё место, но именно там оставил ребят, обеспечив им безопасность и расстояние от отца. Так должно было быть.

– Всё под контролем. Поставки идут по графику, прибыль стабильная, – голос Алекса твёрдый, как сталь. Его отчуждённость начинает настораживать.

Он всегда был холодным – но не рядом со мной. Я спас его. Дал ему семью, пусть и суровую, пусть и кровавую. Но сейчас Алекс отгородился даже от меня.

– До меня дошла другая информация, – тихо бросает отец.

Спина моментально напрягается. Холод просачивается под кожу. Перед глазами – испуганный образ Ребекки. Сердце сжимается от дикого страха, что он мог добраться до неё, как до Эбби.

Взгляд цепляется за Гарри. Его ухмылка исчезает. Он думает о том же.

Тишина затягивается, и отец мракотворно наслаждается нашим напряжением.

– Слишком мало крови вы проливаете, – выдыхаю незаметно, когда понимаю, что речь не о ней. – Красные Вороны должны оправдывать своё имя. Или мне стоит рассмотреть ваше изгнание?

Гарри громко рассмеялся. Метнув в него ледяной взгляд, почти шиплю в его сторону:заткнись. Он роет себе яму.

– Это вы отправили Райана обратно в Детройт, – голос Гарри полон презрения. – Никто не сравнится с ним на ринге. Никто не принесёт столько крови, сколько хотитевы. Никто, кроме вашего сына.

Гарри ненавидит отца. Ненавидит после того, что тот сделал с Эбби. Но эта война изначально проиграна. Эбби он не нужен. Она никогда не полюбит его.

– Отец, – голос выстреливает резко, привлекая в мою сторону все взгляды. – Кажется, ты забываешь, что Чикаго – моя территория. Все клубы, которые я поднял, принадлежат мне. И люди тоже. Только мне решать, сколько крови они проливают. Красные Вороны – мои.

Отец щурится, раздражённый тем, что смею перечить. Но Чикаго – последнее место, куда не позволю ему протянуть руки. Детройт он контролирует. Но не мою вторую жизнь.

Осознаю последствия. Но не отдам отцу своих людей. Не позволю втолкнуть их туда, где сам тону каждый раз, когда убиваю по приказу.

Не дам разрушить свою семью. Ни за что.

– Ты стал мягким, младший Рассел, – насмешливый голос Марселя заставляет поднять голову. На него падает взгляд, полный тьмы.

– А ты слишком смелым после нашей последней встречи, Марсель.

В ту ночь, когда он посмел оскорбить Эбби, сломал ему пять рёбер и уродливый нос. Его спасло только вмешательство отца. Это единственное, что держит этого манекена в живых.

– Он прав, – вмешивается Портер. Второй помощник отца. Старый, прожжённый мудак с ничтожным мужским достоинством – во всех смыслах. Становится «смелым» лишь тогда, когда отец рядом, зная, что я не могу его разорвать.

– Люди перестали шептаться о наших убийствах. Перестали бояться. А если страх исчезнет – мы потеряем власть над Детройтом.

Отец кивает, соглашаясь. Внутри всё стягивается в тёмную пружину.

Портер – ничтожество. Он ничего не сделал для организации. Единственный его «вклад» – проверка шлюх перед тем, как отец брал их на работу. Вот уж достижение.

– Ты считаешь, что власть можно заполучить кровью? – голос превращается в хищное рычание, будто зверь приближается к добыче. – Власть получают деньгами. Масштабы торговли приносят прибыль. Никто не смотрит на то, сколько крови у тебя на руках, когда ты по уши в финансовом дерьме. А мы можем расшириться на другие страны. Мои люди сделали всё возможное.

Парни бросают тревожные взгляды. Но не уступлю. Семью в грязь не дам. Меня – пожалуйста. Их – никогда.

– Твоя злость – доказательство того, что правда тебя задела, – выплёвывает Портер. Лицо его краснеет так, будто сейчас разорвётся.

Собираюсь броситься на него, но Марсель делает худшее, что мог.

– Может, причина твоей мягкости – некая… —

Он не успевает закончить. Тело движется раньше мысли. Стул отлетает. Пальцы сжимаются на его горле, прижимая к полу.

Реакция чисто защитная, непроизвольная, яростная. И только одно имя могло сорваться с его губ.

Её имя.

Не позволю никому произносить его рядом с отцом. Никому. Ни единому ублюдку.

Я раздавлю каждого, кто решит приблизиться к Ребекке. Каждый сантиметр их тела будет кричать перед смертью.

Три года держу её в тайне. Три года вырываю каждый след, чтобы отец не узнал. Не смог манипулировать. Не добрался.

Как Марсель узнал? Уверен – он не доживёт до того момента, когда расскажет.

Он дёргается, захлёбываясь. Кулак летит в его лицо, ломая его мерзкий нос второй раз.

Это сигнал. Отец видит, что я не стал мягче.

И Марсель понимает, что переступил черту.

Тело подо мной дёргается, как выброшенная на берег рыба. Пытается вырваться. Тщетно.

Надо убить его. Не из-за гнева. Из-за необходимости. Он – угроза Ребекке.

– Отпусти его, – голос отца вспарывает пространство.

Приходится разжать пальцы. Ненадолго.

Вернусь за ним.

Поднимаюсь, лицо остаётся пустым, как маска. Марсель лежит, задыхаясь, закрывая рукой разбитый нос.

Отец изучает меня, пытаясь прочитать причины вспышки. Его взгляд – то, что давно перестало пуга́ть… но одно упоминание Ребекки – способно заставить холод пройтись по позвоночнику.

Комната молчит. Все боятся дышать.

– Собрание окончено, – бросает отец.

Все поднимаются. Я остаюсь сидеть – знаю, что не отпустит.

Когда Марсель проходит мимо, бросаю взгляд. Он морщится и ускоряет шаг. Вот и вся смелость.

Парни подходят ближе, глаза тревожные. Киваю, будто всё в порядке.

Но если отец решит сейчас наказать – они не помогут.

Дверь громко хлопает. Мы остаёмся вдвоём.

Отец подходит, садится на край стола. Поднимаю подбородок, готовясь к очередному приговору.

Собака на цепи. Так и выглядит.

– Найди предателя, который ворует со склада, – произносит он. – У ребят недостача.

Молчу. Знаю – это только начало.

– И докажешь мне силу своих Красных Воронов. Или я убью этих парней у тебя на глазах. Понял?

Рука отца грубо сжимает мой подбородок, демонстрируя власть.

Приходится кивнуть. Другого выхода нет.

Мы докажем. Мы покажем ему, что значит столкнуться с Красными Воронами.

И Марсель скоро поймёт, что тронул не то, что можно трогать.

Не то, что можно произносить. И уж тем более – не то, к чему можно даже приблизиться.

## Глава 3


Prayer in C – Lilly Wood & The Prick


Ты не отправил мне ни единого письма.


На пороге нашего дома, стоят двое, чьё появление здесь меньше всего ожидала.

Лиам и Мари.

Мари смотрит на меня холодно, будто между нами целая война, Лиам весь в напряжении, словно его сюда притащили силой.

Игнорируя каменную позу друга, бросаюсь ему на шею, обвивая руками так крепко, будто боюсь, что снова исчезнет.

Тоска за эти месяцы выжгла изнутри слишком много. Больше полугода не видела Лиама. Больше полугода никто не донимал советами, как правильно кормить мою дочь. Никто не переживал из-за каждой моей поездки на Адель. Даже подаренная ему собака не сделала его мягче – относится всё так же по-отцовски, как когда-то в Чикаго.

– Скучал, дикарка, – бурчит мне в макушку, сжимая в ответ, и в уголках глаз жжёт от подступающих слёз.

Тоска – чувство, которое за три года возненавидела больше всего. Всегда скучала по прошлому, по тем, кого любила. Но пару лет назад наивно верила, что эти потери закончатся.

Не закончились. Просто вышли на новый уровень.

– Почему не предупредил? – отстраняюсь и со всего размаху стучу кулаком ему в грудь. Лиам откашливается, хватая воздух, и внутри мелькает удовлетворение – удары по-прежнему не потеряли силу. – И какого чёрта ты притащил с собой эту ведьму?

Мари зло щурит чёрные, как грозовые тучи, глаза. «Ведьмой» зову её с тех пор, как она увезла у меня Лиама в Нью-Йорк. Он уехал к ней на какое-то задание, о котором до сих пор молчит. Удивило тогда даже не это, а его готовность вообще работать рядом с Мари. Он ненавидел её. Ненавидел её контроль, её давление.

Куда делась эта ненависть?

– Не забывай, с кем разговариваешь, Картер, – холодно бросает Мари и заходит в дом так, будто он принадлежит ей.

– Не забывай, в чей дом ты только что вошла, ведьма, – огрызаюсь ей вслед.

Стоя ко мне спиной, она поднимает руку и демонстративно поднимает средний палец – длинный, с острым чёрным ногтем.

Ответ уже готов на языке, но Лиам хватает меня за руку, останавливая.

– Прости, что не предупредил, всё вышло спонтанно, – произносит он, но в глаза так и не смотрит.

Врёт. Каждый его жест кричит об этом, и от этого внутри поднимается неприятная дрожь. Плохое предчувствие, знакомое до тошноты, ползёт под кожу, напоминает те дни, когда жила в постоянном страхе за дорогих людей – что им навредят, а я не успею.

Сейчас на плечах ответственность куда больше прежней. Моя дочь. Маленькое существо, которое обязана защитить любой ценой и не подвести.

– Ты не ответил на главный вопрос, какого чёрта, – тычу пальцем в сторону ведьмы, сверля Лиама взглядом. – Мари делает в моём доме?

Но детский голос прерывает всё.

– Дядя Лиам! – визг Эйми раздаётся из коридора, и Лиам просто отталкивает меня в сторону, не удосужившись даже оправдаться.

Каждый из моих друзей отодвигает меня на второй план, когда появляется этот маленький чёртёнок.

Эйми несётся, спотыкаясь, но не останавливаясь. Лиам приседает на корточки, распахивает руки и ловит её, легко подбрасывая вверх. Она визжит и смеётся, сияя как маленькое солнце.

Ей всегда нравилось внимание, особенно мужское.

Пусть они кружатся сколько угодно, но мой взгляд приковывает совсем не эта картина.

Смотрю только на Мари.

Она застывает на месте. Взгляд пустой, но под этой пустотой – боль, глубоко спрятанная где-то внизу. Щёки слегка розовеют от зависти, пальцы, опирающиеся на тумбочку, белеют от напряжения. Мари смотрит на Лиама и мою дочь так, будто чужая жизнь болезненно ударяет прямо в грудь.

Не знаю, что происходит у неё в голове, но эта сцена обжигает меня воспоминанием о том, как когда-то сама смотрела на счастливых людей и хотела оказаться на их месте. Как желала того, чего у меня не было и, казалось, никогда не будет.

Не выдерживая её молчаливого взгляда, сокращаю расстояние.

– Что ты сделала с моим напарником? – спрашиваю почти вполголоса.

Голова Мари резко поворачивается ко мне. Боль исчезает за секунду, оставляя только растерянность.

– О чём ты? – её голос сухой, но не такой уверенный, как обычно.

Подхожу ближе, опираюсь рукой о её плечо, втягивая в разговор.

– Как заставила Лиама работать с тобой?

Губы сжимаются в тонкую линию, будто тема неприятна до отвращения.

– Ты забыла одну важную деталь, – произносит она. – Теперь он мой. Лиам больше не твой напарник.

От шока дыхание зависает в горле. Видимо, это отражается и на лице, потому что Мари смущённо краснеет, словно осознаёт, как прозвучали её слова.

Эта девчонка умеет краснеть?

Дайте минуту. Иначе точно помру от приступа удивления.

В коридор выходит Мелани. Ладони хлопают сами собой, когда она замечает Лиама. Зелёные глаза расширяются, на губах – яркая улыбка, которой давно не видела. С ним у них всегда были тёплые отношения. Настолько тёплые, что даже холодный Алекс временами ревновал.

Подруга подскакивает к ним и обнимает сразу обоих, Эйми оказывается зажатой где-то между. Все трое громко смеются, начинают подпрыгивать, как стая гиперактивных детей.


Закатываю глаза, но губы сами растягиваются в улыбке.

– Теперь в доме ещё больше детей и ещё больше ответственности, – в полушутку комментирую, не отрывая взгляда от этой сцены.

Мари делает шаг назад. Взгляд прикован к Мелани. Руки опускаются на тумбочку за спиной, пальцы сжимают дерево так, будто вместо него – шея моей подруги.

Что, чёрт возьми, с этой ведьмой?

Прищуриваюсь, собираясь задавать новые вопросы, но Эйми отвлекает меня своим визгливо-радостным требованием:

– Мамочка! Обнимашки!

Махание маленькой ладошкой – приказ, которому невозможно не подчиниться.

Счастье дочери – главный ориентир в жизни. Хочу дать ей то, что давала мне мама: любовь, которая не поддаётся измерению. Ту магию, от которой сердце каждый день бьётся в беспорядочном ритме. Эйми – в мыслях, в планах, в каждом шаге вперёд.

Эйми и Райан.

Подхватываю дочь из рук Лиама, крепко прижимая к себе и зарываясь лицом в её мягкие волосы. Она пахнет вишней, сладко и тепло. Могу обнимать её целый день, не разжимая рук, если только сама захочет.

– Эйми, ты ела? – Лиам тут как тут, щёлкает дочери по кончику носа.

Она морщится, отмахивается и прячется за моим плечом.

Даже её слегка раздражает его чрезмерная забота.

– Я её мать, не ты, – в шутливой форме отзываюсь. – Иди сделай собственного ребёнка, а от моей дочери убери свои лапы.

Слова вырываются слишком легко. А вот последствия врезаются в реальность мгновенно.

Лиам резко переводит взгляд на Мари. Всего лишь на долю секунды, но этого достаточно, чтобы шок накрыл второй раз.

Он всегда прятал от меня свои травмы. Мы никогда о них по-настоящему не говорили – любые попытки обсудить он переворачивал в шутку. Со временем и сама привыкла не касаться этих ран.

Но сейчас я отчётливо вижу: сказанное попало прямо в них.

Непонимание начинает выедать изнутри. Не привыкла к тайнам между нами.

Заметив мой пристальный взгляд, Лиам отворачивается от Мари и переводит внимание на Мелани, будто специально отрубая мои вопросы.

– Как живёшь, Мелани? И где твой пугающий парень? – спрашивает он, словно не произошло ничего странного.

Плечи подруги тут же опускаются. Хочется самой себя ударить за то, что не предупредила Лиама.

– Мы расстались, – голос ровный, слишком ровный для её солнечного характера. Лиам напрягается.

Передаю Эйми в руки Мелани, несмотря на недовольное сопение дочери. Не хочу, чтобы Лиам лез глубже в эту тему. Для Мелани она болезненна, а её боль – моя. Сейчас важнее защитить подругу, чем удовлетворить чьё-то любопытство.

– Отведи Эйми в игровую, – говорю ей. – Купила новую игрушку, думаю, ей будет интересно.

Услышав слово «игрушка», дочь мгновенно перестаёт возмущаться и расплывается в широкой улыбке. Вчера в торговом центре увидела милого игрушечного пони и просто не смогла оставить его на полке – слишком сильно он напомнил мне о ней и её любви к лошадям.

– А я пока поговорю с ребятами, – добавляю.

Мелани благодарно смотрит на меня и уходит с Эйми в сторону игровой. Она выросла, стала женщиной, но внутреннее желание оберегать её не исчезло. И, кажется, не исчезнет никогда.

Когда обе исчезают из поля зрения, возвращаюсь взглядом к Лиаму и Мари.

– Так зачем вы здесь? – наконец задаю вопрос, который с момента их появления прожигает сознание.

Они переглядываются. Мари едва заметно кивает, и Лиам переводит на меня взгляд, полный странной смеси страха и решимости.

– Мы получили письмо, – произносит он.

Словно спотыкаюсь на пустом месте. В голове вспыхивает прошлое трёхлетней давности: преследователь, письма с признаниями, Джонатан, его смерть. Кадр за кадром всё прокручивается так ясно, будто это было вчера.

– Какое письмо? – голос становится тихим и хриплым. Интуиция бьёт тревогу так громко, что невозможно её игнорировать.

– Связанное с тобой и Джонатаном, – отвечает Лиам.

Мир под ногами слегка покачивается. Он протягивает конверт – оформление один в один повторяет те письма, что когда-то присылал мой друг детства.

Смотрю то на конверт, то на Лиама, надеясь увидеть в его глазах намёк на розыгрыш. Жестокую, идиотскую шутку, но всё же шутку.

Ничего подобного. Его взгляд тяжёлый, непонимающий, потерянный. Он сам не знает, что всё это значит. А ведь обычно знал ответы на всё. Кроме этого. Кроме истории Джонатана.

Нет. Этого не может быть.

Не выдерживаю и опускаю взгляд на письмо.

История повторяется.

## Глава 4


Just want u to feel something – Artemas


Я один, и уже поздно, это чувство одиночества.


– Каков план? – тянет Гарри, закуривая сигарету.

Поворачиваюсь к нему, скользя взглядом по знакомому лицу, будто вижу перед собой чужого. Эти двое никогда не были примером святости, но раньше не тянуло их так к жестокости.

Что, чёрт возьми, с ними творится?

– Убить Марселя, – отвечаю, выдергивая из его пальцев свою пачку сигарет.

Этот засранец слишком часто тянется к тому, что принадлежит мне. Особенно к моей сестре.

– Как он узнал о ней? – задумчиво роняет Алекс, глядя куда-то мимо нас.

Замираю. Имени Ребекки не звучало вслух с того дня, как оставил её в Чикаго. Три года ни в одном разговоре. Только в голове. Только ночью. Любое её упоминание – как красная тряпка для быка.

Пинаю Алекса по ноге, возвращая в реальность.

– Держи свои мысли в голове, – бросаю тихо.

Он кивает, и в холодных глазах мелькает короткое, виноватое «прости».

Тоске не позволю взять верх. Сейчас важнее одно – защита Ребекки.

– Отец поручил найти предателя, – замолкаю на секунду, потому что следующая часть приказа всегда отдаётся чем-то мерзким внутри. Но, встречая взгляды парней, продолжаю: – И хочет, чтобы Красные Вороны проявили себя.

Уголки губ Гарри поднимаются, сигарета свисает с губ, дым выходит через ноздри. Алекс смотрит ровно, спокойно, с холодной готовностью.

В этих двоих ни секунды не сомневаюсь. Ради меня пойдут на что угодно. Ради них сам сделаю то же самое.

Замечаю, как в глазах Гарри вспыхивает идея.

– Что придумал? – спрашиваю, видя, как он оглядывает переулок и криво усмехается.

Алекс поднимает палец к губам, призывая заткнуться. И прав – обсуждать план на улице, где в любой момент могут оказаться люди отца, – идиотизм.

Делаю шаг назад, растворяясь в тени между стен, уже разворачиваясь к своей машине.

– Встретимся у Рыжего, – бросаю через плечо и ухожу.


***

До парковки добираюсь медленно, затягиваясь сигаретой. Никотин быстро отдаёт в голову, на пару секунд снимая груз, давящий на плечи.

Завожу двигатель, рука по привычке тянется к панели и включает «Her» от Chase Atlantic. Одна из её любимых. В последние дни, что провели вместе, Ребекка танцевала под неё босиком на кухне, пока я готовил завтрак.

Грудь сводит от толчка воспоминаний. Держать дистанцию становится всё сложнее – каждая песня, каждый запах, каждое движение напоминает о ней. Но выдержу. Придётся. Ради неё. Собственную боль можно утопить, если речь идёт о безопасности Ребекки. Отец не получит ещё один рычаг давления.

Когда в поле зрения появляется дом Рыжего, сбрасываю скорость и сворачиваю на соседнюю улицу. Мою машину здесь видеть не должны. Слишком узнаваемая.

Прячусь за деревьями, паркуюсь, быстро осматриваю район. Пусто. Ни их машин, ни чужих подозрительных силуэтов.

Отстёгиваюсь, натягиваю капюшон, прикрывая лицо от камер. Выхожу, по пути докуривая сигарету и изображая обычного заебавшегося работягу, возвращающегося домой.

Иногда интересно, каково это – быть обычным. Зарабатывать честными руками, приходить в квартиру, где ждут семья, бытовые скандалы, недосмотренные сериалы. Жить в мире, где самым страшным считается просроченный платеж кредита.

Мне это не знакомо.


Моё ремесло – убийства на ринге, кровь на руках и роль живой марионетки, которой отец управляет, дёргая за невидимые ниточки.

Но до конца ли это правда?

Криво ухмыляюсь своим мыслям, выбрасывая окурок на мостовую и наблюдая, как искры прыгают по асфальту. В голове эту тлеющую крошку легко заменить лицом отца. Наступаю подошвой, размазывая остатки по земле.

Набираю код домофона. Через пару секунд дверь щёлкает, пропуская внутрь.

По лестнице поднимаюсь быстро, почти бесшумно. На втором этаже уже ждет Рыжий, облокотившись о косяк открытой двери.

Тайлер усмехается, зажав зубочистку между губ. На носу – очки в квадратной оправе, сдвинутые на середину, чтобы удобнее было смотреть поверх стекол своими ярко-зелёными глазами. Мятая белая футболка сразу выдаёт: парень давно сидит за компьютерами и занимается моим поручением.

Протягиваю руку – он коротко сжимает её, не тратя слов, и отходит, пропуская в квартиру.

Тёмный коридор приводит в комнату, которую забыть не получится никогда. Именно здесь в первый раз увидел видео аварии с участием Эбби. Заставил себя досмотреть до конца. Заставил чувствовать её боль. Заставил признать, что должен был оказаться на её месте.

Внутри – три монитора, выстроенные в ряд на длинном столе. На всех – камеры наблюдения. На одной картинке Марсель медленно трахает проститутку, двигаясь так лениво, что зевнуть хочется.

Уголок губ поднимается сам собой.

– Возбуждающая картина? – слышится за спиной ленивый голос Тайлера.

Фыркаю, бросая взгляд через плечо.

– Скорее утомляющая.

Он довольно усмехается и опускается в кресло перед мониторами.

– Долго он её мучает? – уточняю.

– Десять минут уже, – отвечает Рыжий, не отрываясь от экрана. – По его лицу скажу, осталось минуты три, не больше.

Щелчок двери в коридоре отвлекает. Кроме нас ключи есть только у парней – значит, это они.

Гарри вваливается первым, широко ухмыляясь и раскидывая руки, требуя объятий. Тайлер хмурится и уже разворачивает кресло в сторону, демонстративно игнорирует.

– Не рад меня видеть, Рыжий? – тянет Гарри.

– Нет, – звучит честный ответ.

Алекс спокойно отодвигает Гарри с дороги, протягивает Тайлеру руку и после короткого рукопожатия опускается на небольшой чёрный диван, заваленный круглыми синими подушками.

Вот за это и ценю Алекса. Всегда собирает себя в одну точку и в первую очередь думает о деле. Или просто мечтает побыстрее отвязаться от нас и вернуться в свою любимую тишину. Как бы ни было – он наш противовес.

– Приступим, невежественные придурки, – театрально страдая, объявляет Гарри и ловко выдёргивает зубочистку изо рта Тайлера.

Тот рефлекторно тянется, чтобы зарядить ему по руке, но Гарри уже успевает спрятаться за моей спиной, как ребёнок, прикрывающийся взрослым от ремня.

Взмахом руки обрываю этот цирк.

– Хватит. Слушаем, – голос выходит жёстче, чем рассчитывал.

Руководить ими и помыкать не люблю, но иногда Гарри умудряется вытащить наружу того самого «Босса», которым никогда не собирался становиться.

Все трое замолкают. Взгляды скользят ко мне. В них – ожидание и тот самый огонь уважения, который всегда заставляет грудь наполняться тяжёлой гордостью.

Мои Красные Вороны. Моя сила и моя кровь.

Отец хочет крови? Получит. И увидит, что бывает с теми, кто угрожает нашей семье. Кто угрожает моему безграничному океану любви.

– Отец приказал найти предателя, который ворует наркотики со склада, – начинаю, наблюдая, как Гарри склоняет голову набок. – Пропало приличное количество качественного порошка, но…

Договорить не успеваю.

– …но искать его мы не станем, – заканчивает за меня Гарри, ухмыляясь.

– Верно, умник, – сквозь зубы отзываюсь и бросаю на него тяжёлый взгляд через плечо. – Для отца предателем станет Марсель.

Перевожу внимание на монитор. Там Марсель уже с другой жестокостью использует девушку, сжимая её горло и дёргая так, что та явно борется с рвотным рефлексом.

Кусок дерьма. Давным-давно пора убрать.

– Тайлер, нужно подделать запись с камер, – говорю, едва уловимо кивая в сторону мониторов. – Всё, как обсудили.

Он коротко кивает – план ему давно знаком.

– Гарри, – перевожу взгляд на друга, – устраиваешь шоу с проститутками и волшебным появлением внезапно обнаруженного пропавшего товара в кабинете Марселя.

Чёрные глаза Гарри вспыхивают. Внутри у него явно начинает раскручиваться любимый механизм – хаос. Это его стихия. Его личный цирк, где он раздаёт роли, расставляет людей по местам и наблюдает, как всё горит.

Самый опасный из нас прячется за шутками. Людям кажется, что он безобиден, потому что смеётся чаще всех. Но именно с Гарри лучше не пересекаться, когда в его голове рождается идея.

И именно поэтому всегда был против его близости к моей сестре.

– Чем займёмся мы? – спокойно интересуется Алекс, ловя мой взгляд.

– Отвлечём моего отца от цирка Гарри, – поясняю. – Мы с тобой единственные, кто долго выдерживает его присутствие.

Алекс соглашается коротким кивком.

Механизм запущен. Красные Вороны расправляют крылья.

Отец требует крови – получит океан, если это цена безопасности семьи.

Пришло время пролить кровь ради Ребекки. Настало моё время стать щитом, как когда-то она стала нашим, рискуя своей жизнью.

Ни одной живой душе не позволю забрать её у меня. Ни одной.

## Глава 5


Oscar Winning Tears – RAYE


А ты так убедительно звучал,


Весьма правдоподобно отыгрывал свою роль.


Письмо.

Пальцы дрожат, сжимая конверт, который вытаскивает из памяти всё сразу.


Письма, которые оказывались рядом на каждом шагу, со слишком знакомым почерком, который упорно не хотела узнавать. Тени, преследующие изо дня в день, и в итоге оказывающиеся искривлённой версией лучшего друга, которого на самом деле никогда и не знала. Кровь на руках человека, которого считала семьёй.

Картинки прошлого мелькают, как кадры сломанной киноплёнки, унося вниз, пока не чувствую прикосновение к руке.

Поднимаю взгляд – Лиам смотрит с жалостью и тревогой. Его пальцы крепче сжимают мою ладонь, повторяя наш старый безмолвный жест:«Я рядом. Что бы ни случилось. Я есть. И всегда был».

Сердце постепенно успокаивается под теплом его руки. Делаю медленный вдох, наполняя лёгкие воздухом, и заставляю себя наконец рассмотреть конверт внимательно.

Он идентичен тем, что когда-то присылал Джонатан. Такой же цвет бумаги, такие же аккуратные линии, та же аккуратная манера прикрепить марку. Конверт уже вскрывали – в этом нет сомнений. Этим наверняка занимались Лиам и Мари.

– Тебе нужно это прочесть, – произносит Мари, голос звучит раздражённо, слишком поспешно.

Метнув в неё острый взгляд, встречаю такой же холодный ответный.

Интересно, чем бы закончилась наша дуэль, случись нам всё-таки сойтись лицом к лицу по-настоящему?

Пожалуй, однажды это придётся выяснить.

Лиам становится между нами, заслоняя собой Мари. Его вторая ладонь ложится поверх первой, охватывая мои пальцы с двух сторон. Внимательно вглядывается в лицо, пытаясь понять, как именно помочь. В карих глазах, цветом напоминающих молочный шоколад, читается беспокойство, смешанное с готовностью принять любое решение с моей стороны. Если откажусь читать, Лиам первым поддержит это решение и не станет давить.

Но бегство от прошлого – не тот путь, который мне подходит. Райан научил идти прямо навстречу боли, чтобы в итоге выходить из неё победителем.

Уверенность медленно расправляет плечи внутри, словно кто-то вспоминает за меня, чья кровь течёт в жилах и какой силы дух спрятан под кожей.

Справлялась всегда. И по-другому не будет.

Отрываю взгляд от Лиама, который буквально горит тревогой, и разрываю конверт. Достаю письмо.

Первое, что бросается в глаза – почерк. Он не принадлежит Джонатану, и в груди становится хоть немного легче.

По нему скучаю всё равно. Никогда не хотела терять его так, как это произошло. Но выбор сделал сам. Встретиться с ним снова при подобных обстоятельствах было бы кошмаром, вылезшим из самой тёмной глубины реальности.

Глаза бегут по строкам.


Гнев поднимается стремительно, как пожар в сухом лесу. Каждое слово, каждый оборот, каждая буква раздирают изнутри, заставляя желать только разрушения. Это не просто письмо. Это попытка затащить меня обратно в ту тьму, которую с таким трудом отпустила.

Но она уверенно и быстро возвращается по мере прочтения текст:

«Здравствуй, Ребекка.

Удивлена? Определенно.

К твоему счастью, это не Джонатан, и он действительно мертв. Только, к сожалению, не от моей руки. Ведь этот обезумевший сукин сын подставил меня, и расплачиваться будешь именно ты: его одержимость, любовь всей его жизни.

Я думал ты умная девушка, но как оказалось, глупость заставила тебя позабыть о друге, и ты не стала копаться в его прошлом.

Ты действительно думала, что всю информацию о тебе он доставал в одиночку? Помогал тебе в одиночку?

Мы были вдвоем, но теперь я остался один. Буквально ни с чем. Без денег, которые должны были быть моими. Без всего.

Но теперь я вернулся, и не уйду с пустыми руками.

Поэтому ожидай на рассвете, дорогая Ребекка.»

Мысленно прокручиваю каждую фразу снова и снова.

Смятый лист дрожит в пальцах. Кость тихо хрустит под напряжением. Бумага сдаётся первой.

Со злым рычанием сжимаю письмо до маленького плотного комка и бросаю на пол. Смятый клочок ударяется о покрытие с глухим стуком и замирает.

Кто этот смельчак – или самоубийца, – который посмел угрожать мне? Просить плату?

Никому ничего, чёрт возьми, не должна.

Стоило лучше подумать, прежде чем разбрасываться угрозами.

Ту самую «глупую девушку» из прошлого, которая ломала монстров, больше не существует. Тогда заставляла их ползать, молить о пощаде, плакать и мочить дорогие брюки у моих ног. И никто не станет исключением, если попробует навредить мне или моей семье.

Разнесу каждого, кто хоть на шаг приблизится. Сожгу жарким пламенем собственной силы и, если придётся, станцую на их пепле. Потому что именно пеплом они и станут.

– Куда пришло письмо? – голос звучит низко и чуждо, словно говорит та часть меня, которая давно сидела в темноте. Та, что считала отпущенной. Видимо, это было самообманом, раз прошлое снова стучится в дверь.

Лиам подходит к письму, поднимает его и аккуратно прячет в карман чёрных брюк. Молчит, лишь переводит взгляд на Мари.

– Оно было прикреплено к шкафчику, который принадлежал тебе, когда ты служила организации, – произносит девушка, не отрывая глаз от Лиама.

Они переговариваются без слов. Обмениваются короткими, напряжёнными взглядами. В воздухе повисает недосказанность.

Что-то скрывают. Это чувствуется по сжатым кулакам Лиама, по тому, как долго задерживается его взгляд на Мари. Он никогда не смотрит женщинам в глаза так долго, если за этим ничего не скрывается.

– Договаривай, Мари, – срываюсь, и слова выходят резко, грубо.

Тайны вокруг меня надоели. Ложь однажды уже стоила слишком многих жизней.

Мари отрывает взгляд от Лиама и поворачивается ко мне. В её глазах пылает упрямство, на лице – привычная закрытость. По тому, как напряглись плечи, понятно: говорить не собирается. Но чем дольше всматривается в мои глаза, тем сильнее меняется выражение лица. В зрачках мелькает узнавание, будто внезапно что-то вспоминает и на секунду проваливается в другую реальность.

Хлопаю в ладони, возвращая её в настоящий момент.

Мне нужны ответы, а не чужие видения.

Мари вздрагивает, резко моргает, встряхивает головой и, наконец, смотрит осознанно.

– Твой бывший шкафчик был измазан кровью, – произносит она. – Письмо прикрепили к нему ножом.

– Это был не просто нож, – добавляет Лиам, и взгляд сам собой перетекает к нему. – Это был тот самый, которым ты изуродовала Маркуса.

Какого чёрта?

Хмурюсь так сильно, что кожа на лбу натягивается, а череп пронзает тупая боль. Пытаюсь вспомнить, где в последний раз оставила это орудие.

То ли бросила где-то в организации в день разрыва контракта, то ли оставила рядом с тем местом, где ломала Маркуса.

Ответы упрямо не приходят. Только новые вопросы рождаются один за другим, не находя выхода и логики.

Отворачиваюсь, опускаюсь на край дивана, сжимаю рукой жёсткий подлокотник. Под ногтями проступает боль – скоро не останется ни одного целого, и мой мастер по маникюру явно не будет в восторге.

– Как он мог проникнуть в организацию ФБР и остаться незамеченным? – спрашиваю, переводя взгляд с Лиама на Мари и обратно, надеясь услышать хоть какую-то внятную гипотезу.

– Никак, – фыркает Мари. – Уверена, он из наших. Обычному человеку не удалось бы обойти все камеры и подчистить записи так чисто. Ни одного отпечатка на шкафчике, ни на ноже. Работа выполнена профессионально. Как на последнем курсе подготовки – то, чему обучают каждого, кто приходит в организацию. Даже Лиам не смог восстановить запись. Поэтому я уверена в своей догадке.

Перевожу удивлённый взгляд на Лиама.

Он – лучший хакер, которого видела организация. По силе его могла бы обойти только пара человек из самых верхов. В голову сразу лезет мысль о ком-то из членов совета, но тут же отбрасываю её.

Каждый из них предан системе, как фанат своей религии. Они скорее умрут за организацию, за своего «ребёнка», которого растили годами, чем начнут играть против. Им не нужна от меня никакая «плата», их карманы и так набиты не хуже, чем у президента Соединённых Штатов.

– Как такое вообще возможно? – слова сами слетают с губ.

– В организации появился предатель, – отвечает Мари. – Его нам с Лиамом и поручили найти.

Она снова косится на напарника. Слишком часто, чтобы этого не заметить. Лиама это раздражает – по тому, как напрягается линия плеч, как чуть дергается уголок рта. Он ненавидит, когда влезают в его личное пространство. Ненавидит, когда пытаются доминировать. А в этом вся суть Мари.

Не скрывается и другое: Лиама злит то, что он не может сложить эту головоломку. Он живёт разгадыванием тайн. Дышит этим. Но эта история встала поперёк горла всем нам.

Не знаю, как с этим справиться. Да и желания влезать в новые игры нет. У меня маленькая дочь. Всего лишь хочу дождаться Райана и жить обычной жизнью. Без преследователей. Без писем. Без навязчивых призраков прошлого.

Но внутри поднимается знакомое гиблое чувство – жажда разрушать всё на пути. Раньше это приносило освобождение. Раньше нравилось выпускать монстров наружу.

Сейчас это прошлое, которое хочется оставить в прошлом.

«Ты действительно думала, что сможешь жить счастливо?»

Мысль вспыхивает в голове, как чья-то издёвка, и становится последней каплей.

Срываюсь. Хватаю серую подушку с дивана и со всей силы швыряю её в стену. Ткань ударяется, падает на пол. Облегчения – ноль. Нужно больше. Больше разрушения.

Больше. Больше. Больше.

Тихо выдыхаю через стиснутые зубы, пальцы скользят в волосы, впиваясь в корни и сжимая так, что кожа на голове ноет. Со стороны это, наверное, выглядит как истерика на грани безумия.

На самом деле – всего лишь попытка удержать вспыльчивые импульсы под контролем.

Не хочу быть прежней Ребеккой. Той, что ломает первой, а думает потом. Теперь я мать. Личность. Не монстр, который шепчет из темноты.

Повторяю это мысленно снова и снова, пытаясь вбить в череп как истину. Не позволю прошлому снова взять верх.

Но чем сильнее убеждаю себя, тем сильнее внутри расползается желание крушить.

В голове вспыхивает образ его глаз.

Осенний лес, в котором тонут демоны, успокаиваясь жёлтыми, зелёными, коричневыми оттенками. Тепло его взгляда стирает шум в голове.

Райан – моё тихое место. Моя жизнь.

Погружаясь в этот лес, наконец чувствую облегчение. Тишина возвращается. В груди остаётся только мягкий, тянущийся теплом шар.

Когда открываю глаза, ловлю на себе нервные взгляды обоих. Оба смотрят так, будто не понимают, чего ждать дальше. Да и сама не до конца уверена.

Демонов нужно загнать обратно, глубоко внутрь. Запереть под десятком замков, не дать выбраться. Моя дочь не должна видеть разбитые стены и бешенство в глазах матери. Не разрушу её хрупкий мир. Скорее собственную плоть разрежу, чем причиню ей боль.

– Как будем действовать? – спрашиваю после паузы, когда дыхание выравнивается, а внутри воцаряется усталое принятие.

Уходить от ответственности не стану. Всё это связано со мной, значит, придётся разобраться с ещё одним тайным преследователем. И сделать всё, чтобы защитить Эйми.

Никто больше не сломает ни меня, ни кого-то из моей семьи.

Мари приоткрывает губы, собираясь ответить. Уже ясно по её лицу, что сказанное не придётся мне по вкусу.

– Ждать рассвета, – произносит она.

## Глава 6


BIRDS OF A FEATHER – Billie Eilish


Если тебя нет, то и я уйду,


Потому что всё было ради тебя.


– Мам, прекрати, ты пересолишь.

На мой недовольный голос губы матери растягиваются в улыбке – впервые за долгое время она не выглядит вымученной.

Отец дал всего пару часов перед встречей, и этот редкий перерыв решаю провести дома, готовя с мамой тыквенный суп, который с детства любит Эбби. Сестра, правда, отказалась участвовать в приготовлении.

С усилием отталкиваю привычный укус вины, концентрируясь на готовке.

Смысла в этом чувстве нет, но оно всё равно вновь и вновь всплывает, как ни убеждай себя в обратном. И пусть искупить свою вину перед сестрой уже не в силах, зато вполне способен дать ей безопасное будущее.

На этом и зацикливаюсь. На будущем семьи. На том, что изменится, если убью отца.

Мама закалывает короткие волнистые волосы на затылке, берёт ложку, пробует суп. По довольному выражению лица понимаю: получилось.

Перед глазами тут же всплывает другая кухня. Ребекка, её улыбка, когда ела приготовленную для неё пиццу. Тёплые руки, обнимающие меня со спины, пока стою у плиты. Упрямое желание быть рядом и помочь, даже если от её вмешательства любая кулинария превращалась в катастрофу. Повар из неё был никудышный – и именно в этом заключалась часть её очарования.

Воспоминания о Ребекке – мой внутренний толчок и главный мотиватор. С ней был свободен, как никогда. И ни за что на свете не откажусь от от неё, из-за отца. Добьюсь своей победы и уничтожу его.

«Не упущу. Не потеряю Ребекку. Ни за что, в этом грёбаном мире» – повторяю про себя несколько раз, пока голос матери не возвращает в настоящее.

– Это восхитительно, сынок.

Улыбаюсь в ответ и выключаю плиту – супу стоит немного остыть.

– Накрой на стол, – целую мать в лоб. – Я приведу Эбби.

При упоминании дочери на лице матери тут же появляется тень. Ждать, пока тоска разольётся в её взгляде, нет сил, поэтому выхожу из кухни.

В такие моменты внутри поднимается всё то, что годами выращивал во мне отец. Просыпается нечеловеческое желание ломать, уничтожать, рвать. Однажды он пожнёт плоды своего же творения. Но тьму, живущую в моих глазах, мать не увидит никогда.

Это только моя ответственность. Справлюсь. Не позволю никому пугаться моей испорченной сущности.

Пара быстрых шагов – и оказываюсь у двери в комнату Эбби. Открываю – сестра сидит перед экраном, на котором мелькают лица с типичной турецкой внешностью.

– Что смотришь?

Она оборачивается, и от меня не ускользают покрасневшие глаза.

Замечая, как напрягается моё лицо, Эбби торопливо вытирает слёзы и отмахивается рукой:

–«Ветреный».

Молча смотрю прямо в её глаза, ожидая.

– Брось, Райан, я плакала из-за сцены в сериале, – она фыркает, делая вид, будто это не важно. – Он умер, понимаешь?

На последнем слове голос снова предательски дрогает. Сокращаю расстояние между нами, с трудом удерживаясь от смеха. Моя ранимая сестра готова залить слезами половину планеты. Мягкая, чувствительная – но упрямо продолжает смотреть драмы, которые доводят её до истерики каждый раз.

– Твой любимый суп готов, – касаюсь её длинных тёмных волос.

Эбби резко отводит взгляд, включает сериал, который поставила на паузу при моём появлении. Голова отодвигается в сторону, подальше от моей руки. Наш физический контакт оборван.

– Не голодна.

Губы сжимаются в тонкую линию. Игнорирую её каприз. Если сестра решила убить себя голодом, то с братом, который умеет готовить, ничего у неё не выйдет.

Нажимаю паузу. Подхватываю Эбби на руки, и она вскрикивает, со всей силы ударяя сжатым кулачком мне в грудь.

– Отпусти!

Её звонкий крик отзывается резкой болью в висках. Ночь выдалась бессонной – план, детали, обсуждение с парнями. Голова гудит, но показывать слабость некогда и не к месту. Просто продолжаю нести упрямую сестру на кухню.

– Ты не будешь голодать в моем присутствии, Эбби, – голос звучит жёстко, но тон удерживаю мягким, напоминая себе, насколько тяжело сестра переносит крик. – Я не допущу этого.

Губы упрямо сжимаются – маленькая женская версия меня самого. Не удержавшись, щипаю её нос, за что снова получаю кулаком в грудь. Но, к удивлению, сопротивление затихает. Эбби облегчённо выдыхает и перестаёт дёргаться – такое случается редко, её воля к борьбе обычно сильнее.

На пороге кухни резко торможу.

Тех, кто сидит за столом, здесь быть не должно.

Что вы тут забыли?

Эбби напряжённо замирает в моих руках, её взгляд цепляется за Гарри. Тот смотрит на сестру холодно, не мигая. В его равнодушном взгляде нет ни капли мягкости, и кулаки сами собой сжимаются.

Не знаю, что произошло между ними, но никому не позволено смотреть на мою сеструтак.

– Гарри, – произношу с предупреждением, и он отвечает привычной дерзкой ухмылкой. – Алекс.

В голосе звучит не только приветствие, но и вопрос. Парни его игнорируют.

Иногда кажется, что относиться к ним, как к подданным, легче, чем добиваться человеческого уважения.

– Мы знаем, как нас зовут, Райан, – лениво отвечает Гарри, даже не пытаясь смягчить тон.

Ещё немного – и сделаю из этого клоуна отбивную.

Мама встаёт между нами и шлёпает полотенцем по моей спине. Тело напрягается от вспышки воспоминаний о длинных шрамах, пересекающих это место.

Успокойся. Успокойся. Успокойся.

Если бы на ринге кто-то так коснулся спины, этого человека уже не существовало бы.

Но это всего лишь мама. Женщина, которую обязан беречь и уважать. Я не он. Не отец.

Отгоняю поднимающуюся тьму, цепляющуюся за каждую нервную клетку, и продолжаю путь к столу, усаживая всё ещё напряжённую Эбби.

– Сынок, как ты встречаешь гостей? – недовольно спрашивает мама и, в отличие от меня, обнимает каждого.

Её эмоции быстро глушат остатки гнева. Реагировал слишком грубо. Мать скучает по людям, по общению, по живым голосам.

Отец запретил ей и Эбби покидать территорию дома после побега, за который мы заплатили слишком высокую цену. Он спрятал их в тени, как свой величайший провал и позор.

– Почему вы здесь? – придвигаюсь ближе к Алексу, тихо спрашиваю прямо у уха, не желая, чтобы нас услышали.

– Есть проблема, – отвечает он, но дальше не продолжает, лишь еле заметно кивает в сторону Эбби.

Демонстративно достаю сигареты, предлагая парням выйти подышать воздухом. Мама сводит брови, но молчит. Алекс понимает намёк и поднимается следом, а вот чертов клоун остаётся рядом с моей матерью, улыбаясь во все тридцать два зуба.

Закатываю глаза и, стараясь не реагировать на вызывающее поведение Гарри, направляюсь к выходу.

Свежий воздух бьёт в лицо, когда выхожу на улицу. Сегодня особенно ветрено. Тяжёлые чёрные тучи закрыли солнце, оставив миру только серую палитру.

В этом городе всё такое: серое, чёрное, блеклое и несчастное.

Достаю сигарету, прикладываю к губам, разглядывая улицу с растущим раздражением и тоскуя по Чикаго.

Щёлчок зажигалки – и едкий дым заполняет лёгкие, мягко расслабляя натянутые мышцы спины. Алекс становится рядом, вытаскивая сигарету прямо из пачки.

– В чём проблема?

Он не смотрит на меня, взгляд упирается в пустой переулок.

– Твой отец желает присутствовать на торжестве.

При этих словах всё напряжение возвращается, как будто и не уходило. Ни одна затяжка уже не помогает.

Это меняет всё. Усложняет задачу заманить Марселя в ловушку. Попробуй провернуть всё при нём – раскроет наши карты, не моргнув. От его взглядa не ускользает ни один неверный жест.

– Меня он не оповестил, – сквозь сжатые зубы выдавливаю, с ненавистью отметая в голове своё место в его мире. Ничто.

Алекс сжимает моё плечо и разворачивает лицом к себе.

– Мы справимся, Райан, – говорит твёрдо. Пальцы сжимают плечо сильнее. – Я пытался доказать ему, что дела в Чикаго важнее клубной вечеринки, но он не стал слушать.

Презрительная усмешка сама собой всплывает на губах, пока выбрасываю окурок в сторону. Отец жалок. Считает себя могущественным правителем бандитской империи, хотя на деле лишь трусливый манипулятор, который боится собственной тени и прячется за стеной охраны.

– Мы обязаны справиться, – отвечаю, отрезая любые намёки на сомнение. – Цена провала слишком высока.

Зажигаю новую сигарету, затягиваюсь глубже и выдыхаю дым прямо в лицо Алексу.

Пытаюсь увидеть хотя бы тень эмоций на его холодном лице – бесполезно. После расставания с Мелани он будто полностью заморозил себя.

Алекс отталкивает меня плечом, оставляя на лице всё то же пустое выражение, и возвращается в дом. Остаюсь один.

Груз ответственности давит на плечи, пытаясь согнуть, заставить опустить руки.

Но сдача никогда не была вариантом. Не тогда, когда отец впервые приказал убить человека, угрожая избить маму до полусмерти, если ослушаюсь. Не тогда, когда впервые вышел на ринг и разорвал противника на части, чтобы произвести впечатление на его людей. Не тогда, когда добивался внимания Ребекки.

И не сейчас.

Перед тем как вернуться внутрь, бросаю взгляд на улицу и замечаю странную, быстро мелькнувшую тень. Встряхиваю головой, всматриваясь внимательнее – пусто.

Но ощущение чужого взгляда никуда не исчезает.

Не знаю, кто этот хищник или просто любопытный, но лучше ему не ступать на мою территорию. Иначе уйдёт отсюда уже без глаз.

Отворачиваюсь от туманной темноты впереди и возвращаюсь на кухню. Все уже едят без меня.

Эбби тихо ковыряется в супе, не поднимая головы. Гарри – единственный, кто умудряется уплетать за обе щёки и при этом не замолкать ни на секунду. Алекс продолжает сверлить взглядом стену, будто там выведено уравнение его жизни.

– Прости, сынок, не дождались, – мама улыбается, как только замечает меня в дверях.

Отвечаю на улыбку, подхожу ближе и кладу руки ей на плечи.

– Уверен, это точно не твоя инициатива, – многозначительно смотрю на Гарри.

Тот смотрит вызовом, даже не думая притворяться.

Без понятия, что с ним творится в присутствии моей сестры, но ведёт себя он так, будто у него задача – вывести меня из себя любыми способами.

Присаживаюсь рядом с Эбби, игнорируя его выходки. Ладонь ложится ей на плечо, и сестра поднимает голову, натянуто улыбается.

Наблюдая выражение лица, понимаю: всё-таки поведусь на провокации Гарри и однажды вызову эту жалкую задницу на бой.

– Всё хорошо? – спрашиваю достаточно тихо, чтобы слышала только она. В ответ – короткий кивок и быстрый взгляд обратно в тарелку.

Ложь. Гребаная ложь.

Бросаю на Гарри взгляд, в котором достаточно ярости, чтобы он понял.

Тот развалился на стуле и откровенно наблюдает за нами с ухмылкой. Прекрасно знает, какой дискомфорт испытывает Эбби, и, судя по всему, наслаждается этим.

– Как дела у бабушки, Гарри? – мама, всё ещё сияя, задаёт невинный вопрос, не замечая напряжения за столом.

Гарри мгновенно меняет позу и маску. Перед мамой сидит уже не клоун, а обаятельный парень, лучший кандидат в идеальные зятья.

– Всё прекрасно, готовится к моему приезду в Чикаго, – отвечает с искренней улыбкой. – Уже начинает марафон на кухне для длинного дня, чтобы приготовить мне огромную партию любимых пирожков.

Вот он – настоящий Гарри. Не тот, что хохочет и прячется за шутками, а живой человек, скрывающий боль под масками.

Эбби тоже смотрит на него – завороженно, будто боится моргнуть и потерять этот момент.

Тяжёлый вздох сам собой вырывается из груди. Эти двое точно прикончат меня раньше, чем успею понять, что между ними на самом деле происходит.

– Я думала, вы задержитесь чуть подольше, – мама задумчиво смотрит на парней. – Райану совсем одиноко без вас.

Перевожу на неё ошарашенный взгляд, а рядом Эбби издаёт тихий писклявый смешок.

Замираю.

Она смеётся.

Чёрт, насколько же это облегчает всё внутри. Так давно не слышал её смеха, что почти успел забыть, как он звучит.

Гарри тоже это замечает. Смотрит на сестру уже без масок, в чёрных глазах мелькает боль и нужда, в которой сам признаться не готов. В его словах о той аварии всё ещё слишком много молчания.

Закрываю глаза, лишь на секунду позволяя воспоминаниям прорваться. Крики матери. Лицо Гарри, залитое слезами. Холод больничной палаты. Безжизненные глаза Эбби.

Открываю и снова вижу, как они смотрят друг на друга. И ни один из этих взглядов не сулят ничего хорошего.

Твою мать. Пока отец жив, держать их нужно в разных вселенных. Иначе до чьих-то похорон недалеко.

– Тебе одиноко, Райан? – Алекс, неожиданно оживший, спрашивает с издёвкой.

Его тон радует больше, чем сто тёплых фраз. Люблю эту сторону Алекса.

– Невыносимо одиноко, – отвечаю с явным сарказмом и тут же зарабатываю локтем в бок от сестры.

Замираю, не привыкший к её игривому настрою. Внимательно осматриваю её лицо, ищу на нём притворство, тень боли, что прячется за маской. Не нахожу. Эбби на самом деле искренна. И неожиданно – счастлива.

Может, правда стоит выбить у отца возможность выпускать их из этого дома? Стены давят. Этот дом – не дом, а прилизанная темница. Маме и Эбби нужны люди, воздух, жизнь.

Звонок телефона хладнокровно рубит момент. Мелодия, от которой любой в радиусе слышимости мрачнеет.

Если играет именно эта – звонит отец.

Медленно достаю мобильный из кармана джинсов, будто это не телефон, а граната с выдёрнутой чекой, и подношу к уху.

Всего одно предложение:

– Через двадцать минут в моём кабинете.

Никакого приветствия. Никаких лишних слов. Только приказ.

Трубка в руке хрустит. Понимаю, что сжал её до побелевших костяшек, и защитное стекло разошлось паутиной трещин.

– Всё в порядке, сынок?

Голос матери заставляет мгновенно сменить маску. Не хочу её пугать. Никогда.

– Да, – выравниваю голос. – Но нам нужно ехать с парнями.

Мамино лицо тут же темнеет, тарелка отодвигается в сторону. Улыбка на губах Эбби меркнет.

Не нахожу слов, чтобы описать, что творится внутри, когда смотрю на них. Ненависть поднимается, как буря. Жгучее желание уничтожить отца, стереть его с лица земли. Всё остальное – слишком тёмно даже для мыслей.

– Я обещаю завтра наведаться к вам, Нора, – мягко говорит Гарри, поднимаясь из-за стола.

– Я тоже, – добавляет Алекс.

Спасибо им за это. Сколько бы проблем ни приносила дружба с ними, выбрал бы их снова. Несмотря на тьму и кровь вокруг, вместе мы – скала. Вместе сила и кровь. Втроём сможем прорвать любую стену. Только так – вместе. И никак иначе.

Касаюсь губами щеки Эбби, тянусь через стол к матери, целую и её. Замечаю, как ей становится чуть легче после слов парней.

– Берегите себя, мальчики, – просит мама, когда поднимаемся и идём к выходу.

Все трое одновременно подмигиваем ей, обещая, что всё будет хорошо, даже если сами в это верим лишь наполовину.

У двери ловлю взгляд Эбби. Глаза блестят виной, которую ни с чем не спутаешь. Вопросительно приподнимаю брови, но сестра уже отвернулась и спряталась за занавесью длинных волос.

Зацикливаться на этом некогда. Проблема посерьёзнее уже дышит в затылок голосом отца.

Может, просто показалось.

– Готовы, Красные Вороны? – спрашивает Гарри, когда мы выходим на улицу.

Он выбегает вперёд, поднимает руки к небу и орёт:

– Сегодня будет адская ночь, приготовьте попкорн, ангелочки!

Сдержать смешок не получается. Ненормальный.

Алекс напрягается при слове «ангел», и притягиваю его ближе, отвлекая.

– Иди сюда, Гарри, – приказываю.

Вопреки привычке спорить, он подходит.

Обхватываю ладонями их шеи, притягиваю нас троих лбами друг к другу, заглядывая каждому прямо в глаза.

– Сегодня мы проливаем кровь ради Ребекки, – говорю тихо, но жёстко. – Сегодня не имеем права на ошибку. Я отвлеку на себя отца, пока ты будешь действовать, Гарри. Если что-то пойдёт не так – прикрою вас. Ничего лишнего без моего разрешения. Это касается тебя, Гарри, – бью его кулаком в грудь. Он ухмыляется, даже не пытаясь обещать послушание. – Мне нужно, чтобы вы сказали: «Да, мы всё поняли и будем осторожны, Райан». Скажите эти чёртовы слова.

Парни синхронно закатывают глаза, затем хватают меня за шею и слегка трясут.

– Мы Красные Вороны, Райан, – впервые без тени шутки произносит Гарри. – Верны тебе и будем рядом. Не переживай, сегодня разорвём его в клочья, и Ребекка будет в безопасности. Мы пойдём с тобой вглубь тьмы, можешь не сомневаться.

Слова пронзают сердце сильнее любого удара на ринге. В их верности сомнений не было никогда.

– Мы с тобой, Райан. Будь то Ад или Рай, – шепчет Алекс тихо, непривычно искренне.

От этих фраз в груди распускается такое тепло, что сразу понимаю, что это.

Любовь.

Да, жизнь рядом с отцом была жестокой, аморальной, пропитанной кровью. Но смотреть хочу только на другую сторону – на ту, где рядом стоят эти двое. Ради этого тепла и стоит бороться.

– Ни секунды не сомневался в Красных Воронах, – отвечаю. – Ни секунды не сомневался в вас, парни.

Обнимаемся крепко, хлопая друг друга по плечам. Мою спину не трогают – оба знают, как действуют грубые касания к этому месту.

– Начнём кровавую ночь, Вороны?

В один голос соглашаются, и мы направляемся туда, где сегодня будут править мои демоны.

Пришло время Красным Воронам проявить себя.


Пришло время пролить кровь ради свободы.

## Глава 7


Play with Fire – Sam Tinnesz


Моё удовольствие – это их боль


Мы втроём входим в клуб отца и сразу ловим на себе десятки взглядов. Красные, зелёные, белые вспышки бьют в глаза, веки сами сжимаются, приходится моргнуть пару раз, чтобы привыкнуть к агрессивному свету.

Музыка орёт из колонок, тяжёлые биты ударяют по перепонкам, в голове возникает навязчивая картинка: найти диджея, прижать к пульту и заставить сменить плейлист. Этот трек-лист похож на отчаянный вой – слишком сильно напоминает дни, когда отец сгоняет меня в подвал пытать людей. Звук превращается в эхо тех криков, и снова приходится вспоминать, что значит быть игрушкой в чужих руках. Для самоконтроля это отдельная пытка – и так держится на тонком, натянутом до хруста волоске.

Отец идёт по центру, как король собственного ада, не скрывая удовлетворения от происходящего. Ухмылка криво перекашивает губы, тёмные глаза блестят хищным садизмом, когда его взгляд скользит по танцовщицам на пилонах. Наши ребята уже начали торжество: на столах виднеются рассыпанные белые дорожки, кое-где перевёрнутые столы говорят о недавних драках, в воздухе висит тяжёлый запах алкоголя и пота.

Слишком долго задерживаю взгляд на спине отца и в какой-то момент ловлю ощущение, будто смотрю на себя через двадцать лет. Те же короткие тёмные волосы, то же крупное тело, плотно забитое татуировками. Единственная заметная разница в этой зеркальной картинке – шрамы. Моя кожа ими исчерчена, как карта войн, и почти каждый нанесён собственной рукой этого человека. Первые отметины появились ещё в детстве, когда маленький мальчик не понимал, за что наказывают и какую вину он, по мнению отца, успел совершить.

Резко встряхиваю головой, как будто пытаюсь выбросить из черепа липкие воспоминания. Ребёнок внутри давно должен был умереть. То время похоронено, и сейчас есть только один факт: любое его наказание придётся выдержать, если это станет ценой безопасности семьи.

Сегодня он вытащил меня из дома, заставляя оставить мать и Эбби без присмотра только ради того, чтобы пересчитать прибыль от наркотиков, пока сам трахает шлюху на соседнем столе.

Костяшки пальцев белеют, кулаки сжимаются до боли. Приходится отвести взгляд в сторону, иначе слишком легко сорваться. В нос ударяет густой запах пота и вдруг в памяти всплывает сегодняшняя сцена: он с ожесточением насилует девушку, заставляя стоять рядом, как статую. Ни один крик не забывается, ни одна сломанная просьба о помощи. Знает, как это ломает изнутри, и именно поэтому получает от этого особое удовольствие.

Прекрасно осведомлён о том, как действует на меня собственная беспомощность и вынужденная покорность не по своей воле. Знает, какие рычаги дергать, чтобы поднять в груди всё самое тёмное, и пользуется этим знанием, как любимым оружием.

Перевожу взгляд на Алекса, цепляясь за привычную холодную маску на его лице. Друг уже наблюдает за мной: голубые глаза пустые, как лёд, без единой эмоции. Эта пустота будит демонов не хуже отцовских игр.

Хочется провалиться в эту ледяную тишину, утонуть в ней сегодня ночью, чтобы не чувствовать, каким чудовищем успели меня вырастить. Хочется стать пустым, как этот взгляд. Просто обычным.

Но желания придётся оставить себе на потом. Сейчас важнее другое.

Марсель получит сегодня собственный билет в Ад. Личного палача он уже нашёл – и эту роль беру на себя с удовольствием. Его жалкое, гнилое существование нужно оборвать так, чтобы каждый человек моего отца понял урок. Переходить дорогу тому, кого вылепил сам Дьявол, – плохая идея. Одного касания хватит, чтобы сломать позвоночник любому, кто рискнёт.

Чёрная облегающая рубашка слишком явно подчёркивает прерывистое, тяжёлое дыхание. Воздух выходит через нос длинным выдохом, приходиться заставлять себя замедлиться. Пальцы поднимаются к вороту, расстёгиваю ещё пару пуговиц. Пара официанток тут же цепляется взглядами к открытому участку груди, словно готовы проглотить. В ответ внутри поднимается чистое отвращение.

Третий год держу верность одной женщине, которая безвозвратно забрала сердце и всё, что ещё живёт внутри. Одна мысль о чьём-то чужом теле в своей постели вызывает почти физический рвотный спазм, даже если придётся обходиться без разрядки ещё пару лет и в итоге похоронить собственный член. Ни одна другая женщина не нужна, кроме Ребекки.

Нужен мягкий, доверчивый взгляд, когда вхожу глубоко в её жаркое, принимающее тело. Нужен огонь и демоны, которые всё ещё живут в глубине голубых глаз. Нужна каждая часть, которую она позволила увидеть и тронуть, даже если эта часть покрыта шрамами. Каждая линия, каждый излом, каждый нервный тик на лице Ребекки – совершенство.

Стоит только снова перевести взгляд на отца – и любое тепло в сознании выгорает до пепла.

От него тянет жестокостью. Каждый шаг оставляет за собой вибрацию насилия. В голове вспыхивает навязчивое желание всадить пулю прямо в лоб, когда замечаю знакомый блеск садизма в его глазах и понимаю: сегодня ночью кто-то снова будет кричать от боли по его вине. Желание убить разрастается до опасной, почти неконтролируемой величины.

Но стоит спустить курок сейчас – вместе с ним ляжет и собственная жизнь. А данное Ребекке обещание никто не отменял. Вернуться к ней живым – единственный пункт плана, который нельзя нарушать.

Мы выходим к центру зала и останавливаемся в самой гуще своих людей. Клуб закрыт от посторонних, только банда. Каждая шавка в округе льнёт к отцу: жмут руку, кланяются, улыбаются так, будто перед ними святой, а не маньяк, выстроивший карьеру на крови.

Пара придурков пытается провернуть то же самое и по отношению ко мне: тянутся с улыбками, явно не до конца понимая, кто стоит рядом с главным. Стоит им встретиться с выражением моего лица – тут же отступают, опуская глаза.

Отец бросает в мою сторону недовольный, тяжёлый взгляд. В ответ демонстративно отворачиваюсь и двигаюсь к бару, где уже ждёт Гарри.

К чужому лицемерию привычки не появится никогда. Не собираюсь быть его копией, не буду требовать поклонов, чтобы чувствовать себя значимым. Власть и так течёт по венам, чужие поклоны на неё не влияют.

Стоит подойти к стойке, бармен тут же ставит передо мной стакан виски. Беру его и опрокидываю в горло одним движением. Алкоголь никогда по-настоящему не брал, но иногда нужен простой ритуал – глоток, который даёт сигнал: «Соберись, успокойся».

– Всё готово? – голос звучит почти вполголоса, когда наклоняюсь к Гарри.

В ответ только кивок. На нём привычный чёрный комплект: джинсы с низкой посадкой, обтягивающая футболка, волосы сегодня зачёсаны назад – редкое проявление аккуратности, обычно он предпочитает творческий хаос на голове.

Разворачиваюсь на барном стуле к толпе и начинаю искать глазами сегодняшнюю жертву. Нахожу быстро.

Марсель развалился у пилона, где танцует полностью обнажённая девушка – если не считать тонких красных стринг, которые сложно назвать настоящим бельём. Его тело едва держится в вертикальном положении, постоянно покачиваясь, но рукам всё равно удаётся то и дело добраться до её бедра, груди, талии. Отказа она себе позволить не может.

Гарри свою часть плана уже выполнил: накачал этого идиота так, что тот почти не понимает, где находится. Осталось незаметно доставить нужный товар в его кабинет.

Взгляд цепляется за Алекса, который стоит позади отца, с телефоном в руке. Лёгкий намёк – короткое подмигивание. Этого достаточно.

Алекс отвечает тем же и нажимает на экран.

Отец чувствует вибрацию в заднем кармане, медленно, с ленцой достаёт телефон. Локтем толкаю Гарри в бок – пора двигаться. Лучшего момента не найти.

Как только экран вспыхивает и освещает его лицо, поднимаюсь со стула и примеряю на себя роль послушного сына.

Губы отца сжимаются, когда взгляд падает на видео: на кадрах отчётливо видно, как Марсель тянет наркотики со склада. Тайлеру не составило труда подогнать съёмки и смонтировать так, чтобы всё выглядело, будто это простая кража товара. На самом деле этот идиот часто сам приходил «попробовать на вкус» и купить себе партию, но ни одна живая душа об этом не знала. Все записи, способные его оправдать, стерты навсегда – как скоро будет стёрт и он.

Час назад пришлось отдать приказ ребятам из отдела камер: поднять записи за последние дни на складе и докопаться до нужного эпизода. Они нашли тот самый момент с участием Марселя и отправили его отцу. Так и был подписан смертный приговор.

– Отец, если на сегодня с меня достаточно, могу идти? – останавливаюсь рядом, изображая покорность и полное неведение.

Телефон в его руке поскрипывает от силы сжатия. Взгляд впивается в лицо, голова едва заметно качается в сторону.

– Пройдёмся до кабинета Марселя, – короткий приказ, и он уже разворачивается, уносясь к лестнице, даже не подумав дождаться ответа.

Приходится двигаться следом, быстро преодолевая ступени и подавляя рвущееся наружу торжество. Для полного счастья не хватает только, чтобы он сейчас поскользнулся, ударился затылком об край и переломал себе все кости.

План провернуть оказалось проще, чем казалось на бумаге. Отец слишком уверен в собственной непогрешимости, чтобы удосужиться улучшить качество своих специалистов. Его хакеры даже не заметили подмену кадров. Этот недостаток сыграл нам на руку лучше любых денег.

Рука ложится на ручку двери в кабинет Марселя – замок не поддаётся.

«Хорошая работа, Гарри», – мысленно хвалю друга.

Момент был выбран идеально: пока отец смотрел видео и кипел внутри, Гарри спокойно проскользнул в кабинет и оставил товар там, где нужно. Никто не заметил его исчезновения, а если кто-то и видел его на лестнице, всегда можно списать всё на визит в кабинет для персонала. Повод найдётся.

Отец делает шаг назад, пропуская вперёд и жестом указывая на дверь.

Одним боковым ударом выбиваю замок. Полотно с громким грохотом падает на пол, в воздух поднимается облачко пыли, забивающее горло.

Отец отталкивает с пути плечом и врывается внутрь. Скользнув взглядом вниз через пролёт лестницы, замечаю всё того же Марселя на прежнем месте. Всё, что его интересует, – оголённое тело танцовщицы. Мир вокруг для него не существует.

Не успеваю сделать шаг в кабинет, как воздух рвут выстрелы. Люди вокруг замирают, синхронно хватаются за оружие.

Вхожу внутрь и вижу, как отец стоит у сейфа, ещё дымящийся ствол направлен вниз. Замок расстрелян, дверь сломана.

В руках у него – те самые «пропавший» товар со склада. На самом деле Тайлер заказал такую же фирму и передал нужное количество, подобрав упаковку до мельчайших деталей.

– Приведи его сюда. Живо! – голос отца срывается на яростный рык, всё тело дрожит от бешенства.

Предательство он не прощает. Его гордость – единственное, что ещё важнее денег. Марсель был не просто подчинённым, а человеком, который умел понимать испорченный и жестокий разум этого ублюдка.

Ограничиваюсь коротким кивком и выхожу из кабинета.

Путь к Марселю превращается в коридор страха: каждый член банды провожает тяжелыми, настороженными взглядами. И прекрасно понятно, что их так ужасает.

Сейчас нет ни капли желания прятать тьму. Внутри вспыхивает адский огонь, и этот огонь отражается в глазах. Лицо каменеет, мышцы на скулах ходят от напряжения, руки снова сжимаются в кулаки, мысленно уже примеряясь к чужой шее.

Добираюсь до Марселя как раз в тот момент, когда его рука тянется к заднице танцовщицы. Перехватываю конечность и выворачиваю её назад так, что сустав предательски хрустит. Второй рукой хватаю ублюдка за ворот и тащу за собой, не замедляя шага.

Марсель легок, как мешок картошки, который давно пересох и ничего не весит. Сопротивления почти нет, только затуманенный взгляд и вялые попытки понять, что происходит. Сознание ещё не догнало реальность.

Отец уже выбрался к людям и держит наркотики над головой. В зале прокатывается волнa шёпота, лица меняются – пазл встаёт на место в головах окружающих.

– Что происходит?! – наконец срывается голос Марселя, он дёргается в моей хватке, начинающее пропадать действие наркотиков возвращает остатки паники.

Швыряю его к ногам отца так, чтобы тот оказался на коленях. Не упускаю из виду, как в глазах отца вспыхивает плотоядное удовольствие.

Нагибается к нему, сжимает пальцами подбородок Марселя и поднимает лицо вверх, лениво водя пакетом с порошком перед носом. В мутных глазах проступает непонимание, но страх быстро отрезвляет.

События пора ускорить.

– Что это делало в твоём сейфе, Марсель?

Его взгляд мечется по залу, как у загнанного зверя. Ладонь сама находит его щёку, удар выбивает голову в сторону.

– Отвечай, – голос звучит тихо, но в этой тишине слышен каждому.

Тот вздрагивает всем телом, тянется рукой к покрасневшей, потрескавшейся губе. Удар был далеко не полным, ещё даже не пришлось подключать настоящую силу, а этот подонок уже стонет. Жалкое зрелище.

– Не думал, что именно ты окажешься крысой в моей империи. Разочаровал, – отец шипит сквозь зубы и бросает пакеты ему под ноги.

Марсель вскидывает руки в умоляющем жесте, пальцы дрожат. Смешно выглядишь, крыса, стоящая на коленях и просящая о милости.

– Меня подставили! Я не крал, проверьте…

Фраза обрывается вместе с ударом ноги по его спине. Пятка вдавливает тело в пол, позвоночник скрипит.

– Не повышай тон, Марсель. Ты вообще не в том положении, чтобы что-то требовать, – произношу достаточно громко, чтобы отец услышал каждое слово.

В ответ чувствую на себе его горделивый, почти одобрительный взгляд.

Этот взгляд ненавистен с детства. Обычные отцы гордятся детьми за хорошие оценки и победы в спорте. Этот урод гордился тем, как жестоко сын крошит врагов и ломает кости, не моргнув.

– Сынок, призови Красных Воронов и покажите всем, что бывает с предателями, – с ухмылкой протягивает он и опускается на диван, жестом приглашая всех остальных рассаживаться вокруг.

Ограничиваюсь коротким кивком. Поднимаю руку, подавая сигнал. Через пару секунд рядом уже слышны знакомые шаги. Всё это время под ногой где-то в районе нижних рёбер Марсель мелко дрожит, как загнанный пес, и в нос резко ударяет запах мочи.

Твою ж мать. Даже ещё не начинали.

Сделав глубокий вдох, убираю ногу с его спины. Марсель тут же пытается отползти, шаря руками по полу в поисках мнимого выхода. Но выхода нет. Ни для кого не найдётся спасения, если он – или любой другой – поставит под угрозу то, что принадлежит мне и нуждается в защите.

Рывком бросаюсь вперёд, хватаю его за волосы. Они настолько залиты лаком, что пальцы словно цепляются за пластик. Марсель вскрикивает от боли, когда тяну пряди сильнее, заставляя прогнуться назад и снова подняться на колени.

Алекс с Гарри становятся по обе стороны, ожидая приказов. Пальцы тянутся к другу:

– Нож.

Через пару секунд холодное лезвие ложится в ладонь, кожа покрывается приятными мурашками.

– Нет! Нет! Я не виновен, не трогайте меня!

Визгливые крики начинают раздражать, а судя по выражению лица Гарри – не только меня. В следующую секунду он хватает Марселя за затылок и с размаху бьёт головой об пол. Хруст костей прокатывается по клубу, заставляя многих вздрогнуть, а из глотки Марселя вырывается новый, ещё более истеричный вопль.

Гарри опускается на колени, наклоняется к самому уху жертвы. Тот с ужасом поворачивает голову в его сторону, взгляд расширен до белков.

– Не стоило переходить нам дорогу, – шепчет друг тихо, но каждое слово отчётливо доносится, пока я отмечаю реакцию толпы. Гарри никогда не умел держать язык за зубами. – Мы жёстко наказываем тех, кто пытается дотянуться до наших девушек. Думал, ты усвоил это ещё в тот раз, но, видимо, нужно было прикончить тебя тогда.

Внутри что-то дёргается, но лицу не позволяю поменяться. Удивление приходится прятать глубже, туда, где и так живёт слишком много ненужного.

Что Гарри имеет в виду, вспоминая «тот раз»?

Марсель дёргается всем телом, открывает рот, но очередной кулак Гарри выбивает ему зуб. Кровь брызжет на одежду, тёплыми каплями ложится на руки.

Смотрю на алые пятна на ладонях и чувствую, как просыпается то, что так старательно прячется от женщин в моей жизни. Та часть, которой по-настоящему боюсь их напугать.

Человек, который проливает кровь. Человек, который мучает и разрывает противников на части. Человек, которому не остаётся ничего, кроме бушующей жажды жестокости.

Кулаки сжимаются снова, когда Марсель плюётся кровью в мою сторону и пытается что-то прохрипеть.

Пальцы смыкаются на его шее, разворачивая лицом к толпе, чтобы каждая душа в этом клубе видела происходящее.

И именно в этот момент он произносит слова, окончательно срывающие с петель последние замки контроля:

– Она пострадает, как и твоя сестра, – сиплый, почти сорванный голос дрожит, но продолжает говорить. – Ты наивен, если думаешь, что спасёшь эту бабу. Шлюхи не стоят того, чтобы из-за них отказываться от целой империи.

Опускаюсь перед ним на корточки, пододвигаясь ближе, чтобы наши лица разделяли только пару сантиметров. Говорю тихо, так, чтобы услышал только он:

– Только мне решать, чего стоит моя женщина. И для меня она стоит всего, Марсель. Всего.

Ладонь усиливает хватку на его шее, пальцы вонзаются в кожу, лишая воздуха. Булькающий хрип рвётся из его груди. Поднимаю взгляд на отца, спрашивая разрешения на последнюю черту.

Ответ приходит коротким кивком.

Ему плевать на жизнь Марселя. Важно другое – чтобы сын сейчас показал себя во всей красе, чтобы каждый запомнил: у этого человека есть безжалостный наследник, способный на всё.

Подзываю Алекса ближе одним жестом.

– Достань язык.

Друг сжимает челюсть Марселя так, что она почти трещит, и силой вытягивает язык наружу. Глаза жертвы выпучиваются, она наконец понимает, что происходит на самом деле.

Нож поднимается выше, в воздух. Несколько девушек в зале зажимают рты, от одной слышится сдавленный всхлип.

Резкий, отточенный движением лезвие рассекает плоть. Тёплая кровь фонтаном брызжет на лицо, шею, руки. Алекс отпускает его, и тело с глухим стуком падает на пол, захлёбываясь собственным кровавым хрипом.

Клуб замирает. Вокруг – тишина, из которой вырастает только одно ясное осознание: ради своих людей и своей женщины способен стать тем чудовищем, которого когда-то во мне и воспитал этот мир.

Никому не позволено произносить о моей женщине грязь и тем более ставить её жизнь под удар.

Каждого, кто осмелится это сделать, ждёт один и тот же итог.

Смерть.

Каждого.

## Глава 8


Clocks – Coldplay


Я против волн опять плыву,


На коленях жду рассвет


Мы кружимся в танце, и внутри распускается тихое, почти болезненное счастье. Солёный запах морского бриза щекочет ноздри, где-то совсем рядом лениво перекатываются волны, накатывают и откатывают, будто подыгрывая нашему беззвучному танцу. Солнечные лучи касаются открытых участков кожи – тёплые, мягкие, ласковые. Берег Мичигана стал точкой отсчёта, нашим началом, и каждый раз возвращение сюда превращается в маленькое паломничество по собственным счастливым воспоминаниям.

Райан крепко удерживает за талию, пальцы будто врезаются в кожу, фиксируя в этом моменте. Смотрит прямо в глаза – так, как умеет только он, настолько открытой любовью, что внутри поднимается целый табун бабочек, гулко хлопающих крыльями где-то под рёбрами.

Руки крепче обвивают его шею, тело тянется ближе, не желая отпускать ни на шаг. Мир может рухнуть, но рядом нужен только один человек. С этим мужчиной хочется строить дом, семью, год за годом стареть, собирая морщинки и новые истории – только рядом с ним.

Райан заправляет прядь моих волос за ухо, подушечками пальцев едва касается кожи у виска, и от этого почти неощутимого прикосновения по спине пробегает дрожь. Движение лёгкое, бережное, почти призрачное, словно он боится причинить боль неосторожным движением.

– Я люблю тебя, – слова срываются сами, без подготовки, как чистая правда, которую невозможно больше держать внутри, когда он смотрит именно так. Только его отношение, его бесконечное терпение дали шанс снова вспомнить, что значит быть любимой, а не просто нужной.

Райан не отвечает. Продолжает вращать в тихом танце без музыки, где аккомпанементом служат только шорох воды и крик птиц, летающих над берегом.

Молчание режет сильнее любого слова. Раньше он никогда не оставлял признания без ответа. Неуверенность медленно тянется от груди к горлу, расползается липким холодом. Стоит заглянуть в его глаза – и внутри что-то сжимается. Тёплый лес, который так любила, вдруг превращается в выжженную рощу: пусто, голо, ни листочка.

– Почему ты молчишь? – голос предательски дрожит, паника искажает слова.

Собственные чувства становятся неразборчивой кашей. Тревога накрывает так резко, будто кто-то выключает свет внутри. Плохое предчувствие поднимается из глубины, как чёрная вода.

Мой мужчина продолжает хранить молчание, губы сомкнуты в тонкую линию, взгляд пустой, далёкий. Только глаза удерживают, не мигая, а тело двигается в том же мерном ритме, будто застряло в этом призрачном танце. Его прикосновения стремительно теряют вес, становятся невесомыми, почти ненастоящими. Тепло ладоней исчезает, кожа его рук будто перестаёт существовать. Даже грудная клетка не поднимается – нет ни вдоха, ни выдоха.

– Райан, что с тобой? Всё в порядке? – кулак с силой ударяет ему в грудь, попытка вернуть к жизни, вырвать из этого странного оцепенения… и рука проходит насквозь, не встречая сопротивления, ухватывает лишь холодную пустоту.

Нет. Нет. Нет.

Крепкие татуированные руки окончательно теряют плотность, пальцы разжимаются и исчезают, растворяясь в густом белом тумане. За ними начинает расползаться всё тело, то самое, которое по ночам заслоняло собой кошмары. Контуры расплываются, тают, как дым. Остаётся только лицо, и наконец губы приоткрываются:

– Я иллюзия, тигрёнок, – голос врезается прямо в сердце. Отвыкла от тембра, от этого мягкого, хрипловатого звучания.

Его голос начал стираться в памяти. Начала привыкать к тишине вместо него. Начала забывать.

Что это за мысли? Почему они звучат так отчётливо? Где вообще нахожусь?

В голове поднимается гул – много голосов разом, каждый тянет одеяло на себя, и сложно понять, какой из них принадлежит мне.

Перед глазами остаётся только Райан – тот, что постепенно расплывается в воздухе. Райан, который снова уходит. Который снова оставляет меня одну.

– Не уходи! Нет! Не оставляй меня, не смей! – голос срывается на отчаянный крик, рука тянется к нему, пальцы пытаются ухватить хоть что-то, но белый туман поглощает всё.

«Я иллюзия».

Резкий вдох – будто выныриваю из ледяной воды. Глаза распахиваются и упираются в белый потолок. Сердце как бешеное колотится в груди, готовое в любой момент пробить себе путь наружу. Воздух даётся тяжело, приходится судорожно ловить его, будто в комнате резко стало тесно.

Взгляд опускается вниз, на грудь, и мир вторично ударяет по сознанию. Уложенная поперёк, как маленький тёплый котёнок, спит дочь, положив голову мне на грудь.

Райан спал так после моей остановки сердца в больнице. Лежал, уткнувшись ухом в грудную клетку, слушал стук – только для того, чтобы быть уверенным, что сердцебиение не остановилось, что действительно жива и не ушла, бросив его.

Усталое тело падает обратно на подушку, затылок вминается в мягкость. Ладони дрожат, когда стираю выступивший на лице пот, пальцы скользят по влажным вискам и горячему лбу.

Эйми сонно шевелится, голова на груди слегка ёрзает, будто пытается устроиться удобнее. Моё беспокойство тревожит её сон. Через пару секунд зелёные, ещё мутные от сонливости глазки поднимаются вверх. Смотрит строго, по-детски недовольно, словно я виновата в том, что посмела шевельнуться.

– Спать, мамочка, – произносит так уверенно и властно, что с губ невольно срывается тихий смешок. Сон с Райаном и гулкая пустота после него понемногу отпускают, отступают к краю сознания.

Пальцы находят её мягкие, ещё короткие волосы, слегка взъерошивают аккуратные пряди. Эйми хмурится сильнее, миниатюрные брови сходятся к переносице, взгляд становится почти грозным.

Пренебрегая её суровым видом, поднимаю голову, смотрю на стену. Там висят часы в виде полумесяца – стрелки уже перевалили за десять утра.

Пора выбираться из постели.

– Нет, никакого сна. Время чистить зубки и завтракать, – голос звучит уже увереннее, вытягиваюсь, поднимаюсь в сидячее положение.

Обхватываю дочернюю талию, поднимаю её, пересаживаю к себе на колени. Сопротивления нет, но недовольство никуда не исчезает – губы чуть надуваются, зелёные глаза смотрят исподлобья.

Хочется больше света, больше движения, чтобы разогнать тяжёлые мысли и липкую тоску, которая в любой момент способна стащить обратно в иллюзию, где Райан рядом, где всё ещё можно сделать вид, что ничего не изменилось.

Начинаю засыпать лицо Эйми мягкими поцелуями. Лоб, макушка, круглые румяные щёчки, небольшой носик, явно доставшийся ей от меня. Как только губы добираются до шеи, резко начинаю дуть, зная, чем это закончится.

Дочка подпрыгивает на коленях, комната наполняется её звонким смехом. Озорной, светлый звук разрывает любую тьму лучше солнца.

– Не надо! – кричит сквозь смех, цепляясь маленькими ладошками в мои плечи, будто пытается удержаться.

Так сильно хочется, чтобы Эйми всегда помнила: эти плечи выдержат любую её тяжесть. Чтобы однажды, когда мир станет слишком жёстким и невыносимым, она не искала спасения в одиночестве, а приходила сюда, в эти объятия. И сделаю всё, чтобы она знала – здесь её всегда ждут.

– Тогда вставай и беги чистить зубки, – не прекращаю атаковать её поцелуями, пока она, визжа, не соскальзывает с колен и не запрыгивает на край кровати.

Эйми озорно оборачивается, показывает язык и тут же убегает, спрыгивая на пол и шумно топая в сторону ванной.

Желание рухнуть обратно на подушку и вернуться в сон, где рядом Райан, подступает почти физической слабостью. Приходится буквально заставлять себя подняться, сбросить с кровати ноги и направиться за дочерью.

По пути подхватываю халат со стула, на автомате накидываю его, затягивая пояс на талии. Раньше вокруг меня был устойчивый хаос: вещи хаотично валялись по дому, порядок считался чем-то из области фантастики. С появлением дочери пришлось учиться быть хозяйкой – не имею права показывать ей пример взрослого, который не уважает собственное пространство. Единственное, что не изменилось, – кухня. Готовить так и не научилась, и моё появление у плиты до сих пор грозит, скорее, пожаром, чем вкусным завтраком.

В ванной Эйми уже стоит на подставке и старательно чистит зубы, прикусывая щёку от усердия. Медленно подхожу ближе, в уголках губ рождается улыбка. Наклоняюсь и целую в лобик, ощущаю запах её детского шампуня, тепло маленького тела.

Для своих лет она удивительно самостоятельна. Стоит только попытаться помочь одеться или накормить – начинается буря протестов. Дочь упрямо хочет пробовать всё сама, падает, ошибается, злится, но снова возвращается к попыткам. Пришлось смириться с этим стремительным ростом. Пускай учится, даже если пока получается криво – придёт день, когда всё начнёт выходить так, как нужно.

Закончив свои водные процедуры, подхватываю Эйми на руки, прижимая к себе чуть крепче, чем это необходимо. Хочется ещё немного её тепла и запаха. За одну ночь успеваю соскучиться по собственной дочери. Даже страшно представить, что будет, когда она вырастет и однажды решит уйти из этого дома – уже не как ребёнок.

Мы одновременно вдыхаем запах еды, доносящийся с кухни, и синхронно двигаемся туда под аккомпанемент наших дружно бурчащих животов.

На кухне нас встречает Мелани, аккуратно расставляющая по столу тарелки. Мари сидит с чашкой кофе, взгляд прикован к экрану телефона, пальцы быстро бегают по экрану. Лиам помогает Мелани: что-то подаёт, что-то убирает, незаметно берёт на себя половину мелких дел.

Пока проводила утро с дочерью, удалось на мгновения забыть о том кошмаре прошлого, который подняло на поверхность письмо. Стоит только увидеть ребят за одним столом – воспоминания снова всплывают, как тёмные пятна на воде. Неясно, что делать дальше. Неясно, что ждёт впереди, и эта неизвестность морально выматывает.

Ребята останутся у нас на какое-то время. Это самый разумный и безопасный вариант. Не хочу снова оказаться в ситуации, когда очередной безумец из прошлого подбирается к моей семье, а я не готова дать отпор. Сегодня придётся заняться планом и начать разбирать загадки по кусочкам.

Как бы ни хотелось просто отречься, сделать вид, что вся эта история больше не имеет ко мне отношения, такой роскоши нет. Прошлое, от которого отворачиваешься, возвращается чаще и больнее. Чтобы моя семья была в безопасности, придётся закрыть эту главу до конца.

– Доброе утро! – звонкий голос Эйми разрезает воздух, привлекая к нам всё внимание.

Все головы поднимаются, и в нашу сторону летят улыбки – мягкие, тёплые. Все, кроме Мари. Её губы остаются ровной полоской, взгляд серьёзный, изучающий, словно она наблюдает за сценой, которую нужно проанализировать и разобрать на части.

– Доброе утро, малышка, – откликается Лиам.

Он тут же бросает всё, чем занимался, и уверенной походкой направляется к нам. Несмотря на явное недовольство, написанное у меня на лице, дочку забирает так легко, будто имеет на это полное право.

Эйми широко улыбается, вешается ему на шею и крепко обнимает, укладывая голову на плечо.

– Как спалось? – интересуется у неё этот «наглый вор чужих дочерей», и все девушки в комнате залипают на происходящее, не отрывая глаз. Особенно Мари.

Чёрные глаза буквально прикованы к Лиаму, и в крови отзывается знакомое искушение – поддеть её, ткнуть в самое больное, вызвать реакцию. Направляюсь к девушке и опускаюсь на соседний барный стул.

Но внимание отвлекает ответ дочери, и внутри поднимается волна недовольства.

– Плохо, – драматично вздыхает Эйми, отбрасывая волосы назад крошечным жестом взрослой дивы. – Мама храпела!

Маленький палец уверенно показывает в мою сторону, но сто́ит встретиться с моим строгим взглядом – тут же резко опускается вниз.

Лиам и Мелани одновременно взрываются смехом, кидают в мою сторону заговорщицкие взгляды.

– У меня есть одна вещь, которую мы наденем на лицо твоей матери, чтобы она больше не мешала тебе спать, – многозначительно подмигивает Лиам, и не ускользает от меня, как напряглась Мари.

Что, чёрт возьми, он сейчас имел в виду?

Иисусе, только не то, о чём думаю.

Но по выражению лица Мари становится ясно: именно то.

– Не наденет, – резко бросает девушка рядом, даже не отрывая кружку ото рта. В голосе – гранит. От её слов лицо Эйми заметно грустнеет.

Локтем с ощутимой силой врезаю ей в бок – хоть бы поморщилась. Ничего. Эта женщина будто из камня, ни звука, ни гримасы.

– Если я храплю, милая, сегодня будешь спать в своей постели, – проговариваю быстро, стараясь стереть тень расстройства с лица дочери.

Глаза Эйми расширяются, осознание собственной «ошибки» накрывает её с головой.

– Я шучу! – поспешно выкрикивает она, и на губах рождается улыбка от этой попытки выкрутиться.

– То есть ты солгала мне? – Лиам делает голос нарочито обиженным, и на лице дочери проступает искреннее сожаление.

Она ещё сильнее цепляется за него, пряча лицо у него на шее. В следующий момент Лиам переходит в атаку: начинает её щекотать, вынуждая поднять голову и посмотреть в глаза. Комната наполняется её громкими визгами и смехом.

– Это наказание за ложь, малышка, – произносит он строгим тоном, но видя улыбку в уголках его губ, сложно поверить в строгость. Руки не прекращают щекотать её рёбра.

У этого мужчины есть опасная склонность – всех щекотать. Сначала объектом пыток была я, теперь под прицел попала моя дочь.

Взгляд снова находит Мари, и память услужливо возвращает недавнее желание подколоть её.

– У тебя слюнки текут, – лениво замечаю, протягивая ей салфетку со стола.

Она резко отталкивает мою руку, на лице появляются одновременно отвращение и злость.

– Замолчи и убери салфетку от моего лица, – процедает сквозь зубы. Улыбка только шире расцветает на моих губах, что злит её ещё сильнее. – Я сломаю тебе руку, если не прекратишь.

– Что именно прекратить, Мари? – подначка ложится мягко, но искры в чёрных, как омут, глазах вспыхивают с новой силой.

Она хватает моё запястье, сжимая пальцы болезненной хваткой, но голос Мелани из-за спины обрывает назревающую стычку.

– Прекратите! – злой шёпот лучшей подруги в первый момент вызывает усмешку… до тех пор, пока не звучит продолжение: – На вас смотрит Эйми.

Ох чёрт. Облажалась.

Мари молча убирает руку и откидывается назад, делая вид, что всё её внимание снова поглощено экраном телефона. Поднимаю глаза на дочь – та смотрит на Мари прищуренно, внимательно, как маленькая хищница. Моя маленькая защитница.

Но показывать подобную жестокость у неё на глазах – ошибка, которую нельзя повторять. Не хочу и не позволю, чтобы дом превратился для Эйми в арену разборок. Она не будет видеть драки там, где должна чувствовать себя в безопасности.

– Присаживайтесь за стол, – мягким, но не терпящим возражений голосом обращается Мелани к Эйми и Лиаму.

Кухонное царство она взяла на себя полностью. Жить у меня и не платить за аренду ей неловко, но брать с неё деньги бессмысленно – сама не плачу ни за что, дом принадлежит моему мужчине. В итоге Мелани взвалила на себя роль хозяйки кухни, должность, которая раньше принадлежала Райану.

Пока мы устраивали локальные перепалки, она успела разложить по тарелкам блины. Стоит только увидеть это блюдо – и в груди будто что-то сжимают изнутри.

Сегодня всё вокруг договорилось напоминать о нём.

За год наших почти безоблачных отношений, после того, как я разобралась с монстрами из прошлого, между нами с Райаном образовалась странная, но очень живая связь. Мы научились чувствовать друг друга интуитивно – в эмоциональном плане связаны так сильно, что это звучит почти мистикой. Если мне плохо, его сердце начинает биться чаще, ладони покрываются потом. Если ломает его, перед глазами начинают мелькать знаки, связанные с ним, – вещи, запахи, музыка.

Сейчас нет ни единой возможности связаться с ним и проверить, всё ли в порядке. Парни не позволят. И рисковать безопасностью дочери, ломая правила, не собираюсь. Преследователя и без того хватает.

– Тебе нравится? – голос Мелани вытягивает из тяжёлых мыслей.

Эйми сидит на коленях Лиама и спокойно позволяет себе давать в рот кусочки блина с его вилки. Брови сами ползут вверх. Значит, маме она такой чести не оказывает, а симпатичному мужчине – пожалуйста?

Смешок вырывается сам собой. Встряхиваю головой, осознавая: растёт коварная девочка, которая однажды поставит не одного мужчину на колени, если захочет.

Эйми молча кивает на вопрос Мелани, продолжая одновременно жевать и моргать на Лиама густыми ресницами.

– А где Кексик? – интересуется она, когда проглатывает очередной кусок.

Лиам улыбается, явно вспоминая свою собаку. Когда-то подарила ему этого пса в надежде, что часть его излишнего внимания переключится с меня на животное и он перестанет бесконечно лезть в моё воспитание. План окончательно провалился после рождения дочери.

– Через два дня его должны привезти, – отвечает он.

Эйми радостно хлопает в ладоши, едва не роняя вилку.

– Планируете задержаться надолго? – спрашивает Мелани, и в голосе звучит настоящая радость.

После ухода Райана и расставания самой милой пары в нашей компании общие сборы стали редкостью. Дом опустел.

Мелани всегда любила, когда за столом собирались все. Мечтала о большой семье, полной смеха, запаха еды и вечных разговоров до ночи. Всё снова развалилось, но однажды придёт время, когда мы соберём все осколки назад. Мы обязаны это сделать. Большая и крепкая семья обязательно вернётся в строй. Райан обещал, а я обещала никогда не сдаваться.

– Надеюсь, нет, – сухой голос Мари раздаётся рядом, и уголок губ непроизвольно ползёт вверх.

Она так и не притронулась к еде, всё так же пьёт чёрный кофе без сахара и молчит больше, чем говорит.

– Прекрати, – огрызается на неё Лиам, забывая, что на его коленях сидит моя дочь.

Накал в воздухе начинает расти. Если прямо сейчас не перевести разговор в другое русло, эта кухня рискует превратиться в ринг.

– Спасибо, Мелани, – наклоняюсь и целую подругу в щёку, после чего поднимаюсь из-за стола, ловя взгляды ребят.

Лиам кивает в сторону Эйми, которая устроилась настолько комфортно, что сдвинуть её с места получится только серьёзным аргументом.

– Милая, – мягко зову, и дочь тут же поднимает глаза на меня. – Мелани нужна помощь. Надо всё это убрать. Поможешь ей, пока мы с дядей Лиамом будем придумывать игру для тебя?

Мелани бросает непонимающий взгляд: вчера не успела рассказать ей о письме и всём том, что за ним стоит, слишком была в шоке. Губы едва шевелятся, когда беззвучно формируют слово: «позже».

– Да, я помогу, – с готовностью отвечает Эйми, спрыгивает с колен Лиама и подбегает к девушке. – Спасибо!

Гордая улыбка сама появляется на губах, когда вижу, как дочка тянется к Мелани, обнимает за шею и благодарит поцелуем в щёку.

Мари, конечно, не даёт долго наслаждаться моментом. Поднимается, толкает меня плечом в сторону выхода, призывая идти.

Мы втроём – я, Лиам и Мари – уходим в гостиную. Повисает напряжённая тишина, наполненная невысказанными мыслями. Первым её разрезает Лиам.

– Что значит «на рассвете»? – произносит задумчиво, явно уже начав перебирать в голове варианты и выстраивать цепочки.

Это его стиль. Так работает его мозг – пока не найдёт ответ, не успокоится, а заодно не даст успокоиться никому вокруг.

Память послушно перебирает события, лица, фразы, но ничего подходящего к словам преследователя не всплывает. Никакой связи. Ничто в моей жизни не связывает с этим человеком напрямую, кроме одного: он работал с Джонатаном. Чтобы понять смысл его послания, нужно вспомнить именно его. Но этот образ спрятан слишком глубоко.

– Ребекка должна знать, – уверенно заявляет Мари, опускаясь на диван с такой грацией, словно сама здесь хозяйка.

Руки сами взлетают вверх, жестикулирую резко, взглядом швыряю в неё невидимые ножи.

– Откуда мне знать? – гнев обжигает голос, шаги становятся резкими, когда начинаю ходить по комнате взад-вперёд. – Меня ничего не связывает с этим человеком, не могу понять, кто он и чего хочет.

– Вас связывает Джонатан, – спокойно напоминает Мари.

Имя ударяет в грудь так, будто кто-то с размаху вложил кулак прямо в солнечное сплетение. Сердце делает лишний удар, потом ещё один.

За эти годы удалось отпустить его настолько, насколько вообще можно отпустить мёртвых. Но имя всё равно до сих пор болит, стоит только произнести его вслух. Джонатан оставил после себя пустоту, которую никто не сможет заполнить. Эта пустота просто существует – и с ней научилась жить. С ней научилась быть счастливой. Никто не заменит тех, кто ушёл на другой свет, и пытаться сделать это даже не собираюсь. Они продолжают жить где-то внутри, в этой самой пустоте.

Глаза закрываются, голова откидывается назад, плечи упираются в спинку дивана. Нужна хотя бы секунда тишины, чтобы успокоиться и начать думать, а не реагировать. Не могу сидеть и тут же встаю.

«Встретимся на рассвете».

Не заметила, сколько кругов уже намотала по гостиной, пока резкий толчок воспоминаний в голове не сбивает с ног почти буквально. Мир качнулся, пришлось ухватиться за спинку кресла.

Боже. Как же сразу не поняла.

Сознание не успокаивается, наоборот, толкает глубже, проваливая в прошлое семилетней давности:

«История повторилась. Адриан снова сделал это.

Он ведь обещал прекратить. Обещал бросить.

Кулак со всей силы врезается в дверцу школьного шкафчика, глухой удар отдаётся в костях. Рычание срывается с губ от бессилия и разочарования. Как он вообще мог? Как посмел унизить меня перед друзьями? Как мог не услышать мольбу в голосе и вынюхать эту чёртову дорожку прямо в спортивном зале, демонстративно игнорируя мои слова?

Слёзы катятся по щекам, разбиваются на горячей коже и падают на стремительно вздымающуюся грудь. Коридор пуст, в этом единственный плюс – можно не думать о собственном образе. Никто не увидит этих слёз, этой слабости.

Беззвучный плач разрывает внутри, не находя выхода. Не знаю, куда себя деть, не понимаю, как справиться с этим комом чувств. Адриан приносит только боль, и разум шепчет, что его нужно бросить. Но как? Как вырвать из сердца того, за чью жизнь переживаешь больше, чем за свою? А если он умрёт без меня?

Тяжёлая ладонь опускается на плечо. Вздрагиваю, но стоит вдохнуть знакомый запах – напряжение уходит.

Джонатан.

Разворачиваюсь к нему, не пытаясь спрятать заплаканное лицо. Этот человек примет любой мой вид. Его глаза опасно сверкают, в глубине кипит злость, когда он понимает, кто причина моих слёз.

Друг резко притягивает в объятия, грудь становится самым надёжным укрытием. Утыкаюсь носом в футболку, впитывая в себя его тепло, и позволяю себе наконец выдохнуть боль и разочарование.

Звонок на урок разрывает нашу крепость, вынуждая отстраняться друг от друга. Джонатан большим пальцем стирает слёзы и потёки туши с моих щёк, а в конце легко щёлкает по кончику носа.

– Встретимся на рассвете, звёздочка.

Улыбка сама появляется на губах – слишком хорошо знаю, что скрывается за этими словами. Когда Адриан окончательно перестал контролировать себя под наркотиками, бегство к Джонатану в домик на дереве стало единственным спасением. Всегда на рассвете, когда никто не мог помешать. Когда Адриан ещё спал и не успевал использовать свою любовь как оправдание и инструмент давления. Когда можно было выключить чувства и не пытаться в очередной раз спасти того, кто упорно тянет себя на дно.

Там, в тишине утреннего света, оставались только рассвет, домик на дереве и Джонатан».

Ноги подкашиваются, колени подламываются, приходится прислоняться к спинке дивана, чтобы удержаться. Это было так давно, что казалось – успела забыть, вычеркнуть этот период, запретить себе туда возвращаться. Видимо, зря.

– Ты в порядке? – голос Лиама звучит рядом, ладонь уверенно ложится на плечо, давая опору. Позволяет перенести часть тяжести на него.

– Я знаю, куда мы отправимся на рассвете, – слова выходят уже ровнее, а внутри постепенно выстраивается цель.

## Глава 9


Dernière Danse – Indila


Последний танец


О, моё сладкое страдание


Стою перед домиком на дереве, закидываю голову так высоко, что начинает тянуть шею, и смотрю на лестницу, по которой когда-то вместе с Джонатаном поднимались вверх. На ту лестницу, что каждый раз вела нас не просто в укрытие, а в другую реальность – мягче, светлее и, как тогда казалось, безопаснее настоящей.

Ничего не изменилось. Ни одна ступенька не обломана, ни одна доска не перекошена. Домик будто законсервирован во времени – неизменным остался всё, кроме нас.

Я живу, дышу, люблю, смеюсь – по-своему счастлива.

Джонатан же получил тот конец, к которому шёл. Тот, которого так отчаянно желал.

Позади раздаётся громкий, нарочито раздражённый вздох Мари; второй, третий. Слышу, как Лиам шёпотом просит её успокоиться, но она будто специально шумит для всех. Не обращаю внимания. На её нервозность нет ни сил, ни желания реагировать.

Вернуться в место, где каждый уголок пропитан человеком, который лгал, манипулировал и в итоге разрушил всю твою жизнь, – не прогулка по пляжу. Каждый сучок этого дерева, каждая царапина на перилах – как напоминание о том, кого потеряла и кого всё ещё странным образом люблю.

До сих пор не понимаю, как сердцу удаётся держать в себе эти две несовместимые вещи: любовь и понимание, что этому человеку нужна была серьёзная терапия, а не романтическое самопожертвование. Джонатан был одержим. Больным. Опасным.

Перестала винить себя в его смерти, но тоску по тому, какими мы были, так и не отпустила – и, вероятно, уже не смогу. Наше прошлое застряло во мне занозой, с которой научилась жить, но вытащить не в силах.

Лиам устраивается рядом, тоже закидывает голову к домику. Его пальцы едва касаются моих, потом уверенно сжимают ладонь.

– Это больно, – признаюсь, не отрывая взгляда от деревянной конструкции. Голос срывается тише, чем хотелось бы.

Ответом становится более крепкая хватка. Кажется, он правда пытается забрать хоть часть боли на себя – и, к удивлению, у Лиама это получается. Чем дольше удерживает мою руку, тем легче становится дышать. В груди всё ещё жжёт, но дыхание выравнивается.

– Я рядом, – тихо говорит он. – Если не готова, мы не будем этого делать.

Закрываю глаза и медленно качаю головой.

Нет. Назад дороги нет.

Хуже уже было. Хуже пережила – переживу и это.

Сделать нужно не ради памяти о Джонатане, а ради дочери. Ради её безопасности. Нужно поскорее закончить с этим кругом ада и вернуться домой к Эйми. Сейчас за ней и Мелани присматривает парень из ФБР, прошедший обучение под крылом Мари, но это мало успокаивает. Любой чужой человек остаётся чужим.

– Спасибо, Лиам. Справлюсь, – говорю и сжимаю его ладонь в ответ, прежде чем отпустить и шагнуть к лестнице.

Пальцы медленно касаются верёвочного переплёта, и в тело будто бьёт ток. Мысль, что это – чья-то энергетика, что он где-то рядом, вспыхивает в груди иглой. Представлять не хочу, но сознание всё равно подкидывает имя: Джонатан.

Игнорируя боль и это призрачное ощущение, начинаю подниматься.

Он любил меня. Это была та самая любовь, ради которой готовы сжечь весь мир, лишь бы сохранить одного человека. Но, в отличие от сказок, подобные чувства не спасают – они убивают. Мне не нужна любовь, которая сводит с ума и ломает психику.

У дверей домика рука толкает ручку – и та поддаётся слишком легко, с хрустом. Замок сломан.

Значит, после нашей последней встречи здесь кто-то уже приходил. Джонатан относился к этому месту как к святыне – не допустил бы, чтобы хотя бы одна доска отломилась.

Догадка подтверждается, как только переступаю порог. По деревянному полу тянутся широкие грязные следы от ботинок, размазанные по доскам. На белом коврике, где Джонатан всегда спал, виднеются такие же грязные разводы.


Человек, побывавший здесь, оставил слишком много следов – возможно, где-то остались и отпечатки пальцев. По идее, этого хватило бы, чтобы выйти на него.


Слишком просто. Слишком открыто. В таких играх простых решений не бывает.

– Аккуратнее. Ничего не трогайте, пока я не сниму отпечатки и остальные улики, – позади раздаётся твёрдый голос Мари.

Оборачиваюсь, замечаю, как она уже раскрывает свой чёрный кожаный рюкзак. Внутри – набор привычных инструментов: порошки, пакеты, кисточки, контейнеры… и, как всегда, несколько предметов, больше напоминающих инструменты для пыток.

Фыркаю. Эта женщина – единственный человек, который способен засунуть в крошечную сумку дробовик.


Мари никогда не ходит налегке: в её рюкзаке есть всё на случай любого сценария – от слежки до апокалипсиса. Единственная черта, которой искренне восхищаюсь и тихо завидую: собранность и готовность ко всему. У самой такого уровня организованности нет и, кажется, уже не будет.

– Слишком легко, – шепчет Лиам, приседая возле одного из следов.

Он хмурит брови, внимательно рассматривая отпечаток ботинка, словно в нём зашифрован ответ на все наши вопросы.

– Согласна, чересчур легко, – отзывается Мари, аккуратно собирая образцы в отдельные пакетики. – Но всё равно отправлю это ребятам на экспертизу.

Оба одновременно поднимаются, сталкиваются плечами. Мари на секунду замирает от этого случайного контакта, а Лиам будто просто не замечает произошедшего, продолжая осматривать домик глазами, проверяя каждый угол.

Иногда вообще не понимаю его холодности по отношению к Мари. И не понимаю, что именно происходит между ними.


Одно ясно: Мари явно дышит к нему неровно. Слишком пристально смотрит. Слишком остро реагирует.

– В письме он написал: «встретимся на рассвете». Как думаете, появится сам? – задаю вопрос, отрываясь от своих мыслей.

В ответ – синхронные отрицательные движения головами. Оба одновременно указывают в сторону кровати.

И только сейчас замечаю то, что должна была увидеть сразу.


На тёмном пледе почти незаметно лежит чёрный ноутбук, слившийся с цветом.

Шаг делаю автоматически, уже тянусь за ноутбуком, но запястье перехватывает цепкая рука Мари.

– Осторожнее, Картер, – с упрёком произносит она, чуть сильнее сжимая моё запястье. – Это может быть взрывчатка.

Закатываю глаза.


Если бы хотел меня убить, не стал бы устраивать такой театр и тянуть с этим. Ему нужна игра. Нужна плата. Нужна реакция. Не смерть.

Лиам поднимает с пола небольшой мячик и бросает его в ноутбук. Тот ударяется, отскакивает, но ничего не происходит. Никакого взрыва, никакого дыма.

Как и ожидалось.

– Бум, – громко произношу, изображая испуг и раскидывая руки. – Это фантом. Настоящую Ребекку убило взрывчаткой в ноутбуке.

Губы Мари сжимаются, но в уголке рта мелькает едва заметная тень улыбки.

– Дура, – бурчит она, отталкивая меня плечом и подходя ближе к кровати.

Пока перебрасываемся репликами, Лиам успевает открыть ноутбук. Выражение его лица не обещает ничего хорошего – челюсти сжаты, взгляд потемнел.

Подхожу ближе, становлюсь рядом. Он чуть отодвигается, оставляя между собой и экраном место для меня и Мари.

На мониторе стоит на паузе видео.

– Включай, – прошу ровно, хотя внутри всё уже напряглось, как струна. Хочется только одного – поскорее закончить и вернуться к дочери.

Мы одновременно замираем, когда запись запускается. На экране появляется мужская фигура.

Кулаки сами сжимаются, когда вижу этого человека. На лице – чёрная маска, волосы скрыты под капюшоном. Глаза заслоняют красные линзы – такие же, какие когда-то надевала на гонке, чтобы монстры не узнали меня.

Намёк слишком явный.


Он знает о моей мести. Знает детали.


Мысль, что этот человек из организации, становится почти осязаемой.

– Ну, здравствуйте, – голос звучит искажённо, будто говорит не живой человек, а дешёвый робот из старого фильма.

Идея, что мы с этим типом знакомы, нагло встаёт в полный рост.


Он не просто так изменил голос с помощью программы – хочет, чтобы не узнали.


Руки тоже спрятаны: перчатки, длинные рукава, ни сантиметра голой кожи. Ни шанса опознать по пальцам или ногтям.

Такой набор предосторожностей продумывает только профессионал. Человек, который знает, как работает система. Человек, который работал внутри.

– Я годами думал о том, как собрать вас вместе, – продолжает он. – Вынашивал планы в своей голове, и наконец-то это свершилось.

Замолкает. Мы втроём напряжённо следим за каждым непроизвольным движением, но его тело почти не двигается. Никаких жестов, никаких мелких привычек.

– Вы трое связаны. Ваши истории настолько переплетены, что вы даже представить себе не можете, в какой котёл угодили.

Что, чёрт возьми, он несёт?

– Но я не собираюсь раскладывать все карты сразу. Всему своё время, – в конце фразы раздаётся смех. Звучит это мерзко, как в плохом хорроре, где злодей наслаждается каждой секундой чужого страха. – Единственное, что вы узнаете сейчас, – это плата. Её нужно будет исполнить в течение трёх дней. Иначе ждите последствий.

На экране снова воцаряется тишина.


Пауза длится чуть дольше, чем комфортно, будто мы действительно чтим чью-то память.


Скоро, если всё пойдёт по плану, именно его память будут чтить.

Молчание начинает откровенно раздражать Мари. Девушка резко ударяет пяткой по полу. Звук получается ещё более нервирующим, чем пауза в записи.

– Ну, говори уже, – тихо рычит она, не отрывая взгляда от экрана.

Будто он слышит её. Мужчина сразу продолжает:

– Моя плата начнётся с тебя, – взгляд меняется, смещается туда, где в комнате сидит Мари, и по спине пробегает холодок. Создаётся ощущение, будто это не запись, а видеозвонок, и он видит нас в реальном времени. Девушка рядом замирает, перестаёт стучать ногой – всё её внимание приковывает экран. – Ты должна отказаться и перестать расследовать дело по торговле детьми.

Незнакомец хлопает в ладоши три раза, легко покачиваясь на стуле, словно беззвучно смеётся. Ни звука, ни фона – только этот пустой жест, и в следующую секунду запись обрывается. Экран темнеет.

Мы втроём уставились в чёрный монитор, и никто не решается первым нарушить тишину. Только мысли продолжают метаться, поднимая вокруг новый шум.

Ничего не понимаю. Абсолютно ни-че-го.


Какая торговля детьми? Как мы связаны?


«Как?!» – кричит внутренний голос, пока снаружи сохраняется полная внешняя тишина.

Мари резко вскакивает с кровати. Поднимаю взгляд – в её глазах не просто гнев или раздражение, а чистая агония. Руки заметно дрожат.

Никогда прежде не видела её такой.


Наша работа требовала холодного расчёта и абсолютной сдержанности, и Мари всегда была воплощением этого кодекса. Сейчас же передо мной стоит человек, которого будто только что ударили по самой глубокой, тщательно спрятанной ране.

Ладони взлетают к голове, пальцы болезненно сжимают волосы. Жест до ужаса напоминает Лиама – он делает так же, когда что-то всерьёз его задевает.

– Что всё это значит? – наконец задаю вопрос вслух, разрывая вязкую, почти безумную тишину.

Мари поднимает на меня свои чёрные глаза, и в этом взгляде – такая уязвимость, что где-то внутри всё сжимается. Хочется просто подойти и обнять, спрятать её от всего этого.


Передо мной сейчас не волчица организации – не жестокая, хитрая, беспощадная хищница. Передо мной сломанный ребёнок, чью старую рану только что грубо расковыряли.

Пазл в голове щёлкает.


Картинка начинает складываться.


Приходится отводить взгляд вниз, к полу, чтобы не выдать догадку раньше времени.

Мари всегда брала только кейсы, связанные с торговлей людьми, и уже около шести лет ведёт одно конкретное дело, которое никак не может закончить. Это расследование значит для неё столько же, сколько для меня значила моя собственная месть.


Как вообще можно требовать от неё отказаться от этого ради меня? Что за игра начата против нас? Где граница между атакой и шантажом?

Ответа на вопрос не следует. Девушка разворачивается и направляется к выходу. Лиам тут же поднимается, буквально в два шага оказывается рядом и загораживает ей путь.

– Не беги, – твёрдо говорит он, и вижу, как сам сжимает кулаки до побелевших костяшек.

– Мне нужно подумать, – сквозь стиснутые зубы отвечает Мари и резко отталкивает его.

Она выше, шире в плечах, возвышается над ним, словно демонстративно доказывает своё превосходство. Лиам криво усмехается, но уступает дорогу. Мари исчезает в следующую секунду – стремительно, словно её унесло ветром.

В домике остаёмся вдвоём. Взгляды сталкиваются – оба напуганы. Оба с одинаковым ворохом вопросов и полным непониманием, что делать дальше.

Отталкиваюсь от матраса, встаю и подхожу ближе к Лиаму.


Вижу по глазам – он знает больше, чем говорит. Хочет защитить не только меня, но и чужую тайну. Но в моём мире ложь и недомолвки уже неоднократно приводили к крови.

– Скажи правду, – требую, не отводя взгляда.

Лиам качает головой.

– Это не моя правда, – отвечает спокойно, но твёрдо. – Я не имею права раскрывать её вместо неё.

Делаю шаг назад, заставляя себя вдохнуть глубже и удержать нервы в узде. Он прав. Не могу требовать того, чего сама бы не позволила сделать с собственной историей.

– Что мы тогда будем делать дальше? Что решать? – в голос неизбежно просачивается паника.

Хуже всего в этой игре – неизвестность. В неё придётся нырнуть с головой всем троим, если хотим добраться до истины. Но не окажется ли эта правда такой же жестокой, как тогда, три года назад?


Кого сломает на этот раз? Кто сорвёт маску?

– Решать будет Мари, – отвечает Лиам.

И в этой фразе вдруг становится ясно: нас уже не просто втянули в игру – нас расставили по клеткам. И первый ход принадлежит не мне.

## Глава 10


Apologize – OneRepublic


Стою как твой верный раб,


Свобода – в десяти шагах…


В отражении на меня смотрит убийца. Палач. Человек без души и морали.


Не свой собственный взгляд вижу – чужую личность, которую вылепил отец. Роль, которую никогда не хотел примерять.

Хотел быть обычным.

Лицо в зеркале залито кровью, и ни единого движения внутри. Ни вины. Ни раскаяния.


Абсолютно ничего.

И именно эта пустота заставляет кровь стынуть в жилах. Страх поднимается изнутри: однажды дойду до точки невозврата, и эта сторона раскроется перед моей семьёй.

Рука, тянущаяся к крану, возвращает к реальности. В отражении позади проступает силуэт Алекса. Его глаза ничем не отличаются от моих – тот же холод и та же пустота голубых зрачков. От этого в груди вспыхивает новая волна вины.


Их привёл сюда я.


Думал, смогу устроить парней обычными рабочими, по глупости доверившись отцу. А он сделал из них убийц – специально, зная, что именно это будет разрывать меня изнутри.

– Прекрати винить себя, – твёрдо говорит Алекс и кладёт ладонь на плечо.

Это моя вина.

Я причина того, что парни не свободны.

Алекс ставит руку под струю воды, смывая кровь. Я наблюдаю за этим процессом, не решаясь умыть лицо и очистить руки. Вода не способна смыть все мои грехи. Не способна стереть то, что я сделал, следуя приказу отца и из страха, что моя семья будет убита по моей вине.

Внезапно ледяная струя бьёт по лицу – Алекс хватает за шею, наклоняет к крану, вынуждая подчиниться. Легко могу оттолкнуть друга, уйти, закрыть эту сломанную сторону под ключ. Сторону, которая до сих пор хочет быть свободной.


Но остаюсь, позволяя ему делать своё. Позволяю умыть меня. Позволяю смыть за меня кровь и свежие воспоминания.


Рядом с ним могу позволить себе то, чего не позволяю почти никому, – быть слабым. Настоящим. Зная, что он не воспользуется этим.

Глаза закрываются сами, погружаюсь в темноту под веки. Холодная вода обжигает кожу, пробегаясь по скулам и подбородку. Руки Алекса грубые, твёрдые, но в этих жестах есть странная осторожность, когда он смывает кровь с моего лица. Когда хватка на шее ослабевает и кран перекрывается, распахиваю глаза и сталкиваюсь с реальностью.

Отражение меняется.


Часть тьмы отступает, пропуская внутрь живой блеск. В зеркале больше не чудовище с пустыми глазами – человек. До тех пор, пока кожа снова не покроется чужой кровью.

– В следующий раз заставлю тебя мыть мою задницу, – фыркает Алекс и отталкивает от раковины, бросая в лицо полотенце.

Тихий смешок вырывается из груди. Полотенце ловлю на автомате, вытираю капли со щёк и подбородка, ухмыляюсь другу, отбрасывая на секунду только что пережитую тьму.

Дверь распахивается, и в проёме появляется голова Гарри. Он всё ещё в крови, как после художественного забоя, и с его лица ухмылка не сходит. До конца не уверен, маска ли это или настоящее удовольствие от произошедшего.

– Кто сказал «задница»? – возбуждённо спрашивает, сверкая глазами.

Ещё один смешок вырывается наружу. Они идиоты – мои идиоты. Без этих двоих давно бы сдох. Без них жизнь уже была бы оборвана где-то на полпути. Парни дали свет там, где была только тьма, дали семью, опору, цель и силы добиваться свободы.

Алекс хватает Гарри за руку, тянет к умывальнику и включает воду, направляя струю прямо ему в лицо.

– Пора умыться, ребёнок.

Гарри пытается отбиваться, но хватка Алекса всегда была сильнее. Ухмыляюсь и присоединяюсь, помогая удержать упрямого клоуна на месте.

– Вы портите мой образ! – надрывается он, перекрываемый шумом воды. Дёргается так, будто действительно сейчас умрёт от умывания. Удар под рёбра заставляет его согнуться сильнее. – Придурки!

Это последнее, что успевает выкрикнуть, прежде чем вода окончательно заглушает бессмысленные обвинения.

Когда Алекс наконец отпускает его, Гарри с притворным гневом оборачивается ко мне. В следующую секунду кулак летит в мою сторону. Увернуться не успеваю – удар приходится точно в губу, голова отбрасывается вбок. На вкус сразу выступает тёплая, металлическая кровь. Уголки губ поднимаются сами. Наконец-то ему удалось достать меня.

Гарри хлопает в ладоши, довольно шалея от собственной «победы».

– Это тебе за все те разы, когда ты лупил меня и не получал сдачи. Мне осточертело быть благосклонным.

Наши с Алексом смешки сливаются, отражаясь от кафеля.


Гарри никогда не признает поражение и не смирится с тем фактом, что слабее нас в чисто физическом плане.

Облизываю губу ещё раз, стирая кровь, и на секунду наслаждаюсь терпким, горьким вкусом. Слишком сильно напоминает Ребекку.


Сбитый пульс мигом срывается ещё выше, член болезненно откликается, и тут же выталкиваю из головы все греховные мысли. Если парни заметят то, что творится под тканью брюк, этот позор уже не отмою.

– Если это утешает твоё раздутое эго, продолжай так думать, – бросаю Гарри.

В ответ он только расплывается в ухмылке.


Мысль на секунду перескакивает к идее разукрасить ему лицо так, чтобы пару дней стыдно было на людей смотреть и ни одна девушка не повелась на его фирменное «обаятельное» выражение.

Голос Алекса отрезает фантазии.

– Нам пора возвращаться к твоему отцу, – тон меняется, и воздух в комнате холодеет.

Каждый вжимается в себя от этих слов. При одном его упоминании внутри всё сжимается. Не знаю, успел ли Марсель рассказать хоть часть правды, догадался ли отец. Не знаю, что ждёт в кабинете. И меньше всего хочется тащить парней, но это его обязательное условие. Осмелиться ослушаться права нет.

– Ты прав, – выдыхаю и открываю дверь.

У входа толпятся наши люди. Возвращаются к празднику, будто только что никто не истекал кровью у них на глазах. На танцполе плавятся тела, клуб гудит.


На сцене – девушки, сжатые изнутри, но без права выбора. Им приходится терпеть самовольные касания тех, кто платит им зарплату. В другой части зала наши люди напиваются до беспамятства, совершенно не заботясь о том, что в любую минуту может случиться нападение.

Это результат правления моего отца.


Отсутствие дисциплины, самоконтроля и мозгов. Одни греховные желания и слабости. Отец управляет людьми только тогда, когда ему это нужно. Всё остальное его мало интересует – даже тот факт, что эти люди не выполняют свою работу. Главное – чтобы выполняли приказы, когда ему взбредёт в голову.

Толпа на танцполе напрягается, когда прохожу мимо, направляясь к лестнице. Взгляды цепляются, как крюки. Смотрят на меня, как на чудовище. Как на хищника, который в любую секунду может вцепиться в горло и разорвать.


И они, в принципе, правы. Сделаю это, если понадобится ради моих целей.


В остальных случаях их взгляды вызывают только желание отмыться. Отмыться от личности, впившейся в меня когтями.

Мы с Ребеккой похожи.


Из нас сделали монстров, не спрашивая, чего хотим. Заставили принять роли, которые разъедают изнутри. Права голоса нам не дали, но у нас осталось будущее. То самое, которое я ей обещал.

Преодолеваем лестницу и сопровождающий шёпот за спиной. Втроем добираемся до кабинета отца.

Кулак поднимается к двери и трижды стучит. В ответ – тишина. Отец, как всегда, играет, заставляя нервничать и ждать.


Гнусный манипулятор. Все его игры знаю наизусть.

Наконец спустя минуту за дверью раздаётся знакомый голос, велящий войти. Стиснув зубы и загоняя зверя поглубже, открываю дверь и встречаюсь с ним взглядом.

Отец развалился в кресле. Ноги забросил крест-накрест прямо на стол, голубые глаза пронзают, словно рентген.

Не выражая на лице ничего лишнего, прохожу вперёд, закрывая собой парней. Намёк остаётся не замеченным: они занимают места по обе стороны, как передовая линия.

– Присаживайтесь, – кивает на свободные стулья.

Небольшая пауза – и всё-таки опускаю себя в кресло, как велено. Ноты в его голосе цепляют нутро тревогой. Внимательно отслеживаю каждое движение, каждую морщину на лице – ни одной опасной эмоции снаружи.

– Мы сделали всё, как вы велели, господин, – сообщает Гарри с лёгким сарказмом, за что сразу получает от меня пинок в голень.

Сейчас точно не момент для его шуточек.

– Сделал мой сын. Вы – всего-навсего пешки, – ухмылка очерчивает губы, взгляд скользит к моему лицу. – Я ведь прав, сынок?

От этого «сынок» подступает тошнота.


Я ему не сын.


Общие гены не делают нас родными. Он уничтожил мою прошлую жизнь. Я уничтожу его будущее.

Должен согласиться. Должен добить парней ради их же безопасности. Должен сыграть по его правилам.


Но внутри всё поднимается в протест. Эти двое не пешки. Они – семья.

– Нет, отец, – слова срываются резко, и всех, включая меня, накрывает волной удивления. Возникает острое желание ударить себя лбом о стол, но уже поздно. – Эти парни – мои люди. И только мне решать, кем они будут являться.

Брови отца ползут вверх. Он задумчиво оглядывает меня с ног до головы, будто пытается заглянуть прямо в мозг.

– Похвально, – медленно произносит. – Мне не будет стыдно отдать тебе свою империю, когда придёт моё время.

Каждое слово отдаётся сухим звоном в ушах. В его голосе слышу насмешку, скользящую под тоном.

Мне будет стыдно стать правителем кровавой империи, построенной на лжи и невинных смертях.

«И только от меня зависит, когда придёт твоё время, отец».

Эта мысль остаётся внутри. Смакую её, словно запретный алкоголь. Вижу перед глазами картину, как его эпоха заканчивается по моей воле, и внутри разгорается тихий, опасный огонь.

– Для меня это честь, – наклоняю голову, пряча глаза. Не должен увидеть ложь в словах и желание расплаты.

Отец тихо усмехается. От этого звука мышцы под кожей напрягаются до боли. Кулаки сжимаются так, что побелели костяшки.

Ещё не время. Не сейчас, Райан.

– Не ожидал, что один из самых верных мне людей окажется предателем, – лениво бросает он, меняя тему.

Взгляд поднимается выше, ловит его глаза, пытаясь выцепить хоть намёк на подозрение. Пусто. Ни одной тени догадки о том, что именно мы провернули с Марселем.

– Он был верен, но все замечали его проблему, – спокойно вступает Алекс, перетягивая внимание на себя, чувствуя, насколько я на грани. – Марсель был зависим, и это свело его с ума. В последние минуты жизни он признался, что не помнил тот день, будучи под сильным воздействием.

Рука отца подтягивается к подбородку. Он сжимает его пальцами, в упор сканируя нас жёсткими голубыми глазами.

– Если он признался, почему вы не дали ему помилование? – вопрос-западня, тонкая попытка ткнуть в чувство вины.

Не позволю.

– Зачем? – перехватываю инициативу, и взгляд отца тут же возвращается ко мне. – Чтобы каждый начал думать, что может воровать у нас, а потом прикрываться тем, что был под кайфом? Милосердие в нашей работе недопустимо, отец. Это слабость.

На секунду в его глазах вспыхивает что-то похожее на гордость. Искра гаснет так же быстро, как и появилась.

– Сегодня вы приятно удивляете, – произносит он с широкой, многообещающей улыбкой, от которой по спине пробегает знакомый холодок.

Знаю все его улыбки. Эта означает только одно: неприятности. Очередное задание, новая кровь, новая боль.

– Приятно слышать, господин, – продолжает провоцировать Гарри, не чувствуя, как в кабинете растёт напряжение.

Если этот клоун не научится вовремя заткнуться, однажды придётся вырвать ему язык.

– Вам будет ещё приятнее услышать остальную часть моего решения, – голос отца звучит почти добродушно.

Мы застываем, не давая себе даже дёрнуться.


Значит, задумал что-то ещё. Новый ход, новое поле.


Планировал завтра отправить парней в Чикаго – подальше от него. Но, похоже, жизнь только что сожгла этот план прямо у меня в руках.

– Парни завтра возвращаются в Чикаго, – его улыбка становится шире, если это вообще возможно. Золотой зуб блестит, как дешёвый трофей.

– Они вернутся не одни.

Сердце делает резкий скачок и переходит на бешеный ритм.

Что это значит?


Неужели что-то узнал? Это проверка?

Сталкиваюсь взглядом с ребятами. В их глазах то же непонимание и тот же лёгкий страх.


Мы все думаем об одном человеке. Мы все боимся за неё. Каждый из нас готов на любые жертвы ради этой девушки – как когда-то она была готова ради нас. Ребекка всегда шла первой под удар, если речь шла о нашей безопасности. Теперь все трое готовы сражаться и умереть ради её.

– Кого ты собираешься отправить с ними? – задаю вопрос, делая вид, что не улавливаю сути.

Отец пронзает меня взглядом, не убирая дурацкой улыбки.

– Тебя.

После этих слов сердце вновь ускоряется, переходя на орбитальные обороты. Гул собственного пульса оглушает.


Возможность быть рядом с ней делает внутри всё живым, болезненно ярким.


Но где подвох? Где ловушка?

Перспектива привести его влияние туда, где Ребекка чувствует себя в безопасности, – пугает до судороги. Дом, который она построила после всего, пережитого, – последнее место, куда хочу привезти чужую угрозу.


Готов сделать всё, но от этой идеи отказываюсь внутренне сразу.


Не смогу держаться от неё подальше, если окажусь настолько близко. Сойду с ума.

– Почему вы приняли это решение? – голос остаётся ровным, но внутри достигает кульминации то, что в груди всегда связано с её именем.

Любовь к этой женщине живёт в каждом атоме. Эти частицы сейчас будто сходят с ума, ударяются о кости и требуют свою. Внутри просыпается искра надежды: смогу увидеть её со стороны. Просто находиться рядом, поймать взгляд океана, один раз случайно задеть плечом, вдохнуть тот запах, который не забывается. Любить каждую линию её сильного тела и каждую трещину в душе, которую она прячет.

И всё это разорвёт меня, когда придётся снова уходить. Оставлять её одну.

– В Чикаго давно не было кровавых боёв, – лениво поясняет отец. – Тебе нужно будет развлечь и показать достойное шоу для инвестора в наше дело. Если победишь, он купит у нас самую крупную поставку.

Намёка на неё в его тоне нет. Только бизнес. Только кровь и деньги.

– Когда я должен уехать и вернуться?

Упираться не стану. Не могу.


Чёрт, насколько же слабым становлюсь, как только в эту игру вмешивается она.

Мысль о том, что отец ничего не подозревает, а у меня появится шанс увидеть Ребекку, дарит ту самую иллюзию свободы, от которой не в силах отказаться.


Даже если это будет всего один взгляд издалека.

– Через два дня уезжаете, – голос звучит окончательно. Мы втроём качаем головами, принимая условия. – В Чикаго даю тебе пять дней. За это время успей устроить бой, подготовиться и вернуться.

Пять дней Рая.


Пять дней дышать с ней одним воздухом.


Пять дней, когда смогу видеть свою любовь живой.

– Хорошо, отец. Я принесу тебе победу, – произношу вслух.

Он довольно улыбается и жестом показывает, что можем покинуть кабинет.

В груди взрывается одна-единственная мысль:

Чёрт возьми, я еду в Чикаго.


Еду к Ребекке.


## Глава 11


Castle in the Snow – The Avener feat. Kadebostany


Мой страх улыбается, а мой ужас поёт


Девушка с любовью улыбается парню, когда прошу пару весь оставшийся процесс съёмки смотреть только друг на друга.

Взгляды громче и красноречивее любых слов. В них прячутся чувства, которые хочется скрыть, и именно они выдают любовь, которую невозможно произнести вслух. Взгляд способен убить, пронзить прямо в сердце. Взгляд сильнее слов.


Эта истина давно отпечаталась во мне.

Несколько дней назад пришёл заказ на съёмку у озера Мичиган, и первым порывом было отказать. Это место только ранило бы сильнее. Но больше не позволяю себе быть той Ребеккой, которая вечно пряталась и сбегала от боли. Теперь иду навстречу, вцепляюсь в неё зубами – и выхожу победителем.

Сегодня у этой пары годовщина – пять счастливых лет, которые они захотели запечатлеть на камеру. Целый день фиксирую проявления их любви, и по мере того как пальцы нажимают на кнопку, грудь наполняет приятное тепло. Как могла когда-то думать, что любовь убивает?


Та «любовь», что разрушила всё внутри, любовью не была. Она даже рядом с этим словом стоять права не имеет. А та, что окрыляет, делает живым и настоящим, не способна убить. Она возрождает и даёт жизнь.

Девушка показывает парню язык, а в ответ он расплывается в улыбке, и в груди болезненно тянет, когда память вытаскивает тот день, когда Райан вернул меня к мечте. Благодаря ему и собственной упрямой силе духа вернулась к профессии, о которой мечтала подростком. Выучилась на режиссёра, подрабатываю фотографом – всё так, как хотела тогда, когда мир ещё казался простым.


Пока не получается отдать себя режиссуре полностью – воспитание дочери стоит на первом месте. Но однажды обязательно вернусь к этому. Сейчас единственный личный заработок – редкие фотосессии.


Уходя, Райан позаботился о том, чтобы я вообще могла не работать, оставив доступ к своим счетам. Но нужна отдушина. Нить, связывающая с ним. Поэтому продолжаю фотографировать людей, когда у Мелани находится время посидеть с Эйми.

Делаю последние кадры, бросаю быстрый взгляд на часы и замечаю, что отведённый час истёк. Пара в последний раз целуется, целиком растворяясь друг в друге, и приходится притворно кашлянуть, напоминая о своём присутствии.

– Съёмка окончена, – говорю громче, когда они подходят ближе. – Отправлю вам готовый результат на почту.

– Спасибо, – девушка благодарно улыбается и поспешно раскрывает объятия. Отвечаю тем же, прижимая её на секунду. – Никогда ещё процесс не был для нас таким приятным и уютным. С нетерпением буду ждать результата.

Слова греют так, что по коже пробегают мурашки. Этот лёгкий ток всегда был для меня знаком: двигаюсь в правильном направлении.

– Вы чудесны, – отвечаю искренне. – Обещаю, результат вас не разочарует.

Они смущённо улыбаются, ещё раз благодарят и уходят, держась за руки.

Долго провожаю их взглядом, пока силуэты не растворяются вдалеке.


Оставшись одна, прижимаю камеру к груди, вслушиваясь в её тихое тепло. Пальцы обводят каждый её изгиб, и внутри медленно распускается гордость – за себя, за путь, за то, что не сломалась. За то, что всё ещё живу своей мечтой.

Встряхиваю головой, возвращая ее в чехол и аккуратно убирая технику в рабочую сумку. Пора домой – к дочери и Мелани. Подруга затаила обиду: из-за навалившихся проблем так и не нашла времени объяснить ей причины приезда ребят и собственных тайных исчезновений. Продолжать тянуть нельзя. Нервировать Мелани – тоже.

Добираюсь до машины, бросаю сумку на заднее сиденье, устраиваюсь за рулём, включаю любимую группу на допустимой громкости и погружаюсь в альбом Chase Atlantic«Nostalgia».

Нога нажимает на газ, и машина несётся по трассе, а мозг отдаётся музыке.


Под хорошую музыку минуты летят быстрее. Хочется успеть ещё одну композицию, ещё немного утонуть в этой атмосфере, но впереди уже вырастают знакомые очертания дома, и с губ срывается грустный вздох.


Время бежит недопустимо быстро. Порой даже осознать не успеваю, что момент случился, – как он уже исчез. Именно это чувство гонит вперёд: замечать и проживать каждую секунду, даже самую короткую.

Стоит выйти из машины, как до слуха доносится крик Эйми. Навостряю уши, замираю на полушаге – и облегчённо выдыхаю, когда различаю счастливые визги.

Захожу в сад и замираю, уткнувшись глазами в картину хаоса. Моя дочь носится вокруг беседки с красками в руках, а Лиам с Мелани пытаются загнать её в импровизированную ловушку.

Мари так и не вернулась вчера. Никаких попыток её найти не предпринимала – Лиам попросил дать ей время, но этого «времени» всё меньше. У нас два дня, чтобы принять решение.

Перевожу взгляд на Эйми и только теперь замечаю: белоснежное платье дочери усеяно цветными пятнами краски, руки исполосованы разноцветными линиями до локтей.

Интересно, куда эти двое смотрели всё это время?

– Эйми, прекрати! – умоляюще тянет Мелани, раскрывая руки, но дочь только качает головой и удирает дальше.

– Твоя мама нас убьёт, – ворчит Лиам, осматривая разгром вокруг.

Подбираюсь к ним тихо, становясь за спинами.


Когда глаза Эйми замечают меня, поднимаю палец к губам, и она, всё прекрасно понимая, героически молчит.

– Да, она определённо собирается вас убить, – произношу тихо, но достаточно отчётливо.

Мелани и Лиам вздрагивают так, будто в них выстрелили, и синхронно плюхаются на землю, шипя от удара. Эйми заливается смехом.

Но веселье быстро сдувается, как только она сталкивается с моим строгим взглядом. Этот маленький чёртёнок точно не вёл себя образцово-послушно.


Краски вылетают из её руки прямо на траву, ладошки взлетают вверх – немой запрос «возьми на руки». И, разумеется, беру, даже не думая о том, что моя одежда моментально превращается в живой холст. Прижимаю дочь, целую в запачканную щёку, вдыхаю её сладкий, до безумия любимый детский запах.

– Итак, что произошло, пока меня не было? – переводя строгий взгляд на ребят, задаю вопрос с максимально спокойным тоном.

Оба старательно избегают визуального контакта, будто их вдруг заинтересовала собственная обувь.

Наконец не выдерживают.

– Мы с Мелани… – Лиам нервно почесывает затылок. – Немного отвлеклись на новый выпускJimmy Kimmel Live.

Конечно же.


Улыбка сама трогает губы. Знаю, кто настоящий фанат этого шоу. Мелани не пропускает ни одного выпуска – даже если вокруг всё будет гореть, она досмотрит эпизод до конца, а уже потом займётся спасением мира.

– Ясно, – киваю, не удержав небольшой смешок. – Мы с Эйми пойдём искупаемся и ляжем спать. А вы… пока разберётесь с этим красивым апокалипсисом в саду.

Ребята согласно кивают одновременно, и от этого синхрона начинаю смеяться сильнее. С появлением Эйми их стало гораздо проще держать в лёгком напряжении.

– Мама, не хочу, – тут же возмущается Эйми, услышав ключевое слово, но маленькая рука уже тянется к глазам, с усилием их протирая. Сонливость выдаёт её с головой.

– Милая, ты у меня сильная девочка? – спрашиваю мягко. В ответ следует уверенный кивок. – А чтобы сильной оставаться, нужен отдых. Я вижу, как ты устала. Поспишь пару часов, а потом мы сыграем в принцесс. Договорились?

Эйми сильнее обвивает руками шею, прижимается так крепко и доверчиво, что глаза предательски влажнеют.

Добираемся до ванной, и не отпуская её с рук, открываю кран, наполняя ванну. Хочется ещё немного подержать этот маленький тёплый комок у сердца.

Когда воды становится достаточно, опускаю дочь на пол, помогаю снять испорченное красками платье и расплетаю косы. Уставшая принцесса сегодня позволяет ухаживать за собой без сопротивления.

Помогаю забраться в воду, беру мягкую мочалку и начинаю намыливать её кожу.

– Мама! – верещит Эйми, когда добираюсь до подмышек. – Щекотно!

Намеренно продолжаю, смакуя её заливистый смех. В ответ она с азартом брызгает в мою сторону, и лицо заливает тёплая вода. Смеюсь, пару раз брызгаю в ответ, вызывая новый взрыв визга. Наши купания редко бывают спокойными, да и не хочется, если честно. Каждую такую шумную минуту проживаю с наслаждением.

Через полчаса выбираемся из ванной обе мокрые, но абсолютно счастливые. Эйми прижимается ко мне, уткнувшись носом в плечо, глаза уже закрыты. Вода окончательно доконала остатки её сил, что только облегчает задачу с укладыванием.

Заношу её в комнату, укладываю в постель, аккуратно закутываю одеялом. Носик морщится, но дочь послушно зарывается в подушку и позволяет сну накрыть её.

Ещё пару минут сижу рядом, вслушиваясь в дыхание. Оно быстро становится ровным и спокойным. Беру радио-няню, наклоняюсь и мягко целую в лоб.

Голоса ребят доносятся из гостиной, поэтому направляюсь туда, внутренне собираясь с силами. Разговор обещает быть непростым.

Мелани и Лиам сидят на диване, между ними – две тарелки с нарезанными фруктами. При моём появлении подруга тут же отодвигает тарелку подальше и впивается в меня нетерпеливым взглядом.

– Я ждала этого разговора два дня! – возмущённо заявляет, едва я подхожу ближе. – Вы оба что-то скрываете, и мне это не нравится.

Подбородком она по очереди указывает на меня и Лиама, сощуривает ярко-зелёные глаза. Спокойная Мелани – моя любимая версия. В злом состоянии с ней куда сложнее.

– Меня снова преследуют, – выдыхаю, плюхаюсь рядом на диван.

Подруга подскакивает, руки нервно поднимаются вверх.

– Ребекка, сейчас не время для шуток.

Как бы хотелось, чтобы это была шутка.

– Это не шутка, Мелани, – тихо, но твёрдо подтверждает Лиам. Пальцы сами тянутся к его руке, и сжимаю её, чувствуя ответное тепло.

Глаза Мелани расширяются, зрачки становятся крупнее от шока. Она обратно падает на диван, вцепляясь в копну своих золотистых, кудрявых волос.

– Объясните, – просит уже тише, бегая взглядом между нами.

Глубоко вдыхаю и начинаю.


Рассказ получается длинным и вязким. Говорю о письме и протягиваю его ей. О том, что нашли в домике. О требованиях преследователя. Наконец позволяю себе выговориться, сбросить груз, который два дня давил на грудную клетку.

К концу рассказа глаза Мелани становятся такими круглыми, что кажется, вот-вот выкатятся из орбит.

– Что мы теперь будем делать? – спрашивает она с ужасом, и это чувство мгновенно перекатывается на меня.

Действительно. Что мы будем делать?

Необходимо защитить дочь. Нашу дочь. Обеспечить ей безопасность, если Мари решит не подчиняться условиям психопата.

– Нужна охрана, – выдыхаю, чувствуя, как голос наполняется паникой. – Не хочу, чтобы он добрался до… моей дочери.

Хотела сказать «нашей», и это желание режет изнутри. Но Райана сейчас нет. Ещё нет…

Мысленно напоминаю себе, что паника убивает и никогда ни к чему хорошему не ведёт. Приходится усилием воли заставить себя успокоиться. Нужна холодная голова – ради Эйми, ради семьи, ради себя.

– В этом нет необходимости, – неожиданно произносит Лиам.

Слова обжигают. Отпускаю его руку, толкаю в плечо, требуя объяснений без слов. Лиам поворачивается, встречает мой взгляд и отвечает таким же уверенным.

– У тебя есть охрана уже три года, – говорит спокойно. – Она достаточно сильна и ей не нужна подмога. Думаю, именно поэтому преследователь и решил зайти к тебе через нас с Мари.

Мир на секунду едет с рельсов.


Райан всё это время держал возле меня охрану? Как он провернул это? Как отец позволил? Знает ли он об Эйми? Почему охрана – нормально, а звонок или сообщение – нет?

В голове вспыхивает тысяча вопросов, ни один из которых не получает ответа. Вместо этого появляется тупая, тянущая боль в висках.

Снова тайны. Снова полуправда. Снова скрытые от меня детали, о которых в праве знать в первую очередь.

Сколько можно?

Резко поднимаюсь с дивана и направляюсь к выходу. Стены начинают давить. Внутри всё требует воздуха и пространства.

– Куда ты? – ребята кричат одновременно, но останавливаться не тянет.

– Мне нужно подумать, – бросаю через плечо и продолжаю идти.

Шаги сами ведут к конюшне. Там, среди запаха сена и лошадей, легче сбросить с плеч груз. Хочется хотя бы на мгновение забыться.


Старалась не злиться на Райана. Старалась понимать. Но он скрывает слишком много, и скоро это сведёт с ума.

Нужен разговор с парнями. Нужны ответы, и придётся их выбить. Три чёртовых года в неведении – слишком большой срок.


Райан нужен. Хоть на мгновение, хоть на секунду.

Телефон внезапно оглушает громким сигналом сообщения. Рука сама тянется в карман джинсов, пальцы начинают покалывать, сердце болезненно сжимается. Предчувствие? Интуиция?


Торопливо достаю мобильный, готовясь к худшему.

Преследователь?

Нет.


Гарри.

«Стерва, встретимся завтра по указанному ниже адресу. Требования: открытая одежда и сексуальное бельё».

Уголки губ поднимаются сами. Останавливаюсь в проходе между денниками и печатаю ответ.

Мы с Гарри за эти годы сблизились. Он был рядом, когда целую неделю не вставала с постели после ухода Райана. Именно этот придурок вытаскивал меня из постели, заставлял есть, дышать, жить дальше. Именно он вселил веру в то, что Райан справится и у него всё будет хорошо. Благодаря Гарри удалось пережить ту дыру в груди и довольно быстро взять себя в руки.

«Пытаешься соблазнить меня и заманить в сомнительный район?» – отправляю.

Сообщение вызывает не только улыбку, но и настороженность.


Гарри всегда приезжал ко мне сам, под любым предлогом, лишь бы увидеть Эйми. Его нынешняя просьба кажется слишком странной, и внутри шевелится тревога.

Ответ не заставляет себя ждать:

«Ты раскрыла мой план. В следующий раз буду изобретательней.»

Хмурюсь, вглядываясь в текст.


Он явно уходит от темы.


Что за день сегодня такой? Одни сплошные тайны и недоговорённости.

«Не увиливай, клоун. Что происходит? Зачем мне приезжать завтра на этот адрес?» – пальцы быстро стучат по клавиатуре.

Нервно закусываю губу, глядя на экран. Чёрные точки появляются и исчезают, мучительно подогревая ожидание.

Наконец сообщение приходит:

«Завтра всё узнаешь, если приедешь. Поверь, ты не пожалеешь.»

Сдерживаю порыв швырнуть телефон о стену, просто сильнее сжимая его в ладони.


Гарри шутит, переворачивает всё в игру, чтобы увести от главного.

Осознание обрушивается так резко, что мир на секунду теряет опору. Колени едва не подгибаются. На долю мгновения кажется, что сердце остановилось, а лёгкие забыли, как работать.

Надежда вспыхивает в груди ярко и болезненно.

Неужели?..

## Глава 12


Cold Water – Major Lazer feat. Justin Bieber & MØ

А если тебе кажется, что ты идёшь ко дну, я сразу же прыгну к тебе,


В холодную, холодную воду, ради тебя.


И даже если жизнь разведёт нас далеко друг от друга…


Еду в Чикаго.

Эта мысль до сих пор не желает укладываться в голове. Сознание отказывается принимать её как реальность, и вместо радости внутри только тревога. Ничего не бывает беспричинно. У отца каждый жест – ход в многолетней партии.

Мы сидим в машине напротив моего дома, втроём, в тягостном молчании. Каждый варится в своих мыслях, перебирает возможные причины решения отца, ищет ловушку, подвох, скрытый мотив.

Тишину разрезает только щелчок зажигалки. Не могу перестать играть с огнём: щёлк – вспышка света, щёлк – темнота. Небольшое жёлтое пламя становится единственным источником света в салоне, вырывая наши лица из мрака.

– Собираешься ли ты с ней встретиться? – Гарри нарушает молчание, и его голос звучит серьёзно, без обычной клоунской интонации.

С ней.


С Ребеккой.

Нет.

Сердце разрывается от этого решения, но иначе нельзя. Стоит отцу узнать о ней, надавить на эту слабость – и всё пойдёт ко дну. Не могу выставить Ребекку мишенью. Собственные желания не стоят её жизни.

– Нет, – отзываюсь коротко.

Парни выдыхают одновременно, тяжело и разочарованно.

– Ты должен с ней встретиться, – грубо бросает Гарри, и командные нотки в его голосе обжигают изнутри.

Всю жизнь лишён свободы. Лишён выбора. Лишён права решать за себя. Вокруг только приказы, требования, контроль и цепи, которые сверкают золотом, но от этого не становятся легче.

Кулак сам собой обрушивается на руль. Удар гулко отдаётся в салоне, пальцы ноют, но это не облегчает ни ярость, ни боль.

– Я сказал «нет», Гарри, – разворачиваюсь к нему, впиваясь взглядом так, чтобы он понял, на какой грани сейчас нахожусь. – И это не обсуждается.

Пальцы дрожат, и приходится сжимать их в кулак, чтобы взять себя в руки.

– Ты нужен ей, Райан, – Гарри не отступает. – Сейчас – как никогда раньше. Твой отец не узнал ни о телохранителях, которых ты поставил к ней. Ни о том, что дом оформлен на Ребекку. Ни о счёте, который ты регулярно пополняешь. Ему плевать, что ты делаешь, пока выполняешь приказы и приносишь деньги. Прекрати сомневаться в своих людях. Мы сделали всё для её защиты – и сделали это хорошо. Она не дрогнет. И мы будем продолжать защищать её ценой собственной жизни.

Зажмуриваюсь, словно это может выдавить из головы вспыхнувшую надежду. Нельзя. Не имею права.


Уже однажды был слишком самоуверен. Уже однажды решил, что всё под контролем.

Эбби – цена моей уверенности.

– Это не сработало с Эбби, – выдыхаю, чувствуя, как внутри всё сжимается. – Больше не собираюсь рисковать.

Хватает одного воспоминания, чтобы точка срабатывания в душе сдвинулась обратно.

Открываю дверь и выхожу из машины, резко захлопывая её, направляясь к дому. Надо собрать сумку в Чикаго.

Только после этих слов до Гарри окончательно доходит суть. Он слишком хорошо знает, что стоило нам то решение.


Эбби лишилась ног, лишилась балета. Лишилась своей мечты.

В доме горит свет во всех окнах – значит, мама ещё не спит. Открываю дверь и сразу оказываюсь в объятиях громкого звука телевизора – идёт на всю громкость из гостиной.

Прохожу по коридору и намеренно поднимаю взгляд на фотографии на стенах. На улыбающуюся Эбби в пачке. На счастливые моменты до аварии. Вынуждаю себя смотреть. Смотреть на то, чего её лишил, и медленно душить в себе любую надежду, связанную с риском для других.

В гостиной нахожу маму и Эбби, утонувших в диване и в скомканных салфетках. Судя по количеству, они плачут не первый час.

Внутри теплеет, когда замечаю, как сестра прижимается к маме, не отстраняется, не закрывается. Она услышала меня. Маленькая часть груза слетает с плеч. Ноша всё ещё тяжёлая, но уже не давит так, как раньше.

На экране идёт похоронная процессия, они обе смотрят не отрываясь, вытирая красные глаза. Настолько поглощены происходящим, что сразу даже не замечают меня.

– Детройту стоит ожидать затопления? – лениво бросаю, опираясь о дверной косяк.

Мама и Эбби синхронно вздрагивают и тут же швыряют в меня мокрыми салфетками. Выражения лиц – убийственные: красные носы, опухшие глаза, дрожащие губы.

– Стоит ожидать убийства! – громко объявляет Эбби, шлёпнув по паузе на пульте.

На губах мамы появляется счастливая улыбка, когда она видит реакцию дочери. Жизнь постепенно возвращается к Эбби.


Гордость распирает грудь.


Мою семью не сломать, мы сильнее всей жестокости мира. Мы сломаемся в процессе, но в конце выйдем чертовыми победителями.

Подхожу ближе, целую маму в щёку и тут же ловлю ревнивый взгляд сестры. Ухмыляюсь, хватаю Эбби за волосы и чуть тяну на себя. Она отвечает несколькими несильными ударами по плечу и звонким смехом – таким искренним и ярким, что сердце на секунду сбивается с ритма.

Моя семья стоит любого риска. Стоит свободы. Стоит той тьмы, через которую пришлось пройти и которую пришлось принять в себе. Дойду до конца ради них. Ради того, чтобы каждый день слышать смех Эбби и видеть улыбку мамы. Они заслуживают жизнь без страха, и я вырву эту свободу зубами.

– Я уезжаю, – слова выходят слишком резко и сразу разбивают их улыбки, меняя выражения лиц на грустные.

Мамины ладони тут же ложатся мне на щёки, мягко фиксируя голову. Она всматривается в глаза, будто пытаясь прочитать в них правду, которую я никогда не позволю ей увидеть. Опрокидываю на дно души всю тьму, прячу как можно глубже, чтобы ни один её луч не запятнал их свет. Смягчаю взгляд и накрываю её руки своими.


Она никогда не узнает, какое чудовище выросло из её сына. И никогда не станет бояться меня.

– Куда? Зачем? – спрашивает тихо, не отпуская лицо.

– В Чикаго. На пять дней, – выдыхаю, и вижу, как на её лице появляется крохотное облегчение.

Разлука в два года, когда по приказу отца создавал бизнес в Чикаго, ударила по ней сильнее, чем по мне. Они были здесь одни, а выбора у меня не было. Тогда ослушаться отца не мог.

– Бизнес? – подаёт голос Эбби, и в её теле мгновенно появляется напряжение.

– Бой, – не утаивая, озвучиваю правду. – Должен выиграть и вернуться обратно.

Мамины руки медленно сползают с моего лица. Плечи слегка опускаются. Она знает, что делаю всё это по принуждению, и не может ничего изменить. Беспомощность её тяготит. Но она не знает всей правды. Она не знает, что ее сын убийца и чудовище на ринге.

– Ты победишь, мой сильный мальчик, – её голос звучит неожиданно твёрдо и уверенно.

Я сильный только благодаря людям, которых люблю.

Эбби ловит мой взгляд и вдруг раскрывает руки, предлагая объятия. Замираю, не сразу веря в то, что вижу. Она не обнимала меня первой с момента аварии. Уголком глаза замечаю, как у мамы дрожат губы: она понимает, чего это стоит сестре.

Недолго раздумывая, сокращаю расстояние и заключаю её в своих руках.

Она кажется такой хрупкой, будто достаточно чуть сильнее сжать, и Эбби рассыпется, как тонкий фарфор. Обнимаю осторожно, но она не обращает внимания на мою сдержанность – прижимается ещё крепче, цепляется пальцами за футболку.

– Прости меня, Райан, – её шёпот возле уха выбивает почву из-под ног.

За что она просит прощения?

Пытаюсь чуть отстраниться, чтобы заглянуть сестре в глаза, найти там ответ. Но Эбби упорно не отпускает, словно боится, что если разожмёт руки, то уже не сможет повторить этот жест.

– Эбби, отпусти его, – мама смеётся, кладёт ладони мне на плечи. – Моя очередь.

Сестра размыкает объятия и почти сразу отворачивается, пряча взгляд. Ответы ускользают вместе с её вниманием.

Мама обвивает руками шею и повисает на ней, как будто я – её якорь. Как будто весь мир держится на этих объятиях.

Прижимаю её к себе и закрываю глаза. Запах лаванды и выпечки накрывает, возвращая к дому, к детству, к тем временам, когда всё было проще. Когда тьма ещё не забралась под кожу.

Телефон подаёт сигнал входящего сообщения. В груди сразу возникает ощущение, что время почти вышло.

– Мне пора, мам, – шепчу, мягко ослабляя объятия. В последний раз вдыхаю её запах и делаю шаг назад.

Мама медленно отпускает, чуть толкает в плечо – не потому, что хочет выгнать, а потому что знает: если не отпустит сейчас, снова накинется с объятиями и больше не выпустит.

Эбби по-прежнему смотрит мимо, упёршись глазами в белую стену, будто там написан ответ на все вопросы.

– Я вернусь. Не переживайте обо мне, – стараюсь придать голосу уверенности.

Мама кивает, и выхожу из гостиной, направляясь в свою комнату, всё ещё переваривая её «Прости меня».


Что она имела в виду? И как вытянуть из неё признание?

В комнате открываю шкаф и начинаю сбрасывать в чёрную сумку всё необходимое, заставляя себя выбросить из головы лишние мысли. Джинсы, футболки, боксёры, несколько рубашек, кроссовки. Движения механические, быстрые.

Когда с одеждой покончено, тянусь на дальнюю полку и достаю небольшую коробку.

Наши фотографии с Ребеккой.

Когда мы жили вместе, она не выпускала камеру из рук. Снимала всё: как готовлю завтрак, как занимаюсь в спортзале, как улыбаюсь, как мы целуемся, как обнимаемся. Каждую мелочь нашего дня она превращала в кадр. Каждый момент фиксировала так, будто боялась его потерять.

Перебираю снимки и выбираю один. С той самой кухни, где Ребекка стоит, перепачканная остатками сгоревшей еды, а на лице сияет счастливая, немного виноватая улыбка. Первый и последний раз, когда она пыталась приготовить для меня завтрак.

Губы сами растягиваются в улыбке. Осторожно кладу фотографию на дно сумки и закидываю сверху одежду, пряча её от чужих глаз, но не от себя. Хочется, чтобы хоть какая-то часть Ребекки поехала со мной.

Сердце начинает ныть сильнее, пульс ускоряется. Приходится подождать пару секунд, пока дыхание выровняется, прежде чем взять сумку и выйти на улицу.

Парни всё ещё сидят в машине.

– Почему так долго? – недовольно бросает Гарри, едва открываю дверцу.

– Прощался с Эбби, – мой ответ заставляет его замолкнуть и напрячься.

Завожу двигатель, и машина плавно трогается с места, катясь в сторону аэропорта.

Через два часа нога ступит на землю, которую до сих пор считаю домом.


Через два часа буду дышать с Ребеккой одним воздухом.


Через два часа снова почувствую себя свободным.

Но как сдержаться и не встретиться с ней?


Как не ворваться в её жизнь и не разрушить тщательно выстроенную для нее защиту?


Как выдержать ещё месяцы без своей женщины?

Как, чёрт возьми?

Хочется зарычать от досады. Желания поднимаются изнутри, рвутся на свободу, заглушая здравый смысл.

Перед глазами вдруг всплывает перевёрнутая машина. Металл, скрученный в уродливый ком, запах бензина и крови. Искалеченные ноги Эбби. Её мёртвый, потухший взгляд, когда врач произносит: «Она больше никогда не сможет танцевать».

Холодный пот проступает на коже, в висках начинает гулко стучать. Перед глазами расплывается тёмная дымка. Нога сама вдавливает педаль тормоза до упора.

Машина резко останавливается, шины визжат, звук режет по нервам, вызывая острую, пульсирующую боль в черепе.

– Какого чёрта?! – рычит обычно сдержанный Алекс, хватает меня за плечи. – Райан, ты в порядке?

Его слова будто доносятся издалека. Остаюсь там, в собственной голове, удерживая перед глазами одно решение.

Я сдержусь. Не появлюсь в её жизни, пока мой отец жив.

Нет.


Я не встречусь с Ребеккой в Чикаго.

## Глава 13


idontwannabeyouanymore – Billie Eilish


Мы совершили все возможные ошибки,


Ведь только ты знаешь мои слабости


Весь день тянется в нервной лихорадке. Ни минуты покоя.


Пыталась отвлечься на Эйми – играли, рисовали, смотрели мультики, но мысли всё равно упрямо возвращаются к одному: к завтрашней встрече с Гарри.

Страшно даже не от того, что он скажет, а от надежды.


Пугает сам факт, что внутри ещё живо это безумное «а вдруг». Вдруг именно сейчас что-то изменится. Вдруг он будет там. Вдруг чудо.

Говорят, со временем отпускаешь человека, который ненадолго вошёл в твою жизнь, а потом исчез без следа. Говорят, воспоминания тускнеют, внимание переключается на других мужчин, чувства стираются.

Как мне забыть Райана?

И, главное, хочу ли я этого?


Ответ очевиден: нет. Отказываюсь даже мысленно примерять на себя эту перспективу. Отказываюсь верить в сценарий, в котором нас больше не существует.

Мы прошли слишком многое. Слишком часто судьба пыталась разорвать нас в клочья, разбросать по разным сторонам. Такие испытания не выдаются просто так, ради развлечения вселенной. Всё, через что мы прошли, не может закончиться пустотой.

Как отпустить человека, который подарил жизнь во всех смыслах?


Который верил, когда опустились руки и в зеркале виделась только сломанная, бесполезная девчонка?


Который шаг за шагом вытаскивал из грязи, из крови, из прошлого?

Райан сделал всё, чтобы после его ухода у меня были лучшие годы. Ушёл, но перед этим исполнил каждую мечту.


Подтолкнул вернуться к заброшенному хобби, дал возможность получить образование, о котором боялась даже думать.


Чёрт, он подарил мне лошадь. Подарил дом. Подарил ощущение семьи и будущего.

Приходится признать: без него была слабой.


Рядом с ним родилась другая сторона – сильнее, жёстче, живее. Да, внутри всё ещё полно трещин, но с ним даже сломанная версия себя умеет быть счастливой.

Поэтому не отпущу. Буду ждать. Буду верить. И в конечном итоге мой мужчина вернётся. Победит прошлое и даст нам новое настоящее.

У нас будет будущее.

Сердце грохочет в груди так громко, что звуки вокруг становятся ватными. Глубоко втягиваю воздух, стараясь разогнать подступающую паническую атаку. Пальцы дрожат, когда лезу в сумку за ключами от машины. Нащупываю прохладный металл – и тут же роняю связку обратно.

В таком состоянии за руль нельзя.


Определённо нельзя.

– Картер, – знакомый голос за спиной заставляет подпрыгнуть на месте.

Мари кладёт ладонь на плечо и разворачивает к себе. Чёрные, колдовские глаза внимательно сканируют лицо.

– Ты меня напугала, – хрип срывается сам собой, руку с её плеча сбрасываю чуть резче, чем следовало бы.

Взгляд волчицы сразу падает на мою дрожащую кисть. Брови стягиваются в напряжённой складке.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает, шагая ближе.

Язык почти привычно готов выдать ложное «да», но останавливаю себя. С этим закончено. Больше ни себе, ни другим не вру про «всё нормально».

– Нет, – признаюсь и отпускаю сумку, прекращая бесполезные попытки достать ключи.

Мари без лишних слов перехватывает ремешок, молниеносно выуживает изнутри ключи, одним нажатием разблокирует машину. Двигается, как всегда, уверенно, спокойно, по-королевски.

Подходит к водительской двери и бросает на меня цепкий взгляд через плечо:

– Я отвезу.

В её командном тоне есть что-то странно успокаивающее. Паника чуть отступает, зато просыпается раздражение. Первое желание – выдернуть её из-за руля и послать подальше. Но гнев приходится приглушить. В таком состоянии реально могу устроить аварию.


Эйми нужна живая мать.

Вздыхаю и обхожу машину, устраиваюсь на пассажирском сиденье. Дверь захлопывается, ввод в GPS нужного адреса снова будоражит тревогу. Странное предчувствие только крепнет, но понять, к чему оно, не получается.

Краем глаза слежу за Мари. Она сосредоточена на дороге. Длинные густые волосы стянуты в высокий хвост. Подтянутое тело в облипку обтягивает спортивная форма, кожа блестит лёгкой испариной – явно до этого долго колотила грушу или загоняла себя тренировкой.

– Что ты делаешь у моего дома? – задаю вопрос, который вспыхнул в голове, как только услышала её голос.

На руле побелевшие костяшки пальцев, кожа на них стёрта, покрасневшая. Видно, как долго выбивала из себя лишнее.

– Я приняла решение, – голос звучит жёстко и непривычно тяжело.

Тело замирает. Даже дышать перестаёт получаться.


От её решения зависит вся следующая комбинация, которую затеял наш преследователь.

Молчу. Не прошу, не давлю, не пытаюсь повлиять. Это её выбор, и только её.

– Я отказалась от дела, – наконец произносит Мари. – И закрыла расследование.

Скорость слегка возрастает, машина почти незаметно берёт больше, чем положено, но девушка вовремя одёргивает себя и возвращает привычную манеру езды, словно ничего особенного не сказала.

Благодарность подступает к горлу, но знаю, что подобные вещи она не переносит. Любые проявления «спасибо» для неё – почти как издевательство.

Любопытство оказывается сильнее самоконтроля.

– Почему? – вопрос срывается раньше, чем успеваю прикусить язык.

В ответ приходится выдержать гробовую тишину. В салоне слышно только её тяжёлое, прерывистое дыхание и еле уловимый шум дороги. Думаю, ответа не последует, но, когда впереди вырастает нужное здание, Мари всё-таки отвечает:

– Я вижу, как ты беспокоишься о своей дочери, – проговаривает, не отводя взгляда от дороги. – Вижу, как стараешься дать ей безопасное будущее. Поэтому не могла поступить иначе.

Эти слова открывают другую сторону Мари.


Не холодную, циничную хищницу организации, а женщину с материнским сердцем, которую обожгли когда-то так же, как меня.

– Вернусь к расследованию, когда этот сукин сын попадётся, – добавляет она уже в привычной манере. – А теперь проваливай.

Улыбка сама собой появляется на губах.

– Думала, чувства для тебя – это что-то отвратительное, – прищуриваюсь.

Мари ухмыляется, сразу разблокирует двери – прямое «выметайся».

– Вылазь. Доберёшься на такси. Машина мне нужна.

Брови взлетают вверх. Кулаки чесаться начинают при виде её самодовольной физиономии. Но мысленно возвращаюсь к тому, от чего сейчас она отказалась ради моей семьи.


Закатываю глаза, открываю дверь и выхожу. На прощание, высунув руку, демонстративно показываю ей средний палец.

Мари только сильнее давит на газ и срывается с места, не жалея резины моих шин.

Остаюсь одна перед громоздким зданием и вновь прокручиваю в голове номер квартиры. Зачем Гарри позвал именно сюда?


Это точно не похоже на его жилище. Больше напоминает тщательно подобранную декорацию. Прикрытие.

А вдруг… Райан?

От самой мысли к горлу подступают слёзы. Разум шепчет, что не стоит обманывать себя. Знаю, что войду в квартиру без него и выйду оттуда, скорее всего, с очередной трещиной в сердце. Но надежда не умеет слушаться логики.

Ладони вспотели, когда захожу внутрь и выбираю лестницу вместо лифта, растягивая путь и пытаясь выровнять дыхание.

Сердце, наоборот, лишь ускоряет ритм.


Тук-тук-тук-тук-тук.

Кажется, ещё чуть-чуть – и выпрыгнет из груди или просто остановится.

Перед дверью с номером «64» останавливаюсь, поднимаю руку и нажимаю на кнопку звонка.

Спустя секунду дверь распахивается. На пороге – Гарри, растянувшийся в дурацкой, широкой улыбке. Не давая договорить, стискивает в своих объятиях, прижимая к себе.

Сердце падает куда-то в живот.


Не он.

Обнимаю в ответ, вкладывая усилие в то, чтобы удержать слёзы под контролем. Разумеется, знала, что Райана здесь не будет. Это не уменьшило боль.

– Как дела? – спрашивает Гарри, отстраняясь и вглядываясь в лицо.

Пару раз моргаю, приводя мысли в порядок, и натягиваю почти искреннюю улыбку:

– Ничего нового. Эйми продолжает сводить меня с ума.

Глаза Гарри тут же вспыхивают при упоминании дочери. В груди теплеет. У моей девочки будет большая, неидеальная, но своя семья. Люди, которые будут рядом. Которые не бросят, защитят, если придётся – убьют и умрут за неё.

– Привет, Ребекка, – знакомый голос раздаётся за спиной Гарри.

Резко оборачиваюсь и едва не подпрыгиваю от радости.

Алекс.

Отталкиваю Гарри в сторону и буквально влетаю в объятия Алекса. За последние три года мы сильно сблизились. Этот человек не раз спасал от срывов: брал мои руки в свои, сжимал пальцы и тихо, настойчиво просил слушать только его.

Его слова до сих пор звучат в голове, когда накатывает истерика и поднимаются разрушительные мысли:


«Прекрати убивать себя, Ребекка. Он хотел, чтобы ты жила. Райан сделал всё для твоего счастья – и продолжит делать. Дай ему время, и он вернётся. Ты должна быть сильной. Ради себя, ради него, ради вашего будущего».

– Надеюсь, вы больше не планируете исчезнуть и снова бросить меня? – спрашиваю с наигранным упрёком, отпуская Алекса.

Парни переглядываются и синхронно улыбаются.

– В ближайшем будущем не планируем, – отвечают одновременно.

Смеюсь от их хорового ответа.

– Не повторяй за мной, холодный придурок, – тут же возмущается Гарри.

Бросаю на него неодобрительный взгляд. Это прозвище мне не нравится. Алекс не холодный – по крайней мере, не с нами.

– Прекрати вести себя как ребёнок, – бурчу, закатывая глаза.

Но весёлое настроение держится недолго. Стоит сделать пару шагов вглубь квартиры, как мышцы сами напрягаются. Посреди комнаты стоит рыжеволосый парень и буквально прожигает меня взглядом, оценивая.

Он чертовски хорош: рыжие волосы в художественном беспорядке, зелёные глаза ловят лучи солнца из окна, лицо усыпано веснушками.

Парень поднимается с дивана, поправляет объёмную серую кожаную куртку и протягивает руку:

– Я Тайлер, – с мальчишеской ухмылкой представляется. – А ты тот самый тигрёнок?

Слова бьют прямо в грудь. Делаю шаг назад, машинально тянусь к кулону на шее, сжимаю его в кулаке.

Тигрёнок.


Слишком давно никто так меня не называл. Это слово с чужих губ звучит чужеродно, ломает защиту, открывая настежь воспоминания.

Но откуда он знает? Что это значит?

– Осторожней со словами, Тайлер, – появляется рядом Гарри, ухмылка раздражающе широкая. – Ему это не понравится.

Ему.


Райану.

Что, чёрт возьми, происходит?

Взгляд сам собой темнеет. Парни быстро считывают моё состояние, и улыбки исчезают.

Алекс подходит ближе, кладёт ладони мне на плечи, сжимает, пытаясь заземлить:

– Присядь. Нужно поговорить.

Его спокойный голос немного выравнивает шторм. Послушно опускаюсь на диван. Либо они объяснят всё сейчас, либо мне придётся вытащить правду силой.

Напряжение сжимает тело так сильно, что слышу даже собственный пульс. Сердце бьётся об рёбра, как запертая птица, носком ботинка невольно отбиваю нервный ритм по полу.

Парни рассаживаются напротив, при этом всё же косо поглядывают в сторону коридора, где входная дверь. Тишина висит густо, давит.

Выбиваю каблуком ещё более громкий стук – привлекаю их внимание к себе. Вспыльчивый характер никуда не делся, как и монстр внутри. Эта часть меня всегда готова прорваться наружу, стоит кому-то слишком близко подойти к границам.

Алекс первым переводит взгляд на меня, но почти сразу переключается на Тайлера, и в серых глазах мелькает вина.

– Тебе нужно вступить в фальшивые отношения, – наконец произносит.

Брови мгновенно сходятся, злость вспыхивает, как бензин от спички. Смотрю на него так, будто уже прикидываю, с какой силой зарядить по челюсти.

Едва успеваю подняться с дивана, чтобы воплотить мысль в действие, как Алекс вскидывает ладони вверх, призывая дослушать:

– Это нужно для твоей безопасности, – продолжает он.

Делаю шаг к выходу, готовая просто уйти, пока мозг окончательно не вскипел.

– И безопасности Эйми, – добавляет.

Тело тут же напрягается, спина выравнивается, будто кто-то дёрнул за невидимую струну. Опускаюсь обратно.

– Нам грозит опасность? – спрашиваю, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Оба синхронно качают головами. Ложь читается даже по тому, как напряглись челюсти.

– Скажите правду, – голос режет воздух.

Молчание в ответ.


Скорее всего, это связано с Райаном, и он запретил им раскрывать детали.

Разочарованно качаю головой и встаю. Сколько можно вариться в казане из тайны и полуправды? Всю жизнь вокруг одно и то же: одни скрывают, другие прикрывают, и в итоге меня снова оставляют в дураках.

– Это просьба Райана, – голос Гарри останавливает в дверном проёме. В интонации слышится сожаление.

Но сожалением ничего не исправить. Они даже не попытались рассказать мне всё с самого начала, а теперь хотят, чтобы я спокойно вписалась в их схему.

Слишком долго пыталась относиться ко всему с пониманием. Но железной меня никто не делал.


Эта бесконечная секретность выжигает изнутри, оставляя минимум сил на главное – на дочь. Если Райан хочет, чтобы я следовала его просьбам, он должен хотя бы раз в жизни сыграть честно.

Вопрос касается не только меня. Речь о жизни Эйми.

– Тогда передай Райану, – разворачиваюсь к парням, – что если он хочет, чтобы я следовала его указаниям, пусть сначала озвучит вескую причину. И, возможно,возможно, я подумаю над предложением фальшивых отношений во имя нашей с Эйми безопасности.

Разворачиваюсь и выхожу из квартиры, игнорируя крики за спиной, просьбы вернуться и договорить.

Больше не могу.

Слёзы подступают к глазам, вырывается тихий всхлип. Прижимаю ладонь к груди – сердце не торопится замедлять ход.

Так сильно скучаю.


Так сильно надеялась увидеть его хотя бы издалека. Взамен получила ещё больше тайн и новый виток страха за дочь.

Но больше всего ранит не предложение, а осознание: Райан не выйдет сейчас из-за угла. Не появится в дверях. Не обнимет.

Слишком много надежд, в итоге оставивших только пустоту.

Слёзы затуманивают взгляд, из-за чего умудряюсь споткнуться о собственные ноги. Шиплю от боли, ударяю кулаком по стене, пытаясь выбить из себя хотя бы часть бушующего внутри. Но вихрь остаётся, мотает по кругу, доводя до белого каления.

Приходится остановиться. Сделать несколько глубоких вдохов. Истерика ничем не поможет.

Игнорируя раздирающее желание разрыдаться, лезу в сумочку, на ощупь ищу платок, чтобы привести себя в порядок. Эйми не должна видеть моё заплаканное лицо.

Но план рушится.


Чужая рука резко толкает в спину.

Чьи-то сильные руки обхватывают за талию, прижимая к крупному, горячему телу.

Кулак срабатывает быстрее сознания – рефлекторно взмывает вверх и летит в сторону лица будущего мертвеца.

## Глава 14


Where's My Love – SYML


Если ты истекаешь кровью, я буду истекать вместе с тобой


– Почему он поехал с нами? – Гарри тычет пальцем в рыжего парня.

Тайлер ухмыляется, встряхивая непослушные огненные волосы, будто специально подчёркивая их цвет.

Кулаки сами сжимаются от одной мысли, что этот придурок будет рядом с Ребеккой. Сможет касаться, чувствовать запах её морского бриза, слушать голос, пока мне придётся стоять в стороне и глотать желание ворваться обратно в жизнь тигрёнка.

– Мне поручили серьёзное задание, – с подмигиванием отвечает Тайлер, перекатывая зубочистку между зубами.

Гарри и Алекс переводят взгляды на меня, ожидая объяснений. Вдох наполняет лёгкие медленно, сквозь стиснутые зубы выдавливаю:

– Он будет фальшивым парнем Ребекки.

Слова, слетающие с губ, распаляют кровь ещё сильнее, поднимая волну сопротивления. Но в сложившейся ситуации это лучшее, что удаётся придумать. Охраны мало. Нужен человек рядом с ней постоянно.


Свой человек.

Пока возле Ребекки будет тот, кому доверяю, отец не приблизится. А если рискнёт – сделаю первый ход и переломаю его планы по костям.

– Уверен? – спокойно спрашивает Алекс, отмечая взглядом каменную позу и сжатые кулаки.

– Да. Нужно усилить её безопасность.

Парни молча кивают, принимая решение.

Тайлеру можно доверять. Он сильный соперник и умный мозг, который никогда меня не подводил.

– Для меня честь, Босс, – растягивает он фразу, не забывая о сарказме. – Не подведу и буду лучшей парой для твоего тигрёнка.

Что-то опасно тёмное поднимается внутри.

Однажды этот сукин сын подслушал разговор с Ребеккой по телефону. С тех пор не упускает случая поддеть меня.

– Ещё одно слово – и парой ты будешь только для червей в сырой земле, – бросаю, сверкая взглядом.

Тайлер прыскает от смеха и откидывается на спинку стула.

Мы собрались в квартире, чтобы встретиться с Ребеккой. Гарри должен будет привести её сюда. Пора уходить, пока не столкнулся с ней нос к носу. Но тело намеренно тянет время. Не хочется выходить в соседнюю квартиру.

Осознание того, что моя женщина будет совсем рядом, размывает весь выстроенный годами контроль. Разум в ответ орёт о её безопасности.

Поднимаюсь с дивана, преодолевая внутреннее «нет», и напоследок окидываю парней серьёзным взглядом:

– Ваша задача убедить Ребекку принять план, – это будет сложно, но реально. Она не глупая и все поймет. – Скажите, что это моя просьба.

Возможно, так выбор дастся легче, когда узнает, что всё – моё решение.


Тигрёнок обещала быть рядом. Обещала давать понимание в самые тяжёлые моменты нашей жизни. Есть слабая надежда, что она не станет долго сопротивляться.

Хотя без скандала не обойдётся. Её скверной стороне только повод дай. В гневе Ребекка способна нанести серьёзные увечья. Парня стоит быть осторожнее.

Пульс ускоряется, стоит только вспомнить наши мелкие бытовые ссоры, когда она швыряла в меня продукты или мягкие вещи, будучи особенно злой. Даже тогда умудрялась следить, чтобы не причинить сильную боль.

– Задача будет не из лёгких, ты знаешь, какая она упрямая, – замечает Гарри, качая головой.

Я знаю каждую сторону ее характера. Любя каждый изъян, каждую неидеальность. Я люблю и уважаю каждую часть ее сложной личности.

– Будьте осторожны, – ухмыляюсь, ещё раз бросая предупредительный взгляд на Тайлера и, наконец, направляюсь к выходу.

В коридоре останавливаюсь, не в силах просто зайти в квартиру напротив и спрятаться там до конца спектакля. Закрываю глаза, стараясь стряхнуть с себя наваждение тоски и дикое желание встретить её в проходе. Забрать, прижать к себе, спрятать от всех, от мира, от отца и его империи.

Чёрт, как же это сложно.

Встряхиваю головой и в следующую секунду ловлю знакомый звук шагов на лестничной площадке. Пульс учащается, шум в ушах становится оглушительным. Каждый атом внутри просыпается, узнавая её близость.

Невидимая сила держит в коридоре, но всё равно делаю шаг назад и проскальзываю в соседнюю квартиру. Дверь захлопывается за спиной, и прижимаюсь к ней, будто могу раствориться в дереве.

Хотя бы услышать её шаги.


Хоть так.

Так будет правильнее. Выйдя ей навстречу, ты причинишь лишь боль. Ты сделаешь хуже. Подумай о ней.

Повторяю эти мысли, как мантру, пытаясь унять дрожь.

До боли знакомый ритм шагов звучит по ту сторону.

Прижимаю ухо к двери, ловлю каждый звук.


Это она. Её шаг. Тихий, уверенный.

Мог бы часами просто слушать, как её подошвы касаются пола, заполняя пустоту, которая звенит внутри с того дня, как ушёл.

Слышу, как открывается дверь напротив. Как вырывается тихий вздох. Гарри с Алексом впускают её внутрь. Ловлю короткий смешок – родной, такой знакомый.

Этого крошечного звука катастрофически мало. Но и на него нельзя иметь права. Нельзя думать о своём, пока грудь отца поднимается и опускается, а сердце всё так же стучит, управляя чужими судьбами.

Ладонь прижимается к груди, пальцы машинально растирают ноющую область. Скатываюсь по двери вниз, ударяясь о пол.

В груди жжёт.


Сжимает так, что дыхание сбивается. Сильнее тру эту область, будто можно вытеснить боль. Бесполезно.


Она лишь крепнет, требует того, чего в этой реальности позволить себе не могу.


Требует Ребекку.

Сколько времени сижу так – не знаю. Просто продолжаю слушать глухие звуки из коридора, надеясь снова поймать её шаги. Воображение дорисовывает каждое движение, каждый вдох. Мой слух навострятся до боли в голове, когда продолжаю бессмысленные попытки уловить ее голос с соседней квартиры. Но это невозможно, стены звукоизолированы.

Внезапный щелчок замка по ту сторону заставляет прижаться лицом к двери ещё сильнее. Задерживаю дыхание, готовясь впитать в себя её присутствие, как последний глоток воздуха.

Она выходит в коридор.


Пара шагов – и остановка. Слышу тяжёлое дыхание. Тигрёнок злится, кипит.

Если сейчас выйти…


Что она сделает? Ударит? Расцарапает лицо? Обнимет? Поцелует?

Райан, прекрати. Ты не выйдешь к ней. Не имеешь права.

Именно в этот момент до слуха доносится приглушенный всхлип.

Сердце в груди будто трескается. Лбом упираюсь в холодную дверь, слушаю её плач и пытаюсь разделить хотя бы часть боли.

Это моя вина.


Целиком.

Не должен был появляться в её жизни. Не должен был вплетать в свои войны. Не заслужил её ни тогда, ни сейчас.

Последний отчаянный, сорвавшийся всхлип срывает остатки контроля. В нём столько боли, столько усталости и отчаяния, что в голову врывается одна мысль: а вдруг она снова думает о смерти?

Чёрт.

Кулак сдержанно ударяет по стене. Дверь распахивается.

Идиот. Эгоист. Но если она хотя бы на секунду вернулась к тем мыслям… это разрушит окончательно.

Замираю, увидев её сгорбленную спину в тусклом коридорном свете. Так склоняться от боли должна не она.


Мир обязан склоняться перед ней – и никогда наоборот.

Плечи дрожат, рыдания рвут её изнутри. Совсем забыл, какой может быть ранимой. Уходя, надеялся, что останется только сильной. Верил, что выдержит. Но тигрёнок ломается, и знание того, что причина – я, убивает медленно.

Мы оба сломаны жизнью, жестокостью, чувством вины. Но всё ещё дышим ради будущего.

Мёртвое сердце оживает, втаптывая удары в грудную клетку. От этого стука темнеет в глазах, воздух перестаёт помещаться в лёгких. И вместе с тем каждая клетка наполняется жизнью.

Вид её шелковистых волос кружит голову. Впитываю каждую деталь: линию шеи, дрожь плеч, изгиб спины. Запоминаю, словно в последний раз.

Ноги подгибаются, всё тело дрожит, но делаю шаг вперёд, сто́ит только увидеть, как она вытаскивает из сумки платок. Слышу её всхлипы, слышу дыхание, слышу, чёрт возьми, как мир рушится.

Нужно вернуться. Нужно закрыть дверь, исчезнуть, пока не поздно.

Но насколько сильно сломлена моя женщина, если даже не чувствует присутствия за спиной?


Неужели забыла?

Срываюсь.


Не выдерживаю.

Не могу смотреть, как она одна вытирает слёзы посреди пустого коридора.

Руки двигаются быстрее мыслей. Пальцы вцепляются в её талию, прижимают к себе, резко, до выдоха, выбитого из обоих.

Стихия внутри взрывается.


Шквал, буря, салют. Чувства накрывают, как бомба, детонирующая в грудной клетке.

Она в моих руках.

Это лучшее чувство, которое только способен испытывать человек. Будто держишь в ладонях само счастье. Саму жизнь.

Ребекка замирает, напрягаясь всем телом. Узнала. Тело узнало раньше, чем сознание.

Ненавижу себя за этот срыв. Но ненавидел бы сильнее, если б оставил тигрёнка рыдать в одиночестве. Я обещал быть рядом.

В нос ударяет знакомый запах морского бриза, пространство вокруг будто замедляется. Мелькают наши свидания у озера Мичиган, её глаза цвета океана, звенящий смех. Воспоминания захватывают, уносят на секунду в прошлое.

Блаженство обрывается, когда она резко разворачивается.

Кулак врезается в переносицу, звук удара прозвучал на весь коридор.

Ухмыляюсь сквозь боль. Рефлексы никуда не делись. Сила – тоже. Гордость расправляет плечи: моя Ребекка сильнее большинства солдат отца. Её не так просто ранить.

Эту женщину стоит бояться.

Но стоит нашим взглядам встретиться, ухмылка сползает.

Ребекка смотрит с ужасом, неверием, такой яркой, режущей болью, что ладонь инстинктивно тянется к груди, пытаясь унять жжение.

Голубые глаза расширяются, рука закрывает рот. В океане её взгляда поднимается шторм, готовый смести всё на своём пути.

Знал, что встреча не будет простой. Но не представлял, насколько сильно разбил её сердце.

Маленькими неуверенными шагами она приближается, не отрываясь от моего лица. Как и раньше, ищет в глазах ответы, которых там нет.

Стою, не в силах шелохнуться.

Она останавливается совсем близко, грудью касается моей. Слышится её прерывистое дыхание, бешеный стук сердца, сливающийся с моим. Будто оба готовы выпрыгнуть из грудных клеток и встретиться где-то посередине.

Рука Ребекки отнимается от рта и тянется к груди. Один палец упирается в мышцы, будто проверяет, существую ли на самом деле.

Напряжение простреливает тело.


Как она может сомневаться, когда чувствует тепло кожи, когда стою перед ней, дышу тем же воздухом?

– Не сон, – шепчет, едва касаясь губами воздуха. – Ты не растворяешься…

Палец снова и снова утыкается в грудь, взгляд прикован только к этому движению. Ей нужно убедиться.

Что я с ней сделал?

– Тигрёнок… – с мольбой произношу прозвище, пытаясь вернуть её в реальность, а не в кошмар, который вынуждена проживать последние годы.

Она поднимает на меня наполненные слезами глаза, и собственные начинают жечь.

Колени подламываются – Ребекка опускается на пол, рыдания сотрясают тело. Падаю рядом и прижимаю её к себе.

Волну энергии проводит сквозь все нервы, стоит только заключить её в объятия. Это похоже на свободу. На ту, которой никогда не доставало.

Она не обнимает в ответ, взгляд утыкается в пол, плечи трясутся. Придётся вытащить её отсюда, пока никто не увидел.

Подхватываю под колени и спину, поднимаю, как в тот первый раз, и несу в квартиру. Лицо утыкается мне в шею, тёплое дыхание обжигает кожу.

Стоит только захлопнуть за собой дверь, как мир сужается до темноты коридора и её рыданий.

Молча держу. Принимаю каждый всхлип, каждое дрожание.

Глаза зажмуриваются, жжение приходится гнать усилием воли.


Чёрт, как же больно.


Больно понимать, что ей невыносимо, и ничего не могу сделать, чтобы вытащить на себя всю эту муку.

– Отпусти, – через какое-то время просит осипший голос.

Мне больно от холода в ее голосе, но я не имею права ей перечить и удерживать. Я бросил ее одну.

Опускаю её на пол. Она сразу отступает на пару шагов в глубь темноты. Голова поворачивается в профиль, и взгляд цепляется за каждую линию лица.

Она стала выглядеть взрослее.

Рука тянется куда-то в сторону, место скрывает тень.

В следующую секунду Ребекка резко разворачивается. Не успеваю даже понять, что она держит, только слышу звук бьющегося стекла.

– Ты оставил меня одну! – крик разрезает темноту, распарывая грудь и оставляя в ней чёрную дыру.

Не оставлял. Всегда был рядом, даже на расстоянии. Всегда буду, пока сердце вообще умеет биться.

На пол падают осколки вазы – как миниатюрная иллюстрация того, что натворил в её жизни.

Не успеваю поднять взгляд, как в меня летит следующий предмет.

– Ты лгал мне и скрывал слишком много!

Рамка с фотографией цветов врезается в плечо. Боль почти не ощущается. Бьёт только правда в её голосе.

– Я умирала каждый день от тоски и от мысли, что ты справляешься с отцом один!

Каждое слово – новый осколок в грудной клетке.

Ребекка бросает всё, до чего дотягиваются руки. Ложка для обуви попадает по лицу, шипение рвётся с губ, когда чувствую на языке вкус крови.

Её взгляд цепляется за этот звук. Замирает.

Голубые глаза наполняются сожалением. Руки опускаются вдоль тела, пальцы слегка дрожат. Рёбра тяжело поднимаются и опускаются, она делает несколько глубоких вдохов. Очередной предмет – уже не летит, а падает на пол.

Потом идёт ко мне – быстро, целеустремлённо, будто всё ещё собирается ударить. Напрягаюсь в ожидании удара, взгляд невольно соскакивает на стекающую по подбородку кровь.

Рука поднимается.

Не удар, а осторожное, почти невесомое прикосновение к щеке. Вторая ладонь цепляется за шею, подтягивая ближе.

Ребекка рассматривает рану, будто оценивает масштаб причинённого вреда.

– Прости, – шепчет, голос всё ещё хриплый. – Не знаю, что нашло.

Вина в её интонации чуть ослабляет жгучий ком в груди.

Ладонь ложится поверх её тонкой, тёплой руки. Кожа вспыхивает.


Прикосновение к тому, чего лишал себя три года, обжигает.

Лицо притягивает взгляд, не могу насытиться.

Передо мной уже не девушка, а женщина. Женщина, которая научилась любить себя. Волосы отросли, свободной волной спадают до ягодиц. Натуральный цвет вернулся – больше никакого вороньего крыла. Голубые глаза стали ярче, но пара мелких морщинок у уголков явно не от смеха. Слишком много слёз.

– Не извиняйся, я заслужил, – наконец выдавливаю из себя слова, продолжая упиваться ее лицом.

Наши глаза сталкиваются, огонь загорается в голубых, будто она чувствует то, что я собираюсь сказать.

– Это только моя вина. Я не должен был снова появляться в твоей жизни и все рушить. Я должен уйти, тигренок. Так будет лучше и безопаснее для тебя. Прислушайся к ребятам, прошу тебя и начни жить свою лучшую жизнь пока без меня.

Ногти впиваются в кожу на шее.

– Заткнись, Райан, – шипит, пальцы цепляются только крепче. В глазах пламя.

Этот чёртов характер.


Этот бескомпромиссный темперамент.

Тигрёнок не отпустит, пока не получит ответы. Пока не получит целиком.

– Послушай, так будет…

Не успеваю договорить.

Её зубы врезаются в губы, прерывая фразу.

Поцелуй обрушивается, как удар. Злость, боль, тоска – всё смешано в одном движении.

Контроль ломается, как хрупкое стекло.

Я идиот, если думал, что смогу держаться от неё подальше, едва ступлю на землю Чикаго.

Срываюсь.


Выбираю свои желания.


Выбираю её.


Выбираю нас – хоть на одну украденную у реальности минуту.

Запускаю пальцы в густые волосы, меняю наши позиции. Теперь Ребекка прижата к стене, а руки сами диктуют ритм.

Губы сталкиваются жёстко, почти болезненно, соль слёз смешивается с вкусом крови. Зубы стукаются, языки переплетаются, как в драке, а не в поцелуе.

Это игра без победителей.

Оба погибнем в этой любви, утонем так глубоко, что пути назад не останется.

И единственное, чего хочу в этот момент, – утонуть в Ребекке и не возвращаться туда, где нас ждут опасность и кандалы моего отца.

## Глава 15


Die with a Smile – Lady Gaga & Bruno Mars


Завтрашний день никому не гарантирован,


Так что я буду любить тебя каждую ночь так,


Как будто это последняя ночь,


Как будто это последняя ночь…


Этот вкус возвращается.

Вкус крови.

С усилием прикусываю его губу ещё крепче, убеждаясь: не мерещится. Металл на языке, тепло – всё настоящее. Чёрт, он действительно здесь. Не сон.

Слёзы снова подступают к глазам, всё тело трясётся в его объятиях. Отпускаю губы, и мир расплывается. Картинка плывёт, силуэт перед глазами двоится, не собираясь становиться чётким. Ни успокоиться, ни выровнять дыхание не получается.

Внутри одна сплошная буря.


Чувствую только, как бешено колотится сердце и зашкаливает пульс. Остановить это невозможно. Поверить в реальность происходящего – тоже.

Не получается.

– Тигрёнок… – мольба шепчет мне в лицо, срываясь с его губ.

От этого прозвища слёзы наворачиваются ещё сильнее, и почва уходит из-под ног.

Падаю.

В привычные крепкие руки, которые всегда ловили в самый последний момент и вытаскивали из пропасти. Падаю в тепло.

Падаю в жизнь.

Мы опускаемся на пол, и через секунду сажусь на него сверху, обвивая руками шею и верхнюю часть груди. Вцепляюсь так, будто от этого зависит существование мира. Отпускать не собираюсь. Сжимаю сильнее, вдавливая в сознание, что всё это – не иллюзия, не очередной сон. Райан рядом. Мой. В моих руках.

– Скажи что-нибудь, – шепчу ему в шею, голос срывается на хрип. – Пожалуйста, не молчи. Мне нужен твой голос. Нужно понять, что это не сон.

Пальцы скользят в мои волосы, цепляются за затылок, легко оттягивая голову назад. Стоит ему коснуться этого места – и каждый нервный импульс оживает, вспыхивает током.

Взгляд врезается в его глаза.

Раньше в них был осенний лес – тёплый, светлый, живой. Сейчас там только мрачный, выгоревший пейзаж. Под глазами тяжёлые тёмные круги. Блеск исчез, лес почернел.

Тело стало ещё мощнее, плечи шире, мышцы натянуты, словно он не вылезает из спортзала все эти годы. Костяшки пальцев разбиты в кровь, свежие ранки блестят, местами ещё алые. Провожу по ним пальцем, чувствуя, как сжимается внутри всё, что только может сжиматься.

Не переношу вид его боли.


Где тот счастливый Райан, который вечно твердил о будущем, уверял, что у нас всё получится? Где он?

Что отец сделал с этим мужчиной?

– Я скучал, – шепчет в мои губы, не отводя взгляда.

Замираю.


В каждом звуке – искренность, тоска, хрупкая, режущая боль.

– Расскажи правду, Райан, – отвечаю так же тихо, почти касаясь его рта. – Мне нужна правда. Нужно знать всё. Я устала не понимать, что с тобой происходит. Устала жить в неизвестности. Я вымоталась.

Его губы едва касаются моих – не поцелуй, только осторожное прикосновение, будто боится сделать лишнее движение.

– Не могу. Пока не могу, тигрёнок, – выдыхает глухо.

Пытается подняться, вывернуться из моего захвата, но вцепляюсь сильнее.

Райан тяжело вздыхает, упираясь лбом в мои волосы, его тело дрожит, когда он позволяет себе обхватить мою талию руками. Я и не заметила, что он пытался не касаться меня все это время, когда я держалась за него так, словно он моё единственное спасение.

– Не оставляй меня, – слова вырываются сами. – Прошу, не оставляй больше.

Он замирает, дыхание на секунду прекращается.

Я знаю, что делаю ему больно. Знаю, что удерживаю, но не могу держать это внутри себя. Это убивает. С каждым днём только сильнее.

– Каждый день без тебя – мука, – продолжаю, не давая ему отвести взгляд. – Каждый день я проживаю лучшую жизнь, которую ты мне дал. Но как она может быть счастливой, если тебя нет рядом? Как можно строить будущее без тебя? Как ты вообще смеешь просить об этом? Мы договаривались делать всё вместе, помнишь? Я не соглашалась на другой исход событий. Ты знал обо мне всё, а я всё это время любила незнакомца. Кто ты, Райан?

Он молчит. Только вдыхает запах моих волос. Руки вновь опускаются, отпускают талию, словно не имеет права держать.

Нет. Не смей исчезать. Касайся. Будь реальным.

Кулак резко опускается в его грудь – не от злости, от беспомощности. От отчаянной попытки выбить хоть какую-то реакцию вместо тяжёлой, гнетущей тишины.

– Прости, – произносит вдруг хрипло. – Знаю, что недостоин тебя. Знаю, что не должен был появляться в твоей жизни. Знаю, что причинил боль. Всё знаю, Ребекка. Поэтому мне нужно уйти. Должен всё закончить. И только тогда вернусь… если ты будешь готова принять меня.

Резко приподнимает меня за талию, снимает с себя.

Смотрю на него, широко распахнув глаза, не веря, что эти слова вообще прозвучали.

Недостоин?


Мой мужчина идиот?

Упорно избегая взгляда, разворачивается в сторону двери. Нет. В этот раз не получится сбежать. Не сейчас. Не после трёх лет ада.

Перекрываю путь, но он продолжает напирать, упрямо двигаясь вперёд, будто меня здесь нет.

Рука взлетает, пальцы обхватывают его лицо, заставляя остановиться. Подушечки ложатся на горячие скулы, большой палец проводит у линии губ.

Грудь тяжело вздымается, воздух входит и выходит рывками. Смотрю прямо в глаза, не отводя, не мигая. Наконец-то он тоже встречает мой взгляд. Всё тело натянуто, словно струна, – как будто решает: оттолкнуть силой или зажать в объятиях до хруста.

– Как ты посмел думать, что недостоин меня? Как ты смеешь? Ты лучшее, что случилось со мной, после моей моральной гибели, Райан. Ты дал мне жизнь, ты осуществил каждую мою мечту, ты дал мне самое ценное в этом мире, что я буду беречь до конца своих дней. Ты моя единственная любовь, и я никогда не отрекусь от тебя, слышишь? Я никогда бы тебя не бросила, насколько бы темным и опасным не было твое прошлое. Я рядом до последнего. Мы справимся, только не беги, расскажи мне всё, пожалуйста.

На последнем слове голос дрожит. Осенний лес в его глазах на мгновение закрывается – он зажмуривается, спрятав эмоции.

Пальцы бережно скользят по его щекам, заставляя снова смотреть на меня. Листва в глазах распахивается – в этот раз с болью и любовью.

– Мы вместе, – говорю тихо, но твёрдо. – Абсолютно всегда. На расстоянии в тысячи километров, в других мирах, во тьме, в ярком свете – всё равно вместе.

И это правда.

Мы были рядом, когда монстры рушили мою жизнь. Когда умирала по нескольку раз, но всё равно возвращалась к нему. Когда врали друг другу. Даже когда он ушёл, всё равно оставались связаны.

– Он не позволит, Ребекка, – качает головой, так и не произнося вслух слово «отец».

– Думаешь, мне есть до него дело? – встряхиваю его лицо, заставляя вновь сфокусироваться на мне. – Думаешь, я боюсь твоего отца?

Взгляд резко темнеет. Черты лица заостряются, как будто мыслями он проваливается в другое место – холодное, жестокое, наполненное болью.

– Хочешь услышать правду? – рычит, сжимая ладонью мою шею.

Не душит, но прижимает к стене, шаг за шагом двигая назад. Спину пронзает резкая боль от удара, он даже не замечает, полностью поглощён собственными воспоминаниями.

Контроль сорван.

– Ты хочешь услышать правду? Он мучил меня с самого детства. С десяти лет я умею убивать, драться, приносить боль. Я никогда не хотел этого делать, но кого интересовали мои желания? Когда я говорил «нет», он избавил маму на моих глазах, ломал ей кости, и заставлял меня смотреть. Я стал подчиняться каждому его слову. Тонул в лужах крови, терял себя и часть своей некогда доброй личности. Я стал тем, кого бояться, тигренок.

Глаза жжёт. Душа рвётся на части за мальчишку, которого когда-то заставили стать чудовищем.

Так хочется обнять того ребёнка крепко-крепко, закрыть собой, вырвать из рук монстра, стоящего над ним. Сказать, что он достоин. Что не виноват в смертях людей, погибших от его руки. Виноват тот, кто ставил его перед выбором, которого не было.

Он всего лишь пытался защитить мать и сестру.

Райан выравнивает дыхание, убирает руку с моей шеи и смотрит на собственную ладонь с таким презрением, будто пальцы испачканы чем-то грязным. Словно не имеет права касаться меня.

– В двадцать три решил, что смогу всё изменить, – продолжает глухо. – Поверил в себя, в силы. Думал, спасу семью, смогу дать им другую жизнь. Знаешь, к чему это привело? Эбби, моя младшая сестра, которую был обязан защищать ценой своей жизни, больше никогда не сможет ходить. Никогда не будет танцевать. Отец подстроил аварию, когда я в тайне отправил их в аэропорт. Пытался помочь им сбежать. Сделал только хуже. Эбби пострадала по моей вине. Мама сломлена по моей вине.

Громкий всхлип вырывается сам собой.

Больно так, будто это моя грудная клетка ломается изнутри. Чувствую его боль, как свою. Его вину. Его отчаяние.

Мой мужчина был сломан задолго до того, как начал собирать по кусочкам мою жизнь. Помогал мне дышать, когда сам задыхался. А я… даже не знала.

– Не проси остаться, тигрёнок, – шепчет, утирая пальцами мои слёзы. Но они только усиливаются, катятся новыми струями. – Не делай этого. Я не прощу себе, если он доберётся до тебя, понимаешь? Мысль, что он навредит тебе… – замолкает, стиснув губы. Слова дальше – как нож по живому. – Эта мысль убивает меня. Представить, что он может тебя убить, или использовать против меня… худший кошмар. И я не позволю ему воплотиться.

Невозможно отпустить.

Но после всего сказанного нельзя и давить. Нельзя требовать решения, которое увеличит его страх. Я понимаю его. Его боль, вину.

Обвиваю шею руками, прижимаюсь всем телом, растворяясь в знакомом тепле. Райан колеблется, но через секунду руки сами обхватывают меня крепче.

Объятия длятся долго.

Словно пытаемся обнять всё потерянное время.

Мы обнимемся за все потерянное время. Эти объятия, как жизнь. Как лекарство, которое исцеляет всю боль, пустоту, тоску в душе.

– Дай мне только одну ночь, – шепчу в его грудь. – Только одну. Больше не прошу.

Тело напрягается, будто от удара. Нос зарывается в мои волосы, он молчит.

Кажется, даже не дышит.

Я так сильно боюсь, что он откажется и уйдет, что моё тело пронзает легкая дрожь, которая не ускользает от Райана. У меня нет никакого желания удерживать его, используя свое состояние, но тело мне не подается. Каждая частичка меня все еще не верит в реальность происходящего.

– Хорошо, – резко разрезает тишину. – Только одна ночь.

Поднимаю голову от его груди, врезаюсь взглядом в знакомый осенний лес. Он всё ещё тусклый, но, клянусь, между ветками на секунду мелькает золотистый проблеск.

Мы замираем, вцепившись друг в друга.

И не понимаем, как вести себя дальше.

Как вообще разговаривать, когда не виделись три года и оба успели измениться?

Эйми.

Имя дочери вспыхивает в голове, дыхание сбивается.

Знает ли он?


В глазах – ничего. Никакого намёка.

Сказал бы сразу. Дал бы знак. Значит, парни промолчали.

Что теперь делать?


Как сказать?

– Ты дрожишь, – Райан касается пальцами моего лица, большой палец проводит под глазом, стирая последние слёзы. – Что с тобой, тигрёнок?

Взгляд уходит в сторону, прячась от его внимательности.

– Я всё вижу, – не отступает. – Вижу, как ты нервничаешь.

Возвращаю глаза обратно, смиряясь с тем, что от него ничего не спрячешь. Но рассказ о дочери сейчас застрянет комом в горле. Нужны хотя бы крошки его правды, нужны ответы, нужен разговор с ребятами.

– Не знаю, как себя вести, – выдыхаю, снова падая в его руки, прижимаясь крепче. – Мы как два незнакомца. Я не знаю, что говорить. С чего начать. Не знаю, Райан.

Объятия сжимают сильнее.

Его тепло обволакивает, как одеяло, пахнущее домом. Столько лет именно так ощущалась безопасность. Сейчас это чувство только усилилось.

– Скажи, что сделать, тигрёнок, – шепчет в волосы. – И я сделаю всё. Эта ночь только для нас. Без прошлого, без тайн, без опасности и без моего отца. Только мы.

Пальцы заправляют прядь волос за ухо. Затем ладонь ложится под подбородок и с лёгким нажимом поднимает голову.

Осенний лес в глазах сияет – осторожно, хрупко, но заметно.

– Хочу сыграть в игру. Хочу узнать тебя заново, – произношу, стараясь держать голос ровным.

Его тело напрягается, наверняка вспоминая ту первую ночь, когда мы открывались друг другу, задавая вопросы.

– Зададим друг другу по пять вопросов, – продолжаю. – Только о том, что изменилось за эти три года. Идёт?

Он не отвечает сразу. Всё ещё напряжённый, неподвижный, словно обдумывает каждый вариант.

Тянусь к его губам, мягко целую. Лёгкое касание – почти невесомое. Отвыкла от того, что могу сделать это, когда захочу. Могу обнять любимого человека. Могу прижаться к нему просто потому, что хочется.

Он наконец расслабляется. Объятия немного ослабевают, пальцы находят мои и переплетаются.

Тепло разливается по всему телу, внизу живота поднимается трепет.

Молча ведёт меня в другую комнату.

– Куда?

– В кровать. В первый раз играли именно там.

Смех сам вырывается из груди – звонкий, живой, почти забытый. Его тон звучит таким родным, чуть хриплым и одновременно соблазнительным, что по коже бегут мурашки.

Смех заставляет его резко обернуться.

Райан смотрит так, будто пьёт этот звук, запоминая до последнего оттенка.

– Пожалуйста, посмейся ещё раз, – просит тихо, и от того, как это звучит, внутри всё сжимается.

Три года.

Не понимаю, как вообще прожила без него. Спасла только Эйми и наши друзья. Но как жил он? Смеялся ли?

Похоже, выражение лица выдаёт все мысли. В следующую секунду он резко притягивает меня ближе и начинает щекотать под рёбрами.

– Прекрати! – визжу со смехом, не в силах вырваться.

Громкий, звонкий смех заполняет комнату. Тело сотрясается, дыхание сбивается, начинается кашель.

Слёзы выступают снова – в этот раз от смеха.

– Я сейчас умру от боли в животе, Райан!

Он не обращает внимания, подхватывает на руки и швыряет на кровать, сам падая сверху.

Воздух вылетает из лёгких.

Тело вспыхивает от одного только веса, придавившего меня к матрасу. Стоит ему провести пальцем по коже – и вспыхну, как спичка.

Три года меня никто не касался. Никто не показывал мне любви, и моё нутро изголодалось.

Тянусь к его губам, но он перекатывается на бок, притягивая меня к себе.

Спина упирается в его грудь, ягодицы – в пах.

– Начинай первая, – хрипло шепчет в ухо.

Что-то твёрдое ощутимо упирается в мои ягодицы, и нервный ком застревает в горле.

Сейчас не время.


Плотские желания придётся оставить на потом.

Сейчас важнее другое: его голос, его правда, его присутствие.

Долго молчу, перебирая в голове вопросы. Райан терпеливо ждёт, уткнувшись носом в мои волосы. Всё как тогда, в самую первую ночь, когда он держал крепко, а я неожиданно для себя позволяла это без сопротивления.

Будто мы возвращаемся туда, только мир вокруг стал намного темнее.

– Как ты?

Вопрос звучит просто, но за ним всегда скрывалось одно и то же:я люблю тебя.

Руки вокруг талии сжимаются сильнее. Некоторое время он молчит, а потом голос пронзает тишину.

– Не знаю, Ребекка. У меня есть цель, и я иду к ней. Но дорога к этому пути слишком темная, кровавая и, порой, это невыносимо. Невыносимо до такой степени, что я перестаю чувствовать.

От его тембра по коже пробегает холод.

Страшно представить, через что приходилось проходить все эти годы.

Райан всегда говорил, что мы похожи. На самом деле нет. Его сердце будет добрее всегда.

Я добровольно шла навстречу жестокости, сама тянулась к тьме, хотела крови, хотела мстить.

Он никогда не хотел убивать. Никогда не мечтал калечить. Всегда тянулся к свету.

Крепче обхватываю его руки, лежащие на плечах и талии, будто могу вытащить из него хотя бы часть боли.

– Теперь моя очередь, – его губы касаются макушки, и от этого простого движения в каждой клеточке просыпается трепет. – Как прошли последние учебные годы?

Улыбка сама всплывает на лице.

Да, было трудно. Учёба, ребёнок на руках, пустое место рядом. Но я жила. И была счастлива, потому что знала: именно этого он хотел для меня.

Мой мужчина сделал всё, чтобы я оказалась в университете мечты. Никак не могла позволить себе бросить.

– На самом деле… я была счастлива, – честно признаюсь. – На лекциях, на практиках. Чувствовала себя на своём месте, когда брала в руки камеру, когда руководила процессом, подсказывала актёрам, как отыграть сцену. Больше всего любила придумывать и выстраивать сюжет.

Улыбка не сходит с лица, пока говорю, и чувствую, как где-то в мои волосы тоже улыбается Райан.

– Угадай, по какому фильму снимали пародию на последнем экзамене?

За спиной слышится тихий хриплый смешок. Скулы начинают болеть от напряжения – приходится даже сжать кулак и вонзить ногти в ладонь, чтобы убедиться: не сон.

– Дац мне намёк, тигрёнок, – горячее дыхание касается шеи. Кожа покрывается мурашками, и рефлекторно дёргаюсь в его руках.

– Фильм, который ты ненавидишь, – едва заканчиваю фразу, как раздаётся громкий смех.

Настолько искренний и живой, что в груди щемит.

Смеялся ли он все эти три года?

– Только не говори, что это «Сумерки», – простонавшим тоном произносит и запускает руку под футболку.

Пальцы медленно обводят татуировку внизу живота, в районе шрама – следа от прошлой жизни, напоминания о том, что пришлось пережить и что в итоге обрела.

– Это были «Сумерки».

Смех сзади взрывается по-настоящему. Его грудь вибрирует, и это лучший звук на свете. Не считая смеха Эйми.

Чёрт. У нас с этим мужчиной есть общая дочь.

До сих пор голова отказывается воспринимать это как реальность.

– Расскажи два факта о маме и сестре, – прошу, чуть тише. – Я почти ничего о них не знаю.

Вопрос опасный, но снимает напряжение и ненадолго отгоняет мысли о дочери. Сейчас это наше время. Только наше.

Несколько секунд тянется тишина.

Раньше он бы оборвал тему на корню. Сейчас всё-таки отвечает:

– Мама обожает всё, что связано с лавандой, – говорит медленно. – И выпечку. Эбби фанатка турецких сериалов и… – голос срывается, дыхание становится тяжелее. – И танцев.

Разворачиваюсь к нему, заставляя тоже повернуться на спину. Устраиваюсь щекой на его груди, руки крепко обнимают плечи и шею.

Пытаюсь забрать на себя хоть часть его боли.

– Ты работаешь? – меняет тему, как делал всегда, когда разговор касался семьи. Злиться не получается. Понимаю, почему он молчит.

– Фотографирую, – отвечаю без паузы.

– Горжусь тобой, тигрёнок, – его губы вновь касаются макушки.

Поднимаю голову, встречаясь с глазами осеннего леса.

Улыбка в ответ получается мягкой, тёплой, открытой.

И в этот момент листья в его взгляде вспыхивают ярче.

– Как тебе удаётся подставлять ко мне охрану так, чтобы он ничего не знал? – спрашиваю, прищурившись.

Он на секунду застывает.

Понимает, к чему веду.

– Отец не единственный, кому я подчиняюсь, – бросает уклончиво.

Глаза сужаются ещё сильнее.


Ответа – ноль. Вопросов – вдвое больше.

– Твои кулинарные навыки стали лучше? – ловко уводит разговор прочь.

Куса́ю его за сосок в ответ.

Райан зло шипит, ладонь накрывает затылок, вынуждая отпустить.

– Понимаю, это было «нет»?

– Пойдём на кухню – узнаем, – огрызаюсь.

Он смеётся, отпуская голову, по привычке взъерошивая волосы.

– Нет, мои навыки не стали лучше. На кухне у нас командует Мелани.

Имя подруги вызывает тень в его взгляде. Явно связано с Алексом, но вникать в чужие отношения не собираюсь. Нас это не касается.

– Как Адель?

При упоминании лошади пульс учащается.

Последние дни с этой беготней я почти не уделяла ей внимания. Стыд накатывает, придётся завтра отрабатывать – скачки, ласка и двойная порция ужина.

– Тоскует, – признаюсь. – Чувствует каждое моё состояние. Она была отдушиной, когда сомнения о будущем разъедали изнутри. Как только всё становилось слишком тяжело, мы с ней отдавались ветру.

Райан тяжело выдыхает, и этот вздох такой болезненный, что хочется забрать слова обратно. Но договаривались не скрывать чувства. Договаривались обнимать, когда боль слишком близко, и не отпускать.

– Зачем ты приехал в Чикаго? – задаю главный вопрос.

Уверена, ответ не «ради меня».


Он не стал бы подставлять под удар без причины.

– Ребекка… – начинает, но голос срывается.

– Ответь, – произношу жёстче.

– Приехал на бой, – отзывается тем же тоном.

Лишь сейчас до конца осознаю: ни разу не видела его бои вживую. Только на видео.

Он никогда не звал, никогда не рассказывал подробностей.

Только то, что ему нравится бокс, но не нравится убивать.

Будет ли этот бой смертельным? Прольётся ли ещё кровь по его вине?

Спрятанный вопрос так и застревает в горле.

– Касался ли твоего тела другой мужчина за эти годы? – внезапно бросает он, и огонь внутри вспыхивает.

Рука властно очерчивает контур моего тела – от затылка вниз, по позвоночнику, до ягодиц. Пальцы сжимают их, и в следующую секунду звонкий шлепок разрезает тишину.

Закусываю губу, глуша стон – от боли и удовольствия.

Но одним шлепком злость не выбить.

Какой другой мужчина? Моё тело мертво для остальных. Я горю только для одного. Для Райана. Я мокрая только для него. Получаю удовольствие только от тела Райана. Я добиваюсь в одиночку разрядки, представляя моего мужчину. Только его.

– Тебе нравится, когда в тебя летят предметы? – прищуриваюсь, напоминая о недавней встрече в коридоре.

Его пальцы в ответ сильнее сжимают ягодицу, но не до того, чтобы выбить из меня стон. Только чтобы показать: не забыл.

– А ты, Райан? – возвращаю удар. – Хранил мне верность?

На этот раз ладонь сжимает так, что центр тяжести смещается, а внизу живота вспыхивает мучительная нужда.

– Не могу смотреть на других девушек, тигрёнок, – отвечает без раздумий. – Есть только ты. Моя единственная любовь. Моя свобода. Мой приоритет. Моё будущее. Так что да, я был чертовски верен одной сильной особе. И буду верен до последнего.

Слёзы снова подступают, смывая всё возбуждение.

Час лежим, обнявшись, задавая вопросы и отвечая.

Часть сознания всё ещё не верит, что это не сон.

– Я тоже чертовски верна одному мужчине, – признаюсь, уткнувшись лбом в его ключицу. – С глазами осеннего леса. Мужчине, который оживил моё мёртвое сердце. Исполнил мои мечты. Дал жизнь и любовь. Только с ним вижу будущее. Только с ним хочу семью. Только с ним хочу состариться. Только с тобой, Райан.

Поток слов открывает шлюзы.

Слёзы льются сильнее, а в его глазах тоже появляется влага.

Вижу, как внутри снова просыпается сомнение. Как прошлое шепчет ему, что он недостоин. Что слишком грязен. Слишком опасен.

Но он достоин.

Сколько бы крови ни было на руках. Сколько бы тьмы ни скрывалось за спиной.

Именно этот человек впервые увидел во мне не монстра. Увидел свет, увидел будущее.

То же самое вижу и я в нём.

У нас получится.

Придётся ещё побороться – но получится.

Обвиваем друг друга руками и ногами, сплетаясь так тесно, будто пытаемся стать одним целым.

Думала, уже выплакала всё, что только возможно. Ошибалась.

Тоска, боль, разлука – всё это ещё внутри. И теперь, в его объятиях, вырывается наружу.

Рыдания сотрясают изнутри, горло болит, грудь жжёт.

Райан держит крепче, не разжимая рук.

Чувствую, как в мои волосы впитывается ещё одна влага. Его.

Оплакиваем всё потерянное время.

Всю боль, которую пришлось прожить на расстоянии.

Сейчас оба сломлены.

Но вместе.

Сломлены, но внутри всё ещё хранится океан силы.

Сломлены, но всё ещё непобедимы.

Вытащим друг друга. Исцелим, насколько возможно этой ночью.

А утром вступим в битву за своё будущее.

Сломленные победители.

## Глава 16


Chase Atlantic – Ohmami


Сбереги тёмное пламя, когда мои двери распахиваются,


тёмное пламя, когда мои двери распахиваются…


Оставляю записку на краю тумбочки, рядом с кроватью, наклоняясь над Ребеккой.

Когда мы увидимся вновь?

Этот вопрос гулко отдаётся внутри, ответа всё так же нет.

Сегодня бой. Завтра уже должен сидеть в самолёте, летящем в Детройт.

Пальцы сжимаются в кулаки, когда накатывает желание наклониться ниже и коснуться её губами. Стоит позволить себе поцелуй и тигрёнок проснётся. Голубые глаза распахнутся, и тогда уйти станет почти невозможно.

Опускаюсь ближе, вдыхая её запах, тёплый, чуть солёный, с ноткой морского бриза. Ребекка резко переворачивается на спину, тихо посапывая.

Тело напрягается – готовлюсь к тому, что глаза сейчас распахнутся и поймают меня над кроватью. Но она продолжает спать.

Пол-ночи рыдала в моих объятиях. Каждый её всхлип разрывал на части так сильно, что собственный, давно высохший океан слёз прорвал плотину. Даже не думал, что ещё способен плакать.

К пяти утра наконец отключилась, уткнувшись носом в грудь. Себе так и не позволил сомкнуть глаза – слишком давно не было возможности просто чувствовать её рядом.

За ночь изучаю каждое изменившееся мелкое «деталь» её тела.


Волосы стали ярче – естественный тёплый каштан, блестящий в тусклом свете. У переносицы и на лбу залегло несколько мелких морщинок – будто она много смеётся. Хочу верить, что так и есть. Губы искусаны, будто всё время сдерживает эмоции зубами. На шее всё так же висит кулон, подаренный четыре года назад.

И странное новшество – татуировка с английской буквойA на левой руке, у запястья.

Что она значит?

Первая догадка – Эмили. Но на теле Ребекки уже есть татуировка, посвящённая подруге. Эта буква явно несёт другой смысл.

Часы на запястье тикают слишком громко, откровенно намекая на то, что наше время подходит к концу.

Уходи, Райан.

Мысленно бросаю себе приказ и заставляю тело двигаться. Каждый шаг даётся, будто кто-то включил замедленную съёмку.

Отступаю к двери, двигаясь спиной вперёд, лишь бы не отворачивать взгляд от спящей фигуры. Останавливаюсь за секунду до того, как удариться лопатками о дверное полотно, в последний раз выжигая её образ в памяти.

Запоминаю, как морщится маленький нос, когда она спит. Как руки тянутся на мою половину кровати, будто до сих пор тянется за теплом. Как нелепо красиво выглядит эта женщина в любом положении – даже сейчас, в помятой майке и с заплаканными ресницами.

Пересиливаю себя, всё же открываю дверь и выскальзываю в коридор квартиры.

Стоит двери тихо захлопнуться, телефон в кармане оживает яростной вибрацией.

Не двигаюсь. Одна рука всё ещё держится за ручку, будто это последняя связь с ней.

Звонок обрывается, и сразу же начинается новый.

– Чёрт… – выдыхаю сквозь зубы и всё-таки принимаю вызов, одновременно заставляя ноги сдвинуться с места.

– Ребекка с тобой? – голос Алекса звучит спокойно, но за этим спокойствием слишком легко считывается спрятанная паника.

– Была, – отвечаю сухо.

Тишина на линии становится тяжёлой.

Даже сам не ожидал, что позволю себе на эту ночь.

– В следующий раз предупреждайте, – в голосе появляется упрёк. – Мы ждали её всю ночь.

Цепляет не это – где-то на заднем плане раздаётся детский смех. Высокий, звонкий, девичий.

Пульс резко ускоряется.

– Чей это смех? – спрашиваю, сжимая телефон сильнее.

Ответа сразу не следует. Это заставляет нервничать ещё больше. Что-то здесь не так. Не нравится ни звук, ни ощущение под кожей.

– Не знаю, я на улице, – ровный тон, ни капли лжи не улавливаю. Приходится отпустить. Но ощущение, будто внутри что-то настораживается, не пропадает.

– К бою готово всё? – меняю тему, вглядываясь в пустой коридор. Детский смех больше не повторяется.

– Да. Но тебе нужно размяться, соперник на этот раз не из лёгких.

Кровь тут же закипает.

На ринге удастся выпустить хотя бы часть всего того, что раздирает изнутри. Хотя бы на короткое мгновение, пока его кости будут хрустеть под ударами, а дыхание сбиваться. Потом неизбежно столкнусь с той частью себя, которую никогда не выбирал. С тем, кто привык приносить смерть в этот мир, даже когда не хочет.

– Буду через двадцать минут, – бросаю, отключая звонок.

Открываю машину, припаркованную на другой стоянке – подальше от квартиры, чтобы Ребекка случайно не увидела.

Двигатель оживает, и рука сама тянется к панели, включая Chase Atlantic –Ohmami.

Эта песня была её утренним ритуалом.

Каждое грёбаное утро она чистила зубы, двигаясь в такт музыке бёдрами, плечами, всем телом. Специально оставляла дверь в ванную открытой, будто не замечает, что кто-то наблюдает из проёма.

Губы сами чуть дёргаются в сторону улыбки.

Газую сильнее, отрезая себе путь к развороту. Бежать нужно от мыслей, от запаха её подушки, от того, как выглядела, засыпая на моей груди.

Музыка орёт из колонок, только усугубляя хаос в голове, но выключить не могу.

Это единственное, что оставалось от неё со мной все эти годы. Единственная связка, создающая иллюзию, будто Ребекка рядом.

Машина влетает на огороженную территорию клуба.

Перед входом толпится очередь, выстраиваясь длинной змейкой. Молодёжь напивается, даже не дожидаясь вечера, кто-то уже шатает друзей, кто-то громко смеётся.

Бедные идиоты ещё не знают, что к концу вечера весь их алкоголь пойдёт обратно. Когда увидят, как я превращаю соперника в кровавое пятно на матах, кружку с пивом будет трудно удержать.

Взгляд скользит по толпе и почти сразу выцепляет сегодняшнюю цель.

Парень только что подъехал, как и я. Крупный, плечистый, короткая стрижка, руки забиты татуировками до запястий. Голова повернута в мою сторону, будто ощущает взгляд, несмотря на тонированное стекло.

Открываю дверцу, выбираюсь наружу, и наша встреча глазами становится прямой.

Взгляд пустой и в то же время где-то глубоко внутри вспыхивает странная искра. Надежда. И… спасение?

Какого чёрта он смотрит на меня так, словно я – выход из его личного ада?

Обычно на меня смотрят иначе.

Как на чудовище. На смерть, пришедшую за их душой.

Ни один из моих противников не выходил на ринг по собственной воле. Все – пешки преступного мира, пытающиеся отработать долги и вытащить семьи из болота. Каждый надеялся победить. Никому это так и не удалось.

Разрываю зрительный контакт и двигаюсь к чёрному входу.

У дверей уже ждёт Гарри – широкая улыбка растянулась от уха до уха.

– Шоу готово, Босс, – объявляет, явно довольный собой.

Ухмыляюсь в ответ, оценивая его попытку отвлечь меня от мысли, что снова придётся убивать.

– Что ты придумал на этот раз?

Стоит только остановиться рядом, как Гарри запрыгивает мне на спину, обвивая шею руками. Продолжаем движение дальше по коридору в таком виде, будто это нормальная часть подготовки.

– Дымовое шоу, тебе понравится, – ворчит у уха. – Дым навеет мрачной атмосферы и скроет от тебя придурков в зале, которых ты терпеть не можешь.

Ненависти к зрителям нет.

Есть ненависть к их взглядам.

К тому, как каждое тело сжимается от страха, стоит мне выйти на ринг.

К шёпоту, который ползёт по залу, как яд:

«Он монстр.»


«Мне страшно, вдруг озвереет и кинется на людей?»


«Ужасный тип.»


«Как можно быть настолько жестоким?»


«Он убийца.»

– Райан, тормози, – хлопок по груди возвращает в реальность.

Останавливаюсь перед раздевалкой, Гарри спрыгивает с плеч, открывая дверь и пропуская вперёд.

Внутри уже ждут Алекс и Тайлер. Рыжий закрепляет на потолке грушу.

– Как прошла ночь? – зелёные глаза Тайлера блестят уж слишком любопытно.

Игнорирую вопрос.

Хватаю с лавки чёрные борцовские перчатки, одну пару швыряю Рыжему.

Сегодня вместо мешка будет он.

Перчатки не успевают долететь до рук – падают с громким шлепком на пол. Алекс закатывает глаза, демонстративно отворачиваясь. Этот человек всегда предпочитал говорить, а не лезть в драку.

А я жду этого спарринга ещё со вчерашнего вечера.

– Мешок мне не понадобится, – произношу, когда Тайлер наконец поднимает перчатки.

Улыбка в ответ выходит довольной – поняли друг друга без лишних слов.

Нужно выбить дурь из собственной головы, не убивая при этом человека.

Гарри слишком мягкий.


Алекс – слишком холодный.

У Тайлера внутри – вспыльчивый огонь. Стоит его как следует разжечь, и этот парень способен снести с ног половину бойцов отца.

– Переодеться не желаешь? – кивает на мою одежду.

Опускаю взгляд. Мятая чёрная футболка, те же чёрные брюки, плотно обтягивающие ноги.

– Одежда не помешает надрать твою заносчивую задницу, – бросаю сухо.

Рыжий оскаливается и без лишних прелюдий бросается вперёд.

Первый кулак летит прямо в лицо. Ловлю момент, отбиваю его удар в сторону.

Сам целюсь в бок – знаю, где у него слабое место. Рука проходит в паре сантиметров от цели – Тайлер успевает отскочить.

– Неплохо, Рыжий, – отмечаю, поднимая бровь.

Ухмылка на его лице становится шире – явно польщён.

Позволяю подобраться ближе, чтобы выбить эту уверенность.

– Я узнал, как пробраться в их логово и остаться незамеченным, – бросает между ударами.

Слова цепляют, заставляя на долю секунды отвлечься.

Парень тут же пытается пробить джебом, приходится отступить, хмурясь.

Хитрый ублюдок. Пытается играть словами, пока бьётся.

– Слишком по-детски для тебя, – отзываюсь, переключаясь на корпус.

Резко сокращаю дистанцию, корпусом ухожу в сторону и наношу хук в бок. Тайлер не успевает закрыться, шипит от боли, сгибаясь.

– Я не играю, – сквозь стиснутые зубы отвечает, глаза вспыхивают злостью. – Собирался рассказать тебе, но кое-кто решил набить мне задницу.

Пробует апперкот, но мы стоим слишком далеко, кулак проходит лишь по воздуху.

– Тогда говори, – целюсь в челюсть, но намеренно промахиваюсь.

Зубы ему пока нужны – без них говорить сложнее.

Следующее движение делаю резко – свинг. Рука выпрямляется чётко по траектории, кулак попадает в лицо. Тайлер запинается, почти падает, но удерживает равновесие.

Мы остаёмся друг напротив друга в паре метров, оба тяжело дышим.

Нападать не спешу, жду продолжения.

– Тебе нужно пойти к ним под другим именем, – выдыхает наконец. – Представиться торговцем девушками. Только так он подпустит к себе. Сможешь предложить сотрудничество и подобраться ближе.

Аарон и торговля девушками?

Пока мозг прокручивает эту комбинацию, Рыжий пользуется паузой.

Кулак врезается в челюсть, голова резко откидывается назад.

Отскакиваю, удерживая себя на ногах, сплёвываю кровь на пол.

Пора заканчивать.

Перехожу в атаку, выстраивая длинную серию джебов. Тайлер успевает уйти не ото всех, несколько попаданий приходятся по лицу и корпусу. Морщится от боли, под кожей начинают проступать красивые синяки.

Резко разворачиваю корпус и добавляю кросс.

Затем опускаю активную руку вниз и в момент сближения вкладываю джолт прямо в челюсть.

Этого достаточно, чтобы Рыжий всё-таки рухнул на пол.

Наваливаюсь сверху, прижимая плечами к полу.

– С каких пор Аарон интересуется торговлей девушками? – спрашиваю, удерживая его, пока адреналин ещё кипит.

– Узнаешь у него сам, – бросает яростно, сдёргивая меня с себя.

Тайлер ненавидит проигрывать.

Пора бы понять, что не каждую битву можно выиграть. И что свои силы нужно оценивать трезво.

Отпускаю, позволяя подняться и выйти из раздевалки. Огонь в нём удалось разжечь, но не до критического состояния.

– Почаще надо бы выбивать из него спесь, – удовлетворённо сообщает за спиной Гарри, хлопая по плечу.

На секунду забываю, что всё это время парни были в комнате.

– Переусердствовал, – сухо замечает Алекс.

Подходит ближе, протягивает холодную бутылку. Глотки делаю жадные, вода почти не ощущается.

Встаю, собираясь выйти – разговоров о Ребекке сейчас не нужно.

– Ребекка согласилась на план, – голос Алекса звучит спокойно, но эти слова разворачивают меня обратно, словно удар.

Внутри всё подбрасывает.

Ожидал, что в итоге согласится. Не ожидал, что так быстро. Уехал от неё всего около часа назад.

– Когда сказала?

– В тот момент, когда ты устроил тут бой, – ухмыляется Гарри. И по этой ухмылке ясно: дальше услышать будет неприятно. – Что там с тем обещанием держаться от неё подальше?

Кулаки сами сжимаются, мышцы напрягаются, готовые сорваться.

Алекс становится между нами, перекрывая линию атаки.

– Хватит его провоцировать, – говорит тоном, не терпящим возражений.

В ответ Гарри показывает средний палец.

Засранец.

Протираю лицо ладонью, смахивая пот и оставшиеся капли крови. Веки тяжелеют – тело помнит, что не спало всю ночь, а потом ещё устроило спарринг.

Алекс прав – перегнул.

– У тебя есть пару часов, чтобы поспать до боя, – добавляет он.

Конечно заметил. Этот человек всегда видит до мелочей.

Со стороны кажется холодным, равнодушным, но на самом деле замечает всё, просто не всегда считает нужным говорить.

Игнорируя вызывающий взгляд Гарри, выхожу из раздевалки и направляюсь в сторону ложи.

Что бы там ни терзало его, причины провоцировать меня пусть хранит при себе. Возможно, дело в Ребекке. Возможно, в другом. В конце концов, это его личные демоны.

Гул толпы с основного зала ощущается даже здесь – приглушённый, но радостный.

Через пару часов их крики сменятся.

Веселье превратится в визг ужаса.

Ведь на ринг выйдет тот, кого они привыкли называть чудовищем.

И чудовище заберёт ещё одну жизнь – не по собственной воле, а по чьему-то приказу.

## Глава 17


Dermot Kennedy – Power over Me


Я хочу узнать, кто ты на самом деле


Вглядываюсь в борцовскую клетку, натягивая капюшон пониже, пряча лицо в тени.

Дрожь прокатывается по рукам, когда взгляд цепляется за решётку, за пустое пространство внутри – за место, где через пару минут появится монстр из шёпота вокруг. Чудовище, которое с особой жестокостью разделывается с противниками. Тот, из-за кого толпа дрожит от страха.

Но не я.

Жду своего ранимого мужчину. Сломленного ребёнка, которого вырастили убийцей. Мужчину без права выбора. Жду своего – того, кто никогда не переставал бытьмоим, – и наконец готова увидеть сторону его жизни, которую всегда прятал.

ПрипевPower over Me рычит из колонок тяжёлыми басами, толпа взрывается свистом и криками.

Он здесь. Райан вышел на ринг.

Пульс стремительно набирает скорость. Вижу, как появляется из клубящегося дыма: красный плащ с символикой ворона, чёрные борцовские перчатки, уверенная поступь.

Он идёт в центр клетки медленно, размеренно, с опущенной головой, скрытой капюшоном.

Но уже в следующую секунду душевная боль сменяется глухим гневом и… ревностью, которая вспыхивает, как бензин от искры.

Девушки в коротких красных платьях почти синхронно подходят ближе, окружают моего мужчину, и пальцы сами сжимаются в кулаки. Ярость поднимается на поверхность, кипит под кожей.

Какого чёрта они прикасаются к нему?

Блондинка с огромной, твою мать, грудью, которая вот-вот вывалится из декольте и уйдёт в свободное плавание, становится у Райана за спиной и помогает снять плащ, открывая толпе его массивное тело.

Толпа ревёт ещё громче, женские визги пронзают зал.

Они смотрят на моего мужчину. На мужчину, который принадлежит мне.

В каждом элементе шоу чувствуется рука Гарри. Полуголые женщины, без которых не проходит ни один его праздник. Дым для драматичности. Блестящая картинка, которая должна поразить зал. Это его стиль – его почерк виден в каждом сантиметре этой комнаты.

Дым стелется по полу, обволакивая ноги Райана, просачивается сквозь промежутки между голыми руками и ногами. Лицо – пустое. Глаза цвета осеннего леса потухли, в них нет ни жизни, ни света.

Ревность тухнет так же резко, как вспыхнула. На её место возвращается боль от понимания его состояния.

Он смотрит сквозь людей, как робот без души и функций. Будто выключил всё живое внутри, оставив только холодный механизм.

Рёв толпы стихает, когда в клетке появляется противник.

Телосложение почти такое же, как у моего мужчины, разве что чуть меньше. Коротко стриженные тёмные волосы, чёрные глаза. Взгляд скользит по толпе и залу, как будто мужчина рассматривает мир в последний раз. Скорее всего так и есть.

Каково это – выходить на ринг, заранее зная, что умрёшь?

Лица страха на нём нет. Напротив, взгляд спокоен, почти умиротворён.

Возвращаю внимание к Райану. Дым рассеивается, открывая сильное, исчерченное чернилами тело. На нём из одежды только чёрные шорты, обтягивающие упругий зад, от которого у у женщин в зале, кажется, отнимаются колени.

Присматриваюсь внимательнее – и сердце пропускает удар.

Новая татуировка.

Тигрица.

Тигрица на правом боку, перекрывающая ребра и заходящая на татуировку Богини Кали.

Не в силах оторвать взгляд, рассматриваю каждую линию.

Тигрица встаёт на дыбы, пасть широко раскрыта, лапы будто рвут невидимого врага. В глазах – яростное желание победить.

Тот же взгляд. Та же поза. Те же намерения, что были у меня, когда приходилось сражаться с монстрами.

Тигрица на его ребрах – это я. Та часть, которой не гордилась, но научилась принимать. Та, которую он помог увидеть и не возненавидеть.

Громкие овации возвращают к реальности.

Судья даёт знак к началу боя, покидает клетку и с грохотом захлопывает тяжёлую железную калитку.

Чья больная голова придумала устраивать бои именно в клетках?

Они выглядят не как люди, не как профессиональные бойцы, а как бешеные псы, которых заперли ради зрелища – чтобы разорвали друг друга на части.

– Друзья, приветствую вас на смертельном бою! – голос Гарри в колонках заставляет вздрогнуть. – Сегодня непобедимому Расселу-младшему бросил вызов боец по кличке Тень.

Он выдерживает паузу, хрипотца в голосе звучит нарочито сексуально. Девушки вокруг начинают верещать ещё громче, и дальше слова ведущего приходится буквально выцеплять из шума:

– Красный Ворон против Тени. Кто победит?

Толпа тут же подхватывает имя Райана, скандируя его во всю мощь лёгких. У противника губы трогает грустная ухмылка.

Лицо моего мужчины остаётся каменным. К скандирующим голосам не прислушивается, даже не ведёт в их сторону взглядом. Осенний лес в глазах сосредоточен только на мужчине напротив. Тщательно изучает каждый дюйм тела, чуть дольше задерживаясь на чёрных глазах.

Тень отвечает тем же.

Тело Райана не рассматривает, уязвимые места не выискивает. Смотрит только в глаза – всё с той же грустной улыбкой.

Резким движением головы Райан подзывает его к себе.