# Эмилия

Анатолий Дмитриевич Барбур

Эта книга представляет собой продолжение «Необитаемого острова». В ней мы встречаем Джона и Наташу, которые наслаждаются спокойной жизнью в Нью-Йорке. Недавно они пережили кораблекрушение и провели целый год на необитаемом острове, где столкнулись с многочисленными трудностями и опасностями.

Однако их идиллию разрушает внезапным появление Эмилии. Она приехала из Европы, где провела последнее время. Джон ошеломлен. Он считал, что она погибла, и она думала то же самое о нем.

Эмилия родила от Джона мальчика. Теперь она мечтает о семье и о том, чтобы Джон был рядом с их сыном. Джон в смятении. Он любит Наталию и строил планы на будущее с ней. Но Эмилия была частью его прошлого, частью его самого.

Джон оказался в сложной ситуации, разрываясь между прошлым и настоящим, между двумя женщинами, которых он любит. Его ожидает трудный выбор, и от его решения зависит будущее всех троих. Джон хочет быть честным как с собой, так и с теми, кого он любит.

Глава 1. Возвращение Эмилии

Эмилия, как оберег, прижимала к себе мирно спящего малыша, когда встретилась взглядом с Джоном. В омуте ее глаз было море чувств: любовь, радость и горькая тень сожаления, а на устах застыла усталая, но непоколебимая решимость.

Джон замер на пороге, будто пораженный громом. Сердце колотилось, выбивая барабанную дробь неверия. Невозможно! Это казалось иллюзией, призрачным видением, игрой света и тени. Но перед ним стояла она – Эмилия, живая, настоящая, с той самой, дразнящей загадкой, улыбкой, что когда-то навсегда пленила его душу.

– Эмилия? – прошептал он осипшим от потрясения голосом.

В ответ она лишь кивнула, и хрустальные слезинки задрожали на ресницах, как пойманные лучи солнца.

– Да, Джон, это я.

Тишина, густая и липкая, повисла в воздухе, как натянутая струна, готовая лопнуть от напряжения. Джон не мог пошевелиться, ноги как будто корнями приросли к полу, удерживая его на месте. Полтора года… Полтора года после того, как ее поглотила разгневанная пучина шторма, она стояла здесь, в его квартире, с младенцем на руках. Ребенком, которому на вид было немногим более полугода. Джон отказывался понимать, что происходит, как это вообще возможно.

Он сделал неуверенный шаг вперед, затем еще один, как бы боясь, что она исчезнет, как мираж. Она была так близко, но ощущение пропасти между ними душило его. Полтора года он жил с тяжкой ношей утраты, убежденный, что морская бездна поглотила ее навсегда.

– Можно войти? – прозвучал ее тихий, но твердый голос, вырывая его из оцепенения.

Джон застыл в дверях, не в силах отвести взгляд от этого воскресшего призрака прошлого.

– Да живая я, живая, не пугайся, – с легкой улыбкой произнесла она, пытаясь разрядить напряженную атмосферу. – Ты зайти-то мне предложишь? Или так и будем разглядывать друг друга в дверях?

В полном замешательстве он пробормотал приглашение, все еще отказываясь верить своим глазам.

– Как я выжила? – будто прочитав его мысли, спросила Эмилия, входя в квартиру. – Я обязательно тебе все расскажу.

Эмилия сделала шаг вперед, приближаясь к нему, но тут же остановилась, изучая его реакцию. Взгляд ее был полон мольбы и надежды.

– Нам нужно поговорить, Джон, – произнесла она тихо, опасаясь разбудить малыша.

Ее голос звучал чуть иначе, чем он помнил, с легкой хрипотцой и оттенком усталости.

Внезапно в сознании Джона всплыла кошмарная картина: Эмилия, тонущая в бушующем море. Огромные волны набрасывались на нее, беззащитную белокурую девушку, и она смотрела на них с немым ужасом. Тогда эти волны похитили ее у него, и он был уверен, что навсегда. А теперь она стоит перед ним. В его душе разразилась буря, по силе не уступающая той, что когда-то перевернула всю его жизнь, навсегда лишив, как он думал, любимого человека.

– Эмилия… – выдохнул он, все еще не веря своим глазам. – Но как?

Слова комком застряли в горле, не находя выхода. Мириады вопросов роились в голове, требовали ответа. Обнять ее, коснуться, убедиться, что это не химера, не игра измученного воображения… Но все, на что он оказался способен, – лишь это потрясенное восклицание, сорвавшееся с губ, как хрупкий лепесток, оторванный от цветка бурей.


Неожиданная гостья пересекла порог комнаты, и ее охватил огромный интерес. Взгляд непроизвольно зацепился за Наталию. Медленно Эмилия стала изучать ее: от изящной шеи, украшенной нитью скромных бус, до простых русских тапочек, контрастирующих с ее ухоженными ногами.

«С такой миловидной красотой его жены шансы вернуть Джона очень малы», – промелькнула мысль в ее голове. Но, собрав всю свою гордость, Эмилия высоко подняла голову, расправила плечи и произнесла фразу, расколовшую тишину комнаты подобно удару топора:

– Итак, любимый, это и есть твоя жена, Наташа?

«Любимый». «Жена». Джон, после этих двух слов, сразу почувствовал вину перед обоими женщинами, вспыхнув багровым румянцем, будто пойманный с поличным преступник. Он лишь растерянно пробормотал:

– Да, это она… Прости.

До этого момента Наталья находилась в оцепенении, зачарованная внезапным появлением незнакомки, слова которой, как плеть, хлестнули ее, разрывая нить раздумий. Мир вокруг пошатнулся, земля как будто ушла из-под ног, оставив ее в ледяной пустоте. Она не понимала, что происходит, но смутное предчувствие, липкое и холодное, как паутина, затянуло ее сердце, шепча о грядущих переменах, о которых она еще не смела и помыслить.

Наташа, оглушенная внезапностью, вопросительно взглянула на мужа. В глазах застывший немой вопрос, клубок боли и растерянности.

– Джон, кто эта женщина? – голос дрожал от волнения, срываясь в едва сдерживаемый шепот.

Джон, словно пробуждаясь от оцепенения, судорожно сглотнул и выдавил из себя:

– Это… Эмилия.

Имя – еще один удар хлыстом – обрушилось на Наталью. Мир, казавшийся таким прочным и надежным, рассыпался в прах. Чашка выскользнула из ослабевших пальцев, обжигающий чай разлился по скатерти, багровым пятном знаменуя хаос, ворвавшийся в их размеренную жизнь.

Эмилия, скользнув взглядом по пролитому чаю, одарила Джона лукавой улыбкой:

– Помнишь, Джон, тот лайнер? Наше знакомство началось с пролитого кофе. Это сама судьба подсказала, что у нас есть шанс начать все сначала.

Наталья, очнувшись от первого шока, прошептала:

– Но как… Я думала… Джон…

Вопрос застыл в воздухе, хрупкий и невысказанный. Эмилия лишь одарила ее загадочной улыбкой, подобной призрачной тени на лунной воде, скрывающей в себе тайну, готовую взорвать устоявшийся мир этого дома. Ледяной сквозняк предчувствия пробежал по спине Наташи: эта встреча – не случайность. Это вернулось эхо забытых дней, чтобы напомнить о себе и взыскать долг за отнятое у другой женщины счастье.

– Я знаю, – произнесла наконец Эмилия, и в голосе ее звенела сдержанная боль. – Это была ужасная трагедия. Я должна была умереть. Но, как видите, судьба распорядилась несколько иначе. Уж извините, что вторглась в вашу жизнь, полную идиллии.

В этот миг Наталья осознала: все изменилось. Прошлое вернулось из пепла, или, вернее будет сказано, из воды, напоминая о себе, и теперь им придется взглянуть в лицо его неприятным последствиям. Жизнь, какой она ее знала до этого момента, могла быть безвозвратно разрушена.

Она не могла оторвать взгляд от Эмилии, пытаясь ухватиться за реальность, убедиться, что это не призрак позднего раскаяния, сотканный тенями прошлого. Целая эпоха скорби, выжженная каленым железом на скрижалях сердца, и вот Эмилия, олицетворяя собой живое воплощение укора, стоит перед ней.

– Джон… Он… – Наташа осеклась, слова застряли в горле колючим комком, будто осколки разбитых надежд. Как озвучить предательство? Как сорвать вуаль с тайны, укрыть которую она поклялась ценой своей души? Тайны о том, что она, Наташа, заняла чужое место – у алтаря, в сердце, навеки принадлежавшем Эмилии.

Эмилия коснулась ее руки, и в этом прикосновении сквозила грусть и вселенское прощение.

– Я знаю, Наташа. Мне ведомо все о вашей жизни. Я уже побыла тенью, безмолвно следовавшей за вами издалека.

Комната утонула в тишине, вязкой и плотной, как смола. Вина ядовитым плющом охватила Наталью, сдавливая сердце ледяными тисками. Не злая судьба, а лишь ее собственные поступки привели ее на край этой бездны, где эхо прошлого грозило погрести под собой все настоящее. Ей казалось, что расплата за этот грех будет длиться вечно, и горечь ее навсегда останется на плечах непосильным бременем.

Джон, не в силах больше выносить эту гнетущую тишину, шагнул к жене и бережно сжал ее ладонь.

– Милая, – прошептал он, и в голосе его звучала мольба о понимании. – Я знаю, это удар. Но ты сильная, ты поймешь… Никто не виноват, пойми… Никто.

Наташа, сдерживая неудержимый поток слез, смотрела на Джона и Эмилию с растерянностью и острой, обжигающей болью в глазах. Ее мир перевернулся. Муж, которого она знала и любила, привел в их жизнь призрак из прошлого, способный разрушить некогда прочный, но ставший хрупким карточный домик их счастья.

Эмилия, видя их смятение, почувствовала, как пламя опаляет ее щеки.

– Простите меня, – прошептала она, почувствовав себя неловко в сложившейся ситуации. – Я не хотела причинять вам боль. И уж, тем более, никого не виню в случившемся.

– Да, Эмилия, – ответила Наташа, и в ее тихом голосе прозвучала уверенность. – Никто не виноват. Но мы очень хотим понять, что с тобой произошло. И для начала ты должна рассказать нам все. Как ты выжила?

Эмилия кивнула, понимая, что откладывать неизбежное бессмысленно. Она опустилась на диван и, покачивая спящего малыша, начала свой рассказ. Слова ее текли неспешно, окрашенные терпким привкусом пережитого ужаса. Она поведала о событиях той чудовищной ночи, о схватке со стихией, о нечеловеческой борьбе за жизнь и о чуде, позволившем ей избежать неминуемой гибели. Сердце ее сжималось при воспоминании об этой кошмарной буре. Голос приглушен, взгляд, полный тоски и невыразимой боли, был устремлен в пустоту, где до сих пор бушует шторм ее прошлого.

– Когда нас с Джоном разметало в разные стороны, меня подобрала спасательная шлюпка с закрытым верхом, – тихо произнесла она дрожащим голосом, а глаза были полны невыразимой боли. – Видимо, ее сорвало с креплений, когда лайнер пошел ко дну. Кроме меня, в ней находились трое матросов и двое пассажиров: парень и девушка. Мы были бессильны перед стихией, шлюпку швыряло и переворачивало волнами. Каждый раз я думала, что это конец… Но благодаря герметичному верху вода не проникала внутрь, и мы не утонули. Мы словно оказались в непробиваемой скорлупе.

Эмилия замолчала, борясь со слезами. Воспоминания о леденящем страхе, о безысходности, о прикосновениях холодной воды к лицу вновь нахлынули, лишая ее душевного равновесия.

Джон и Наташа, сами пережившие подобное, с мучительной ясностью представляли себе этот кошмар: ледяная пучина, ярость волн, полная неизвестность.

– Потом нас подобрали спасатели. Я… до сих пор не верю, что осталась жива, – прошептала Эмилия, сама удивляясь самому факту своего существования. Голос ее почти затих, казалось она ушла в себя. – Нас спасли, но… Джон…

Имя повисло в воздухе, недосказанное, полное невыносимой потери. Тишина в комнате стала почти осязаемой, давящей. Воспоминание Эмилии о ужасном шторме, который пережили все трое и оставил в их душах неизгладимый след, сейчас неожиданно объединило их. Наташа подошла к Эмилии и нежно взяла ее за руку, чувствуя, как дрожат ее пальцы. Джон молча смотрел на женщин, пытаясь представить себе все то, что им пришлось пережить. Он знал, что никакие слова не смогут облегчить их боль, но он также понимал, что Эмилии необходимо выговориться, поделиться своим горем.

Эмилия глубоко вздохнула, собираясь с силами. В глазах ее мелькнула решимость.

– После спасения меня отправили в больницу, – продолжила она. – Я долгое время не могла прийти в себя. Меня мучили кошмары, я боялась воды. Но я знала, что должна жить дальше, должна узнать, что случилось с Джоном.

Она замолчала, собираясь с духом.

– Я начала поиски. Обращалась в разные организации, писала запросы. Но все было безрезультатно. Никто не знал, что с ним случилось.

В голосе Эмилии зазвучала горечь.

– Мне говорили, что шансов нет, что его, скорее всего, унесло в море. Но я не могла поверить, не хотела верить. Я цеплялась за надежду, пусть и самую призрачную.

Она посмотрела на Джона, ее глаза наполнились слезами, как и глаза Наташи.

– И вот, спустя полтора года… я узнаю, что он жив. А я даже не знала. Все эти годы считала его погибшим, – этими словами она завершила свою исповедь.

В комнате повисла тяжелая пауза. Каждый из присутствующих переживал свою бурю эмоций. Наташа отпустила руку Эмилии и, вытерев слезы, посмотрела на Джона. В ее взгляде читались одновременно и радость, и боль, и чувство вины.

После короткой паузы Эмилия добавила:

– Ваша же история мне давно знакома, как старая мелодия, которую я заслушала до дыр. Я не раз завороженно просматривала телепередачу, посвященную вашему невероятному спасению. О, да, я знаю все: и историю необитаемого острова, и год, проведенный вами вдвоем, словно в клетке, сотканной из лазури и одиночества.

Джон и Наталья, затаив дыхание, словно ныряльщики, погрузились в омут изумления, пытаясь уложить в голове этот немыслимый кульбит судьбы.

Но одно им было ясно как день: воскресение Эмилии, словно зловещая комета, прочертило небосклон их упорядоченной жизни, грозя низвергнуть в пучину хаоса и сомнений.

Было бесспорно: река их жизней изменила русло навсегда. Призрак, сотканный из теней прошлого, восстал, чтобы переписать настоящее.

Джон замер, неподвижный, как изваяние, взгляд его окаменел на абстрактном пятне на стене. В голове бился навязчивый вопрос: как она нашла их? Он не осмеливался надеяться на ответ, но Эмилия, посмотрела ему в глаза и, будто украв мысли из его черепной коробки, произнесла слова, сорвавшиеся с глубин ее души.

– Найти вас оказалось проще простого, – прозвучало в тишине, и голос ее был спокоен. – Когда ваши лица сияют с глянцевых обложек и экранов, это было совсем нетрудно сделать.

Эмилия бросила на ребенка взгляд, пронзительный, как луч прожектора, взгляд, в котором было заметно погружение в бездонные глубины невысказанных чувств. Не отрывая этого зачарованного взгляда от малыша, она прошептала:

– Томми – вылитый ты, Джон.

Вопрос повис в воздухе трепещущей от неожиданности нотой, заполняя комнату густым маревом ожидания. Джон уже читал ответ в пляске теней в ее глазах, в уклончивой полуулыбке, застывшей на красивых губах.

– Почему? – пробормотал он, отчаянно пытаясь обуздать дрожь в голосе.

Медленно подняв голову, Эмилия встретила его взгляд, полный тихой печали и невысказанного удивления.

– Как это – почему? Ведь он так похож на своего отца. На тебя, Джонни. Вылитое твое отражение, как в зеркале.

Ее слова, словно хрустальный мост, изящно перекинулись через зияющую бездну между призрачным прошлым и зыбким настоящим, между ним и ею. Легкая улыбка озарила ее лицо, рассеивая плотную завесу недосказанности. В ее голосе звучала кристальная уверенность, заставлявшая Джона вслушиваться в каждое слово Эмилии, стремясь постичь глубины смысла сказанного.

Взгляд, которым она одарила маленького Томи, был полон нежности, но одновременно в нем сквозило недвусмысленное напоминание о связи, которую Джон, казалось, отчаянно пытался вычеркнуть из своей памяти. Ее ответ, простой и беспощадный, как удар колокола, обнажил правду, которую больше нельзя было игнорировать.

Джон осел в кресло, тело – безвольная марионетка, предавшаяся власти гравитации. Слова Эмилии, словно колокол, набатом гудели в черепной коробке, разрывая в клочья привычную тишину. Перед ним – Томми, мальчик с его глазами и до боли знакомыми чертами, кровинка его. Одновременно с радостью, вызывающей в душе теплые чувства, правда обрушилась лавиной, погребая под собой хрупкий мир, любовно выстроенный Джоном.

Если до этой ошеломительной вести будущее с Наташей казалось незыблемым, вымощенным светлыми надеждами, то теперь в душе разгорелась беспощадная битва. Два противоборствующих чувства терзали его, подталкивая к мучительному выбору: Наташа, любовь всей его жизни, или Эмилия, мать его сына, пробудившая незнакомое до этого момента чувство отцовского долга.

После изматывающих раздумий он принял решение. Он останется с Наташей, его якорем, его тихой гаванью. Но он также не оставит Томми сиротой при живом отце. Он станет тенью, оберегающей его издалека, протянет руку помощи Эмилии, чтобы их сын ни в чем не нуждался, искупая тем самым вину своего невольного неведения о его существовании.

Выбор сделан. Джон поднялся с кресла, словно груз прожитых лет вдруг снова оставил его плечи. Однако принятое решение не принесло ему полного облегчения, а лишь вырыло в душе зияющую пустоту. Компромисс. Он понимал, что ступил на зыбкую почву полумер, а компромиссы редко бывают удачными. Отныне он обречен ощущать себя призраком, существующим наполовину в одном мире, наполовину в другом.

Молчаливый обмен взглядами между супругами был пропитан тревогой, наподобие густого, терпкого аромата надвигающейся грозы. Слова Эмилии, острые, как осколки льда, пронзили сердце Наташи. Она кожей чувствовала смятение Джона, понимала тяжкий груз моральной дилеммы, раздавивший его. В глубине души Наташа уже смирилась с худшим – с потерей любимого, но крошечная искра надежды еще теплилась, отказываясь гаснуть.

Тишина в комнате пульсировала, густая и осязаемая, как саван, сотканный из невысказанных слов и затаенных страхов. Она напоминала о цепких объятиях прошлого, о тенях, которые плясали на стенах настоящего, отказываясь исчезнуть.

Наконец, чтобы разорвать эту вязкую, удушающую тишину, Джон задал вопрос Эмилии, который терзал его с момента ее появления, словно заноза, засевшая глубоко под кожей:

– Где вы сейчас живете с сыном?

– В Париже. Но как только я узнала, что ты жив и где находишься, я сразу прилетела в Нью-Йорк, – ответила Эмилия, в ее голосе звучала смесь надежды и отчаяния.

– Где ты остановилась?

– Пока нигде. Но я надеюсь… ты не прогонишь своего ребенка и его мать, женщину, которую когда-то любил всем сердцем и клялся в вечной верности?

Джон молчал, устремив взгляд в темное полотно окна, на мерцающие, как далекие, холодные звезды, огни ночного города. В его душе разгорался шторм противоречивых эмоций: удивление, растерянность и, что он не мог отрицать, – обжигающее чувство вины, словно клеймо, выжженное на сердце.

– С тех пор произошло… слишком много всего. Ты даже не представляешь, – наконец вымолвил он, отчаянно цепляясь за ускользающее спокойствие.

– Этим ты хочешь сказать… Ты разлюбил меня? – Голос Эмилии дрогнул, как тонкий лед под коварными лучами весеннего солнца, готовый вот-вот расколоться.

Джон закрыл глаза, будто от удара, оглушенный болью, отраженной в ее словах. Слова давались с мучительным трудом, каждый звук – как ржавый нож, вонзающийся в самое сердце, разрывая его на части. Он знал, что ложь лишь выстелет их путь к погибели, а правда – ледяной душ, обжигающий до костей, оставляя после себя лишь пустоту и холод.

– Я… Я люблю Наташу, – прошептал он, с трудом разжимая пересохшие губы, словно признаваясь в самом страшном, неискупимом грехе.

Новая тишина, разразившаяся после этих слов, была плотной, осязаемой, как густой туман. Эмилия замерла, словно статуя, высеченная из горя и отчаяния. В ее глазах плескалось море невыплаканных слез, разочарование чернило безысходность. «Люблю Наташу…» Эти слова, словно осколки зеркала, разлетелись вдребезги, уничтожив хрупкий мир ее надежд.

Джон не мог отвести взгляда от Наташи. В ее глазах, полных безмолвной мольбы, читался страх – дикий, животный страх потерять. Нить, протянувшаяся между ними, была прочнее стали, скрепляя их судьбы в единое целое. Он должен защитить ее. Во что бы то ни стало.

Внезапно Эмилия, словно уставшая от натянутой тишины, одним махом разрубила скопившееся напряжение, точно Гордиев узел:

– Раз мой приход, да и Томи тоже, вызывает лишь кислое выражение ваших лиц, пожалуй, нам здесь не место. Лучше будет, если мы уйдем. Напрасно я надеялась на твой теплый прием, Джонни.

Наталья сделала глубокий вдох, собираясь с силами. Напряжение в маленькой гостиной достигло своего пика. Джон, казалось, утонул в пучине противоречий, не в силах принять нужное решение. Он, как никогда, нуждался в поддержке. В этот момент в ней проснулась русская женщина, готовая сдержать натиск любой беды.

– Куда же ты пойдешь, Эмилия, с ребенком на руках, в такой час? – произнесла она спокойно, но в каждом слове звучала стальная решимость. – Оставайся. Здесь. А утром мы вместе решим, как нам быть дальше.

Наталья говорила ровно, стараясь унять бушующие внутри эмоции. Она видела, как Эмилия растеряна и подавлена, и понимала, что сейчас ей нужна помощь.

Эмилия лишь сухо поблагодарила, бросив на Джона испепеляющий взгляд, полный укора и горечи. В ее глазах он был виновен во всем, что с ней произошло. Наталья, наблюдая за этой безмолвной драмой, понимала, что ситуация в любой момент может выйти из-под контроля.

Она знала, что эта ночь будет долгой и трудной. Но она верила, что вместе они смогут найти выход из этого лабиринта страстей и обид. Решение должно быть найдено. Обязательно.

– Ты голодна? – словно невзначай поинтересовалась хозяйка дома, и этот вопрос, подобно легкому дуновению ветра, застал Эмилию, уставшую после долгой дороги, врасплох.

«Голодна ли я?» – вопрос прозвучал словно из другой реальности, чуждый и далекий. Эмилия не сразу сумела вынырнуть из омута своих мыслей, переключиться на приземленное. Вопрос повис в воздухе, прозрачный и невесомый, хотя терзающее чувство голода уже давно поселилось где-то в глубине. Лишь очнувшись, она осознала, что усталость и напряжение выжали из нее все соки, оставив лишь пустую оболочку. Бережно уложив задремавшего Тома на диван, Эмилия сдавленно призналась:

– Да, я хочу есть…

Между двумя женщинами непринужденно завязалась житейская беседа. Наташа с любопытством поинтересовалась рационом младенца. Эмилия с чувством подчеркнула неоценимую важность грудного вскармливания, отмечая с благодарностью, что природа оказалась благосклонна к ним в этом вопросе.

В то время как женщины обменивались любезностями, взгляд Джона, словно прикованный невидимой силой, не отрывался от крохотного существа, мирно спящего на диване. В этом взгляде таилось нечто большее, чем простое любопытство, – жажда разгадать сокровенную тайну появления новой жизни.

Эмилия, увидев, как внимательно Джон смотрит на сына, мысленно перенеслась на полтора года назад, в каюту лайнера, где и было заложено рождение этого крошечного и дорогого существа. Время пронеслось призрачным миражом, и леденящие душу воспоминания о кораблекрушении, о часах, проведенных в неумолимых объятиях океана, начали меркнуть, уступая место реальности.

Теперь она стояла в этой уютной гостиной, где тепло домашнего очага отчаянно боролось с холодом невысказанных слов. Наташа, с выражением сосредоточенной торжественности на лице, завершала сервировку стола, расставляя хрустальные бокалы и достав из потаенного места ставшим фамильным серебро, привезенное с необитаемого острова, найденное в заброшенном домике, словно сокровище, ждавшее своего часа. Джон, нежно укачивая проснувшегося малыша, пытался успокоить его первый услышанный им плач.

В комнате витала странная атмосфера: смешение радости встречи, неловкости и едва уловимого напряжения. Как будто тонкий лед недосказанности сковал сердца, сдерживая бурю чувств, готовых обрушиться.

Эмилия встретила взгляд Джона, и сердце ее обожгло невысказанной болью. Калейдоскоп воспоминаний закружил в голове: их любовь, выкованная в горниле испытаний. Ей невольно вспомнился тот животный ужас, который застыл в его глазах, когда разъяренная стихия, играючи, разверзла между ними бездну, похоронив под толщей воды последние минуты их мимолетного общения.

– Прости меня, Эми, – хрипло вырвалось у Джона, словно он сорвал голос, крича в бурю. – Прости за все… Пойми, прошу, нас с Наташей.

В глазах Эмилии виднелась бездонная печаль, старая как мир. С жестом, полным усталого сострадания, она накрыла его руку своей:

– Я понимаю. Все уже позади, родной. Мы живы. У нас есть Том… Это все, что имеет значение, – прошептала она, пытаясь утонуть в глубине его взгляда.

Но слова эти падали на лед отчуждения, как робкие лучи солнца на заснеженную вершину. Эмилия заметила, как Наташа украдкой смахивает слезы, терзаемая и виной, и желанием уберечь хрупкое равновесие между ними троими. Она чувствовала ее смятение, но не знала, как облегчить ее ношу. К тому же ей было необходимо решать свою проблему.

В потаенных уголках души Эмилия все еще теплила надежду, что рождение сына положит начало новой главе, перепишет их историю. Она лелеяла хрупкую мечту, что любовь-наваждение, толкнувшая Джона в объятия Наташи, со временем утихнет, схлынет, оставив после себя лишь песок сожаления, и он снова обратит свой взор к ней.

Эмилия набрала в грудь воздуха – обманчиво ровный вдох, призванный усмирить пляску нервной дрожи на кончиках пальцев. Вихрь сомнений закружился в голове, шепча о компромиссах, об отказе от задуманного. Но она одернула себя, как строптивого ребенка, напоминая, за что сражается. Мгновенная слабость отступила, сменившись стальной решимостью.

На кону лежала судьба, сотканная из нитей ее семьи, их будущего. Годы, что ждут впереди ее и сына, – все это зависело от решения, которое ей предстоит принять здесь и сейчас. Пришло время бороться за осколки былого счастья, за будущее, которое она мечтала подарить своему ребенку. Эмилии было жалко Наташу, но себя и своего ребенка она жалела больше.

Приблизившись к отцу Тома, Эмилия коснулась его плеча.

– Он такой чудесный, – прошептала она, любуясь мирным сном сына.

Джон поднял глаза. В их глубине Эмилия прочла отблеск вины, разъедающей его изнутри, но не увидела и искры прежней любви. И в этот момент она окончательно осознала: вернуть Джона, которого она знала, будет подвигом, граничащим с невозможным. Но, может быть… когда-нибудь… он станет отцом для Тома и вернется к ним ради их общего сына. Если они будут рядом, то вероятность их воссоединения станет выше. По крайней мере, Эмилия продолжала цепляться за эту надежду.

Ночь, крадучись, просочилась в комнату мягкими тенями, словно боясь спугнуть трепетную тишину, густым шелком окутавшую все вокруг. Лишь Том, разбуженный голодом, ненадолго всхлипнул, нарушив хрупкое безмолвие, но, прильнув к материнской груди, вскоре умолк, утопая в неге сна. Взрослые, приглушив голод, сидели за столом, лениво потягивая остывший чай, каждый погруженный в бездонный омут собственных мыслей.

Когда дыхание Тома выровнялось, став ровным и глубоким, атмосфера в комнате сгустилась, почти осязаемым бременем нависнув над головами. Тихое, едва различимое сопение младенца лишь подчеркивало бурю, терзавшую души всех присутствующих.

Наташа мучилась угрызениями совести, ощущая, как ее чувство стало причиной трагедии в жизни Эмилии, хотя и не желала ей зла. Безжалостный вихрь судьбы разбросал их жизни по разным берегам. И все же ее не покидала мысль: не будь ее любви к Джону, он сейчас был бы рядом с Эмилией и их сыном – надежным щитом, охраняющим их сон.

Ею владело исступленное желание искупить вину, загладить невольную причастность к чужой боли, помочь всем: Эмилии, Тому и самому Джону.

Не выдержав гнетущей тишины, Наталья отважилась нарушить молчание.

– Эми, – произнесла она, и ее тихий, но твердый голос, подобно хрупкому лучу света, пронзил сгустившуюся тьму, – мы так рады, что ты спаслась. Я хочу предложить тебе дружбу. Настоящую, искреннюю. Мы с Джоном хотим, чтобы Том рос, зная и любя обоих своих родителей. Пожалуйста, останься с нами. Мы могли бы вместе растить Тома. У нас две комнаты, места хватит всем.

Джон удивленно вскинул брови, не ожидая такого резкого поворота.

– Ты уверена? Стоит ли нам идти на это? Это… потребует огромного терпения и самоотречения. Нас ждут трудности.

Наталья осознавала все риски, но нутром чуяла и надеялась, что это единственный верный путь.

– Джон, мы столько всего пережили вместе, и Эмилия тоже. Том – невинный ребенок, он заслуживает любви и заботы, – ответила она, сжимая в своей руке его ладонь.

Эмилия склонила голову, тщетно пытаясь спрятать смятение в глазах. Наташа произнесла слова, которые никто не ожидал услышать. Они обрушились на нее подобно лавине, погребая под собой любую возможность принять взвешенное решение.

– Я не знаю, что сказать… Я боюсь разрушить вашу жизнь…

Наталья видела ее колебания, понимала ее страх и неуверенность.

– Ты ничего не разрушишь, Эмилия, – перебила она ее. – Мы можем попробовать. Мы можем стать семьей, пусть и необычной. Если у нас не получится, всегда можно найти другое решение. Например, мы могли бы снять для вас с Томом квартиру неподалеку. Но, прошу, давай попробуем жить вместе. Дадим этому шанс.

Джон наклонился и нежно коснулся щеки спящего на руках Эмилии Тома.

– Он такой прекрасный, – прошептал он. – Эмилия, пожалуйста, позволь нам помочь. Позволь нам быть рядом с тобой и Томом.

Джон и Наталья затаили дыхание, ожидая ответа, надеясь, что Эмилия найдет в себе силы принять их предложение. В глазах Эмилии мелькнуло смятение, но затем она медленно подняла взгляд и посмотрела на них. В глубине ее глаз отражались отчаяние и неуверенность, смешанные с робким проблеском надежды. Она понимала, что жизнь под одной крышей с любимым человеком, принадлежащим другой, станет тяжелым испытанием. Но, глядя на их полные сочувствия лица, она видела искреннее тепло и заботу, в которых так остро нуждался ее сын и, пожалуй, и она сама.

В то же время Эмилия подумала, что это шанс вернуть Джона. Наташа не понимала, что этим своим решением она запускала козу в свой огород.

Их взгляды встретились, и Наталья уловила в глазах Эмилии не только боль и горечь, но и едва заметную искру надежды. Только совсем не той надежды, которую она себе представляла. Это была надежда соперницы.

– Я… Я не знаю, – наконец прошептала Эмилия, и ее голос дрогнул от переполнявших ее чувств. – Но я хочу только счастья для Тома.

Наталья нежно сжала ее руку в своей.

– Мы сделаем все, чтобы он был счастлив, – пообещала она.

На ее лице расцвела светлая, искренняя улыбка. Она вопросительно взглянула на мужа, и Джон кивнул в ответ, молча соглашаясь с каждым ее словом. Он понимал, что это не просто слова вежливости, а отчаянная попытка связать разорванные нити прошлого и будущего, объединить людей, которых волею судьбы связали неразрывные узы.

Эмилия хранила молчание, взгляд ее, прикованный к Наталье и Джону, был полон смятения: болезненная тень обиды, затаившаяся искорка надежды и осторожная готовность ступить на хрупкий мост диалога. Она отчетливо понимала, что это внезапное решение не избавит их от тернистого пути, но в искреннем порыве Натальи и Джона она уловила робкий луч оптимизма, пробивающийся сквозь мрак сомнений.

И хотя сердце ее терзали противоречивые чувства, отсутствие поддержки и осознание безальтернативности, а также желание быть рядом с Джоном, заставили ее склониться к их неожиданному предложению. Их заразительный позитив стал последней каплей, склонившей чашу весов к согласию.

– Я… Я безмерно благодарна вам за эти слова, – прозвучал ее голос, чуть дрогнув. – Это… Это значит для меня очень многое. Я тоже хочу, чтобы Том был счастлив и рос, зная любовь обоих своих родителей.

Пауза сгустилась, но на этот раз в ней ощущалась не давящая напряженность, а хрупкая надежда на новую жизнь. На возможность построить отношения, фундаментом которых станет взаимное уважение и безграничная любовь к их общему ребенку.

Эмилия вздохнула, ощущая тяжесть ответственности, возложенной на ее плечи этим решением. В словах Натальи и Джона она увидела не просто жест доброй воли, а смелую попытку создать нечто невиданное – семью новой формации. Она чувствовала, как они в нее верят. В этот момент ей стало стыдно, что только что у нее были корыстные мысли. Сможет ли она оправдать их надежды? Сможет ли отпустить былые обиды и отказаться от борьбы за возвращение к ней Джона, развеять сомнения и стать неотъемлемой частью этого странного, но многообещающего союза?

Увидев светящиеся от счастья лица Натальи и Джона, Эмилия почувствовала, как тепло разливается по ее сердцу. Перед глазами спал маленький Том, его крохотная ладошка доверчиво обвивалась вокруг ее пальца, как бы ища защиты в этом огромном мире. Эта любовь, чистая и бескорыстная, способна исцелить самые глубокие раны. Ради сына она готова на все.

Именно в этот момент Эмилия осознала, что должна попытаться. И не только ради Тома, отчаянно нуждающегося в любви и заботе, не только ради Натальи и Джона, распахнувших перед ней свои сердца, но и ради себя самой, ради ее собственного права на счастье.

Их история только начинала свой путь, и лишь от них зависело, каким он будет. Зальют ли его солнечные лучи радости и понимания, укутает ли тепло любви, или же его отравят тени прошлых обид и ростки неуверенности – решать только им.

Глубокий вдох наполнил грудь молодой мамы, и в глазах зажглась решимость. Она готова сражаться за это хрупкое счастье, за будущее, сотканное из любви и надежды.

– Почему бы и нет? Давайте попробуем, – наконец, с уверенностью произнесла она.

Улыбка Натальи озарила комнату, словно внезапно выглянувшее солнце после затяжной грозы. Джон крепко сжал руку Эмилии, в его взгляде читалась благодарность и надежда. В этом коротком моменте, в этом переплетении рук и взглядов, Эмилия почувствовала себя частью чего-то большего, частью семьи, где царили любовь и понимание.

Предстоящий путь не казался легким, она знала это. Впереди ждали возможные недомолвки, столкновения характеров, необходимость учиться слушать и прощать. Но в ее сердце поселилась надежда, что они справятся. Вместе они смогут построить дом, где каждый будет чувствовать себя в безопасности и любви.

И так начала раскрываться новая страница их жизни. Страница, несомненно, полная трудностей и испытаний, но для маленького Тома забрезжил свет новой надежды на счастливое будущее.


Глава 2. Начало совместной жизни

Сквозь неплотно сомкнутые шторы съемной квартиры робко пробивались солнечные лучи, выхватывая из полумрака хаотичное нагромождение коробок – предвестников мебели, еще не обжитой, не нашедшей своего приюта. Три молодых сердца, отважно нырнувших в омут совместной жизни, трепетно выстраивали новый быт, ведомые вихрем противоречивых чувств: восторг искрился рядом с тревогой, а надежда – с робким предчувствием неизведанного.

После спасения с острова жизнь Джона и Натальи медленно возвращалась в привычную колею. Но Наталья, ведомая непонятным порывом сострадания и желанием искупить внезапно вспыхнувшую любовь к Джону, предложила Эмилии с ребенком разделить с ними кров. Этот шаг запустил цепь событий, уводящих в неизведанное.

Первые дни тонули в густом молчании и тягостной неловкости. В квартире будто поселился бесплотный призрак, сотканный из миражей невысказанных слов, реющих в воздухе. Наташа, точно добрая фея, самоотверженно пыталась создать уют: готовила, убирала, играла с Томом. Но Эмилия, помогая ей, все равно чувствовала себя гостьей, лишней деталью в чужом механизме.

Она видела, как Наталья отчаянно пытается казаться непринужденной, как ее глаза искрятся счастьем от улыбки Тома, как она с трепетом заботится о каждом аспекте их новой жизни. Эмилия чувствовала себя незваным «даром» судьбы, что лишь усиливало ее отчуждение. Старалась раствориться в домашней суете, стать тенью, но спиной ощущала, как ей казалось, изучающие взгляды Наташи.

В тихие часы, когда Том погружался в глубокий сон, а Джон занимался открытием нового ресторана. они сидели за чашкой чая, обмениваясь редкими, обрывочными фразами, как две далекие звезды, случайно оказавшиеся в одном созвездии. Обе понимали, что потребуется время, чтобы привыкнуть к присутствию друг друга, найти точки соприкосновения. Но ждать бесконечно было невозможно.

Джон, когда приходил домой, с обаятельной растерянностью, при каждом пересечении взглядов обеих женщин заливался румянцем, и сердце его начинало биться учащенно и это выбивало его из колеи. Возможно, именно эта невинная неуверенность и притягивала к нему обеих женщин, как к спасительному маяку.

Однажды он безуспешно колдовал над недавно купленным комодом. Наталья, воплощение практичности и рассудительности, хозяйничала на кухне, усмиряя продуктовые запасы. Молодая мать, нежно баюкая маленького Тома на руках, наблюдала за этой сценой, ведомая противоречивым клубком чувств.

С одной стороны, Эмилия была счастлива, что ее сын наконец обретет стабильность и любовь, и испытывала глубокую благодарность к Наташе и Джону. С другой – ее сердце щемила тоска, от осознания необходимости делить любимого человека с другой женщиной. Эта мысль ядовитым шипом впивалась в грудь, вызывая приступы невыносимой боли.

– Джон, ты уверен? – Наташа, глядя на его работу, вытерла тыльной стороной ладони испарину со лба. – Мне кажется, эта штуковина крепится снизу, а не сверху.

Джон выронил отвертку, будто его ударило током. Его лицо выражало растерянность. Он никак не мог взять себя в руки и сосредоточиться на деле.

– Правда? А… Ну да, может быть. Просто тут инструкция… Как будто инопланетяне писали.

Наташа подошла ближе и заглянула через плечо.

– Дай-ка сюда, теперь я попробую. На острове ты проявлял чудеса сноровки. Тебе лучше развлечь Тома, а то он немного расклеился.

Она ловко схватила отвертку и с привычной уверенностью принялась перекручивать деталь.

Джон робко покосился на Эмилию, ища хоть искру поддержки, но та отвернулась к окну, словно завороженная уличным пейзажем.

Эмилия тихо вздохнула, и этот вздох застрял у нее в горле. Она делала вид, что разглядывает что-то интересное в окне, хотя мысли ее были заняты совсем другим.

Она заметила в этой сюрреалистичной сцене сходство с кукольным представлением, где каждый персонаж играл отведенную ему роль: Джон – растерянный и смущенный, Наташа – уверенная и хозяйственная, а маленький Том, беззаботный ангел, увлеченно копался в своих игрушках, не ведая о надвигающейся буре. Какую же роль необходимо играть ей? В душе Эмилии разверзлась настоящая эмоциональная бездна.

Мучительная боль терзала ее душу, когда она подмечала малейшие детали: как Наташа заботливо поправляет воротник рубашки Джона, как он робко, словно провинившийся мальчишка, смотрит на нее, а взгляд Эмилии, полный отчаяния, скользит по ним, лишая их душевного равновесия.

И немаловажный камень преткновения – быт, эта вечная арена для битвы характеров. Три взрослых человека под одной крышей – гремучая смесь, способная взорваться в любую секунду. Разные привычки, вкусы, взгляды на мир… Как им всем ужиться в этом тесном мирке? Наташа, привыкшая к уюту и безупречному порядку, как полноправная хозяйка, диктовала свои правила: смена мебели, капитальный ремонт кухни, перестановка кровати Эмилии в другой угол.

Но самым жестоким ударом в спину стала реакция Тома. Он все чаще стал льнуть к Наташе, просясь к ней на руки и доверчиво прижимаясь к ее груди маленькой щечкой. Разумом она понимала, что сыну нужна стабильность, отцовская любовь, но мысль о том, что теперь ей придется делить еще и Тома, ее драгоценного мальчика, с другой женщиной, обжигала сердце раскаленным клеймом. Мало того, что Эмилия изнывала от ревности к Джону, так теперь ей еще предстояло столкнуться с не менее страшным зверем – материнской ревностью.

Семейная драма разворачивалась во всей своей неприглядной красе, где любовь и благодарность переплелись с острыми шипами ревности, образовав запутанный клубок неразрешимых противоречий. Эмилии, привыкшей к независимости, оставалось лишь мириться с этим новым, ужасным порядком вещей и попытаться найти свое, пусть и скромное, место в этой новой, но все же чужой, перестроенной семье.

Отвернувшись от окна, новоявленная жительница дома спросила, стараясь сдержать предательское волнение в голосе:

– Может, мне пойти покормить ребенка в другой комнате? Чтобы вам не мешать… Вернее сказать, не смущать?

Наташа замерла, взгляд ее смягчился участием.

– Ну что ты, Эмилия! Ты нам совсем не в тягость. Мы же теперь семья. Том – наша общая… забота. Оставайся с нами. Если только тебе не хочется развеяться? Прогуляться?

Джон, чувствуя, как сгущается напряжение, поспешил разрядить обстановку:

– Может я сгоняю в магазин, за детским питанием. Какое ему лучше, Эмилия?

Эмилия, избегая его взгляда, почти неслышно прошептала:

– Том обожает смесь на козьем молоке.

В квартире, залитой призрачным золотом угасающего дня, трое молодых творцов, будто наивные скульпторы, увлеченно лепили из податливой, как им могло показаться на первый взгляд, глины мечту о светлом будущем. Они и не ведали, что зловещие трещины уже предательски подтачивают хрупкий фундамент их общего творения. Будущее не мозаика, оно никак не желало складываться из осколков любви, заботы, ревности и призрачных надежд. Атмосфера с каждым днем становилась все более душной. Сумеют ли они выдержать это первое испытание и построить нечто прочное, основанное на взаимном уважении и участии, или их утопия обречена рассыпаться в прах? Вопрос повис в воздухе, как грозовая туча, готовая обрушиться на их хрупкие мечты.

Однажды вечером, когда Наташа, измотанная шоппингом, вернулась в тихую квартиру, а Джон все еще был погребен на работе под лавиной бумаг, связанных с открытием ресторана, Эмилия робко проронила:

– Я вижу, как всем нам тяжело. Может быть… Может, нам с Томом стоит поискать другое место?

Наташа вздохнула и присела рядом с ней на диван.

– Эми, я понимаю, тебе и всем нам сейчас непросто, но я действительно хочу, чтобы мы были вместе. Том – сын Джона, и он заслуживает знать своего отца. А я… Я мечтаю, чтобы он рос в любви и тепле.

– В любви и тепле? Но как это возможно, когда мать его и… И жена его отца живут, как кошка с собакой, под одной крышей? – В голосе Эмилии зазвучала горечь.

– Мы справимся, Эмилия. Мы должны это пережить ради Тома, ради Джона и ради нас самих, – прошептала Наташа, нежно накрывая ее ладонь своей. – Просто дай нам время. А пока… Расскажи мне, как ты выжила после того ужасного шторма? Как ты жила?

Эмилия начала рассказывать сдержанно, но за каждым словом ощущалась печать на сердце от пережитого. История ее жизни после спасения от объятий бушующей стихии текла тихим, но всепроникающим ручьем, орошая сердце Наташи искренностью и неподдельной болью. Она много поведала Наташе о себе.

– Я вернулась в Париж, – в голосе улавливалась печаль, – в свою старую квартиру, которая без Джона казалась не просто огромной, а бездонной, пустой и до костей промерзшей. Ища утешение, я начала писать – книгу о нашей встрече на лайнере, о вихре чувств, внезапно обрушившихся на нас, словно небесный дар. Мне отчаянно хотелось запечатлеть неземную красоту нашей любви, ее пьянящую, всепоглощающую силу.

Она печально взглянула на Наташу, ища в ее глазах опору, и продолжила:

– Я хотела воссоздать кромешный ужас утраты, когда безжалостные волны исторгли Джона из моей жизни, леденящую агонию в обезумевшем океане. Рассказать о спасительной шлюпке, ставшей моим хрупким ковчегом, вынесшим из пучины отчаяния. И о ребенке, о крошечном чуде, зародившемся во мне – мерцающем маяке надежды, пробивающемся сквозь кромешную мглу.

Эмилия замолчала, в глазах плескалось море невысказанных эмоций, губы трепетно дрожали.

– Рождение Тома стало не просто вспышкой света, оно влило в мои вены новую жизнь, дало новый смысл. Но даже радость материнства не смогла полностью заглушить тоску по Джону. Она лишь слегка притупила ее. Я жадно ловила каждое сообщение в новостях, цепляясь за призрачную нить надежды увидеть его, услышать что-нибудь о нем. И вдруг, видимо небеса вняли моим молитвам, я увидела его в телепередаче, прочитала в журнале! Джон жив! Он спасся, он вернулся…

Голос Эмилии дрогнул, захлебываясь волнением.

– Теперь моя книга обретет второе дыхание. Я буду писать о том, что происходит сейчас, о нашей встрече, о тебе, Наташа, о том, как мы вместе будем строить новую жизнь, исцеляя кровоточащие раны прошлого. Я хочу поведать миру о безграничной силе жизни, способной выстоять даже перед лицом лютого шторма.

Несколько дней проползли, как ползают раненые звери, но долгожданный мир так и не снизошел на дом Джона. Вместо целительного бальзама, время лишь растравливало сердечные раны, углубляя зияющие трещины в их хрупком союзе. Раздираемый надвое, Джон отчаянно пытался быть внимательным к обеим женщинам. Вечера он посвящал маленькому Тому, убаюкивая его колыбельными и погружая в волшебный мир сказок.

Джон ощущал на плечах не только тяжесть отцовского долга перед сыном, но и гнет вины перед Эмилией, подарившей ему это нежданное чудо. Хрупкая надежда на создание пусть и странной, но надежной семьи заставляла его идти вперед, соглашаясь на этот рискованный эксперимент. Но он и представить себе не мог, что каждый день превратится в изощренную пытку: в каждом взгляде Эмилии застывал немой укор, а каждое прикосновение Наташи обжигало раскаленным углем вины перед Эмилией. Джон блуждал в непроглядном лабиринте собственных чувств, потеряв ту спасительную нить Ариадны, что могла бы вывести его из этого мрака к свету.

Он отчаянно искал оправдание собственным поступкам, тщетно убеждая себя, что действует во имя Эмилии и сына, даруя им некий шанс на светлое будущее. Оказывал им всяческую заботу и внимание, но в глазах женщины, когда-то бывшей для него целым миром, все его деяния воспринимались лишь фальшивым притворством. Ее молчание звучало оглушительнее самых яростных обвинений, а взгляд, скованный льдом, пронзал его насквозь, оставляя лишь осколки былого тепла.

Наташа, скрываясь за маской ангельской невинности, будто бы не замечала зияющей пропасти, разверзшейся у них под ногами, а скорее всего делала вид, что не замечает. Ночами, словно сладкий нектар, она шептала Джону слова о любви и доверии, но каждое это признание обращалось в новый, кровоточащий рубец на его душе. Он отчаянно желал быть для нее любящим мужем, верным рыцарем, но ощущал себя лишь жалким обманщиком, навеки лишенным права на светлое счастье.

Джон ощущал, как тяжесть ситуации сдавливает его горло. Легкого решения не существовало, это он понимал отчетливо. Он был безнадежно опутан липкой паутиной собственных ошибок, и просветы надежды казались обманчивыми миражами. Лишь одно оставалось ему – мучительно балансировать на острие ножа между долгом перед Эмилией и любви к Наташе, лелея робкую надежду однажды заслужить прощение – если не Эмилии, то хотя бы свое собственное.

Эмилии тоже было не легко. Море невостребованной Джоном и неудовлетворенной любви клокотало в ее груди, грозя выплеснуться наружу. Даже нежная любовь к сыну не могла утолить жажду по Джону. Ревность, словно как удав, обвивала ее тело, душа его медленным и мучительным удушьем. Эмоции накапливались, как сжатый воздух в воздушном шаре, предвещая неминуемый взрыв.

Однажды утром, в ленивое воскресенье, когда солнце, пробиваясь сквозь занавески, заливало комнату мягким, теплым светом, Джон, сияя отцовской нежностью, взял Тома на руки, Эмилия не выдержала, как пружина сорвалась с места и разразилась тирадой претензий.

– Ты совсем его не знаешь! – прошипела она сквозь зубы, выхватывая малыша из его рук. – Том для тебя просто игрушка! Ты не помнишь даже, какую кашу он ест! Рисовую, с тыквой! Пылесоса боится пуще огня! Вчера, когда ты его включил, он сильно испугался и зашелся в плаче! И ты смеешь думать, что можешь с ним немного понянчиться для своего удовольствия, а потом надолго уйти в сторону? Ты хоть представляешь, что такое – ответственность за ребенка?

Эмилия прожигала его взглядом, губы ее превратились в тонкую, дрожащую линию. В глазах горела ярость, обжигающая и беспощадная. Только на Джона она и могла обрушить всю горечь своего разочарования.

Ее голос, обычно мелодичный и спокойный, звенел теперь металлом, острым и ранящим. Джон, опешив от неожиданности, попытался что-то сказать, но поток слов Эмилии казался неудержимым. Она обвиняла его в невнимании, в эгоизме, в том, что он ставит свои интересы выше интересов ее семьи. Каждое слово, словно отравленная стрела, вонзалось в сердце Джона, разрушая ту идиллическую картину воскресного утра, которую он так надеялся создать.

Том, чувствуя напряжение, испуганно прижался к отцу, его маленькое тельце дрожало. Джон крепче обнял сына, пытаясь оградить его от этой бури эмоций. Он смотрел на Эмилию с недоумением и болью, пытаясь понять, что послужило причиной этого взрыва. Неужели все это время она копила в себе обиды, которые теперь выплеснулись наружу?

– Ты думаешь, это забава? – процедила она, словно выплевывая слова, и выхватила из его рук ребенка. – Взять на руки, потешить самолюбие? Это ежеминутная, круглосуточная ответственность! Это умение чувствовать его, успокаивать, кормить, менять пеленки, угадывать, что у него болит!

Затем Эмилия перевела взгляд на сына, переставшего посасывать пустышку и готового уже заплакать. Она заметила его испуг и в сердце волной разлилась нежность, от этого гнев на Джона вспыхнул с новой силой, опаляя все вокруг. Он недостоин ни ее ребенка, ни ее доверия.

– И больше никогда не смей к нему прикасаться, – отрезала она ледяным тоном. – Отойди от нас.

– Эми, я стараюсь! – в голосе Джона прозвучали одновременно вина и раздражение. – Я хочу быть хорошим отцом, но под твоим взглядом я словно окаменеваю!

Комната наполнилась тяжелым молчанием. Джон отступил на шаг, словно от пощечины. В его глазах была обида, перемешанная с растерянностью. Он действительно старался. Хотел быть частью жизни сына, чувствовать его тепло, понимать его потребности. Но Эмилия, словно неусыпный страж, охраняла их мир, не подпуская его ближе, указывая на каждую ошибку, напоминая о его несостоятельности.

– Я знаю, что ты стараешься, – прошептала Эмилия, немного смягчившись, прижимая Тома крепче к себе. – Но этого недостаточно. Он маленький, Джон. Он нуждается в постоянстве, в уверенности, что его любят и понимают. А ты… Ты появляешься и исчезаешь.

– У меня работа, ты же знаешь! – вспыхнул Джон. – Я не могу быть рядом двадцать четыре часа в сутки! Я обеспечиваю семью!

– Деньги не заменят отца, – отрезала Эмилия. – Тому нужна не зарплата, а ты. Твое время, твое внимание. Твоя любовь. Зачем я осталась здесь, в этой квартире, если наш сын тебя почти не видит?

Джон опустил голову. Он знал, что она права. Но как найти баланс между работой и семьей, в такой ответственный момент открытия ресторана, когда каждая минута на счету? Как заслужить доверие, когда каждый шаг кажется неверным? Комната продолжала хранить молчание, наполненное невысказанными обидами и нереализованными надеждами. Воскресное утро превратилось в поле битвы, где главным трофеем была любовь маленького мальчика.

Наташа, застывшая темным изваянием в кухонном проеме, больше не могла сдерживать бурю, клокотавшую в груди.

– Довольно! – вырвалось у нее, и голос, тонкий и острый, как осколок разбитого зеркала, неожиданно полоснул нездоровую напряженность, образовавшуюся в комнате. В глубине ее души клокотали собственные, копившиеся обиды. – Хватит этой удушающей лжи! Так больше не может продолжаться! И ребенок – не причина, а лишь следствие! Ты, Джон, сбрось, наконец, пелену самообмана: ты любишь не только Тома. Призраки былой страсти к Эмилии до сих пор кружат в темных закоулках твоей души, отравляя ее ядом горечи и сомнений. А ты, Эмилия, перестань видеть во мне лишь бледное эхо собственных несбывшихся надежд и воплощение боли. Ревность одолела тебя до такой степени, что ты стала бросать испепеляющие взгляды не только в мою сторону, но и на собственного сына, как будто он тоже стал тебе соперником в твоей несостоявшейся любви. Мы все оказались в ловушке любовного лабиринта, построенного из недомолвок и горьких обид. Все оказалось намного сложнее, чем я предполагала. Нам всем вместе, спокойно, нужно поразмыслить, как выбраться из него, а не метать друг в друга ядовитые стрелы упреков и бесконечных обвинений.

В квартире воцарилась гнетущая тишина, как будто их накрыл погребальный саван, сотканный из невысказанных слов и подавленных чувств. Все трое чувствовали, как дрожит воздух, предвещая неминуемую грозу. Впереди маячила дорога, усеянная битым стеклом разбитых иллюзий и мучительным выбором, где каждый шаг отзывался болью.

Их совместная жизнь превратилась в минное поле, где каждое неосторожное слово, каждый случайный взгляд грозил взрывом невысказанного. Хрупкая нить надежды – надежды на то, что любовь, даже израненная, истерзанная сомнениями, еще способна исцелить кровоточащие раны, прорасти сквозь пепел недоверия и вновь объединить их над зияющей пропастью – кажется, оборвалась.

И все же один путь оставался нехоженым. Никто из троих не осмеливался первым указать на него, принять тяжкое бремя ответственности. Но нашлись души, чья непоколебимая решимость пронзила сумрак отчаяния, окутавшего их сердца, и озарила единственное решение назревшего вопроса.

Звонок в дверь прозвучал как долгожданный аккорд в симфонии ожидания, как сигнал к спасению, и Джон, словно освобожденный от невидимых оков, ринулся открывать ее. На пороге возникли Яго и Лина. Лицо хозяина расцвело улыбкой, искренностью своей затмевающей даже самый яркий солнечный луч.

– Да проходите же, проходите, дорогие гости! Какое счастье видеть вас снова в этих стенах! Душа истосковалась по вашей компании!

– Нам с Линой тоже стало не хватать вашего дома, Джон, тоска в сердце вгрызлась, как незаживающая заноза, – произнес Яго, даря другу ответную, согревающую улыбку. – Решили этим внезапным визитом унять душевную боль. Да и ты, признаться, давно не баловал нас своим присутствием. Лишь встречи на работе. Вот и принесли бутылочку шампанского и тортик – нашу ностальгию приправить сладостью, посидеть за чашкой чая, как в старые добрые времена. Разогнать паутину будней… Да и новость у нас для вас есть… превосходная.

– Вот совпадение! У нас тоже для вас припасена новость, – с загадочной улыбкой заявил Джон.

Друзья, обмениваясь оживленными репликами, вошли в гостиную и тут же замерли, словно громом пораженные. У отсвечивающего окна, подобно Мадонне, явившейся с небес, стояла Эмилия, нежно прижимая к себе пухленького младенца. Взгляды Яго и Лины застыли в немом изумлении, глаза расширились от жгучего любопытства, в глубине которых было недоумение. Они вопросительно уставились на Джона и Наталью, словно безмолвно взывая к объяснениям.

Наташа, заметив замешательство друзей, со светлой улыбкой осветившей комнату, шагнула им навстречу.

– Дорогие наши, – начала она мягко, – сейчас Джон все вам расскажет… Мы хранили нашу тайну, опасаясь вашей… возможно, неожиданной реакции на сложившуюся ситуацию.

Джон, нагнетая интригу, выдержал короткую паузу, наслаждаясь смятением на лицах друзей. Затем, с гордостью, звучащей в каждом слове, произнес:

– Это и есть наша новость. Позвольте представить: Эмилия и мой сын, Том.

Сказать, что Яго и Лина были ошеломлены, – значит, умолчать о буре, разразившейся в их душах. Это было… нечто из параллельной вселенной. Их взгляды встретились, наполненные немым вопросом и отчаянным неверием, будто разум отказывался принимать абсурдность происходящего.

Они смотрели на Эмилию, словно узрели призрак, сотканный из морской пены и воспоминаний Джона. Их губы безмолвно разомкнулись, словно скованные льдом слова так и не смогли сорваться, застряв ледяной глыбой в горле. Глаза, распахнутые до предела, отказывались признавать увиденное, судорожно впитывая реальность, которая с дьявольским упорством противилась самой себе. Непостижимо! Все эти годы – траур, шепот о бездне, поглотившей ее, – и вот она стоит перед ними, живая, дышащая, осязаемая. Что привело ее сюда? Как она отыскала Джона после разлуки? Рой вопросов оглушал, терзал сознание, но ни один не находил выхода, тонул в ошеломлении.

Лина судорожно сжала руку Яго, до хруста побелевшую от напряжения. Ее ноги словно вросли в пол, не в силах оторваться от созерцания Эмилии и малыша. Неужели это правда? Не может быть! Это наваждение, абсурдный, нереальный сон!

Она, оправившись от первого шока, сделала шаг вперед.

– Джон, Наташа как вы могли? Как вы могли скрывать от нас такое? Мы же ваши друзья!

В ее голосе звучала обида, но и искренняя забота. Яго, молча кивнул в знак согласия. Они оба продолжали разглядывать Эмилию, как будто увидели мэри Поппинс, только не с зонтиком в руке, а с младенцем на руках.

Эмилия, ощущая себя неловко под изучающими взглядами незнакомцев, тронула краешком губ робкую улыбку.

– Вы смотрите на меня, будто бы я сотканная из тумана легенда, хотя я вполне осязаема! – прозвучал в ее голосе легкий вызов, призванный разрядить сгустившееся напряжение. – Судя по вашей реакции, до ваших ушей уже долетали рассказы обо мне и моей гибели.

– Очень приятно познакомиться! Я – Яго, а это – Лина, – первым вышел из оцепенения Яго. – Да, это правда. Мы знаем о вас… многое.

Он пожал руку Эмилии, не отрывая от нее взгляда, в котором читался неподдельный, почти болезненный интерес.

– Взаимно! – ответила Эмилия, с осторожным любопытством окидывая взглядом прибывших гостей. – И я о вас наслышана. Джон и Наташа живописали ваше забавное знакомство и идиллическую жизнь на необитаемом острове.

После затянувшейся, неловкой паузы, Лина, не в силах обуздать любопытство, шепнула Джону:

– Неужели… это и есть та самая Эмилия?!

Джон, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица, едва заметно кивнул:

– Да, она самая.

Видя растерянность в глазах друзей, Джон решился коротко объясниться:

– Эми чудом уцелела в том кошмарном шторме… А потом подарила миру Тома… Нашего с ней сына.

Пораженные вестью, гости по едва заметному кивку хозяйки заняли свои места за столом. Наташа, легкая, как бабочка, вспорхнула на кухню, дабы сотворить колдовство над закусками и чаем. Эмилия, вопреки своим недавним словам, все же оставила дитя на попечение Джона и поспешила вслед за хозяйкой, готовая разделить бремя хлопот.

– Что же ты теперь? С кем останешься? – в голосе Яго звучала неподдельная, грызущая тревога за друга.

– Я люблю Наташу… и не предам ее, – с нескрываемой твердостью ответил Джон, но, заметив в дверях Эмилию с чайным сервизом, осекся на полуслове.

Едва отзвучал перезвон расставленной на столе посуды, Лина, словно озаренная внутренним солнцем, провозгласила звонким голосом:

– А теперь слушайте нашу новость! Мы с Яго готовы принимать ваши поздравления – скоро в нашей семье станет на одного больше!

– Ты… беременна? – вырвалось у Наташи и Джона единым, потрясенным аккордом. В их голосах звучало не просто изумление, а скорее благоговейный трепет перед тайной, внезапно приоткрывшейся перед ними.

– Да! – гордо вскинула голову Лина. – Тест показал две полоски!

– От всего сердца рады за вас! – Наташа одарила ее искренней, теплой улыбкой. – Примите наши самые сердечные поздравления!

– И я присоединяюсь! – подхватила Эмилия, разделяя всеобщую радость.

– Спасибо вам всем огромное! – Лина была тронута до глубины души таким теплым приемом ее новости.

Яго, до этого момента хранивший молчание, нежно сжал руку Лины и, глядя на нее влюбленными глазами, промолвил:

– Нам так не терпелось поделиться с вами этой радостью, потому поспешили к вам в гости!

– Да это же просто необходимо отметить! – воскликнул Джон и, оживленно жестикулируя, принялся откупоривать бутылку игристого вина.

Наполнив бокалы искрящимся напитком для всех, кроме будущей мамы Лины и кормящей Эмилии, Джон возвысил свой бокал, и в голосе его зазвучала торжественность:

– За счастье новоиспеченных родителей! Лина, пусть беременность будет легкой, вам с Яго – здорового и крепкого богатыря, а вашему дому – безбрежного океана любви!

Наташа, с энтузиазмом подхватив тост, добавила:

– Да, и пусть этот чудесный малыш станет для вас неиссякаемым источником радости и света!

Лина, тронутая до глубины души теплыми словами, почувствовала, как предательски задрожали губы, а в глазах заблестели слезы счастья. Бокалы взметнулись вверх, вторя трепету ее сердца.

– А еще, – лукаво прищурившись, добавил Джон, – желаем вам ангельского терпения и железных нервов, ибо ночные бдения – та еще проверка на родительскую прочность!

Заразительный смех пронесся по комнате, и Лина, повинуясь внезапному порыву нежности, крепко обняла любимого Яго.

– Спасибо, Джон! Постараемся набраться сил до появления нашего маленького чуда, – с улыбкой ответила она.

– А ты, Яго, помни, – Джон дружески похлопал его по плечу, – отцовские ночные смены никто не отменял!

Яго энергично кивнул, и глаза его засияли решимостью:

– Само собой! Буду Лине надежной опорой и самым лучшим папой на свете для нашего малыша.

– Вот и славно! А мы всегда будем рядом, чтобы поддержать вас, – воскликнул Джон, поднимая бокал, в котором янтарная жидкость танцевала в лучах теплого света. – За семью!

– Спасибо вам, – прозвучал в ответ искренний, наполненный благодарностью голос Лины. – Ваши пожелания – бесценный дар для нас. В свою очередь, хочу, чтобы все подняли бокал за Наташу, дорогие друзья, и пожелали скорейшего пополнения и в вашем семействе!

Джон бросил нежный взгляд на Наташу, но, встретившись с холодной сталью во взгляде Эмилии, поспешно отвел глаза, словно обжегшись о лед. Эти мимолетные взгляды не остались незамеченными Линой.

Гости чувствовали, как их окутывает тепло дружеской поддержки. Они понимали, что впереди их ждут бессонные ночи и новые заботы, но были уверены: с такими верными товарищами любая буря им по плечу.

Радость в тихой, уютной комнате, напоенной ароматом свежезаваренного чая и тортом, как по мановению волшебной палочки перенесла четверых друзей сквозь время. Воспоминания, подобно легким морским бризам, унесли их на далекий остров, где когда-то они вместе пережили незабываемые приключения.

Каждый из них с трепетной улыбкой вспоминал опасные походы по непроходимым джунглям, купание в лазурных волнах, встречи с диковинными животными. Их голоса сплетались в мелодию общих воспоминаний, словно нити в ярком гобелене, то и дело воскрешая в памяти давно забытые детали. Они смеялись над забавными ситуациями, делились историями о неожиданных открытиях и, конечно же, вспоминали о трудностях, которые они вместе преодолевали, закаляя свою дружбу в горниле испытаний.

Эмилия хранила молчание, ощущая себя чужой за этим столом, как будто она была незваной тенью, скользящей по краю праздника. В блеске улыбок и звоне бокалов ее одиночество было очевидно всем.

Заметив ее отстраненность, Наташа поспешила завести разговор и о ней, тем самым пытаясь ввести Эмилию в общий круг праздника:

– Эмилии сейчас негде жить, и мы… Мы решили, что она с Томом будет жить вместе с нами: ребенок должен знать своего отца.

Глаза Лины снова округлились в немом изумлении. В ее взгляде читалось неверие, как будто она услышала неслыханное. Подруга вопросительно посмотрела на Наташу, ища хоть искру подтверждения сказанного в ее невозмутимом лице, удивляясь такому решению. И кто же был его инициатором?

– Это полностью была моя идея, – призналась Наташа, отвечая на невысказанный вопрос Лины.

– И ты… Ты считаешь эту идею правильным решением? – выдохнула Лина, все еще не веря услышанному. – Тебе и Джону, обоим нужно вернуться на остров, на нашу с Яго родину. В нашем племени многоженство – это естественный порядок вещей, устоявшийся веками.

Наташа, погрузившись в задумчивость, произнесла с тихой грустью:

– Нечто подобное мы и ожидали услышать с вашей стороны. Потому и держали это от вас в секрете. Правда я сама теперь уже не уверена, что поступила правильно. Но тогда… Тогда это казалось мне вполне возможным. А у вас на этот счет есть какие-то другие соображения?

Лина бросила быстрый взгляд на Яго, что-то спросила на родном наречии и, получив утвердительный кивок, выпалила с твердостью в голосе:

– У меня есть предложение! Сегодня же Эмилия пойдет с нами. И никаких возражений! Она поживет у нас какое-то время, пока Джон не найдет ей подходящее жилье. И вы перестанете изводить друг друга. Дальше так продолжаться не может. Я вижу, что вы все трое натянуты, как струны скрипки, готовые вот-вот лопнуть. День-два еще можно продержаться, но не постоянно. Я сказала все, что думаю. Теперь ваша очередь. Надеюсь, что вы сейчас примете единственно правильное решение.

Четверо друзей обратили взгляды, полные надежды и тревоги, к Эмилии, словно в ее руках был ключ к спасению. От ее ответа зависело будущее не только ее, но и их маленького

хрупкого мира.

– Я согласна… Но у меня при этом есть три условия, – неожиданно заявила Эмилия после долгой, мучительной паузы. – Первое: мы с Томом, для спокойствия, будем жить недалеко от этой квартиры. Второе: я сама оплачиваю все свои расходы. У меня есть деньги, и я вполне могу позаботиться о себе и о сыне. Джон просто поможет мне найти подходящее жилье и купить все необходимое для меня и ребенка. И третье: он будет навещать сына не реже раза в неделю, и может приходить вместе с Наташей. Я не против. Так будет даже лучше и спокойнее для всех. И малыш будет знать своего отца.

Теперь все взгляды сфокусировались на Джоне и Наташе, ожидая их решения. Не увидев в глазах жены ни малейшего намека на несогласие, Джон произнес:

– Мы согласны.

Его голос, тихий, но твердый, прозвучал как приговор, вынесенный самому себе. В нем не было ни тени сомнения, лишь решимость, продиктованная отчаянием.

На лицах присутствующих отразилось облегчение, смешанное с благодарностью. Они понимали, что это – болезненный, но необходимый шаг, единственная возможность остановить надвигающуюся катастрофу, и верили, что он откроет дверь в более светлое будущее.

Эмилия, спасшаяся от кораблекрушения, становилась частью их маленького сообщества. И теперь от их совместных усилий, от их мудрости и терпимости зависела не только ее судьба, но и мир в этом доме, пошатнувшийся под натиском страстей.

Пока все еще сидели за столом, боясь нарушить хрупкое перемирие, Эмилия аккуратно укладывала свои и Тома вещи в чемодан. Гости, переполненные теплыми пожеланиями и обещаниями скорых встреч, начали прощаться с Джоном и Наташей. Эмилия с грустной улыбкой тоже прощалась, понимая, что это прощание – рубеж, за которым ее ждет неизведанное.

Когда последний гость переступил порог, тишина, словно тяжелое полотно, опустилась на дом. Джон и Наташа обвели опустевшие комнаты взглядом, наполненным тенями воспоминаний, и почувствовали щемящую тоску – предчувствие утраты, которая уже стояла на пороге. Услышат ли они когда-нибудь в этих стенах радостный смех Тома или звонкий голос своего собственного ребенка?

Эмилия вместе со своими новыми друзьями перешла в их квартиру, расположенную неподалеку. На какое-то время этот скромный кров станет для нее убежищем от одиночества и неопределенности. Идя по улице, она смотрела на город, стараясь унять тревогу, сковавшую ее душу. Она, привыкшая к свободе и независимости, ощущала себя пленницей, загнанной в угол. Ей казалось, что ее, как перепуганную птицу, будто бы в клетке несут на новое место. Будущее оставалось туманным и неопределенным, но она была полна решимости встретить его с достоинством, сохранить гордость и веру в себя. Во всяком случае, она надеялась, что у Яго и Лины ей будет лучше, чем в доме Джона.


Глава 3. Перемены в жизни

С робким трепетом Эмилия переступила порог незнакомой квартиры Яго и Лины. В ее руках покоился младенец, его ангельское личико безмятежно прильнуло к материнской груди. За плечами тянулся шлейф прожитых дней, сотканный из сложных отношений в доме Джона. В теплом взгляде Лины забрезжил луч искреннего сочувствия и надежды.

– Заходи, Эми, – голос Лины звенел искренним радушием. – Чувствуй себя как дома. Устраивайтесь с Томми в спальне, она на некоторое время станет вашим убежищем. Мы с Яго пока переберемся в гостиную, диван раскладывается и вполне подойдет для наших ночных сновидений.

Эмилия благодарно кивнула, и тепло разлилось по ее истощенному сердцу от этих простых, но таких теплых слов. Несмотря на их недавнее знакомство, Эмилия успела оценить душевную щедрость Лины и бескорыстную готовность прийти на помощь. Лина и Яго, казалось, излучали то спокойствие и уверенность, которых сейчас так остро не хватало Эмилии в этот бурный период ее жизни.

Эмилия изучающе взглянула на Лину. В ее глазах отражалась не только забота, но и какая-то внутренняя сила, которая, казалось, способна преодолеть любые трудности. Рядом с такими людьми ощущаешь себя защищенным, способным на многое. И Яго, молчаливо поддерживающий Лину, казался надежным оплотом, готовым подставить плечо в любой момент.

Она поняла, что ей невероятно повезло встретить этих людей в столь непростой период ее жизни. Возможно, это была судьба, а может, просто счастливое стечение обстоятельств, но Эмилия почувствовала, что именно здесь, в этом скромном доме, она сможет обрести утраченное равновесие и начать все с чистого листа.

Внезапно, словно туман, рассеялись прежние сомнения, уступая место слабой, но уже ощутимой уверенности в завтрашнем дне. Эмилия глубоко вдохнула, наполняя легкие свежим, почти целебным воздухом. Она знала, что впереди ее ждет еще немало испытаний, но рядом были те, кто поддержит, кто поможет ей обрести утраченное равновесие. Люди, с которыми ей нечего делить, кроме тепла и понимания. И в этот момент именно это стало для нее самым драгоценным даром, тем, что давало силы идти дальше.

Почувствовав давно забытую легкость в душе, Эмилия впервые за последнее время позволила себе трогательную улыбку. Возможно, именно здесь, в этой гостеприимной квартире, под надежным крылом добрых людей и начинается ее новая, полная надежд и тепла жизнь.

С тихой грацией она скользнула в спальню. Комната, залитая мягким светом, дышала негой и умиротворением, а огромное окно манило взором к изумрудной панораме городского парка. Бережно, словно укладывая на бархатную подушку бесценный дар, она опустила Тома на кровать, ласково коснулась шелковистых волос и бесшумно покинула комнату.

В гостиной Лина уже колдовала над столом, накрывая к обеду, вроде художника, создающего натюрморт. Аромат домашней выпечки, сладкой негой сплетаясь с прохладой свежести, кружил в воздухе, окутывая теплом, будто нежные объятия матери. Яго, примостившись за столом, делал вид, что поглощен просмотром телевизора.

– Спасибо тебе, Лина, – прошептала Эмилия, присаживаясь рядом. – Ты даже не представляешь, сколько тепла ты внесла в мою жизнь.

Лина одарила ее улыбкой, светлой и искренней.

– Глупости, Эми. Разве друзьям нужны слова благодарности? Мы ведь теперь связаны узами дружбы. Всем нам порой требуется надежное крыло, способное укрыть от невзгод. В свое время Джон стал для Яго и меня настоящим спасением. Если бы не его своевременная помощь, нас, вероятно, ждала бы казенная койка, а может, и могила.

Эмилия вздохнула, с благодарностью глядя на Лину. Она сейчас сама была настоящим ангелом-хранителем для нее и Тома, маяком надежды в бушующем море. Ее помощь была не только ценной, она была бесценна. Лина не просто помогала – она создала вокруг них кокон любви и заботы, ограждая от невзгод. Эмилия чувствовала, как с плеч спадает тяжкий груз, осознавая, что сейчас они в безопасности, под ее надежным крылом.

На столе уже красовались тарелки с дымящимся ароматным супом, золотистые курочка и булочки, точно маленькие солнышки, и россыпь свежих овощей, ярких и сочных. Лина обладала даром превращать простые продукты в кулинарные шедевры, согревая душу и даря ощущение домашнего уюта.

За чаем Лина, отбросив церемонии, обратилась к гостье с прямым вопросом:

– Эми, когда ты летела к Джону, зная о его браке, теплилась ли в тебе надежда на его возвращение к тебе ради сына? Пойми меня правильно, я не осуждаю. Любая мать на твоем месте поступила бы так же. Мне просто необходима ясность.

Эмилия вскинула голову и ее пшеничные волосы вспыхнули морозным золотом в мерцающем свете заходящего солнца.

– Конечно, иначе зачем мне было пересекать океан, да еще и с дитем на руках? – откровенно призналась она. В ее зеленых глазах сверкнула упрямая решимость.

Лина кивнула, стараясь выразить на лице сочувствие, хотя тревога ледяным вихрем терзала ее душу.

– Боюсь, я вынуждена развеять твои иллюзии. Не питай несбыточных надежд. На том острове Джон и Наташа прошли сквозь горнило отчаяния. Землетрясение, замуровавшее их в каменной утробе пещеры, казалось, предвещало мучительную гибель. Чудом Наташе удалось вырваться из плена разверзнувшейся земли, а через некоторое время и Джону. Каждый оплакивал потерю другого, успев поверить в неминуемое. Они отчаянно боролись за выживание, цепляясь за ускользающую нить надежды на общее будущее. Их связь, выкованная и выстраданная кровью и слезами в пламени борьбы со стихией, стала неразрывной.

Во взгляде Лины, обращенном к Эмилии, читалась острая боль и сострадание. Она чувствовала глубину ее отчаяния, обжигающую силу ее любви к Джону. И понимала, что ее долг – открыть ей глаза на правду, какой бы горькой она ни была.

– Я понимаю, как это тяжело, но ты должна быть сильной. Ради себя и своего ребенка, – проговорила она, пытаясь вдохнуть в нее толику уверенности.

Эмилия опустила голову, и потоки слез оросили ее щеки. Она осознавала правоту Лины, но принять ее было выше ее сил. Джон был ее любовью, ее единственной путеводной звездой, а теперь… Теперь он принадлежал другой. В ее голове бушевала яростная буря смятения и безысходности.

Эмилия подняла заплаканные глаза, ища в лице Лины хоть искру надежды, но видела лишь твердость и сочувствие. Слова Лины звучали как приговор, разрушающий ее мир, сотканный из грез и ожиданий. Она знала, что Лина говорит правду, но сердце отказывалось принимать эту жестокую реальность. Как пережить потерю человека, ставшего самой сутью ее существования? Как найти силы жить дальше, когда каждый вздох напоминает о нем?

Она сглотнула ком, подступивший к горлу, и попыталась выдавить из себя хоть слово, но голос предательски дрогнул. Боль острой иглой пронзила ее сердце, отравляя все вокруг ядом отчаяния. В голове всплывали обрывки воспоминаний: их первая встреча, робкие признания, счастливые моменты, проведенные вместе. Все это теперь лишь призраки прошлого, безвозвратно утраченные в водовороте судьбы.

Лина крепко сжала рукой ее плечо, чувствуя, как дрожит Эмилия под ее ладонью. Она понимала, что никакие слова утешения сейчас не помогут. Нужно дать ей время, дать возможность выплакаться, выплеснуть всю боль и отчаяние. Лишь тогда забрезжит слабый лучик надежды, который поможет ей найти в себе силы жить дальше.

– Я буду рядом, – прошептала Лина, и в ее голосе, мягком, как шелк, звенела сталь непоколебимой решимости. – Время – лучший лекарь, хоть сейчас кажется, что мир рассыпается в прах. Но, прошу, поверь, у тебя хватит сил, чтобы вновь собрать его по осколкам. Я вижу в тебе женщину, выкованную из самой стали. Иначе и быть не может, ведь ты прошла сквозь такое горнило испытаний, что сломало бы и камень, но не смогло сокрушить тебя.

Эмилия закрыла глаза, позволяя слезам свободно струиться по щекам. В словах Лины она услышала искреннюю заботу и поддержку. Это была слабая ниточка, за которую она пока могла уцепиться в этом безбрежном океане горя. Она не знала, что ждет ее впереди, но знала, что не останется одна. И это давало ей слабую надежду на то, что однажды она сможет снова почувствовать вкус жизни.

В гостеприимном доме Яго и Лины Эмилия ощутила, как удушающий груз недавнего напряжения осыпается с ее плеч невесомой пылью. Тяжелые грозовые тучи эмоций, еще недавно сгустившиеся над ней, рассеялись, уступая место мягкому свету спокойствия и душевной гармонии. Гнетущая атмосфера ревности и недосказанности, что так давила на нее прежде, отступила, словно ночной кошмар, испуганный робким дыханием рассвета.

Яго и Лина окутали Эмилию искренним радушием и неподдельной заботой. Они не ворошили прошлое ненужными расспросами, не укоряли за ее поступок. Просто окружили теплом и безусловной поддержкой, даруя ей пространство и время, чтобы разобраться в сумбуре собственных чувств.

Каждый день был соткан из простых, но драгоценных радостей: задушевные ужины за большим столом, искренние беседы о тайнах мироздания, запечатленных в книгах и произведениях искусства, неспешные прогулки по тихим, умиротворяющим улицам. Эмилия с благодарностью помогала Лине по хозяйству, охотно принимая на себя часть домашних хлопот. С любопытством ученицы познавала секреты приготовления их традиционных национальных блюд, которые наполняли дом непередаваемым теплом и уютом, как ласковые объятия матери.

Постепенно Эмилия почувствовала себя частью этой семьи, будто долгожданная нота, обретшая свое место в гармоничной мелодии. Она узнала Яго как мудрого и справедливого человека, а Лину – как любящую и бесконечно заботливую женщину. Их дом стал тихой гаванью, где она могла быть собой, не опасаясь осуждения или недопонимания.

В умиротворяющей тиши их квартиры Эмилия осознала, что истинная любовь не требует болезненных жертв и не терзается ядовитой ревностью. Она проявляется в безусловной готовности принять и поддержать, в искреннем стремлении поставить благополучие любимого человека превыше собственных эгоистичных желаний.

И хотя колкая обида на Джона все еще тлела где-то в глубине ее памяти, Эмилия чувствовала, что нашла верный путь к исцелению. В доме Яго и Лины она обрела не только кров, но и долгожданный душевный покой, как будто после бушующего шторма наконец вошла в тихую бухту.

Однажды Лина застала завороженную Эмилию у окна. Та стояла, погруженная в бездонные раздумья, и с тихой грустью провожала взглядом неспешное течение уличной жизни.

– Эми, зачем тебе уходить от нас? – спросила Лина, приблизившись неслышно, как тень. – Здесь нам так хорошо вместе! Мы с Яго мечтаем, чтобы ты задержалась у нас надолго. Подумай, пожалуйста, об этом. Вместе наша жизнь расцветет ярче. Мы уже привыкли к тебе и не хотим с тобой расставаться.

Эмилия взглянула на Лину с искренней благодарностью, и в глубине ее глаз блеснула влага. Эта простая девушка стала для нее ближе, чем сестра. Но ее сердце уже звало в путь.

– Спасибо вам, мои дорогие, – произнесла Эмилия с искренней теплотой. – Но как же твое отношение к многоженству?

– Тут другой случай, – парировала Лина. – Яго не был твоей любовью, и у вас с ним нет общего сына.

Однако Эмилия покачала головой и ответила:

– Я писательница. Мне необходимо писать. А чтобы рождались книги, мне нужна свобода, как вольному ветру, и уединение, как келье отшельника. В квартире, которую для меня найдет Джон, я смогу всецело отдаться творчеству, не отвлекаясь ни на что.

Лина смотрела на подругу с искренним сожалением и пониманием. Ей было больно отпускать эту светлую душу, но она догадывалась, что писательский труд – это тернистый путь, требующий тишины, уединения и полной сосредоточенности.

– Хорошо, – вздохнула Лина, вкладывая в этот вздох всю свою печаль и вместе с тем признание ее выбора. – Мы будем сильно скучать, но поддержим тебя во всем, попутным ветром наполним твои паруса. Может быть, когда-нибудь ты передумаешь и вернешься к нам? Мы будем этому только рады.

Эмилия одарила ее лучезарной улыбкой:

– Конечно, я буду часто вас навещать! И кто знает, может, моя новая книга увидит свет и мы устроим грандиозный праздник прямо у меня дома!

– Я непременно запомню твои слова, – произнесла Лина с теплотой и надеждой, решив больше не затрагивать эту тему, понимая и ценя стремление Эмилии к свободе и личному пространству.

На следующий день, когда солнце медленно угасало за горизонтом, щедро разливая по небу багрянец и золото, Джон приехал за Эмилией и их крохотным сыном, маленьким Томом. Для них он уже подготовил уютное гнездышко в доме по соседству со своим.

Когда машина остановилась у дома, Эмилия, вся сияющая от радости, ждала его у подъезда. На ее руках покоился маленький Том, закутанный в мягкое одеяльце и лучащийся энергией. Он с любопытством вглядывался в лицо отца, которое уже начинал узнавать.

Яго и Лина, словно осиротевшие птенцы, стояли рядом, провожая женщину, успевшую покорить их сердца.

– Вы готовы? – спросил Джон с искренней теплотой, обращаясь к Эмилии и приветствуя друзей, пришедших проводить ее в дорогу.

В ответ она лишь кивнула, и в глазах заплясали искорки счастья.

– Да, Джон, мы с Томом готовы, – прошептала она, нежно поглаживая сына по головке. Малыш, в ответ на ласковое прикосновение, посмотрел на мать и одарил ее самой искренней, беззубой улыбкой.

Джон подхватил чемодан Эмилии, и она, крепко обняв на прощание своих новых друзей, как зачарованная, последовала за ним, предвкушая знакомство со своим новым домом и короткое, но такое долгожданное время, проведенное рядом с любимым человеком.

Яго и Лина долго махали им вслед, пока машина не скрылась за поворотом, оставляя после себя лишь ощущение тихой грусти и надежды на скорую встречу.

Вскоре Джон и Эмилия с сыном переступили порог двухкомнатной квартиры, которая распахнулась перед ними, удивляя простором и светом. Огромное окно гостиной вбирало в себя буйство красок солнца, умиротворяя тихий дворик за ним. В углу этой комнаты, подобно ленивому барсу, развалился мягкий диван, приглашая присесть и забыть о суете дня, а рядом, словно шепча о задушевных беседах, расположился большой стол. У стены скромно ютился столик для ноутбука в ожидании вдохновения. На противоположной стороне дома, в спальной, с балкона, взгляд тонул в перспективе широкой улицы, воскрешая в памяти такой же вид с ее парижской квартиры, столь знакомый и любимый. Тут же, ждала просторная кровать, манящая негой, а рядом – маленькая детская кроватка. Стены обеих комнат, выкрашенные в теплые, как бы согретые солнцем оттенки, ласково обнимали своим уютом.

– Ах! – выдохнула Эмилия, вдыхая аромат новизны и счастья. – Как здесь красиво! Спасибо тебе, Джон!

Том, подхваченный маминым восторгом, залился колокольчиковым смехом, как будто этим приветствовал свой новый дом.

В сердце Джона разлилось тепло, видя искреннюю радость в глазах сына и любимой женщины.

– Я так рад, Эми, что тебе понравилось, – тихо произнес он, словно боясь спугнуть волшебство момента. – Теперь мы будем жить совсем рядом, и наши встречи станут чаще и радостнее.

Затем он, с лукавой улыбкой, пригласил ее на кухню, подвел к холодильнику и, распахнув дверцу, торжественно произнес: