# Соль партизанской земли

Владимир Павлов

Эта книга, написанная Героем Советского Союза Владимиром Владимировичем Павловым.

Владимир Павлов родился 29 ноября 1921 года в Москве. Здесь он закончил школу и поступил в МИИТ. Отсюда в 1939 году он был призван в армию.

Он служил в 214 военно-десантной бригаде и к началу войны получил военно-учетную специальность «диверсант», определившую всю его военную судьбу.

В первые месяцы войны Владимир Павлов, был десантирован за линию фронта в районе Брянской области с приказом действовать в тылу врага. Судьба привела его сначала в Злынковский районный партизанский отряд, а потом – в Черниговско-Волынское партизанское соединение.

Он принимал участие в дерзких операциях, направленных на подрыв боеспособности гитлеровской армии. На личном боевом счету Владимира Павлова 33 пущенных под откос вражеских эшелона.

Эта книга – дань памяти всем, кто сражался за нашу свободу. Это и напоминание о том, какой ценой она была завоевана.

> Шумел сурово Брянский лес,

> Спускались синие туманы,

> И сосны слышали окрест,

> Как шли на битву партизаны.

> А.В. Софронов


## ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга, написанная Героем Советского Союза Владимиром Владимировичем Павловым, открывает перед нами страницы жизни человека, чья судьба неразрывно связана с историей нашей Родины.

Владимир Павлов родился 29 ноября 1921 года в Москве. Здесь он закончил школу и поступил в прославленный МИИТ – Московский институт инженеров транспорта. Отсюда в 1939 году он был призван в армию.

Он служил в 214 военно-десантной бригаде и к началу войны получил не только сержантские треугольники и парашютный значок с цифрой выполненных прыжков, но и военно-учетную специальность «диверсант», определившую всю его военную судьбу.

В первые месяцы войны батальон, где служил Владимир Павлов, был десантирован за линию фронта в районе Брянской области с приказом действовать в тылу врага. Партизанская судьба привела Владимира Павлова сначала в Злынковский районный партизанский отряд, а потом – в Черниговско-Волынское партизанское соединение.

Он принимал участие в дерзких операциях, направленных на подрыв боеспособности гитлеровской армии. На личном боевом счету Владимира Павлова 33 пущенных под откос вражеских эшелона.

Книга эта не только о подвигах и сражениях. Она о тех, с кем свела автора опасная партизанская тропа. О боевых товарищах. О дружбе и предательстве. О преданности и подлости. О жизни и смерти. Это история о людях, не щадя себя, защищавших Родину, об их стойкости и мужестве перед лицом врага.

Через воспоминания и размышления Владимира Владимировича мы погружаемся в атмосферу тех лет, ощущаем боль утрат и радость побед, понимаем, что делало людей, защищавших родную страну, непобедимыми.

Эта книга – дань памяти всем, кто сражался за нашу свободу. Это и напоминание о том, какой ценой она была завоевана.

Мы надеемся, что опаленные войной страницы оживят в вашей памяти образы героев, чьи имена остались в истории нашей страны, и помогут лучше понять, что значит быть настоящим защитником Отечества.


Владимир Павлов

## ДВАДЦАТЬ ВТОРОГО, НА РАССВЕТЕ

Как начнется война? Накануне гитлеровского нашествия мне было девятнадцать, и я мнил себя великим знатоком международной политики. А как же! Даром, что ли, окончил десятилетку! И даже хлебнул невеликий, правда, глоток студенческой жизни за те полтора месяца, что прошли с начала занятий в Московском институте инженеров транспорта до того дня, когда меня призвали на действительную.

К тому же на моей памяти в мире начались, по крайней мере, четыре настоящих войны и без счету разных военных инцидентов.

Собственно, когда я был призван в армию – в конце тридцать девятого, вторая мировая, хоть и негромко еще, но уже шла – постреливали снайперы из железобетонных укреплений линий Мажино и Зигфрида, вели поиски немецкие и французские разведчики. Английские «Харрикейны» вступали в воздушные схватки с немецкими «мессершмиттами». Гремели орудия линкоров и крейсеров в Атлантике, шли на дно торговые корабли, потопленные гитлеровскими субмаринами…

Мне казалось ясным: сначала – обмен дипломатическими нотами, пограничные стычки, ультиматумы. Затем объявление состояния войны. «Вот так и начнется, – считал я, – Ежели, конечно, дойдет дело и до нашей страны».

Но только дойдет ли? Тут у меня имелись крупные сомнения. Японские самураи все еще почесывались от сокрушительных поражений на Хасане и Халхин-Голе. С гитлеровской Германией заключен договор о ненападении. А кто еще осмелится замахнуться на нас?

Порой мне становилось даже обидно от того, что армейская служба вот так и пройдет без всяких осложнений, обыденной чередой размеренных правилами внутреннего распорядка дней, похожих один на другой, как две капли воды. Вернешься домой – нечего будет и рассказать. Хорошо еще, что служу в такой редкой и знаменитой части, как наша 214-я воздушно-десантная бригада. Как-никак – парашютист. Прыгаю из поднебесья. Это уже кое-что…

Плыл июнь – жаркий, с грозами, с росами по утрам. Из лесов и полей, что подступали к самому нашему военному городку у белорусского местечка Пуховичи, неслись густо замешанные на цветах и хвое призывные запахи. Бередили сердца бойцов девчоночьи письма. Шла служба. Летели прочь дни. В отдалении замаячило долгожданное увольнение в запас, домой.

Правда, шепотом поговаривали, будто бы километрах в семидесяти от нашего расположения летчики истребительного авиаполка посадили на свой аэродром немецкий самолет-разведчик и будто немецкие диверсанты то и дело нарушают государственную границу.

«Так что? – рассуждал я. – От веку недобрые соседи перебрасывали на нашу сторону своих соглядатаев. Сколько их переловили!»

Даже когда из штаба ЗапОВО (Западный особый военный округ) пришел приказ затемнить фары автомашин и строго соблюдать маскировку, – я не придал этому особого значения. Ну, да, правильно, бдительность нужна. Как же без этого!

В четверг, девятнадцатого июня, на командирской тактической игре наш ротный, старший лейтенант Хотеенков, после разбора занятия, выдержав внушительную паузу, сказал:

– Отдельные трусы и паникеры распускают враждебные провокационные слухи… Заявление ТАСС читали? А если кто и нападет – враг будет разгромлен одним ударом, малой кровью, на его же территории. Нет силы, которая могла бы одолеть нашу армию… Ясно?

Мы стояли перед старшим лейтенантом потные, вымазанные землей, тяжко переводили дух. «Захват вражеского штаба», который мы только что отработали, задача, конечно, учебная. Но выполнить ее нелегко. У Хотеенкова не посачкуешь. Попробуй сделай перебежку, коль приказано проползти по-пластунски, – командир роты враз заметит, даже если спиной к тебе стоит. И тут же заставит вернуться на исходный рубеж и ползти всю дистанцию сначала. А ежели разморит тебя солнцем, запьянит голову ласковым ветерком и смежишь ты на минуту глаза – не посмотрит на сержантские треугольники, походишь во внеочередные наряды, а то и насидишься на губе!

Все молчали, ожидая, не скажет ли еще чего старший лейтенант. Я искоса оглядел строй. Молодые, как на подбор, здоровенные парни. Летные шлемы, комбинезоны. На груди поблескивают парашютные значки – символы мужества. Не у всякого достанет смелости оторваться от самолета и ринуться в голубую пропасть, на дне которой вековые сосны кажутся спичками, а машины, повозки и кони – букашками.

У кого не достанет, кто вернется на землю, так и не совершив прыжка, «пассажиром», как называет таких наш комбриг полковник Левашов, тому не бывать в бригаде.

Всего около двух лет прошло, как я на службе, а чувствую – здорово изменился. Давным-давно исчез тот юный интеллигентик, что впервые переступил порог казармы. Куда девались мешкотная штатская неторопливость, книжная мечтательность! Конечно, мне еще далеко до бригадных «старичков» вроде сержанта Пылайкина, ефрейтора Сорокина или ефрейтора Кузьмина. Каждый из них, по меньшей мере, раз двадцать отделялся от самолета, раскрывал парашют. Все трое понюхали пороху на Карельском перешейке, совершали боевые высадки во вражеском тылу. Они-то умеют и знают все, что касается службы. Мне до них далеко.

Но и у меня, как у них, есть парашютный значок с подвеской, на которой выбита цифра шесть – число прыжков. И у меня – голубые петлицы с птичками и сержантскими треугольниками… Я представляю себе, как вернусь домой при всем этом великолепии – с птичками в петлицах и значком на груди. Как зайду в родную школу, к товарищам и еще к одной знакомой, от которой получаю письма…

– Значит, ясно? – переспросил, наконец, старший лейтенант Хотеенков. – Так и будете разъяснять бойцам. А теперь слушай мою команду! Нале-е-во! С места с песней, шага-а-м марш!

Школа младших командиров
Комсостав стране лихой кует.
Смело в бой идти готовы
За трудящийся народ!..

Эх, хорошо запевал ефрейтор Сорокин! Песня бодрила, снимала усталость, вселяла в душу твердую уверенность: ничто не устоит перед нами – десантниками. За спинами каждого из нас с грозной размеренностью колыхались тупые стволы автоматов ППД. Мягкая луговая земля глухо гудела в такт кирзовым сапогам. И встречные, особенно девчата, провожали восторженными взглядами…

В субботу – двадцать первого июня я попросил у старшины Воробьева разрешения сразу после уборки помещений сбегать на почту, получить посылку из дому, извещение о которой второй день лежало у меня в кармане. Но не управился: старшине не понравилось, как наше отделение вымыло полы. Заставил перемыть. А когда мы кончили, было уже поздно.

«Завтра непременно схожу, – решил я. – Заодно письма отправлю».

День кончился. Грустно, протяжно пропел рожок сигналиста. Отбой… Засыпая, я слышал, как мерно постукивают ходики над тумбочкой дневального. И, конечно, не знал и не думал, что был это последний звук, который слышал в мирное время. И я, и мои товарищи, что лежали рядом на узких солдатских койках, и тысячи других красноармейцев и командиров от Баренцева до Черного морей спокойно отошли в тот вечер ко сну, не подозревая, что там, за Бугом, за госграницей немецкие артиллеристы расчехляют орудия, загоняют в казенники боевые снаряды, что танкисты, которых мы завтра станем называть вражескими, снимают маскировочные сети, растянутые над бронированными машинами с черно-белыми крестами на камуфлированных боковинах… Что летчики «Люфтваффе» прогревают моторы перед вылетом на Восток.

Ходики над тумбочкой дневального у входа в казарму отстукивали последние мирные часы. Я уснул.

Наступил рассвет двадцать второго июня сорок первого года. На границе уже прогремели первые артиллерийские залпы. Уже насмерть бились пограничники у своих застав. Уже отразил первые атаки гарнизон Брестской крепости. А мы еще не знали, что началась война. Было пять, когда дежурный по роте сержант Пылайкин скомандовал: «В ружье!»

Но ни мне и никому из нас не пришло в голову, что она означала, та тревога.

Заслышав привычный возглас – «Подымайсь»! – я вскочил. Птицами взлетели вокруг одеяла. Сон еще окончательно не прошел, еще мутил разум, а руки автоматически делали свое дело – натягивали брюки, сапоги, гимнастерку, ремень. Скорей к пирамиде, за оружием!

– Вылетай строиться! – грянула новая команда.

«Не иначе – прыжки, – пронеслось в уме. – Значит, и тактика… Эх, пропал выходной!..»

На бегу я не забыл продублировать приказ: «Второе отделение, выходи!»

Главное, не опоздать в строй. На дворе-то уж, конечно, ждет и комбат капитан Антрошенков, посматривая на секундомер, ждет ротный. А ежели учебная тревога объявлена по всей бригаде, то и сам комбриг. Опоздаешь – худо. Да и Лобецкому достанется.

Командира нашего взвода младшего лейтенанта Лобецкого мы обожали немой, но беззаветной любовью. Солдатской этой любви не добьешься ни выправкой, ни ладно пригнанной формой, ни фамильярностью, ни наигранной простотой. Ее можно завоевать лишь справедливостью, настоящей, душевной заботой о бойце. И еще смелостью. Смелость у нас, десантников, в большом почете. А о Лобецком даже бригадные старички рассказывали чудеса. Да и на моей памяти был случай, когда младший лейтенант, заметив, что у одного из бойцов в самолете случайно раскрылся запасной купол, поменялся с ним парашютами. Зажав под мышкой выпавший из ранца купол, Лобецкий покинул самолет. И на лету бросил всю эту кучу. Конечно, младший лейтенант здорово рисковал – стропы могли перепутаться, свернуться в жгут или, в лучшем случае, перехлестнуть через купол, сократив его поверхность и ускорив падение. К счастью, ничего не случилось. Говорили, Лобецкому крепко досталось от полковника Левашова. Только Лобецкий нам о том не рассказывал. Ограничился фразой: «Не пропадать же прыжку!..»

Эта смелость – неброская, без рисовки, без пересказов разных случаев и происшествий, притягивала нас, молодых десантников, как магнит. Нам хотелось во всем подражать комвзводу – неторопливой его речи, походке, манере носить пилотку. Хотелось повторять его любимые словечки. Даже внешне хотелось походить на него. Были б у меня волосы, которые нам, младшим командирам срочной службы, полагалось стричь наголо, я б, кажется, покрасил их, чтоб они стали такими же светлыми, как у Лобецкого.

Нет, младшего лейтенанта никак нельзя подвести!..

Наконец я на улице. Пылайкин, конечно, уже выстроил своих. Но и я не последний.

– Отделение, становись! По порядку номеров, рассчитайсь!

Все на месте. Теперь можно перевести дух и осмотреться… Я поискал глазами ротного, комбата, командира взвода. Что за притча? Никого! Командиры еще только бегуг, затягивая на ходу ремни. Впервые что-то тревожное коснулось сердца. Строй притих.

– Сержант! – издали крикнул мне Лобецкий. – Взять машину и на склад боепитания – получить патроны!

– Есть получить патроны! – по-уставному отозвался я. А когда Лобецкий подбежал поближе, спросил вполголоса: – Что случилось, товарищ младший лейтенант?

– Крупная провокация на границе, – так же тихо проговорил Лобецкий. – Не исключено – война с Германией!..

По дороге, что вилась далеко в поле, безмятежной стайкой шли на работу девчата-колхозницы. Утренний ветерок доносил их звонкую песню… Они еще ничего не подозревали, те девчата. Но для меня, для всех нас, бойцов и командиров, все окружающее в ту же минуту изменило свой облик, приобрело новое значение и новые грозные краски. И лес. И поле. И дорога. И девчата на ней. И голубое утреннее небо, усеянное празднично-белыми облаками, меж которыми двумя темными черточками мелькали истребители, совершающие уже не учебный, а боевой полет, стало с этой минуты небом войны.

Прошло три дня, а мы все еще сидели в лесу, который окружал наш аэродром, ожидали приказа на высадку.

Утром и вечером, аккуратно в одно и то же время, прилетали немецкие самолеты. Струи пулевых трасс, выпущенных спаренными пулеметами с верхних турелей наших «тэбэ» – тяжелых бомбардировщиков ТБ-3, расставленных вместо зениток по углам взлетного поля, на наших глазах упирались в животы «юнкерсов», идущих в четком, как на параде, строю, но не приносили им видимого вреда.

«Юнкерсы» неторопливо разворачивались, поочередно, с оглушительным воем, пикировали. Над взлетным полем вставали столбы разрывов.

Мы разбегались по щелям, вжимались в землю, с непривычки прикрывая головы руками. А после отбоя воздушной тревоги шли зарывать воронки.

Перед самым заходом солнца на старт выруливали наши самолеты. Подпрыгивая на перепаханном бомбами поле и, тяжело набирая высоту, уходили они на Запад. А перед рассветом их поредевший строй возвращался назад, устало подрагивая иссеченными осколками гофрированными крыльями.

– А о нас что? Забыли? – ворчали десантники. – Эдак мы без выстрела и войну кончим!

Мы все еще были уверены, что вот-вот наши войска перейдут в решительное наступление до самого Берлина. И беспокоились лишь об одном – а вдруг война обойдется без нас!

Потом пришел приказ отходить к Березине…

Незадолго до вечера мы вышли на шоссе. Армия отступала. Громыхала по булыжнику тяжелая артиллерия. Устало, вразнобой переставляя ноги, брела пехота. Обочинами, пешком, с мешками и тачками, на повозках, утыканных для маскировки увядшими березовыми ветками, тянулись беженцы. Гром, лязг, топот, цокот копыт, плач детей, крики, команды смешались в один нестройный гул. По сторонам от шоссе, меж воронок, еще не успевших заполниться болотной водой, там и сям лежали тела убитых. Мертво чернели под откосом остовы сожженных и разбитых грузовиков. Горели села…

То и дело проносились немецкие самолеты. Они выскакивали из-за леса, со стороны солнца, и их черные тени мчались по шоссе, как бритвой срезая все живое… Бешено стучали пулеметы, визжали пули, хлопали разрывы мелких противопехотных бомб…

Шоссе замирало. Останавливались машины, повозки, орудия. Люди опрометью сбегали с насыпи, прочь, в спасительную тень леса.

Вместе с другими частями некоторое время двигались мы на Восток, все более и более проникаясь ужасом происходящего. Наши войска отступали по всему фронту. Немцы шли неудержимо, захватили Брест, Барановичи, Гродно, Слоним, Молодечно, их танки приближались к Минску… Примолкли разговоры. Нахмурились командиры. Никто не беспокоился более, что мы не успеем вступить в бой до конца войны, что о нас забыли.

Нет, о нас не забыли. Когда до Березины оставалось рукой подать, пришел приказ: перейти линию фронта и действовать в тылу врага…

В те дни пройти и даже просто проехать во вражеский тыл было вполне возможно. Сплошного фронта не существовало. Немцы наступали вдоль шоссе. Все, что лежало по сторонам, оказалось «ничейным» пространством. Мы получили «энзэ» – по две банки мясных консервов, гороховый концентрат, сухари, таблетки хлороцида, чтоб обеззараживать воду. Потом погрузились на машины приданного нам автобата и проселками, глухими дорогами, минуя обезлюдевшие села и местечки, провожаемые недоуменными взглядами красноармейцев, отступающих на Восток вместе со своими частями, помчались назад. На Запад, навстречу первому бою в тылу врага.

Первый бой! Для солдата и партизана им определяется вся жизнь на войне. Первый бой дает новичку ответ на жгучий вопрос: трус ты или не трус? Будешь ты равным среди равных или станешь всеобщим посмешищем? Можно сказать – солдат по-настоящему рождается в первом бою.

А мне и моим товарищам не терпелось поскорее увидеть врага поближе, посмотреть ему в лицо, узнать – каковы же они, гитлеровские солдаты, покорившие всю Европу и теперь победоносно шагающие по нашей земле? Каковы они – те, кто сидит за крупповской броней танков, за рулями самолетов, от которых мы до сих пор лишь беспомощно прятались – то по щелям, то за стволами деревьев?..

Мы ждали первого боя, и в то же время страшились его. Для кого-то он будет первым, а для кого и последним. Для кого?

Но прежде чем вступить в первый бой, я пошел в разведку. Не знаю, почему Лобецкий взял с собой именно мое отделение. Почему не предпочел кого-нибудь из старичков? Быть может, потому что относился ко всем ровно, любимчиков не терпел.

Командир взвода повел нас по азимуту, напрямик болотом и лесом. Он был прекрасный офицер, отлично знал карту, но настоящего, боевого опыта войны в тылу врага не было еще и у него. И он не знал, что карте не во всем можно доверять и что азимут, хоть и кратчайшая, но отнюдь не всегда самая близкая дорога к цели… В будущем, когда у меня и у моих товарищей появится партизанский опыт, мы станем чаще ходить тропами с надежными проводниками, знающими местность, как свои пять пальцев, научимся рассчитывать время и приходить к сроку.

А в тот первый раз мы ломились прямиком через чащу, вязли в трясине, продирались сквозь густые заросли кустарника и лишь к вечеру, а не днем, как предполагали, добрались, наконец, до большого села, которое нам требовалось разведать. Добрались усталые, вымокшие, исцарапанные, перемазанные болотной тиной.

Остановились на опушке. Дальше, за кустами коробились крыши села. Ветерок доносил перебрех собак, урчание моторов. Ясно – в селе враг.

На опушке паслось стадо. Два пастушонка в больших – явно с чужого плеча, замызганных пиджаках испуганно смотрели на нас. Лобецкий поманил их рукой. Осторожно, втягивая светловолосые вихрастые головы в плечи, мальчишки подошли поближе.

– Есть в селе немцы?

– Есть, дяденьки, ой, да много!.. – отвечал тот, что выглядел постарше. – На машинах понаехали! Во всех хатах стоят.

– А танки есть?

– И танок много…

– А у нас в хате их главный начальник, – выпалил младший. – Кажут – генерал… А из себя сердитый. Нас из хаты велел выкинуть. В сарай перебрались!

– Генерал, говоришь? – переспросил Лобецкий. – Ладно… Вот что, хлопцы, одолжите-ка нам штаны и пиджак. Мы ненадолго, вернем через часок. А ну, Сапрыкин, переодевайтесь!

Боец Сапрыкин, самый маленький десантник моего отделения, быстро скинул комбинезон, гимнастерку, брюки. Переоделся. Перекинул через плечо кнут. Теперь по виду он ничем не отличался от подпаска.

Лобецкий отвел Сапрыкина в сторонку.

– Пойдете в село, – вполголоса проинструктировал он, – уточните, что за часть там располагается, какое вооружение, где находятся посты, в каких домах расположились офицеры. Через час встретимся здесь. Задача ясна? Выполняйте.

Оставив с мальчишками двух человек дожидаться Сапрыкина, Лобецкий повел нас к дороге, где, как показывала карта, был шоссейный мост через небольшую речушку. Нам было приказано взорвать мост. Потому-то мы тащили с собой две большие жестянки с бензином, к каждой из которых были привязаны связки толовых шашек. До шоссе и, следовательно, до моста, судя по шуму машин, что доносился время от времени, совсем недалеко. Но шли мы с полчаса – требовалась осторожность и тщательная маскировка. Наконец сквозь кусты блеснул просвет. Лобецкий знаком приказал всем залечь и осторожно раздвинул ветки.

Тут-то я и увидел первого в своей жизни вражеского солдата. Закинув за спину черный автомат (позже партизаны прозвали немецкие автоматы системы «Шмайсер» «козлами»), беспечно насвистывая какую-то песенку, у временного деревянного мостика, наведенного взамен взорванного, остатки которого уродливыми черными зубами торчали из воды, прохаживался светловолосый парень в зелено-сером мундире. Он был молод, этот немецкий солдат. Наверное, одного возраста со мной. Наверное, и у него где-то была старая мать, брат, сестренка. И, наверное, в кармане своего мундира он хранил фотографию своей милой, ее письма.

Обо всем об этом я почему-то подумал, глядя на врага, который, конечно, не подозревал, что мы смотрим на него сквозь прорези прицелов наших ППД… Я подумал: быть может, сейчас Лобецкий прикажет, и я поползу к мосту, чтобы ударом десантной финки без шума снять часового. От этой мысли мне стало не по себе. А он-то в чем виноват, этот немецкий солдат? Ведь не по собственной же инициативе пришел он завоевывать нашу страну!..

В это время на дороге появились люди. Несколько стариков и женщин с граблями и косами возвращались в село с сенокоса. Завидев их, часовой преобразился: глаза презрительно сощурились, нижняя губа выпятилась вперед. Спокойного добродушия как не бывало – жестокое, свирепое лицо смотрело на прохожих.

– Шнель, шнель, руссише швайн! – закричал он, вскидывая автомат.

Старики и женщины бегом побежали через мост. Один дед оступился и упал, жалобно звякнула коса, ударившись о настил. Часовой пнул ногой упавшего. Еще раз.

– Штейт ауф!.,

Дед, охая, поднялся, заковылял прочь, как побитая собака.

Волна ярости подкатила к горлу. «А-а, так вот ты как, подлец!» Я крепче прижал к плечу приклад автомата.

– Не стрелять, – свистящим шепотом приказал Лобецкий, сразу угадав мои намерения. – Голову сниму! Пошли!..

Мы двинулись обратно, к пастушкам, – нас уже поджидал Сапрыкин, вновь переодевшийся в десантную форму.

Лобецкий молча выслушал доклад разведчика. Сапрыкин выяснил, что в селе расположился штаб вражеской дивизии, крупные склады, разузнал расположение вражеских постов и, сверх задания, высмотрел место, где к селу, вплотную к крайним хатам подступал лес.

– Молодец, – одобрил Лобецкий. – А мост взрывать сейчас не стоит. Времянка – тол на него жаль тратить. Только всполошим противника.

За ночь мы добрались до своих, а утром наш батальон получил приказ уничтожить разведанный нами штаб и склады. Мы получили задачу, которую десятки раз отрабатывали еще в мирное время. Но тогда это была игра. А теперь нам предстояло повторить все по-настоящему, под вражьими пулями.

Следующей ночью мы вновь подошли к уже знакомому селу. На сей раз со стороны леса. Наше отделение в головном дозоре, вместе с нами шел Лобецкий. Меж деревьев, в легкой предрассветной дымке показались крайние строения села. Ближе к нам сахарными головами белели палатки. За ними – смутно поблескивали стекла в кабинах грузовиков, выстроенных аккуратным рядом. Чуть справа серело что-то огромное, накрытое брезентом. «Склад!» – догадался я.

Все это я в одно мгновение охватил взглядом. Но где же часовой? Ведь до палаток и до складов оставался какой-нибудь десяток метров! В этот момент прямо передо мной от дерева отделилась темная фигура – часовой, видимо, проспал наше приближение…

– Хальт! Вер ист да?

Я нажал спуск автомата. Коротко резанула очередь. Часовой упал.

– Гранаты! – раздалась звонкая команда Лобецкого.

Загремели взрывы. Полотнища палаток окутались дымом и медленно, как погашенные парашюты, осели на землю. Из-под них с воплями, в одном белье, отчетливо выделявшемся в утреннем сумраке, метнулись гитлеровские солдаты. Перебегая от ствола к стволу, мы подступали все ближе к складам и грузовикам… Гром очередей, грохот разрывов, бешеные слова команд, истошные крики и стоны – все смешалось в один нестройный рев. В глубине села тоже кишел бой – это действовала группа, специально выделенная комбатом Антрошенковым для захвата штаба.

Постепенно враг начал приходить в себя. На чердаке крайнего дома замерцала звездочка вражеского пулемета. Над головой защелкали разрывные пули. Я почувствовал, как у меня на спине резко подпрыгнула противогазная сумка. У последнего дерева ударил разрыв гранаты. Мелкие осколки обожгли шею – присев, я провел по ней рукой, вырвал из кожи крошечный осколок, – пустяки, царапина. Огонь гитлеровцев становился все гуще, из-за плетней, из-за хат били пулеметы и автоматы врага, раздавались хлопки винтовочных выстрелов, доносились отрывистые команды немецких офицеров.

Но было уже поздно. Горели, чадя черным дымом, вражеские грузовики, полыхали склады, стреляя струями искр. Ревело пламя над бочками с горючим. Десятки вражьих тел недвижно лежали на прелой лесной земле, неестественно повисли на плетнях, валялись на порогах хат, судорожно скрючились на полотнищах палаток.

– Отход! – раздалась команда.

Вместе с Лобецким, перебегая от дерева к дереву, мы двинулись в глубь леса. Мы уже отошли довольно далеко от села, уже встретились с группой, которая громила вражеский штаб, уже перевязали тяжело раненого десантника по фамилии Дедов и перезарядили диски автоматов. А стрельба позади все не утихала.

– Ишь разворошили осиное гнездо! – усмехнулся Лобецкий. И добавил, впервые обращаясь ко мне на «ты»: – Ты что это, дорогу метишь?

Я оглянулся. Из коробки противогаза, развороченной разрывной пулей, на росистую траву сыпался мелкий порошок активированного угля.

– Выброси его к черту! Здесь, в тылу, противогаз все одно не пригодится. А ты в рубашке родился! Возьми немец на полсантиметра ниже – был бы это твой последний бой!

Младший лейтенант слегка толкнул меня локтем в бок, чего никогда не позволил бы себе в мирное время, на его возбужденном всем пережитым лице разлилась улыбка.

– Ну, как? Видал – и немцы умеют бегать, когда их возьмешь за мягкое место… Так-то, сержант!

Я шел и чувствовал себя равным среди равных оттого, что не спасовал в этом бою. Я чувствовал себя счастливым. И знал: буду ли я жив или сгину в боях, – матери моей, близким и друзьям, которые переживут войну, не придется за меня краснеть…


* * *

Как выглядел тыл гитлеровской армии в то первое военное лето сорок первого года?

Эх, и хлеба стояли на колхозных полях! Оно могло быть добрым, небывало урожайным, то лето. А обернулось трагедией для тысяч и тысяч людей.

Гитлеровские солдаты с засученными рукавами и важные офицеры в высоких щегольских фуражках ехали и шли нашими дорогами. Упивались победами и властью, что обрели над чужими жизнями и чужой землей. Смеялись над нашим горем. И, радуясь даровой жратве и награбленному добру, орали «хайль».

А на городских площадях ветры уже раскачивали трупы повешенных. Над придорожными канавами и противотанковыми рвами, в которые сваливали тела расстрелянных, кружило воронье. Из ворот наскоро сделанных лагерей для военнопленных возами вывозили замученных, уморенных голодом и жаждой, затравленных собаками, забитых прикладами тяжелых маузеровских винтовок советских людей.

Таков был «новый порядок»…

Но несмотря на террор, на то, что повсюду уже шарили всевозможные «айнзацгруппы» и «зондеркоманды», предназначенные для установления этого самого «порядка», на дорогах, на проселках, на тропах кипело великое хождение. Возвращались горестные толпы беженцев, которых обогнали немецкие танки. Пробирались к своим группам и в одиночку красноармейцы и командиры, вырвавшиеся из окружения и бежавшие из плена. С боями двигались к фронту целые советские воинские части, не успевшие вовремя сняться с оборонительных рубежей и оказавшиеся по ту сторону фронта. Шли разведчики, посланные советским командованием выполнять первые боевые задания во вражеском тылу. Шли посланцы партии к подпольщикам и партизанам, оставленным на полоненной земле…

В селах русские, белорусские, украинские тетки, чуткие к чужой беде, вздыхая по сынам и мужьям, ушедшим в армию, да так и не подавшим весточки, загодя, еще днем расстилали на полах в хатах и избах чистую солому и чугунами варили картошку. Знали: к вечеру непременно попросятся на постой прохожие люди…

На этот-то нелегкий путь выпало ступить и мне. Впрочем, не сразу. Июль и часть августа наша 214-я воздушно-десантная бригада продолжала боевые действия во вражеском тылу. Первое нападение на вражеский штаб (в селе Рудня, если не ошибаюсь), о котором я рассказал, послужило добрым началом. За ним одна за другой последовали боевые операции, почти неизменно приносившие удачу. Что ни ночь – громили мы гитлеровцев на станциях и в райцентрах, нападали на вражеские колонны, взрывали склады, жгли мосты, устраивали засады на шоссе и большаках. Каждый бой прибавлял нам уверенности, раскрывал что-то новое в повадках и тактических приемах врага. Немало трофеев побывало в руках каждого десантника. Что нам только не попадало! Вороненые, горбатые автоматы Шмайсера; пулеметы «универсал» в длинных дырчатых кожухах; непривычного вида – голый ствол торчит из массивной рукоятки – пистолеты «парабеллумы» в глухих, как чемодан, черных кобурах из толстой кожи; ручные гранаты с длинными деревянными ручками, похожие на ножки от стульев, солдатские ремни, на алюминиевых пряжках которых красовались орел со свастикой в когтях и надпись «Готт мит унс»; не боящиеся ни воды, ни пыли швейцарские часы со светящимися циферблатами, сделанные, как рассказывали, в Швейцарии, по специальному заказу Гиммлера для войск СС.

И не раз после операций мы возвращались на место расположения бригады на мощных трофейных мотоциклах «Циндап» и на захваченных в бою военных грузовиках. Словом, постепенно мы превращались в партизан.

Где-то неподалеку от местечка Осиповичи, бригада повстречалась с прославленной дивизией генерала Галицкого, в полном составе, с техникой и вооружением, пробивавшейся к фронту.

Это была последняя регулярная советская воинская часть, которую мне пришлось видеть до того бесконечно счастливого дня в сорок четвертом, когда наше партизанское соединение дважды Героя Советского Союза А. Ф. Федорова встретилось с разведкой наступающей Советской Армии. Но от этого часа меня отделяли еще многие дни и ночи, проведенные во вражеском тылу…

Разумеется, гитлеровское командование вскоре установило, что дерзкие нападения, приносившие оккупантам немалый урон, совершаются десантной бригадой. Против нас были брошены крупные силы. По слухам – целая дивизия… В это время мы находились в непрерывном движении. Шли преимущественно по ночам. Днем, выбрав подходящий лес, останавливались на отдых.

Куда мы шли, какие решения принял комбриг – этого я не знал. Ведь я был простым сержантом. Боевой приказ Лобецкого на задачу, которую требовалось выполнить немедленно – вот все, что мне было известно на ближайшее будущее. И даже маршрут очередного перехода я узнавал, когда он оставался позади. Иначе нельзя. Этот первейший закон войны в тылу врага – глубокую конспирацию каждого шага и замысла, комбриг полковник Левашов неукоснительно соблюдал…

Обстановка тем временем осложнялась. Ночью, на марше впереди загремел бой: то ли разведка, то ли боевое охранение наткнулись на вражеский заслон. Мы свернули в сторону, стараясь оторваться от преследования, но гитлеровцы, видимо, уже засекли бригаду. С раннего утра в лес, где мы остановились, двинулись танки. За ними – густые цепи автоматчиков. Над головами, корректируя огонь артиллерии, закружили, сменяя один другого, зловещие «фокке-вульфы», впоследствии прозванные солдатами и партизанами «рамами». Со всех лесных опушек доносился отрывистый лай тяжелых минометов. Лес, раскатывая гулкое эхо, гремел от выстрелов и разрывов.

Судя по ярости, с которой враг рвался в лесную глубь, – гитлеровцы решили одним ударом покончить с бригадой.

Но наши командиры тоже были не лыком шиты. Комбриг, хладнокровно маневрируя батальонами, ротами и взводами, все время перебрасывал их из одной части леса в другую, как только там возникала опасность прорыва. Десантники стояли насмерть, не отступая без приказа ни на шаг. Где бы гитлеровцы ни поднимались в атаку – их всюду, из-за каждого дерева, встречал убийственный огонь автоматов и пулеметов. Бой шел без перерывов весь день. Множество скошенных пулями тел в серо-зеленых мундирах усеяли просеки. На лесных дорогах, чадя дымным пламенем, догорали танки и бронемашины, подбитые нашими сорокапятками. Десятка три пленных, захваченных во время контратак, уныло столпились у штабной полуторки, ожидая решения своей участи. А гитлеровцы, несмотря на бесчисленные попытки, так и не сумели зажать нас в кольцо… Поздним вечером, когда немцы, вдосталь навоевавшись за день, отошли, как говорится, на «исходные позиции» и бой затих, Левашов приказал свернуть лагерь и приготовиться к маршу. Перед тем, как выступить, полковник выстроил бригаду. Помню некоторые его слова, произнесенные сильным, слегка глуховатым голосом:

«Мы с вами крепкая, боевая воинская часть, действующая в тылу противника, – говорил комбриг. – Что мы уже сделали, сколько врагов положили, сами знаете. А потери, как видите, понесли совсем незначительные. Значит, тут воевать можно. И мы еще повоюем, наделаем немцу шороху. А выполним задачу – двинем через фронт. И запомните, товарищи, наши войска не разбиты, как об этом пишет враг в своих листовках. Правда, Красной Армии пока приходится отступать. Но зря враг радуется нашему отступлению. Нам придется биться долго, и впереди предстоят еще немалые испытания. Только не враг, а мы с вами будем праздновать Победу!.. Не мои это слова – партия так говорит. А раз говорит партия – значит, так будет. Запомните на всю войну!».

Слова полковника А. Ф. Левашова сбылись в точности. Но этому замечательному человеку не довелось дожить до победы. В ночь на 23 февраля 1942 года, будучи уже командиром 4-го воздушно-десантного корпуса и генерал-майором, он снова вылетел во вражеский тыл. Самолет, на котором летел командир корпуса, атаковал ночной истребитель врага. Крупнокалиберная пуля, пробившая обшивку кабины, наповал сразила Левашова…

О его гибели я узнал после войны. Я и сейчас вижу его перед строем бригады – спокойное, обветренное лицо, крепко сбитая фигура, пилотка, гимнастерка, туго перетянутая ремнем, четыре шпалы в голубых петлицах…

С этого памятного боя с гитлеровской дивизией враг преследовал нас по пятам. Пришлось бросить автомашины, орудия, походные кухни. В непрерывных стычках таяли боеприпасы… Насколько я мог судить о маршруте, мы шли на юго-восток.

Но вот, неподалеку от местечка Паричи, нас подстерегла беда: при попытке перейти железную дорогу бригада наткнулась на засаду. Случилось это ночью. Наша рота, которая шла в головном охранении, первой попала под огонь. Никогда не забуду того рокового места – поросшего редкой лещиной, освещенного ледяным светом ракет, сплошной, почти в упор треск очередей, разрывы мин и гранат. Мы залегли, прижимаясь к земле. Прямо передо мной среди ветвей бились вспышки автоматов и пулеметов… Что-то – не то осколок, не то пуля ударила в автомат, заклинила затвор.

– Назад! – сквозь гром донесся до меня голос Лобецкого.

Не поднимая головы, я принялся отползать. Руки наткнулись на что-то мягкое: передо мной лежал человек, широко раскинув руки. Он был мертв, в правой руке зажат пистолет. Я осторожно высвободил оружие, сунул его в карман. Потом, пригибаясь, побежал к лесу, что темнел неподалеку. На опушке уже собралось немало уцелевших десантников. Тут же были Лобецкий и командир роты Хотеенков.

– Берите людей и вперед! – перекрикивая пулеметы, приказал мне командир роты. – Будем выходить по азимуту сто тридцать семь!

При свете ракет, которые, не переставая, бросали гитлеровцы, я разыскал трех человек из своего отделения и, поглядывая на светящуюся картушку компаса, двинулся по азимуту, указанному Хотеенковым. Мы шли километра четыре. Стрельба стихла. Ракеты погасли. Нас окружала кромешная тьма. Моросил мелкий дождь. В сапогах противно хлюпала слякоть. Несколько раз, чтоб убедиться, следуют ли за нами остальные, я посылал связного, и он всякий раз возвращался, лаконично докладывая: «Идут». Но вот связной не вернулся. Я остановил бойцов – Зверева и другого, имени которого не помню. Некоторое время мы ждали. Потом сами двинулись назад. Никого. Кинулись влево, вправо – тот же результат. Продолжать поиски в такой темноте бессмысленно.

– Будем отдыхать! – решил я.

Мы свернули в лес, углубились в чащу и, завернувшись в плащ-палатки, забылись тревожным сном на мягкой лесной земле…

А недели через две я остался совсем один… Сначала тяжело заболел Зверев. Его начала бить лихорадка. Накануне утром, когда мы покидали место нашей ночевки в лесу, Зверев сказал:

– А мне сегодня голые бабы снились…

– Ну и что?

– Значит, быть приступу. Малярия…

– Ерунда, – не поверил я. – Все эти приметы – пустые россказни. Пошли!

Зверев, не сказав более ни слова, зашагал рядом. Я искоса поглядывал на него. Был он маленького роста, коренаст и жилист. На смуглом лице со слегка приплюснутым носом и выступающими скулами заметно выделялись широко расставленные темно-карие глаза в косых, монгольских разрезах. Зверев – его звали Демой, был родом из Сибири, откуда-то из-под Читы. До войны охотился в тайге, некоторое время, как он говорил – «старался» – добывал золотишко. Дема умел все: развести костер в проливной дождь, освежевать барана, испечь картошку, починить сапоги. Я ни разу не видел, чтоб он устал, стер ноги, не слышал, чтоб он пожаловался на голод, когда случалось подолгу оставаться без пищи. Мне казалось, с Демой никогда ничего не случится. И вдруг, на тебе! Какая-то малярия!

К середине дня Зверева затрясло. Он опустил крылья пилотки на уши, поднял воротник гимнастерки, хотя день был теплым. Лицо его побледнело, приобрело нездоровый желтый оттенок, на губах появилась синева, зубы выбивали дробь. Я взял у него вещмешок и плащ-палатку. Но и налегке он не мог идти. Мы остановились. Сжавшись в зернышко, зажав руки между колен, Зверев старался унять бившую его дрожь. Потом вытянулся, лоб его покрылся жарким потом, у него начался бред. Мы стояли рядом, не зная, чем помочь. К вечеру приступ прошел, и Дема уснул. Волей-неволей нам тоже пришлось остаться на месте. Но следующий день не принес облегчения: Зверев так ослаб, что не мог ступить и шагу.

– Мне б на печь, согреться, – тихо проговорил он. Неподалеку виднелось село. В этом селе мы оставили Зверева, как он того просил, у каких-то добрых людей, взявшихся вылечить бойца.

Некоторое время глухими проселками, избегая больших дорог, мы двигались, направляясь к Киеву, где, как рассказывали, продолжались бои. Но однажды расстались: мой спутник приглянулся молодой вдовушке – солдатке в попутном селе, в которое мы завернули поесть. Вместо обычной картошки, вдовушка устроила нам целый пир: нажарила яичницы с салом, угостила наваристым борщом, нарезала колбасы, раздобыла самогонки, которой я до того еще не пробовал.

– Остался бы ты у меня, хлопче, – ворковала она, усиленно подливая в стакан моего спутника и прижимаясь полной грудью к его плечу. – Без мужика в доме, – сам знаешь, каково одной горе мыкать. Поможешь хлеб с поля вывезти, травки накосишь. А у меня и кабанчик есть и коровка непоганая… Перезимуешь, а там видно будет!

– Ну, как? – спросил мой спутник, отводя взгляд.

– Сам думай… – отозвался я, видя, сколь велико искушение. – Так остаешься? Он молча кивнул.

– Вы не обижайтесь, – подхватила вдовушка. – А я уж вам хлебца дам на дорогу, сальца заверну…

Я не дослушал, вышел, не прощаясь. А что мне еще оставалось делать? Накануне выяснилось, что к Киеву идти незачем – встречный люд, который в оккупированных районах заменял газеты и радио, донес последнюю нерадостную весть: в город вступили гитлеровцы.

Как быть? Воевать в одиночку? Но что я могу сделать с единственным пистолетом? Эх, отыскать бы партизан! Да где ж их найдешь? Пораскинув умом, я решил все-таки идти на северо-восток, к Брянску. По слухам, там еще держался фронт. Но если слухи эти и неверны – в Брянских лесах непременно есть партизаны!

Я выменял в селе свой комбинезон на ватник, который надел поверх гимнастерки, к ватнику пришил внутренний карман для пистолета и двинулся в путь.

Теперь идти стало трудней – в селах появилась полиция. Гитлеровские коменданты усиленно вербовали в нее всяких подонков: уголовников, «бывших людей», имеющих собственные счеты с советской властью и просто людишек с мелкими душонками, которые уверовали в непобедимость фашистской армии и торопились занять теплое местечко при «новом порядке».

Первого новоиспеченного полицая я повстречал на берегу Днепра, в каком-то прибрежном селе. Чтоб продолжать путь к Брянским лесам, мне требовалось во что бы то ни стало перебраться через Днепр. Сделать это было непросто: мосты и паромные переправы тщательно охранялись, гитлеровцы обыскивали чуть не каждого, требовали документы и без долгих разговоров ставили к стенке всех, кто вызывал малейшее сомнение, а иной раз и без всякого повода.

Полицай – здоровенный дядя в кепке с пуговкой, на рукаве – белая повязка с надписью «Ordnungpolizei», имел лодку и за плату перевозил через Днепр.

– А тебе зачем на ту сторону? – спросил он, окидывая меня подозрительным взглядом маленьких, как булавочные головки, глаз. – Куда идешь?

– До дому.

– А иде тот дом?

– Под Новгородом-Северским, – назвал я город, что пришел на ум. – Да ты не бойсь, дядя…

– А на що мне бояться? Заплатишь? Меньше, як за сотню я и весла мочить не стану.

– Нет у меня денег.

– Рубаху отдашь?

– Ладно.

«Ну подожди же, – подумал я, усаживаясь в плоскодонку. – Заработаешь ты у меня рубаху!»

Ловко управляя веслами, полицай погнал плоскодонку к противоположному берегу. Не доезжая, бросил грести.

– А ну сымай!..

Делая вид, будто впрямь собираюсь раздеться, я нащупал в кармане пистолет и быстрым движением выхватил его.

– Вперед, гнида!

Дрожащими руками полицай сделал несколько судорожных гребков. Под днищем зашипел песок. Лодка остановилась. Не опуская пистолета, я перешагнул через борт и боком, так, что лодка все время оставалась в поле моего зрения, выбрался на берег.

– А теперь пошел назад! – крикнул я. – Плату спрашивай со своего Гитлера!

Полицай не заставил себя ждать. Но когда кусты тальника, густой щетиной покрывавшего низкий песчаный пляж, сомкнулись за мной, на реке, один за другим, хлопнули два револьверных выстрела: предатель был вооружен. Я хотел ответить, но пожалел патрон… Самое главное – я был на левом берегу Днепра. Не буду рассказывать подробности нелегкого двухнедельного перехода, который я совершил, останавливаясь только на ночлег. Вечером тринадцатого октября я был почти у цели – в Злынковском районе Орловской (ныне Брянской) области, в котором начиналась юго-западная часть знаменитого Брянского леса, известная среди партизан под названием Злынковских лесов или Софиевских лесных дач…

В этот день я вместе со случайным попутчиком заночевал в деревне Карпиловка.

## ПЕРВЫЙ ОТРЯД

Многие более поздние события я начисто забыл, этот день четырнадцатого октября свеж в памяти, как вчерашний.

Пробуждение потрясло меня. Я сидел на «полу» – так называют в этих местах дощатый настил меж стенкой и печью, свесив босые ноги и молчал, не в силах произнести ни слова от огорчения, от обиды, оттого, что не знал – что же мне делать?

Мой случайный попутчик, с которым мы вместе ночевали, сбежал ночью, а вместе с ним «сбежали» мои кирзовые сапоги. Ботинки, которые он оставил – заскорузлые и рваные, оказались малы и не лезли даже на босую ногу.

Казалось бы, подумаешь, великое дело – сапоги! Но за окном кружили крупные белые снежинки, устилая раскисшую от долгих дождей землю тонким и непрочным марлевым покрывалом – в тот год снег выпал рано. В трубе пронзительно выл холодный северный ветер, предвещая скорый приход зимы. Нет, для меня сапоги были величайшей ценностью. Я обезножел…

Несколько раз в хату заходили какие-то женщины, сочувствовали, говорили разные успокоительные слова. Одна из них подробно рассказала, что ранним утром видела вора – он пробирался огородами прочь из села и даже подумала: «Що за человек?» Но сочувствия меня не утешали. Один, среди чужих людей, на земле, по которой рыскают враги, и где повсюду подстерегает гибель… Мало ли перевидал я за четыре месяца войны безвестных солдат, чьи тела истлевали в придорожных канавах и под кустами, болтались на виселицах, нашли последний приют в наскоро вырытых могилах, которые никогда не отыщут родные? Что ждет меня? К горлу подкатывал комок. Будущее представлялось чернее ночи. «Хорошо еще, что ватник с пистолетом в кармане я положил под голову и спал, не раздеваясь, в брюках и в гимнастерке, – мысленно успокаивал сам себя. – А то бы, пожалуй, остался совсем нагишом…»

В хату вошла хозяйка Фекла Васильевна Лысуха, – так ее звали, как я узнал позже, – пожилая женщина в темном платке. В руках она держала лапти и два больших куска серого домотканого полотна.

– Вот, принесла, – мягко улыбаясь, сказала она, протягивая мне лапти. – Придется поносить нашу крестьянскую обувку.

И, видя, что я не шевелюсь, прибавила:

– Ничего, сынок! Не одному тебе – всему миру о такую пору горевать приходится. Вот и мой Дорош на фронт ушел. Может, уж голову сложил. А может, бродит, как ты, неприкаянный… Поживешь у нас, смотришь – придумаем что-нибудь…

– Некогда мне оставаться, мать, – с трудом выдавил я. – К своим надо подаваться…

– Есть когда или нет когда – придется обождать, – строго сказала Фекла Васильевна. – А свои… Кто его знает, где они ближе? На фронте, здесь ли?

– Вы про что? – чувствуя какой-то скрытый смысл в ее словах, вскинулся. – О каких это своих речь?

Хозяйка промолчала.

Прошло несколько дней. За это время я кое-как научился обувать лапти. Впрочем, их так и не пришлось долго носить – хозяйка добыла мне откуда-то старые латаные-перелатаные сапоги, выменяв их на пуд жита.

– Сходи-ка ты, парень, в Мостище, – сказала она однажды. – Сестра моя там живет родная. Повидать тебя хочет… Тоже Феклой ее звать. В старое-то время, знаешь как? Имен не придумывали, не то что нынче. Кем поп наречет – тем и будешь. А наш батюшка сильно зашибал. По престольным праздникам так и вовсе не протрезвлялся. Вот и окрестил сестру так же, как и меня…

Фекла Васильевна-младшая, что жила в недалеком маленьком хуторке Мостище, до войны работала в Злынке на фабрике «Ревпуть» укладчицей спичек. На хуторе ее знали мало. И уж вовсе никто не знал, что с приходом немцев она стала связной районного партизанского отряда.

Я пришел к ней поздним вечером, когда солнце село и в окнах загорелись тусклые огоньки. Фекла Васильевна приняла меня как старого знакомого, усадила за стол, налила миску молочного крупяного супа, нарезала хлеба.

Это была еще не старая, красивая женщина – ясные, живые глаза, продолговатое румяное лицо со слегка вздернутым носом, полные губы и светлые волосы, стянутые в тугой пучок на затылке.

– Летчик? – спросила она, покосившись на мои замызганные голубые петлицы, которые я упорно не хотел спарывать.

– Десантник. Парашютист…

– Парашютист? – с неподдельным интересом переспросила Фекла Васильевна. – Расскажи, как же ты забрел в наши края? Все расскажи. Может, помогу тебе…

Я сразу же безоговорочно поверил этой женщине. Отчасти, конечно, потому, что в моем положении попросту не было иного выхода. Но, скорей всего, потому, что вся ее открытая внешность, голос, слова располагали к доверию. Что бы там ни было, я поведал ей всю свою историю. О том, что родом из Москвы, о том, как воевал в бригаде и как переправлялся через Днепр. И даже пистолет ей показал.

Фекла Васильевна-младшая выслушала меня внимательно, не перебивая.

– Так ты, значит, думаешь через фронт? – спросила она, когда я кончил.

– Через фронт ли, в партизаны – мне все равно…

– Добре, – сказала она, вставая и принимаясь стелить постель. – Ложись-ка спать.

– Но вы обещали… – начал было я.

– Ложись, ложись! Утро вечера мудренее!..

Ночью меня разбудил какой-то неясный шум. Открыл глаза – за столом, освещенные тусклым светом самодельного каганца, сидели трое вооруженных людей в штатском. Откуда мне было знать, что в тот раз на чердаке хаты Феклы Васильевны-младшей дневали партизанские разведчики? И что весь наш разговор они слышали от слова до слова.

– Крепко же ты спишь! – улыбаясь, сказал один из разведчиков, могучий дядя, заросший жесткой щетиной. – Мы уж будить собирались… Одевайся, брат, присаживайся. Дело есть! Давай знакомиться – Николай.

Командиром и одним из организаторов Злынковского районного партизанского отряда, в который я попал, был директор Софиевского спиртзавода Петр Андреевич Марков.

Вот как сложилась его партизанская судьба.

…Марков вышел на улицу и остановился, прижмурив глаза от яркого августовского солнца. Кто-то окликнул:

– Петр Андреич!

Обернулся. Среди людей, толпившихся у входа в райком партии, увидел знакомое лицо Кузьмы Зайцева, кивнул.

Зайцев подошел поближе, спросил вполголоса;

– Ну что там? Зачем вызывали? Марков пожал плечами.

– Тебя тоже?

– Ага ж!

– Ну так там и узнаешь… Время военное.

Внутри старенького деревянного с резными наличниками домика райкома хлопнула дверь. Чей-то усталый, с хрипотцой голос крикнул:

– Зайцев!

Кузьма торопливо одернул поношенный пиджачок.

– Ты меня обожди, Андреич. Я мигом!

Марков присел на ступеньку крыльца, закурил. Мимо по улице пылили толпы беженцев. Уныло скрипели повозки. Шагали обочинами люди, сгибаясь под тяжестью заплечных мешков. Ржали кони. Мычал скот. Плакали дети.

Уже не первый день видел Петр Андреевич этот нескончаемый поток. Но сегодня его вид показался особенно тягостным. Задумался Марков: «И моим завтра придется вот так же двигать на Восток»… И сейчас же мысли перескочили на другое: «Вот, значит, почему не отпускали на фронт!» Сколько раз он приходил в военкомат: «В чем причина? Как-никак имею звание старшего политрука…» – «Не положено вплоть до расформирования истребительного батальона», – отвечали ему. «А почему других из нашего батальона призываете?» – «Ты комиссар». – «Комиссары тоже на фронте нужны!» – «Все равно не положено»…

Не положено… Что ж, может, оно к лучшему. Забот у комиссара истребительного батальона много. Да еще Марков по-прежнему оставался директором завода. Узнай он раньше, что придется организовывать партизанский отряд – прибавилось бы хлопот. Теперь же, когда до прихода немцев оставались считанные дни, а может, и часы, можно отрешиться от всего, что не связано с главным.

Марков вздохнул. Легко сказать – организовать партизанский отряд! Секретарь райкома посоветовал прежде всего запасти продовольствие, запрятать его в укромном месте, добыть оружие. А еще что? Ни у Маркова, ни у секретаря партизанского опыта не было.

– Как насчет людей? – спросил Марков.

– У тебя в батальоне подходящие люди найдутся?

– Обязательно.

– Ну и лады. Мы тоже кое-кого подобрали. Получи список. Да, вот еще – явки. В Злынке остается подполье. Лозбеня знаешь?

– Начальника райзо?

– Ну да… Ты не записывай, подпольщиков запомнить нужно. Свяжешься с Лозбенем. Еще с Савелием Ковтуном – он тоже остается. В Вышкове – с Прохором Кожурой. В Карпиловке – с Василием Жуковым и с Гавриилом Острым. Все эти люди – твоя опора. Понял?

– Понял.

– В остальном – действуй по партийной совести, – заключил секретарь райкома.

– А оружие?

– С оружием, брат, туго. Возьмешь то, что удастся, в твоем батальоне. Еще в районном Осоавиахиме с десяток английских винтовок. Больше нет. Остальное придется добывать в бою.

Дожидаясь возвращения Зайцева, Марков снова и снова перебирал разговор с секретарем. О том, что Кузьма поступает под его начало, будущий командир знал из списка…

В потоке беженцев произошла заминка. Одна из подвод, на которой ехала немолодая женщина с детьми, вдруг накренилась. Лошадь стала. Тяжело плюхнулось в песок соскочившее колесо. Женщина засуетилась, причитая, попыталась пристроить его на место.

– Обожди, дай я! – Марков осторожно отстранил женщину, плечом приподнял телегу. – Теперь надевай на ось! Да не так!..

В этот момент на крыльце райкома появился Зайцев и направился к Маркову.

– Помогай, Кузьма!

Вместе с Зайцевым Марков надел колесо, отыскал в телеге топор и несколькими сильными ударами загнал чеку.

По привычке стряхнул пыль с аккуратно отглаженных галифе. Усмехнулся.

– А, не беда. В лесу о траву отчистятся… Ну, как? Видел секретаря?

– Видел.

– Знаешь теперь, зачем вызывал?

– Так точно, знаю, товарищ командир!

– То-то… Пошли!

Сразу за околицей местечка Марков и Зайцев свернули с торной дороги и двинулись к синеющей вдалеке зубчатке леса.

Через несколько дней в Злынку вступили гитлеровские войска. Но еще до этого Марков отправил семью на восток и, объяснив на всякий случай соседям, что и он тоже уходит с армией, окончательно переселился в лес.

Первые дни Злынковский районный партизанский отряд не предпринимал крупных боевых операций. Для этого просто не хватало сил. Надежды на то, что часть бойцов и командиров истребительного батальона останутся партизанить, не оправдались. Большинство из них ушло в армию. Вражеский тыл отпугивал людей, партизанская война многим казалась безнадежным делом.

В отряде Маркова, после того как фронт откатился на восток, оставалось всего десятеро. Правда, Петр Андреевич знал, что в Злынке и в окрестных селах есть надежные люди, которых хоть сейчас принимай в партизаны. Во многих местах группами и в одиночку скрывались до поры красноармейцы и командиры, по тем или иным причинам оказавшиеся в тылу врага. Их Марков с уверенностью причислял к своему первоочередному резерву.

С чего начать? Прежде всего, рассудил Марков, надо по возможности обезопасить отряд. А для этого – наладить связь с подпольем в Злынке и с другими отрядами, действовавшими поблизости. Надо немедленно подобрать в окрестных селах надежных людей, чтобы помогали партизанам продовольствием и одеждой, предупреждали бы о появлении карателей, подбирали бы пополнение для партизан. В том, что отряд в самом ближайшем будущем начнет расти – Марков не сомневался.

Еще одно важное дело – оружие. В первые дни вооружение отряда составляли только винтовки да два нагана – у самого Маркова, положенный ему по штату как комиссару истребительного батальона, и у бывшего милиционера Петра Романова – милицейский. Правда, Марков добыл еще и станковый пулемет «максим». Пулемет этот отслужил свое еще в гражданскую. И еще задолго до войны был перекрашен в черный цвет и передан в качестве учебного пособия в осоавиахимовский кружок при Софиевском спиртзаводе. Однако еще вполне годился к бою. Но… к «максиму» не было лент. Словом, отряд остро нуждался в оружии. Одно из первых заданий, которое Марков дал подпольщикам, – сбор оружия на местах, где шли фронтовые бои. Кое-чем Марков рассчитывал поживиться за счет предателей: гитлеровцы, как я уже говорил, начали сколачивать полицию.

Холодно, сыро, неприютно было в первой партизанской землянке, которую злынковцы вырыли в глухом урочище неподалеку от лесной речки Велемки. Одолевали тяжелые думы. Ворочался Марков на жестких, кое-как сколоченных из жердей нарах и думал, думал. О фронте – где он теперь? Ползли слухи – будто Москва взята, бои идут чуть ли не на Урале. Но Марков этим слухам веры не давал. С тех пор как отошли наши из этих мест, в землянку не доходило почти никаких достоверных вестей. Последние сведения о том, что советские войска оставили Брянск, привезла жена Петра Андреевича: она так и не успела уйти далеко – обогнали наступающие гитлеровские войска. Вместе с детьми ей пришлось возвратиться в родные края. И теперь семья командира жила в землянке вместе с ним. Конечно, нелегко. Но дома, в Софиевке, нельзя – верная гибель!

Более всего Марков думал о том, как подступиться к настоящему партизанскому делу. Первую, крупную по масштабам своего отряда, операцию Марков предпринял еще в октябре.

Из Дубровки в лес прибежал мальчишка – сын старого приятеля Маркова, одного из немногих, кто знал, где стоят партизаны. Мальчишка прибежал не к самой землянке – ее точное местонахождение Петр Андреевич держал на всякий случай в тайне, а на полянку, что раскинулась неподалеку, к росшему с края старому дубу, который служил местом встреч со связными.

Мальчишка трижды ухнул филином и стал ждать.

Вскоре шевельнулись кусты, и на полянке появились Марков и Романов.

– Батька велел передать – каратели у нас, – зачастил мальчишка. – На ночлег встали. Двух дедов за то, что шапки не скинули, шомполами отделали. Лесника повесили. И сейчас висит…

– Сколько их? – спросил Марков, стискивая зубы.

– Девять подвод. С ними бургомистр из Злынки. Злющий!

– Пулеметы есть?

– Две штуки, батька сказывал.

– А куда путь держат? Не проведал батька?

– Как же мой батька, да не проведал! Вот, слухайте, дядечки: завтра – на Софиевку. Оттуда – на Большие Щербиничи, на Рогов, на Карпиловку, Спиридоновку и Денисковичи. А оттуда назад, в Злынку.

– Ладно, хлопец, спасибо, – сказал Марков. – Беги до дому. Смотри, осторожней, чтоб часовые не заметили!

– Да они все пьяные! Где им меня углядеть… Да я такой дорогой…

– Ладно, ладно, вижу, что герой! – перебил Марков. – Сыпь обратно. Не забудь бате привет передать. Спасибо ему скажи!..

Вернувшись в землянку, Марков призадумался. Конечно, нападать наличными силами на карателей, когда они стоят в Дубровке, – дело, обреченное на неудачу. Но почему не попробовать устроить засаду? Тем более шлях Дубровка – Софиевка, проходящий в лесной глухомани, словно бы по заказу создан для такого дела!.. Да и обидно отсиживаться в землянке, когда совсем рядом проходят каратели. Сколько они безвинных людей перестреляют да перевешают!

– Ну, как, товарищи? – спросил Марков, обращаясь к сгрудившимся вокруг партизанам. – Нападем?

– Эх, побольше бы лент к пулемету! – вздохнул Зайцев. – Вот тогда бы мы дали прикурить!

– Скажи спасибо, хоть одну достали! – усмехнулся командир.

Накануне Марков действительно раздобыл пулеметную ленту. Он увидел ее в Софиевке у какого-то мальчугана: лента служила ему помочами, поддерживала штаны. Марков тут же снял ремень с брюк, предложил обмен. И сделка состоялась. В землянке ленту набили патронами, выправили на ней латунный наконечник. И старый осоавиахимовский станкач-пенсионер превратился в грозное оружие.

Тут же разработали план операции. Выбрали место для засады – у моста через Велемку. Место это Марков присмотрел давно – шлях здесь шел под уклон и хорошо просматривался с крутого откоса, на котором росли высокие сосны. По другую сторону шляха тянулось болото, поросшее кустарником.

Незадолго до рассвета отряд занял боевую позицию у моста. Пулеметчики – Николай Осиновый и Петр Романов тщательно замаскировали пулемет, натыкав вокруг него веток. Остальных Марков расположил за деревьями, так, что и мост и часть шляха оказывались под перекрестным огнем.

Ждать пришлось долго. Денек выдался солнечный, но прохладный. Партизаны зябли. До смерти хотелось курить, но Марков запретил даже думать о куреве… Наконец со стороны Дубровки донесся характерный стук колес. Враг двигался без всякой опаски, без охранения, не подозревая, что в лесу притаились партизаны. Солдаты и полицаи беспечно переговаривались, шли по обочинам, положив оружие на повозки. Начальство важно восседало на рессорной бричке, устланной ковром, концы которого свешивались по краям.

Когда бричка, подпрыгивая на бревенчатом настиле, загрохотала по мосту, прогремела длинная пулеметная очередь. В тот же миг открыли огонь остальные партизаны. На мосту раздались неистовые крики. Вздыбились кони. Каратели заметались. Кое-кто прыгнул с моста в воду, пытаясь найти спасение в Велемке. Другие ринулись в кусты. Через минуту на мосту не осталось ни единого человека, если не считать нескольких мертвых тел.

Дав для верности еще несколько залпов и выждав, пока затих треск в кустах, партизаны бросились собирать трофеи.

Их было довольно много – станковый пулемет, ручной, пара немецких автоматов и винтовки, за которые каратели не успели даже схватиться. Да еще полностью снаряженные ленты и диски, патроны, гранаты.

Распутав уцелевших коней и нагрузив две подводы трофеями, партизаны двинулись в обратный путь.

Эта боевая операция осенью сорок первого, когда партизанское движение в юго-западной части Брянщины еще не набрало силы, сыграла для отряда выдающуюся роль. Прежде всего, Марков и его товарищи уверовали в себя. Слух об операции громовым эхом пролетел по всей округе. В селах заговорили о партизанах. В лес потянулись люди. Отряд начал расти. В Злынке и Новозыбкове переполошились гитлеровские начальники, которые никак не предполагали, что в Софиевских лесных дачах скрывается боевая партизанская единица. Из Гомеля была срочно вызвана специальная эсэсовская зондеркоманда, специализировавшаяся по партизанским делам. Эсэсовцы шарили на лесных опушках, устраивали облавы в селах, но все безуспешно. Сорвав злобу на мирных людях в селах, окружающих Злынковские леса, оставив за собой дымящиеся пожарища и мертвые тела расстрелянных и повешенных, зондеркоманда убралась восвояси.

Теперь-то окрестные жители знали: есть у них в лесах заступники, которые не дадут врагу безнаказанно глумиться над людьми. Да и партизаны, понюхав пороху в первом бою и испытав сладость удачи, убедились – смелые и преданные люди могут нанести немалый урон захватчикам в их собственном тылу.

Вскоре к Маркову пришел бывший заведующий Злынковским райзо Лозбень, оставленный райкомом партии в подполье. Часть злынковских подпольщиков по неопытности попала под подозрение гитлеровской службы безопасности СД. Среди них и Лозбень, которому угрожал арест, а значит, и верная гибель. Вскоре Лозбень стал комиссаром отряда. Пришли в отряд коммунисты Василь Жуков, Трофим Завгородный, Савелий Ковтун, Гавриил Острый и лесники Трофим Панков и Данила Сусло – эти двое знали по всей округе каждую сосенку, каждую кочку на болоте. Все они нелегально жили в окрестных селах и в самой Злынке, работали в подполье, поддерживали связь с Марковым. Но теперь, после первых партизанских ударов, когда гитлеровские власти начали усиленно разыскивать и вылавливать коммунистов, вынуждены были уйти в лес.

В лес к партизанам потянулись красноармейцы, командиры Красной Армии, вырвавшиеся из окружения и бежавшие из плена. Приходили и совсем мальчишки, которых, несмотря на их просьбы, так и не взяли на фронт.

Один такой появился и в нашем взводе.

Просто пришел однажды и объявил:

– А я к вам назначен…

– Подносчиком будет, – добавил взводный, подталкивая его к костру, возле которого мы с первым номером нашего пулеметного расчета Тимкой Лобановским пристроились чистить «максим». – Так что принимайте на довольствие!

Некоторое время мы молча созерцали новичка. Перед нами стоял худой, большеголовый, нескладный малец, в потрепанном кургузом пиджачке. Черная сатиновая рубаха застегнута на единственную оловянную пуговицу у ворота. Солдатские ботинки «просили каши» и, наверное, развалились бы совсем, если б не были подвязаны проволокой. На плече тяжело висела винтовка неизвестной системы – приклад доставал почти до щиколотки.

– Ничего себе пополнение! – саркастически заметил наконец Тимка, снова принимаясь драить пулеметный ствол. – Это у тебя что за орудие-то?

– Английская, в боепитании выдали, – с готовностью отозвался мальчишка. – Знаешь, как бьет!

– Ясно. С таким стрелком не пропадешь… А кличут тебя как?

– Григорьев Андрей.

– Ну, Григорьев Андрей, будем учить тебя пулемету. А пока бери-ка вон коробки, подровняй в лентах патроны, почисть…

Андрею стукнуло четырнадцать, когда началась война. Поначалу она казалась далекой, интересной и совсем не страшной. Андрей мечтал о подвигах, завидовал тем, кого призывали в армию. Ходил на станцию, смотрел вслед воинским эшелонам, которые, не останавливаясь в Злынке, мчали мимо, на запад. Просился на фронт. Куда там! Не взяли…

Потом через Злынку потянулись потоки беженцев. В местечке застучали молотки. С каждым днем на улицах становилось все больше домов с заколоченными дверями и окнами. Жалобно скрипели калитки в покинутых дворах. По ночам все выше и ближе полыхали фронтовые зарницы.

В августе бои загремели где-то совсем рядом. Явственно доносилась винтовочная и пулеметная стрельба. Через местечко торопливо отходили последние подразделения советских войск.

– А мы почему не эвакуируемся? – спросил Андрей у отца.

– Куда ж с таким выводком… Эх, сынок, накатило лихо! Наша все равно возьмет. Но доживем ли?..

– А мне что делать, батя?

Отец пристально посмотрел Андрею в глаза.

– Стежку искать надо. В лес, к партизанам… Да только мал ты еще, сынок!

– А где ж ее искать, ту стежку?

По улице промела автоматная очередь. Защелкали о заборы и стены разрывные пули. За первой еще и еще…

– В погреб! – закричал отец, хватая Андрея за руку. – Тикай быстрей!..

В Злынку, осторожно прощупывав огнем дома, входила немецкая разведка.

В октябре Андрей впервые увидел партизана.

Ходил в лес с ватагой таких же, как и он, мальчишек и девчонок, приотстал и, аукая, бросился догонять напрямик, через чащу. Вдруг кто-то схватил его за руку.

– Стой!

Перед Андреем стоял молодой парнишка в суконной куртке, перекрещенной пулеметными лентами. В руке он держал карабин. На околышке фуражки – красная лычка, пришитая наискосок.

– Кто такой? Чего в лесу делаешь?

– Из Злынки мы… Пришли за грибами.

– А дети полицаев среди вас есть? Андрей заколебался. В компании была дочка полицейского. А чем она виновата, ежели отец – сволочь?

– Нету, – сказал Андрей.

– Ладно, нет, так нет… Смотри не проговорись, кого встретил. А это возьмешь с собой.

Парень протянул Андрею кусок исписанной бумаги.

Рядом послышались голоса товарищей, разыскивавших Андрея.

– Ну, бывай! – сказал парень. Повернулся, раздвинул ветки и исчез. Андрей слышал, как, затихая, трещали кусты.

– Кто тут был? – спросили подоспевшие товарищи.

– А черт его знает кто… – пожал плечами Андрей.

Вечером, собрав трех ближайших друзей – Витю Ерему, Колю Панова и Мишу Говядина, Андрей прочитал им сводку Советского Информбюро, которая оказалась на бумажке, полученной у партизана. Красная Армия, Москва, вопреки утверждениям немцев жили, продолжали борьбу.

– А мы что ж? – спросил Андрей, окончив чтение. – Так и будем сидеть? Пошли, хлопцы, в партизаны…

– Да как ты их найдешь? – спросил Миша Говядин. – Раз на раз не приходится. Я вот сколько по лесу ходил, так никого и не встретил.

– Найдем, если искать будем. Только вот что: надо сначала добыть оружие…

На другой день Андрея арестовали. Дочка полицая рассказала все-таки о встрече в лесу. Каждый день таскали Андрея на допрос к начальнику полиции.

– Говори, кого встретил. Партизан? – спрашивал начальник полиции, натягивая кожаные перчатки.

– Не знаю я никаких партизан.

– Врешь, пащенок! Получай!

– Все одно не знаю…

– Врешь, получай еще! Я из тебя правду выбью!..

Избитого до полусмерти Андрея оттаскивали назад, в камеру, а на другой день все повторялось сызнова. Через три недели выпустили. Насчет сводки Информбюро полиция так и не дозналась.

– Мы, батя, еще с ними посчитаемся, – прошептал Андрей, когда отец с матерью чуть живого привели его домой и уложили в кровать. – Посчитаемся…

И сомлел. Не то заснул, не то потерял сознание.

Зимой закадычный товарищ Андрея Витя Ерема вернулся от родственников, которые жили в большом селе Денисковичи, что стоит на гомельском шляхе километрах в двенадцати от Злынки. Вечером Витя заглянул к Григорьевым и вызвал Андрея в сени.

– Под Денисковичами, когда фронт шел, большой бой был, – прошептал он, наклоняясь к самому уху. – Говорят, винтовок в поле валяется – страсть…

– Да как же их найти, под снегом-то?

– Надо придумать…

И придумали: к длинной палке привязали железный костыль. С этим импровизированным кладоискателем ночью, чтоб никто не видал, товарищи отправились в поле к Денисковичам. Тыкали палкой в снег. Иногда под костылем раздавался чуть слышный скрежет… Искать было трудно. Разгулявшийся ветер хлестал по лицу жестким, как стальные опилки, снегом, выдувал тепло из-под худой одежонки. Руки закоченели. Ботинки и штаны промокли насквозь. К тому же кладоискатель частенько обманывал: под снегом оказывался то крупный осколок, то каска, то еще какая-нибудь железяка. Все-таки к утру нашли четыре винтовки – по одной на каждого – и несколько «цинок» с патронами.

Было уже светло, когда друзья отправились в обратный путь. Чтоб издали никто не заметил винтовок, их привязали за стволы веревками и потащили волоком.

– В случае чего будем биться до последнего, – сказал Витя, повернув к Андрею посерьезневшее лицо. – Живыми не дадимся!

Андрей кивнул в ответ. Он понимал: это уже не забава, не мальчишечьи игры. Это даже не сводка Информбюро, которая, узнай о ней полицай, могла стоить ему жизни. Здесь, в поле под Денисковичами, начиналась настоящая партизанская тропа, с которой, ступив на нее однажды, уже не свернешь…

Винтовки благополучно притащили в лес и спрятали в тайник под старым дубом неподалеку от опушки. За зиму заговорщики несколько раз наведались в тайник, с великими трудами отпилили ножовкой стволы, сняли ложа. Приделали ручки, как у старых пистолей. Когда все было готово, попробовали: обрезы стреляли, что пушки. При каждом выстреле из коротышек-стволов вылетал полуметровый язык пламени.

Проба эта чуть не оказалась для Андрея роковой. По неопытности стрелки не догадались отойти подальше в лес и открыли огонь почти на самой опушке. Грохот выстрелов всполошил немцев и полицаев: думали, что на Злынку наступают партизаны, слухи о дерзких операциях которых к тому времени уже катились по всей округе. В амбразурах дотов, что были построены у комендатуры, зашевелились стволы «универсалов» – немцы и полиция заняли оборону. На окраинах местечка усилили посты. В Гомель и Новозыбков полетели тревожные донесения…

А утром начальник полиции, которому здорово влетело от немецкого коменданта за ложную тревогу, снова арестовал Андрея – он был на подозрении еще с осени. Опять кулаки в кожаных перчатках. Опять:

– Ты стрелял?

– Не я.

– Врешь! Я из тебя правду выбью, щенок!..

И опять после десяти дней допросов Андрея выпустили за отсутствием доказательств.

А на дворе уже вовсю бушевала весна. Орали грачи, устраиваясь на летних квартирах. Вверх, к солнцу, била трава из оттаявшей земли. И лес, казавшийся зимой мертвым и страшным, стоял теперь весь в брызгах первой зелени и манил к себе…

На двадцать четвертое мая Андрей, Витя, Коля и Миша назначили побег в лес. Чтоб не привлекать внимания, решили уйти из местечка по двое, а потом встретиться на берегу Лесового озера, что лежит неподалеку от Злынки. Условный сигнал – бросить в воду камень и ждать такого же ответа.

Было около полуночи, когда Андрей и Витя добрались до берега Лесового. Осторожно сложили в кустах вещевые мешки, порядком оттянувшие плечи (в мешках лежали патроны). Прислушались. Вода в озере так и кипела от всплесков. В лунном свете было отчетливо видно, как по поверхности расходились серебряные круги.

– Тьфу ты, черт! – свирепо сплюнул Витя. – Гляди, карп разыгрался. Не расслышишь, где камень, а где рыба!..

– Тихо, ты! – отозвался Андрей. – Камень-то совсем по-другому шлепает! Бросай!..

Витя швырнул в воду заранее припасенный булыжник. Всплеск действительно получился совсем непохожим на рыбий: глухой, с бульканьем. И в ответ тотчас послышался еще один такой же всплеск. Потом раздался тихий свист, и из кустов вышли Коля Панов и Миша Говядин. Все были в сборе…

Теперь оставалось главное: найти партизан. Сутки и другие беглецы просто проходили по лесу, исследуя самые глухие урочища. Ничего. Решили попытать счастья в подлесных селах, куда, по слухам, часто заглядывали партизаны. Расспрашивали:

– Как, тетя, партизаны у вас бывают?

– А кто их знает… Проходят какие-то оружейные… Чи немцы, чи партизаны – не ведаем.

– Когда проходят-то хоть?

– Не ведаю, милок… Да зачем тебе? Ты ж поесть попросил, а сам все про партизан выспрашиваешь!

На четвертый день на лесном проселке встретили знакомую из Злынки.

– Э-эх, милые, что ж вы наробили-то!.. – запричитала она. – Да ведь всю вашу родню как есть в комендатуру забрали. В Новозыбков повезли… Теперь расстреляют, идолы.

Ребята свернули в чащу и расселись под деревьями. Все четверо подавленно молчали. Так, значит, немцы все-таки догадались… Теперь добра не жди…

– Что хотите, хлопцы, а я не могу, – не выдержал наконец Миша. – Пойду в Злынку, скажу немцам: мол, но своей воле ушел. Меня и казните…

– Подожди, дура, – прервал его Коля. – Да ты понимаешь, что говоришь? Ну, придешь ты, ну, расскажешь… И что? Своих не спасешь, а сам погибнешь… Тут надо придумать, чтоб немца обмануть и самому в живых остаться.

– А что, если сказать, нас, мол, партизаны схватили? – сказал Андрей. – Троих забрали, а один убежал… А ну, как поверят?!

На том и порешили… Миша отдал Андрею свой обрез, шапку. Для вящего правдоподобия ему прострелили пиджак.

– Вот теперь иди… Да не забудь, что говорить надо!

Миша, не отвечая, пожал товарищам руки и зашагал прочь…

Много позже, уже когда Андрей попал в отряд, он узнал: хитрость удалась, немцы поверили, что партизаны их увели силой, и выпустили родных…

К вечеру седьмого дня скитаний трое усталых, изголодавшихся мальчишек прибрели в лесной поселок Воронова Гута. Сидя на завалинке хаты, они ели хлеб, вынесенный сердобольной хозяйкой, и запивали его молоком из глиняного глечика. Вздыхали. В голову лезли грустные мысли: «Что же делать дальше? Сколько еще придется скитаться, пока найдешь партизан? Да и найдешь ли их?»

Андрей первым заметил трех верховых, которые шагом выехали из лесу. На шапках мелькнули знакомые красные лычки.

– Партизаны!

Это были разведчики нашего отряда…

Конечно, не всем так повезло, как Андрею Григорьеву и его товарищам. Одних на пути к партизанам перехватили каратели. Других выдали провокаторы, сеть которых гитлеровская служба безопасности СД усиленно раскидывала во всех селах, местечках и городах. Да и отрядов в те первые месяцы партизанской войны было еще негусто. Найти дорожку к партизанам удавалось далеко не всякому.

Но, что бы там ни было, Злынковский отряд рос, набирал силу. Теперь засады на лесных дорогах перестали быть редкостью. Не раз Марков водил своих партизан и в налеты на полицию и на немецких фуражиров, приехавших пограбить окрестные села.

Но Марков мечтал о большем. Его мысли занимали железные дороги, по которым гитлеровцы только что открыли движение, перешив линии на западноевропейскую колею.

Марков понимал: «железка» самое уязвимое место вражеского тыла. Перервать, пусть даже ненадолго, стальную жилу, по которой враг день и ночь гонит эшелоны с войсками и боевой техникой – все равно, что выиграть бой на фронте.

Но как подступиться к этой ахиллесовой пяте врага? Ни у злынковцев, ни в соседних отрядах – Климовском и Новозыбковском, с которыми Марков установил связь, не было ни мин, ни взрывчатки, ни опытных разведчиков-подрывников. А ведь каждый поход партизанской группы к железной дороге был долгим, сложным и опасным предприятием – с тех пор, как началось регулярное движение поездов, гитлеровцы усилили охрану. Грозные приказы, развешанные повсюду, сулили расстрел каждому, кто приблизится к железнодорожному полотну.

И все-таки разведка и подпольщики доносили командиру отряда: на железных дорогах нет-нет, да раздастся взрыв, под откос свалится вражеский эшелон. И делают это разведчики крупного партизанского отряда, что действует в соседней Черниговской области. Командует черниговцами первый секретарь обкома партии депутат Верховного Совета СССР, член Центрального Комитета партии Алексей Федорович Федоров…

У украинцев дело было поставлено, что называется, на широкую ногу. На северо-востоке Черниговщины, где располагался отряд, гремели непрерывные бои. Партизаны Федорова наносили врагу чувствительные удары. Чего стоил один только бой 2 декабря, в котором черниговцы уничтожили целый вражеский батальон, расположившийся в селе Погорельцы. Целый батальон регулярных войск, с приданной артиллерийской и минометной батареей, был истреблен до последнего человека! Эта весть бурей пронеслась по всей округе и, конечно, дошла до Маркова. А гитлеровское командование, взбешенное подобной дерзостью, бросило против Федорова все оказавшиеся под рукой силы, чем значительно облегчилось положение Злынковского отряда. «Вот с кем установить бы связь! – думал Марков. – С Федоровым!»

Случай связаться с Алексеем Федоровичем вскоре представился. В родном селе Маркова – Софиевке появилась разведка черниговцев, – молодые, рослые хлопцы, с ног до головы увешанные оружием.

Вместе с разведчиками Марков отправился к соседям, которые после долгих боев на Черниговщине вырвались из окружения и стояли сравнительно недалеко – в Елинских лесах, что раскинулись в том месте, где тогдашняя Орловская область граничила с Украиной.

Здесь и состоялась встреча Маркова с первым секретарем теперь уже подпольного Черниговского обкома. В небольшом, наспех сработанном из корья и веток шалаше, у раскаленной докрасна самодельной железной печки Марков увидел невысокого, кряжистого человека с крутым подбородком, густыми украинскими усами и высоким лбом, на котором выделялся похожий на запятую шрам.

– Ну, командир, присаживайся, – улыбнулся он, пожимая Маркову руку. – Устал? Давай-ка сначала поешь. Небось рестораны в пути не попадались? Эй, Василь! А ну, принеси-ка, что там есть!

Адъютант Федорова Цурканенко принес котелок супа (с едой у хозяев дело обстояло туго), застелил чистой тряпочкой заменявший стол ящик, нарезал хлеба и немного сала.

Федоров достал флягу, налил в кружки спирту.

– Ваш спирток, Софиевский, – снова улыбнулся он. – Ну, за встречу!

Марков выпил, закусил хлебом с тоненьким ломтиком сала и с удовольствием принялся хлебать горячий суп, чувствуя, как по телу, промороженному в долгом переходе, разливается благодатное тепло.

– Ешь, ешь, – подбадривал его Алексей Федорович, явно радуясь аппетиту гостя. – Не обессудь, чем богаты, тем и рады…

Марков с первых же слов почувствовал – вот тот человек, которого ему так не хватало до сих пор! От всей фигуры Федорова, от его слов и неторопливых жестов веяло спокойствием и уверенностью. Казалось, и здесь, в лесу, стиснутом со всех сторон вооруженными до зубов врагами, Федоров чувствовал себя так же, как некогда в начисто отрезанное войной мирное время. И эти его спокойствие и уверенность передались Маркову… Такому человеку хотелось высказать все. И Марков заговорил. Он говорил о трудностях, которые пережил его отряд, и о тех, что остались и поныне, о своих сомнениях и планах на ближайшее будущее. Федоров слушал его, не перебивая – понимал: надо дать Маркову возможность выложить все, что наболело. Лишь когда Петр Андреевич замолчал, задал несколько вопросов. Каковы леса, где расположились злынковцы? Есть ли в отряде люди, хорошо знающие местность? Что говорят в селах? Велики ли вражеские гарнизоны в Злынке и Новозыбкове? Поддерживается ли связь с подпольщиками на станциях и в городах?..

Многое из того, что спрашивал Федоров, он знал и сам – это Марков сразу понял по тем уточнениям, которые Алексей Федорович вносил в его ответы.

– Ну, что ж, – сказал в заключение Федоров. – В общем, действуешь ты правильно. Но бить врага надо еще крепче. Что для этого требуется? Силой немца не возьмешь – тут, в своем тылу, он сильнее нас, партизан, да и значительно лучше вооружен, располагает неограниченным резервом. Значит, надо брать его хитростью. Чтоб над каждым твоим шагом немецкие начальники головы ломали – как, мол, понимать партизанский маневр? А главное – будь поближе к людям, будь в курсе всего, что происходит в селах, помогай жителям, чем можно. Учти: на них, на народе, все партизанское движение стоит!.. Второе – нашим отрядам надо поддерживать постоянную связь. Не исключено, придется действовать вместе. А пока поможем тебе – дадим взрывчатки, мин, опытного подрывника. Пусть-ка поучит твоих хлопцев диверсионной премудрости!.. Позови-ка, Цурканенко, Сергея Кошеля!

Вскоре пришел Кошель – невысокий, по-армейски подтянутый рыжеватый паренек.

– По вашему приказанию прибыл, товарищ командир отряда!.. – доложил он, вытягиваясь в струнку.

«Ого! – отметил про себя Марков. – Дисциплина тут не хуже, чем в армии!»

– Вот что, товарищ Кошель, – проговорил Федоров. – Тебе поручается ответственное задание. Надо научить соседей вражеские поезда под откос пускать. Понял? Пойдешь с товарищем Марковым.

По тому, как вытянулось круглое, с ямочкой на подбородке лицо Кошеля, Марков догадался, что задание ему не по душе. Да он и сам понимал: кому охота уходить из родного отряда, от друзей? Но Кошель ни словом, ни жестом не показал своего недовольства.

– Есть пойти с товарищем Марковым! – четко повторил он. – Разрешите идти, собраться?

– Иди, – отпустил Федоров. И, подождав, пока Кошель вышел, продолжал: – Смотри, Марков, лучшего подрывника тебе отдаю. Береги его… Срок – месяц. Ровно через месяц вернешь обратно в целости и сохранности.

– Даю слово, Алексей Федорович!..

Свое командирское слово Марков сдержал в точности. Через месяц, обучив злынковцев подрывному делу и совершив с ними два удачных похода к «железке», Кошель вернулся назад, в родной отряд. А у нас, злынковцев, появилось новое грозное оружие – тол и мины.

Весной сорок второго выпало и мне отправиться на железную дорогу.

Я уже говорил: солдат по-настоящему рождается в первом бою. Точно так же первая диверсия определяет – быть тебе диверсантом или не быть. Мне повезло: та, для меня первая, диверсия принесла крупную удачу. А потому определила мою любовь к профессии подрывников-диверсантов и поставила целью – во что бы то ни стало самому стать подрывником.

Но расскажу все по порядку.

Весной отряд Алексея Федоровича Федорова после жесточайших боев с эсэсовскими карательными частями прорвал вражеское кольцо, добрался до Злынковских лесов и стал лагерем неподалеку от нашего расположения. Черниговцы устраивались со сноровкой, которая отличает бывалых людей, привыкших к перемене мест и всюду чувствующих себя как дома. Из корья и веток живо соорудили шалаши, а у кого были – раскинули самодельные палатки. Места импровизированных «кухонь», где на кострах готовилась пища, оградили аккуратными березовыми заборчиками. Сделали «столовые» – выкопали прямоугольником ровики, внешний край которых служил сиденьем, а внутренний заменял стол. Построили коновязи из жердей. Но как ни домовито устраивались черниговцы – отдыхать они не собирались. Помимо отряда Федорова и нашего в Злынковских лесах располагались еще два – Климовский и Новозыбковский. Командиры всех четырех отрядов по предложению Алексея Федоровича решили образовать лесной гарнизон, который действовал бы по общему плану и подчинялся единому командованию. Начальником гарнизона стал Федоров. А наш командир – Петр Андреевич Марков, был назначен одним из его заместителей. Теперь все операции отряды совершали совместно.

Я уже давно мечтал принять участие в диверсии и собственными глазами увидеть, как пойдет под откос вражеский эшелон. Не раз, когда с «железки» возвращалась диверсионная группа (это, конечно, было событием для всего нашего лесного гарнизона), я с жадностью слушал рассказы подрывников, расспрашивал подробности – как шли, вели разведку, как ставили мину… Все это мне знакомо; подрывное дело я изучал еще в воздушно-десантной бригаде, умел обращаться с толом, с взрывателями и капсюлями – детонаторами. Даже мины, хоть и не самодельные партизанские, а табельные армейские, приходилось ставить. Но все это было пустяком по сравнению с крушением на железной дороге, в котором гибнет целый воинский эшелон врага. Увы, рассказы подрывников были пока что единственным моим утешением: станковый пулемет слишком тяжел, чтобы брать его с собой к железной дороге, для такого дела требуется оружие полегче – винтовка, автомат, «дегтярь». А главное – мина.

Однажды я узнал, что группа наших партизан вместе с федоровцами готовится выступить к «железке».

– Что, если мне отпроситься с ними? – сказал я первому номеру пулеметного расчета Тимофею Лобановскому.

– А пулемет? Случись бой – с кем я стрелять буду? – возразил Лобановский. – Наша машинка – девушка с характером. Не всякий ей люб…

Лобановский, вообще-то добрый и покладистый парень, во всем, что касалось нашего станкача, был непреклонен.

– А я все-таки попрошусь! – настаивал я.

– Ну и просись, коль тебе так неймется! Только командир отряда все одно тебя не отпустит. Он-то понимает!.. Но Марков возражать не стал.

– А ведь верно, – сказал он, выслушав мою просьбу. – Надо отпустить. Вашему брату пулеметчику редко на задание ходить приходится… Все на заставу да на заставу. Ладно, пойдешь, включу тебя в группу.

Мы двинулись в поход в тот же день. Перед самым выходом из лагеря вся наша смешанная группа выстроилась перед штабной палаткой. На правом фланге с зашитым в мешковину зарядом тола стоял уже знакомый мне подрывник Сергей Кошель. Я обрадовался, что именно Сергей идет с нами, – у этого осечек не бывает. Командир группы – Григорий Васильевич Балицкий – крепкий, широкоплечий мужчина лет тридцати, в кубанке, трофейной овчинной безрукавке, какие у нас звались «мадьярками» и с легким французским карабином, висевшим на плече по-охотничьи дулом книзу, скомандовал: «Вольно!» – и скрылся в палатке. Через мгновение он вышел оттуда с невысоким человеком в ватнике, перехлестнутом крест-накрест ремнями. На боку – маузер в деревянной колодке, у пояса еще один пистолет – поменьше. Мы уже знали, что это Николай Никитич Попудренко, второй секретарь Черниговского подпольного обкома партии и первый заместитель командира областного отряда, ведавший диверсионной работой.

Попудренко поздоровался с нами, на что мы ответили дружным «Здрас-сс!», несколько минут молча походил вдоль строя, поглаживая рукой раздвоенный подбородок.

– Все знают, какое задание? – спросил он, медленно обводя нас взглядом. – Никто не передумал идти? У нас диверсия – дело добровольное…

Попудренко замолчал, ожидая ответа. Стало тихо. Где-то неподалеку, заканчивая рабочий день, простучал дятел. Грустно, призывно курлыкали журавли, отыскивая родные гнездовья. Шумел ветер в древесных вершинах. Плыли облака.

Стайка наших девчат-партизанок, что пришла провожать нас в поход, несмело жалась в стороне. И оттого что здесь были девчата, каждый из нас чувствовал себя героем…

– Ладно, – нарушил, наконец, эту торжественную тишину Попудренко. – Еще об одном хочу предупредить: толу у нас не так много, чтоб тратить его на всякую дрянь. Принесите не какой-нибудь порожняк, а эшелончик с подходящим грузом – с техникой, например, с горючим, с живой силой. Пусть враг знает: тут ему не Тюха, Матюха да Колупай с братом! Есть вопросы? Нет? Тогда – желаю успеха!

Николай Никитич широко улыбнулся, пожал руку Балицкому и отсалютовал нам рукой.

– Шагом марш!

Над головами девчат взлетел белый платок – прощальный привет, предназначенный кому-то одному.

Мы миновали лагерь, дошли до опушки, на которой стояла застава, Балицкий выслал вперед походное охранение, и наш проводник Трофим Панков повел группу к северо-востоку, где лежала одна из напряженнейших магистралей вражеского тыла – железная дорога Гомель – Брянск.

До войны Панков служил лесником, а потому знал всю округу не хуже собственной хаты, читал следы в любое время года и по снегу и по чернотропу, как книгу с крупным шрифтом, в кромешной тьме мог сориентироваться ощупью, погладив руками древесный ствол. Был он высок, костист и потому на первый взгляд казался немного угловатым. Но это первое впечатление испарялось сразу, как только увидишь неслышную, быструю походку Панкова, его ловкие, крупные руки, в которых спорилось любое дело и чувствовал себя на месте любой инструмент. Без его участия и советов в нашем отряде не обходилась, кажется, ни одна боевая операция. За все это мы уважали Панкова и не обижались на его вспыльчивый нрав. Случись кому-нибудь из нас содрать кольцо коры с ели на крышу для шалаша, развести костер над корнями дерева или попусту срубить дерево – тут Панков зверел. Ни слова не говоря, хватал он виновника за шиворот и, тяжело ступая, волок к месту происшествия:

– На что сосенку свалил? – грозно вопрошал он.

– Так я же думал таганок сделать!.. Ей-богу, таганок!

– А-а! Таганок? А что ж не сделал?

– Так, сами видите, Трофим Карпович! Толста!

– Толста? Вот я тебя, турка, по толстому-то месту!

И Панков отвешивал нарушителю увесистого леща.

– Ясно, за что воспринимаешь? – считая порок наказанным, уже спокойнее спрашивал Панков. – Из этой сосенки через пару лет можно бы добрую матицу для хаты вытесать. А ты ее зазря в бурелом перевел.

– Да ведь война, Трофим Карпович!

– По-твоему – что? После войны лес не понадобится? Или не знаешь, сколько немец порубил?.. Одним словом, гляди у меня! В следующий раз попадешься – махалки повыдергаю!

Панков вел нас скорым шагом. Километров через пять Балицкий приказал сделать первый привал. Мы расположились в невысоких кустиках, вынули «бортпаек», состоявший в основном из черствого хлеба, и принялись ужинать, запивая еду водой из фляг. Было уже почти совсем темно, небо затянуло облаками. В недалеком поселке лениво перебрехивались собаки, слабый ветерок доносил чуть слышный запах дымка.

– Эх, курева бы достать! – мечтательно протянул кто-то.

С куревом у нас обстояло плохо. Даже цурбалки – сухие табачные стебли железной прочности, тупившие любой, самый острый нож, когда их принимались крошить, ценились на вес золота, хоть в горле от них драло, что наждаком. Махорка и самосад – их в гомеопатических дозах изредка удавалось добывать – считались неслыханной роскошью. Большинство же пробавлялось древесным листом, который вызывал приступы кашля и бурное слюноотделение.

– Придется потерпеть! И не то еще придется, – нахмурился Балицкий. – Помните, что Попудренко говорил? Да нет, вы не бойтесь, говорите откровенно: если у кого душа трепыхается – на дорогу лучше не ходить! Кто хочет – может вернуться, не поздно еще. А раз уж пошел – терпи… – И, очень значительно помолчав, добавил: – Учтите, у линии за нытье, за трусость пощады не будет!

Мы шли всю ночь, обходя села и поселки. На рассвете остановились в каких-то кустиках, передневали до сумерек. И в темноте добрались до леса, примыкавшего к железной дороге. Углубившись в чащу, Балицкий приказал всем залечь, запретил разговаривать, ходить и вообще производить какой бы то ни было шум и, отозвав в сторону Панкова, некоторое время о чем-то совещался с ним. Тем временем я, вытянув гудящие ноги, задремал: партизан должен пользоваться каждой минутой, чтобы поспать «в запас», – неизвестно, что ждет впереди и когда удастся снова сомкнуть веки.

Но поспать не пришлось: через минуту Панков растолкал меня.

– Пойдем-ка, сходим в Камень, – спокойно, будто звал в гости, сказал он. – Надо поесть раздобыть, табачком разжиться, а заодно разузнать кое о чем. Тут недалеко…

Я знал, что Камень – родное село Панкова, лежит у самой «железки» и что в противоположном (от леса, где мы находились) конце села есть железнодорожный переезд, на котором круглые сутки немцы держат часовых. Знал, что в этом крупном селе довольно многочисленная полиция, навербованная гитлеровской службой безопасности не только из местных подонков, но и из разных пришлых предателей. Не исключено, что улицы патрулируются, а на окраинах на ночь выставляются караулы. Словом, Камень, как говорят военные, занят противником. Наши разведчики, разумеется, частенько заглядывали в села, где располагались вражеские гарнизоны, но мне еще не приходилось. Тем не менее расспрашивать Панкова о том, как нам удастся проникнуть в село и к кому именно мы идем, я не стал.

Молча прошагали мы с пяток километров, вышли на опушку и двинулись полем. Скоро впереди зачернели смутные очертания строений. Камень! У крайнего дома мелькнул огонек. Кто-то курил. Панков схватил меня за руку, молча потащил в сторону от торной дороги. Мы обошли село поскотиной и остановились у какого-то плетня.

– Давай сюда!

Вслед за лесником я перемахнул через плетень, стараясь неслышно ступать, прошагал скользкой тропкой меж грядками и остановился у какого-то сарая, к которому был прислонен березовый шест, едва заметно белевший в темноте.

– Условный знак это! – шепнул Панков. – Значит, можно заходить.

Мы обогнули сарай, и я увидел хату. Панков трижды постучал пальцем в темное окно, сделал паузу и стукнул еще два раза. В хате послышалась возня, топот босых ног. Без скрипа отворилась дверь. В черном проеме появилась чья-то фигура.

– Карпович, ты? – послышался сдавленный голос. – Давай сюда!

Мы ощупью миновали темные сенцы, вкусно пахнущие свежей мукой, и вошли в горницу, тускло освещенную фитильком. Хозяин – в одном исподнем белье, усадил нас за стол.

– Садитесь, садитесь, дорогие гостюшки! Зараз поесть сообразим! Жинка! А ну вставай!..