Руководство к жизни
Ральф Уолдо Эмерсон

Редактор C. П. Маляров

Дизайнер обложки Ю. В. Гринько

Переводчик С. П. Маляров

© Ральф Уолдо Эмерсон, 2025

© Ю. В. Гринько, дизайн обложки, 2025

© С. П. Маляров, перевод, 2025

ISBN 978-5-0065-7854-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От переводчика и издателя

Удивительно, как тексты, написанные в середине девятнадцатого века, способны отозваться во внутреннем мире человека XXI столетия. Кажется, будто нас отделяют необъятные дистанции – и во времени, и в культуре; а между тем, открывая наугад страницу одного из этих эссе, мы внезапно слышим живой, даже дружеский голос. Голос, готовый говорить с нами о том, что волнует каждого: о том, как обрести смысл в повседневности, найти точку опоры в себе самом, и – не побоюсь сказать – пережить любые бури, выпавшие на долю нашего беспокойного века.

Ральф Уолдо Эмерсон был человеком, чьи идеи умели достучаться до самых глубин. Для него не существовало застоявшихся, раз и навсегда определённых понятий. Он брал в руки, словно живые цветы, наши привычные суждения о природе, о дружбе, о вере, о судьбе – и то и дело обнаруживал в них нечто новое, яркое, призывая нас смотреть на них с неожиданного ракурса. И пусть его язык (а с ним и наш перевод) может порой показаться несколько старомодным, – за этим слогом кроется особая мудрость. Как будто на полях каждой мысли Эмерсона виднеется пометка: «Прочти и примени к своей жизни».

Почему же современному читателю стоит задержаться на этих страницах дольше, не останавливаясь на первых абзацах?

Во-первых, это возможность поразмыслить о том, как устроено наше существование «внутри» и «вовне». Эмерсон учит смотреть на самую простую мелочь так, будто в ней хранится ключ от целого мира. С его точки зрения, любой жизненный опыт – нечто драгоценное и заслуживающее нашей чуткой оценки.

Во-вторых, этот сборник дарит нам возможность остановиться в вихре будней. Когда всё вокруг требует скорости, эффективности, немедленного ответа, голос Эмерсона звучит приглашением к внутренней свободе и спокойному достоинству. Он словно говорит: «Даже если ты окружён беспорядком и в жизни своей видишь лишь тревоги, глубинная гармония всегда рядом. Учись её слышать, замечать и опираться на неё».

В-третьих, из этих эссе каждый обязательно увидит свою собственную жизнь и почерпнет что-то для себя. Одному они подарят искорку веры в собственные силы, другому – смелость по-новому взглянуть на взаимосвязь с природой, третьему – понимание, что ценность и прелесть жизни рождаются не в погоне за внешним блеском, а в «тихом труде души» и в дружбе с самими собой.

Наконец, сам язык Эмерсона, живой и точный, побуждает читателя к диалогу. Он не проповедует, не навязывает «правильного пути», а словно беседует с собеседником равным себе, уважая нашу способность думать и чувствовать. В этом, быть может, главное его обаяние для современного человека, который порой устал от чужих готовых решений.

Мы надеемся, что в предлагаемом переводе будет сохранена именно эта живая искра Эмерсона. Разумеется, перед нами стояла непростая задача: стремиться к точности – и при этом не заглушить тот тон близкой доверительной беседы, что так характерен для американского философа. Если же отдельные обороты покажутся вам, читатель, чуть старомодными или неожиданными – не спешите упрекать текст. Попробуйте вслушаться: возможно, там проявляется особая музыкальность мысли Эмерсона, то самое мерцание, что позволяет вещам раскрывать свой внутренний свет.

Вам решать, насколько он оказался близок или далёк от вас. Но рискните, загляните в «пещеры» его идей – как некогда он сам спускался вглубь Мамонтовой пещеры, чтобы увидеть свои «звёзды» на каменном своде. Возможно, вы обнаружите там не мнимую иллюзию, а новую перспективу на собственную жизнь. И пусть эта встреча окажется столь же увлекательной, сколь и наводящей на раздумья.

Будем рады, если в пути по этой мудрой книге вы обретёте вдохновение, спокойную смелость и глубокую любовь к миру – ведь именно о таких простых и вечных вещах пишет Эмерсон.

I. Судьба

Нежны предзнаменования, в воздухе начертаны,

Одинокому барду они верно свидетельствовали;

Птицы, с пророчествами на крыльях,

Пели неоспоримую правду,

То манили его, то предостерегали.

Поэтому поэт имел право

Пренебречь и писцом, и вестником,

Что тайны в иных, безмерных знаках ищут.

И в его сознании, на заре,

Уже лежали мягкие сумеречные тени.

Ведь прозрение тесно роднится с тем, о чём оно возвещает;

Или, если угодно, предвидение, что грядёт,

Едино с тем самым Гением, что творит.

Несколько лет назад, одной зимней порой, наши города, казалось, поголовно обсуждали «теорию Века». Странным образом совпало, что четверо или пятеро известных людей поочерёдно читали в Бостоне или Нью-Йорке публичные лекции о Духе эпохи. Так случилось, что в те же месяцы в Лондоне вышли в свет заметные брошюры и журналы, где центральным сюжетом был тот же «дух времени». Для меня же «вопрос современности» свёлся к практическому вопросу: «Как мне жить?» Мы не в силах «разгадать» нашу эпоху. Никакая «геометрия» ума не обнимет обширных орбит господствующих идей, не проследит их возвращения и не примирит между собой их противоречия. Мы можем лишь следовать собственной полярности. Прекрасно, если мы рассуждаем и выбираем свой путь, но, в конце концов, нам приходится подчиниться какой-то непреодолимой велящей силе.

На первых же шагах, стремясь осуществить задуманное, мы натыкаемся на неизбежные ограничения. Нас воодушевляет идея «исправить людей». После многих проб понимаем, что начинать надо раньше – в школе. Но мальчики и девочки не слишком послушны; из этого ничего не выходит. Решаем, что проблема в «дурных корнях» – тогда надо бы приступить к реформе ещё раньше – на стадии рождения. Но это уже и есть Судьба, Рок, или, если угодно, законы мира.

Однако, если есть эта неотвратимая «диктовка», сама же она и осознаёт себя. Если мы принимаем Рок, то всё равно вынуждены утвердить свободу, значимость личности, величие долга и силу характера. И то верно, и другое верно. Но «геометрией» ума оба эти предела не объять и не согласовать. Что делать? Если доверяться каждому внушению открыто, если, образно говоря, тренькать или даже грохотать на каждой струне – мы узнаём подлинную силу этой струны. А послушаясь других мыслей, узнаём их природу. И тогда появляется хоть какая-то надежда на гармонию. Мы убеждены, что необходимость и свобода совместимы, личное «я» и целый мир – тоже, как и моя индивидуальная полярность и «дух времени». У загадки эпохи есть личное решение для каждого. Если кто хочет изучить свою эпоху, ему придётся методично разбирать по очереди каждую ведущую тему, связанную с нашим человеческим жребием, и твёрдо, не обедняя опыт, озвучивать все факты, что подтверждают одну сторону, и столь же внимательно собирать факты, что доказывают противоположную. И тогда естественные границы откроются сами, исправляя всякий чрезмерный перекос и устанавливая верное равновесие.

Но давайте без прикрас опишем, как обстоят дела. Нашу Америку упрекают в поверхностности. Великие люди, великие народы – не бахвалы и не паяцы: они осознают, какие ужасы несёт жизнь, и учатся ей противостоять. У спартанца Родина равносильна религии: он умирает перед её величием без тени сомнения. Турок, который верит, что его судьба записана на железном листе в миг рождения, бросается на саблю врага, всем сердцем смирившись с роком. Турок, араб, перс – все они принимают предопределённую судьбу:

«От могилы на двух днях нет бегства на свете:

В назначенный день и врач бессилен спасти,

А в неназначенный – и целая Вселенная

Не сможет тебя погубить».

Индус под колесом смерти так же стойко не дрогнет. Наши кальвинисты ещё в прошлом поколении хранили подобное же достоинство. Они чувствовали, что тяжесть всей Вселенной не даёт им сдвинуться с места. Что тут поделаешь? Мудрые понимают: есть нечто, о чём не сболтнуть и не проголосовать – некий «ремень» или «пояс», опоясывающий мир.

«Судьба, вселенский министр

Исполняет в мире предвиденье Божье,

Так сильна, что хотя бы весь свет поклялся

И противился тому или иному,

Случится всё же то, что редко происходит и раз в тысячу лет;

И влечения наши – к войне, к миру, к ненависти, к любви, —

Всем им правит око свыше».

(Чосер, «Сказание рыцаря»)

Древнегреческая трагедия выражала то же чувство: «Что предопределено – то и свершится. Великая безграничная мысль Зевса неприкосновенна».

У дикарей – своё местное божество, покровитель племени или селения. Широкая этика Иисуса была скоро сведена к «местечковым» богословиям, проповедующим избранность или божественное покровительство «своим». А иной добродушный пастырь вроде Юнга Штиллинга или Роберта Хантингтона и вовсе верит в «дешёвое Провидение», где стоит порядочному человеку проголодаться, как тут же кто-нибудь постучится в дверь и оставит полдоллара. Но Природа не сентиментальна и не нянчит нас. Она легко позволяет человеку (или женщине) утонуть и проглатывает корабль, словно песчинку. Мороз не разбирает лиц, пробирается под кожу, стынет в крови и замораживает человека, точно яблоко в ледяном саду. Болезни, стихии, фортуна, гравитация, молния – им нет дела до наших особ. Провидение ведёт себя довольно грубо. Вспомните манеру жить у пауков и змей, тигриные прыжки, хруст костей жертвы в кольцах удава – всё это в порядке вещей, и наши собственные привычки мало чем отличаются. Мы только что пообедали, и, пусть бойня, где убивают скот, от нас далеко, – мы всё же замешаны в общую схему, где одна раса живёт за счёт другой. Планета в любой момент может подвергнуться ударам комет, возмущениям со стороны других планет, расколам при землетрясениях и извержениях вулканов, сдвигам климата, смещениям равноденствий. Реки мелеют, если вырубать леса. Моря меняют русла. Города и земли уходят под воду. В Лиссабоне землетрясение унесло жизни, как у мух. В Неаполе три года назад за считаные минуты погибло десять тысяч человек. Цинга на корабле, смертоносный климат в Западной Африке, Кайенне, Панаме, Новом Орлеане – уносят людей словно в резне. На наших западных прериях лихорадка и малярия трясут жителей. Холера и оспа губили целые племена, точно мороз – сверчков, которые всё лето стрекочут, а одна холодная ночь – и их не слышно. И это мы даже не говорим о паразитах, о скрытных тварях, что живут в недрах организмов и чередуют поколения. Само существование акул, морских волков с зубами, дробящих кости, косаток и прочих морских хищников – намёк на ярость внутри самой Природы. Не будем отрицать очевидное: Провидение идёт к своей цели дорогами дикими, жёсткими, непредсказуемыми. И бесполезно приводить это устрашающее благодеяние к виду богослова со студентским воротничком, будто можно всё выбелить да вычистить.

Может, вы возразите, что такие бедствия – редкость и не каждый день нас ждёт катастрофа. Да, но если нечто случилось раз, то может случиться вновь, и пока мы бессильны этому противостоять – остаётся только бояться.

При этом внезапные катаклизмы не так губительны для нас, как более тонкие и ежедневные законы, действующие исподволь. Утрата смысла ради средств – это Рок: торжество биологического устройства над сущностью характера. «Зверинец» – вид и силы нашего позвоночника – книга судьбы: клюв у птицы, череп у змеи – всё диктует их неизменные границы. Так и у людей: расы, темпераменты, пол, климат, талант – все они могут заточить жизненную силу в определённое русло. Дух сам выстраивает себе дом, но потом оказывается в нём заперт.

Очевидные черты видны всякому: извозчик и тот «френолог», глядит в лицо, чтобы понять, выручит ли он свой шиллинг. Выпуклый лоб означает одно, большое брюшко – другое, косоглазие, курносый нос, шапка волос, пигмент кожи – всё выдаёт характер. Нам кажется, люди облачены в крепкую броню своей организации. Спросите Спурцгейма, врачей, Кетеле: разве темперамент не решает всего? Или хоть что-то ему неподвластно? Читаешь в медкнигах описание четырёх типов темперамента – и словно читаешь собственные тайные мысли, только раньше не умеешь их сформулировать. Приглядитесь, как ведут себя люди с тёмными глазами и со светлыми, и вы найдёте закономерность. Как избавиться от предков? Как выкачать из своих жил тот мрачный «чёрный осадок», доставшийся от отца или матери? Часто видишь в семье, будто все свойства предков распределены по отдельным детям: какой-то порок – в одном, и остальные освобождены от него, а в другом – нечто иное. В лице нашего знакомого вдруг проступает взгляд его отца или даже дальней родни. Словно нас семеро или восемь внутри одного: эти наслаивающиеся родословные придают нашей «музыке жизни» всю её многозвучность. На уличном перекрёстке вы видите в лицах прохожих, кем были их родители, – по углу лба, по цвету кожи, по глубине взгляда. «Человек – то, что из него сотворила мать», говорили древние. Всё равно что спрашивать у ткацкого станка, зачем он не ткёт кашемир, если он настроен на грубую ткань? Того же, кто с рождения обречён рыть канавы, ведь урезали в нём умственные центры нищета и непосильная работа, обессиливавшие его род столетие. Когда человек выходит из утробы, за ним захлопываются ворота даров. Цени что имеешь: ведь рук и ног только пара. И будущее у тебя одно, и оно уже предопределено «в жирке» твоих извилин и в крохотном лице поросячьих глаз и приземлённой фигуры. Никакие привилегии или законы не сотворят из него ни поэта, ни князя.

Иисус говорил: «Кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал в сердце своём». Но он прелюбодей ещё до того, как взглянул на неё – чисто от излишка плоти и недостатка мысли в его природе. Встречаясь на улице, они сразу читают это друг в друге, созревшие жертвы – каждый для другого.

У некоторых людей пищеварение и половое влечение пожирают всю жизненную силу, и чем сильнее эти инстинкты, тем сам человек слабее. Чем больше таких трутней гибнет, тем лучше всему улью. Иногда, правда, в роду рождается выдающаяся личность, способная прибавить к этой биологической базе некую новую цель – да и снабдить себя аппаратом, чтобы её достичь. И тогда о предках забывают. Большинство же мужчин и женщин – всего лишь очередная пара, одну сменяет другая. Иногда у человека вдруг проявляется «новый отсек» мозга, – скажем, музыкальный дар, литературная жилка, страсть к ботанике или химии, талант к рисованию, умение танцевать или выносливость для дальних странствий. Но это не меняет его «ранг в природе»: жизнь чувств продолжается по-прежнему. И лишь когда эти задатки закрепляются в ком-то одном или в череде поколений, становясь самодостаточным центром, – вот тогда они могут так «высасывать» силы организма, что едва ли остаётся энергия на простое здоровье; а у потомства, если оно унаследует тот же гений, часто видно явное ослабление и спад репродуктивной силы.

Люди рождаются с нравственным уклоном или с уклоном к материальному – даже родные братья могут оказаться тут на полярных позициях. Пожалуй, если бы у нас были приборы с высочайшей степенью увеличения, доктор Фраунгофер или Карпентер уже на четвёртый день эмбрионального развития угадали бы: это будет «виг» (англ. Whig), а это – «фрисойлер» (название партии).

Одна из поэтических попыток «сдвинуть гору Рока» и примирить деспотизм наследственности со свободной волей – это высказывание индуистов: «Рок – это не что иное, как дела, совершённые в прежней жизни». Крайности Востока и Запада сходятся также в дерзком афоризме Шеллинга: «Каждый смутно чувствует, что он был самим собой искони, от века, и не стал таковым во времени». И если выразить это менее приподнято, то в биографии индивида всегда заметен мотив – его собственная соучастность в том, что он теперь из себя представляет.

Чуть ли не значительная часть политики – это физиология. Иногда видишь, как богатый человек в расцвете лет придерживается широчайших идей свободы. В Англии всегда есть какой-нибудь состоятельный и влиятельный энтузиаст, что тратит всю свою энергию на поддержку «прогресса» – пока здоров. Но как только он начинает чахнуть, он сменяет настрой, отзывает «войска» и становится консерватором. Все консерваторы таковы из-за личных изъянов: они изнежены положением или природой, рождены «хилыми» в силу роскоши родителей и могут лишь защищаться, подобно больным. Но сильные натуры – люди с «лесных окраин», гиганты из Нью-Гемпшира, Наполеоны, Бёрки, Брогэмы, Вебстеры, Кошуты – не могут не быть патриотами, пока их жизнь бьёт ключом; но, увы, наступает пора, когда болезни, подагра, старость, а также деньги и корысть искривляют их душу.

Самая сильная идея воплощается в большинстве и в нациях, самых крепких и здоровых. Возможно, выбор идёт по весу, и если бы взвесить сотню вигов и сотню демократов на городских весах, можно было бы заранее узнать, кто возьмёт верх на выборах. Проще всего было бы посадить отцов города – мэра и альдерменов – к весам и решать результат голосования по общему весу партий!

В науке мы обязаны учитывать два фактора: силу и обстоятельство. Всё наше понимание яйца, от одного открытия к другому, сводится к тому, что внутри очередной «оболочки» обнаруживается ещё одна, и так каждый раз. То же самое и в растительной, и в животной ткани: первичный «толчок» порождает лишь цепь пузырьков. Но ведь есть ещё и деспотичное «обстоятельство»! Пузырёк в новых условиях – во тьме, по мнению Окена, становится животным, на свету – растением. В организме матери он проходит череду превращений, открывая то рыбу, то птицу, то зверя, чьи голова, лапа, глаз и коготь «проявляются» из неизменного пузырька. «Обстоятельство» – это и есть Природа. Природа – это то, что мы можем сделать. Но есть многое, чего мы сделать не можем. Итак, у нас два полюса – жизненная сила и обстоятельство. Когда-то мы полагали, что всему правит лишь активное «Да», теперь узнаём, насколько сильно «Нет»: «тиран» среды, твёрдый череп, «панцирь» животного, тяжесть скалы, жёсткие условия инструмента, подобно локомотиву, который мощен, но лишь на рельсах, а в стороне – беспомощен; или как коньки, на льду позволяющие «парить», но ставящие нас в тупик на голой земле.

Книга Природы – это книга Рока: она переворачивает свои гигантские страницы раз за разом и никогда не возвращается назад. Вот она опустила один слой – гранит; пройдут тысячелетия – пойдёт сланец, ещё тысячелетия – и появится пласт угля, потом известняк и ил; следом выступит растительный мир и первые неуклюжие звероподобные формы – зоофиты, трилобиты, рыбы, потом ящеры, в которых ещё лишь намечены черты будущего царственного существа. Постепенно планета остывает, высыхает, виды совершенствуются, и рождается человек. Но если какой-то вид уже прожил свой срок, он не вернётся снова.

Население мира – лишь «условное население», не лучшее, а лучшее из возможного на данный момент. А градация рас и неуклонная предначертанность, с которой одни побеждают, а другие обречены на поражение, столь же неотъемлемы, как последовательность геологических пластов. Мы видим, как англичане, французы, немцы занимают все берега Америки и Австралии и монополизируют торговлю. Нам по душе эта энергия и победоносная напористость «нашей» ветви рода. Мы следим за «следом» еврея, индейца, африканца. Как ни пытались истребить евреев, всё напрасно. Обратите внимание на резкие выводы Нокса в его «Фрагменте о расах» – автора, быть может, поспешного и не слишком убедительного, но заявляющего неотменимые факты: «Природа уважает чистую расу, а гибридов – нет», «Каждая раса имеет свою исконную среду», «Если оторвать колонию от её корня, она вырождается». Картина не всегда приятна. Немецкие и ирландские массы, подобно африканцам, в чём-то обречены стать «навозом истории». Их перевозят через Атлантику, везут через Америку, чтобы они копали канавы и мыли лотки, обеспечивая дешёвое зерно, и в итоге преждевременно гибнут, удобряя зелёную траву на прерии.

Ещё одна вязанка «непреложных связок» – новая наука «статистика». Её закон гласит: при достаточно широкой базе даже самые необычные события становятся предметом точного подсчёта. Нельзя сказать, когда в Бостоне родится новый полководец уровня Бонапарта, комический поэт, подобный Дженни Линд, или навигатор наподобие Боудитча. Но если речь о народе в двадцать, а то и двести миллионов – тут уже возможно известное приближение к точности.

Бессмысленно заносчиво приписывать определённое изобретение конкретному автору: их изобретали по многу раз. Человек сам – первейшая машина, а все наши ухищрения – лишь игрушечные копии. Мы выручаем себя, «клонируя» свой же организм ровно настолько, насколько это нужно. Трудно установить, кто был истинным Гомером, Зороастром или Мену; ещё труднее – кто «на самом деле» был Тувал Каин, Вулкан, Кадм, Коперник, Фуст или Фултон, – ведь за каждым сотни и сотни предшественников. «Воздух полон людьми» – этот технический дар, умение создавать инструменты, словно витает в самих атомах. Дышим – и вдыхаем в себя Вокансонов, Франклинов, Уаттов.

Разумеется, на миллион человек найдётся один астроном, математик, комический поэт, мистик. Читая историю астрономии, понимаешь, что Коперник, Ньютон, Лаплас – не «новые» люди, а преемники Фалеса, Анаксимена, Гиппарха, Эмпедокла, Аристарха, Пифагора, Энопида, – у каждого одинаково напряжённый геометрический склад ума, способный к такой же логике и вычислениям, разум, идущий в ногу с ритмом Вселенной. Римская миля, возможно, уже опиралась на измерение меридиана. Мусульмане и китайцы прекрасно знают о високосном годе, григорианском календаре и смещении равноденствий. Как среди россыпи каурис в Новой Англии всегда попадётся хотя бы одна оранжево-розовая раковина, так и в сотне миллионов малайцев или мусульман обязательно найдётся пара-тройка «астрономических умов». И, подобно тому, как в большом городе ежедневно появляются случайности, порой прекрасные, но возникшие «точно по расписанию» (например, «Панч» рождает ровно одну хорошую шутку в неделю, а газеты – одно любопытное известие в день), – так и в большой массе народа обязательно вспыхнут великие умы.

Законы уничтожения и подавления действуют не менее регулярно: голод, тиф, мороз, война, самоубийство, вырождение рас – тоже входят в мировую систему и поддаются статистике.

Всё это – кусочки горной породы, намёки на те жёсткие условия, что обрамляют нашу жизнь, и выглядят они «механически точными», будто жернова мельницы. А наша попытка им сопротивляться кажется до смешного ничтожной – протест меньшинства в одного человека против натиска миллионов. Будто мы, оказавшись в эпицентре бури, видим вокруг тонущих людей, которых волны швыряют туда-сюда; они встречаются взглядами, но друг другу помочь почти не могут: хорошо, если сам сумеешь удержаться на плаву. Однако у них есть право хотя бы на этот разумный обмен взглядом, а всё остальное – в руках Рока.

Мы не можем играть с реальностью, где под культурным «газоном» проступает твёрдое ядро Мира. И никакая картина жизни не будет правдивой, если не включить в неё жуткие факты. Возможности человека ограничены некими железными обручами необходимости, которые мы поначалу ощупываем раз за разом, пока не познаем их границу.

Стихия, которую мы называем Роком, в целом мире даёт себя знать как ограничение. Всё, что ставит нам предел, мы именуем «Рок». Если мы грубы и неразвиты, Рок принимает грубую, страшную форму. Становимся утончённее – и удары судьбы становятся тоньше. Взойдём к духовной культуре – столкнёмся с духовным противоборством. В индуистских сказаниях Вишну во всех воплощениях преследует Майю, превращающуюся то в букашку, то в рака, то в слона – всегда, чтобы соответствовать ей. Наконец она становится женщиной и богиней, а он – мужчиной и богом. Границы утончаются вместе с очищением души, но не исчезают – «кольцо необходимости» всегда где-то над нами.

Когда асы в скандинавском небе не смогли связать волка Фенрира ни стальным канатом, ни горами, – он рвал один и отбрасывал другую, – они накинули ему на лапу мягкую ленту, тонкую, как паутина, и она его удержала: чем яростнее тот брыкался, тем теснее становилась петля. Так вот, чем кажется нам это «кольцо судьбы»: ни брага, ни нектар, ни серная кислота, ни адский огонь, ни божественная «икорь», ни поэзия, ни гений не избавят от этой мягкой петли. Потому что, если дать слову «Рок» его высший поэтический смысл, то даже само мышление ему подчиняется по вечным законам, и всё произвольное или фантазийное в нас противоречит нашей глубинной сути.

И в конечном счёте, над самой мыслью, в мире нравственности, Рок проявляет себя как Судия: он уравнивает высоких и низких, требует справедливости от человека и всегда – рано или поздно – поражает, если та нарушена. Полезное живёт, вредное гибнет. «Содеявший – должен сам пострадать», говорили греки: «Взывать к такому божеству бесполезно – оно неумолимо». «Сам Бог не может помочь злодею», гласит валлийская триада. «Бог порой и согласится, но лишь на время», писала испанская поэзия. И в самой высшей сфере – разумении и свободе воли – мы тоже повинуемся этому пределу. Но не станем обобщать слишком широко: проясним естественные границы и отдадим должное и другим сторонам.

Итак, мы проследили, как действует Рок в материи, в уме, в морали – в расах, в задержках развития и в самом характере. Он везде синоним «предела». Однако у Рока есть свой «повелитель»; и у ограничения есть свои рамки. И если смотреть на него сверху или снизу, изнутри или извне, картинка меняется. Ведь Рок огромен, но велика и «сила» (Power) – другой столп мира. Если Рок следует и сковывает Силу, то Сила сопровождает и даёт отпор Року. Мы обязаны признать Рок как факт естественной истории, но есть и нечто сверх неё. Потому что кто и что это «мы» – те, кто пытается проникнуть в суть? Человек не только звено природы, объятое плотью, – он ещё и колоссальное противоречие, стянувшее в себе оба полюса вселенной. С одной стороны, в нём проглядывает зоологическая родня, будто он едва из четвероногого зверя вышел в двуногого, утратив часть прежних даров, но взамен получив новые. С другой стороны, в нём есть искра молнии, что творит и раскалывает планеты. В нём встречаются порядок стихий – камни, леса, океан, – и чистый дух, превращающий и разлагающий природу. Тут бок о бок боги и бесы, ум и материя, царь и бунтарь, опора и судорога, – и всё это мирно соседствует в его глазах и мозгу.

Человек также не может отрицать свободу воли. Пусть звучит парадоксально, но свобода – это необходимость. Если вы станете на сторону Рока и скажете: «Всё подчинено судьбе», мы ответим: «Частью судьбы является и человеческая свобода». Из глубины души у нас вечно рождается порыв выбора и действия. Мысль упраздняет Рок. Пока мы думаем, мы свободны. И хотя нет ничего омерзительней, чем хвастаться «свободой», будучи на деле рабами, – большинство людей именно таковы – и часто принимают за свободу некий «бумажный» пролог вроде «Декларации независимости» или просто «право голоса», ничего по-настоящему не решая, – всё же человеку полезнее вглядываться не в Рок, а в обратную сторону. Действенный, правильный взгляд – иной. Оракул предупреждал: «Не гляди на природу: её имя – „рок“». Переизбыток созерцания этих пределов делает нас мелочными. Люди, которые вечно твердят о судьбе, о своём «звёздном часе» и прочем, находятся на опасной, низкой ступени и сами накликают то, чего страшатся.

Я сослался на «героические» народы, что искренне верят в Рок. Они согласуются с ним любовно и бесстрашно, не ропщут. Но когда такое учение воспринято слабыми и ленивыми натурами, оно звучит иначе. Именно люди слабые и порочные сваливают вину на Рок. Правильное же применение идеи Рока – подтянуть свои дела к масштабу Природы. Грубые, несокрушимые, кроме самих себя, – таковы стихийные силы. Таким и человеку подобает быть. Пусть откажется он от пустых фантазий и докажет «господство» поступками в той же величавой мере, что река, дуб или гора. Пусть держит свой замысел с той же силой, с какой держит нас притяжение. Никакая сила, никакая угроза или взятка не заставят его изменить своё решение. Человек должен сопоставляться с рекой, с дубом, с горной вершиной. Пусть в нём будет та же полнота течения, ширь размаха и несгибаемость сопротивления.

Самое лучшее, что даёт признание Рока, – это «роковая» храбрость. Вступите в огонь на корабле в открытом море, идите в дом, где свирепствует холера, или на защиту своего дома от грабителя, или в любую опасность, которая выпала долгом, и знайте, что вас прикрывают «херувимы Судьбы». Если уж верить в Рок во вред себе, верьте в него и на пользу. Ведь если диктовка неотвратима, то и мы – часть этой диктовки и можем противостоять судьбе «судьбой».

Если во Вселенной есть всесильный удар, то в нас – всесильный отпор. Атмосфера могла бы нас раздавить, если бы не ответное давление воздуха в лёгких. Тонкая стеклянная трубочка выдержит напор океана, если заполнена той же водой. Если там «всемогущество удара», то и «откат» тоже всемогущ.

1. Но «Рок против Рока» – это лишь защита, а есть ещё благородные созидательные силы. Когда человек «прозревает», он выходит из рабства к свободе. И верно, о себе можно сказать: «я родился, а потом родился вновь» – и так многократно. У нас бывают периоды обновления настолько сильные, что мы забываем прежние, отсюда и сказка о «семи» или «девяти» небесах. День из дней, великий праздник жизни – это когда внутренний взор открывается Единству вещей, Всезакону, когда душа видит, что всё существует так, как должно – и не может быть иначе. Это осознание нисходит свыше, и тогда всё ясно. Оно не столько «в нас», сколько «мы – в нём». Как воздух наполняет лёгкие: дышим – живём, не дышим – умираем. Так и свет: есть – видим, нет – слепы. И если истина дошла до нашего ума, мы внезапно разрастаемся до её масштабов, словно расширяясь до миров. Мы – как законодатели, говорим от имени Природы, пророчествуем.

Такое прозрение ставит нас на сторону Вселенной против всех частностей – и против самих себя тоже. Человек, говорящий из глубины видения, утверждает о себе всё, что свойственно Уму как таковому: видя его бессмертие, он говорит «я бессмертен»; ощущая его непобедимость, говорит «я силён». Но это не «во мне», а «я – в нём». Это проистекает от Творца, а не от сотворённого. Всё, к чему оно прикасается, меняется. Оно само пользуется нами, а не мы – им. Оно отделяет тех, в ком есть эта искра, от тех, кто не причастен ей. Тот, кто не в ней, – словно «стада и гурты». Истина не опирается на «прежних» или «более достойных» людей, на евангелие или конституцию, на университет или обычаи – она отталкивается от самой себя. Там, где луч этого света, Природа перестаёт быть неуклюжим препятствием и излучает живописную гармонию. Толпа кажется комедией без смеха: люди, их интересы, правительство, история – всё это игрушечные фигурки в кукольном домике. Такое сознание не переоценивает отдельных «прозрений», ибо мы, встретив «интеллектуала» и жадно слушая его мысли, в присутствии его же сами пробуждаемся к размышлению и, увлечённые собственными новыми идеями, вскоре забываем, что он сказал. Нас покоряет это внезапное величие, беспристрастность, сфера законов. Ещё мгновенье назад мы шагали то туда, то сюда, но теперь – как люди в воздушном шаре, и не столь важно, откуда мы взлетели и куда хотели приземлиться; важны простор и полёт.

Чем глубже мысль, тем сильнее характер. Кто постиг «суть замысла», тот господствует над ним и «хочет» того, что неизбежно. Мы правим ситуацией и, даже когда спим, наш «сон» реализуется. Мысль, будь ей хоть час от роду, утверждает древнейшую необходимость, связанную с волей так же неразрывно, как сама мысль неотделима от своего бытия. Она возвещает нам о своём верховенстве и божественном начале, которые неразделимы с нею. Это не моё или твоё, а воля всякого Разума. Она «вдыхается» всеми людьми, составляя их сущность. Не знаю, правда ли, что в верхних слоях атмосферы дует постоянный западный ветер, уносящий все частицы, поднявшиеся на его уровень, но вижу: когда душа достигает определённой ясности, она следует знанию и порыву выше эгоизма. Это дыхание воли, вечный поток, пронизывающий мир душ в направлении Правды и Необходимости, и именно оно движет миры и упорядочивает их орбиты.

Мысль «растворяет» материальную Вселенную, приподнимая душу туда, где всё пластично. Из двух людей, следующих собственной мысли, победит тот, у кого мысль глубже. Всегда найдётся кто-то, чья воля точнее отражает волю Высшего Провидения для данной эпохи.

2. Если мысль даёт свободу, то даёт её и нравственное чувство. В этой духовной химии всё связано. Мы видим, что с осознанием истины соединена любовь к тому, чтобы она восторжествовала. Без этого чувства воля не просыпается. Сильная воля, как правило, – результат цельности натуры, когда всё существо устремляется в одном направлении. Всякая могущественная сила – реальна и первозданна; её нельзя «смастерить» искусственно. Должен быть «фунт на вес фунта». Если чья-то воля велика, она опирается на нечто фундаментальное. Аларих или Бонапарт считали, что за ними «правда», а иначе их можно было бы подкупить или сломить. Лишь чистое единение с общечеловеческим, вселенским смыслом – бесконечная сила, не подкупаемая и не гнущаяся. Кто пережил опыт нравственной истины, невольно верит в безграничную мощь. Каждое её биение – будто клятва Всевышнего. Если это не «возвышенное», то слово «возвышенное» теряет смысл. Цитаты о героизме, примеры мужества – это не доводы, а вспышки свободы. Один такой пример – строка персидского поэта Хафиза: «На вратах рая начертано: „Горе тому, кто даст судьбе себя обмануть!“» Действительно, чтение истории может внушать фатализм, и тем отраднее противостоять этому.

Но проницательность – это ещё не воля; а доброта может так и остаться на уровне пожеланий. Как сказал Вольтер: «Несчастье достойных людей в том, что они трусы». Нужно именно переплавить их в цельную энергию воли, когда человек «становится волей», а воля – им. Смеем утверждать: никто не постиг истину, пока не готов стать её мучеником.

Единственное по-настоящему серьёзное и грозное в природе – воля. Общество так беспомощно именно от недостатка воли, вот почему мир так жаждет «спасителей» и «религий». Есть лишь один верный путь, и герой видит его, идёт вперёд, чувствуя, что у него «под ногами» опора всей земли. Он становится миром для других. Его одобрение – честь, его осуждение – позор. Один его взгляд обжигает, как луч солнца. Его личное влияние остаётся в памяти единственным достоинством, а мы рады забыть и про количество, и про деньги, и про климат, и про гравитацию, и про прочие «роковые» оковы.

Годится и согласиться с ограниченностью, если видеть в ней показатель нашего роста. Как дети, ставим зарубку на стене в родном доме, отслеживая, как растём. Но стоит мальчику повзрослеть и стать хозяином, он сносит эту стену и ставит новую, повыше. Всё дело во времени. Каждый смелый юноша тренируется, чтобы «оседлать дракона Рока». Его мастерство в том, чтобы использовать собственные страсти и внешние преграды, превращая их в «оружие или крылья». И тогда остаётся лишь вопрос: возможно ли единое целое? Большинство людей верит в «двух богов»: один царит дома, среди друзей, в душе, в религии, искусствах и науках, – а другой – в механике, в торговле, в политике, на войне; и они считают, что применять «метод» одного мира к другому – ошибка. И те, кто благочестивы в гостиной, легко голосуют за безнравственность на выборах. Для них до известной черты Бог – покровитель, но на пароходе, в эпидемии или на войне, думают они, хозяйничает «злой рок».

Но связь и взаимодействие не где-то иногда, а везде и всегда. Божественный порядок не останавливается там, где кончается наш глазомер. Та же благодатная сила действует и в соседней деревне, и на другой планете. Просто там, где у нас нет опыта, мы натыкаемся и больно ударяемся. «Рок» – это лишь название для тех фактов, которых мы ещё не просветили разумом, не проникли в их причину.

Но каждый хаотический всплеск, что грозит нас погубить, способен мыслью превратиться в здоровую силу. Рок – это непрозрачные причины. Вода топит корабли вместе с моряками, словно сор. Но научись плавать, построй корабль как надо, – и та самая волна уже несёт тебя на гребне. Мороз, не жалея никого, морозит нам кровь, но ты надень коньки – и он подарит тебе поэтику скольжения. Он сделает тебя крепче телом и духом, выдвинет в передовые люди. Стужа да море закалят «имперских саксов», к которым природа, не желая их терять, пригонит через тысячелетия сотню «Англий», сотню «Мексик», чтобы они повелевали всеми породами. Даже больше, чем Мексикой, – обрушив на нас открытия в паре, электричестве, металлах, воздушных шарах.

Ежегодно цинга уносит моряков больше, чем война, но её побеждают лимонным соком и другими средствами; мор – побеждается санитарией и вакцинами; и любой другой недуг, будучи познан, можно либо отвести, либо значительно ослабить. А пока мы «обезвреживаем яд», зачастую умудряемся и извлечь из него пользу. Необузданные потоки рек мы запрягаем в мельницы; диких зверей – в пищу, одежду, тягловую силу; химические взрывы становятся надёжными нашими слугами. Они теперь – наши «скакуны». Человек двигается всеми мыслимыми способами: на своих ногах, на лошади, используя ветер, пар, газ в воздушном шаре, электричество. И поглядывает – не охотиться ли на орла в его собственной стихии. Нет для него носителя, которого он не приручит.

Когда-то пар казался нам дьявольской силой: во всяком котле непременно делали отверстие, чтобы не рвануло. Но маркиз Вустер, Уатт и Фултон догадались, что в этой мощи нет демона, а лишь скрытый Бог, которым надо воспользоваться. Раз он способен сносить крышки и дома, он и есть наш работник! Он может поднять горы грунта, победить все «другие дьяволы» – воду, массу машин, физический труд всех людей. Он сократит время, преодолеет пространство.

Не лучше ли обстоят дела и с более «высоким паром»? Мнение толпы казалось угрозой всему миру, и короли с вельможами пытались или убаюкать народы, или придавить их «пластами» – армией, дворянством, монархией, скреплёнными замками и гарнизонами. Но иногда религиозный порыв «прорывал» эти тиски, сокрушал и дворцы, и крепости. Политические «Вустеры и Фултоны», верившие в единство, увидели в народном духе не угрозу, а мощь, которую, удовлетворив через справедливое устройство (не пирамидальное, а «на равных»), можно превратить из страшной силы в безобидную и эффективную форму государства.

Да, иногда очень тягостно слушать уроки Рока. Никто не хочет, чтобы какой-нибудь хитрый френолог разложил наши судьбы по полочкам. Никто не рад слышать, будто в черепе, в позвоночнике и в тазовых костях мы унаследовали все пороки англосаксов или кельтов, которые, как ни крути, стянут нас на уровень «мелочного торгаша или раба страстей». Слышал я и от одного учёного, будто у неаполитанца «к тридцати годам обязательно вырисовываются отчётливые черты мошенника». Может, преувеличение, но обидно.

А всё же в этих «изъянах» заключена энергия. Человек должен быть благодарен своим слабостям и опасаться своих дарований. Яркий дар так истощает силы, что можно «захромать» в других аспектах; натомість недостаток наделяет чем-то иным. Выносливость еврейского народа, веками под гнётом, сделала его теперь властелином тех, кто правит землёй. Если Рок – это руда и каменоломня, если «зло» – это добро в работе, если «ограничение» несёт в себе силу, созревающую в будущем, если бедствия и препоны – это наши крылья и инструменты, мы способны примириться.

Рок предполагает и улучшение. Нет здравого взгляда на Вселенную, который не видел бы её устремлённости к благу – настолько, насколько она «жива и здорова». Позади всякой личности – её наследственность, а перед ней – свобода, путь к лучшему. Первые, худшие расы вымерли, вторые, несовершенные, вымирают либо доживают свой век в тени более высокого. Последняя раса – человек: каждая его щедрость, новое прозрение, любовь и похвала – знаки движения от судьбы к свободе. Всё-таки смысл мира – в освобождении воли от отживших оболочек и уз, ставших тесны. Любая беда – это укол и подсказка, а наши попытки её преодолеть, даже если пока недостаточны, работают как тенденция к росту. Весь круг животной жизни – зубы против зубов, кровавая война за пищу, вопль боли и победный рык, – в конце концов идёт на пользу, если взглянуть с высоты веков: вся эта химия как будто «созревает» для более высокого применения.

Чтобы понять, как Рок переходит в Свободу, а Свобода – в Рок, посмотрите, насколько глубоки корни каждого существа. Найдите точку, где нет нити связи. Наше бытие тысячекратно переплетено. Никто не смог бы распутать этот узел, не разглядев оба конца. Всё в природе вложено друг в друга. Кристофер Рен сказал о прекрасной часовне Кингс-колледжа: «Покажите, куда положить первый камень – и я построю такую же». Но где в человеке «первый атом» в этом доме из взаимопроникновений?

Повсюду взаимосвязи: в месте обитания, в спячке. Когда выяснили, что звери впадают в оцепенение зимой, оказалось, что какие-то другие спят летом, следовательно, дело не в холоде, а в отсутствии питания. Как только пища вновь доступна, организм оживает.

У птиц есть крылья – в воздушной стихии, у рыбы – плавники в воде, у зверя – ноги на суше; всё по месту. Каждая зона имеет свою фауну. И всегда возникает «баланс». Популяции не дают чрезмерно вырасти или истощиться. Так и человеку: когда он рождается, у него уже есть пища, в земле ждёт уголь, в доме – воздух, в высохшей грязи – почва, а его современники пришли в тот же час, встречая его любовью и общением. Эти грубые факты – лишь одна сторона. С другой – существуют невидимые условия, без которых человек тоже не был бы возможен. Его инстинкты должны быть соблюдены; у него есть скрытая способность «подтягивать» к себе всё нужное. Появление Данте или Колумба говорит о колоссальных переменах в небе и на земле – и тончайших переменах в «небе» и «земле» духовных.

Как это осуществляется? Природа не транжирит силы и идёт к цели кратчайшим путём. «Нужна крепость – построй её», говорит генерал солдатам. Так и природа: всякая тварь сама делает своё дело: планета формирует себя, живая клетка рождает себя – а затем всё, что ей нужно. Как только есть жизнь, тут же есть самоопределение и стремление использовать материал. Жизнь – это свобода; причём объём жизни пропорционален степени свободы. Нет сомнения, что новорождённый не лежит «пассивным грузом». Жизнь действует волшебно вокруг него. Вы полагаете, ребёнка можно оценить по весу в фунтах и что он весь умещается в своей коже? Но ведь даже крошечная свеча сиянием достигает мили вокруг, а человек простирает свою чувствительность до самых далёких звёзд.

Когда что-то должно быть сделано, мир позаботится, чтобы нашёлся тот, кто это сделает. Листок растения превращается то в лепесток, то в околоплодник, то в шип, по мере нужды. Всякий зародыш сам обустраивается в утробе. Природа «скидывает» то одну форму, то другую, исполняя замысел. Так же и с людьми: Данте и Колумб – итальянцы той эпохи, а были бы наши современники – стали бы русскими или американцами. Нужны определённые условия для нового шага, и они «созревают». Природа не выбирает наугад.

Главный секрет в том, что «личность» и «событие» неотделимы. Личность творит событие, а событие – личность. «Время», «эпоха» – это всего лишь несколько глубоких умов да несколько ярких «деятелей», которые и воплощают в себе эпоху: Гёте, Гегель, Меттерних, Адамс, Кэлхун, Гизо, Пиль, Кобден, Кошут, Ротшильд, Астор, Брунель – и другие. Та же «правильная подгонка», что между полами или между видом животных и их пищей. Нам кажется, судьба человека к нему «прилипла» случайно, но связь скрыта. Ведь душа уже в себе содержит то событие, что с ней произойдёт, ибо событие – лишь воплощённая её мысль, и то, чего мы по-настоящему «просим у себя», всегда даётся. Событие – это отпечаток нашей формы, оно облегает нас, как кожа. То, что совершает человек, – его «природное». События вырастают из тех же корней, что и человек: они его «под-сущности». Радость или горечь бытия зависит не от места или дела, а от того, кто его переживает. Жизнь – это экстаз. Мы знаем, как любовь «безумна», рисуя небесные краски на самом жалком предмете. Сумасшедшие не обращают внимания на одежду и пищу; во сне мы совершаем нелепые вещи без удивления. Поддай чуть больше «вина» в нашу «чашу жизни», и мы уже миримся с самыми странными обстоятельствами. Каждый выстраивает вокруг себя собственную среду, как слизень вырабатывает липкую плёнку на листке груши, как тля – свою ватную оболочку, как рыба – раковину. В юности мы «испаряем» радуги и сияем, как Зодиак, в старости выплёскиваем подагру, лихорадку, раздражение, сомнения, скупость.

Удачи человека – плод его характера. Друзья – отражение его «магнетизма». Мы ищем в Геродоте и Плутархе примеры Рока, но и сами являемся такими примерами. Quisque suos patimur manes («Каждый несёт в себе своего духа»). Влечение каждого воплотить всё, что заложено в его составе, выражено в древнем поверье: любая попытка уклониться от судьбы лишь ведёт прямо к ней. Я заметил, что человека чаще радует, когда его хвалят за достигнутое положение (как последнее доказательство его совершенства), чем когда восхищаются его достоинствами.

Мы видим, что человек обнаруживает свой характер в событиях, которые как будто «встречаются» ему, а на деле – исходят из него же. С ростом его внутреннего масштаба вырастают и события. Когда-то он играл «в куклы», теперь участвует в мировых системах, и по его амбициям, окружению и делам ясно, как он вырос. Случайность? Нет, закономерность: он – та самая «мозаичная деталь», которую отшлифовали, чтобы она встала на место. И потому почти в любом городе отыщется человек, в чьих мыслях и делах объяснение всех его фабрик, банков, церквей и нравов. Не встретишь его – город останется непонятным, а увидишь – всё раскроется. Мы знаем, кто «построил» Нью-Бедфорд, Линн, Лоуэлл, Лоуренс, Клинтон, Фитчберг, Холиок, Портленд и многие другие «шумные» центры. Если бы их люди были «прозрачны», вы б увидели, что это не просто люди, а «ходячие города»: поставь такого где угодно, он тут же возведёт новый город.

История – взаимодействие этих двух начал: Природы и Мысли. То природа «толкает» нас, то мы «толкаем» её. Пока человек слаб, земля «вбирает» его, он прорастает в ней всем своим сердцем и мозгом. Но придёт время, и он «подомнёт землю», устроив поля и сады по собственным идеям. Любое вещество готово стать текучим, если ум достаточно силён: если стена по-прежнему «каменна», значит, мысли не хватило. Перед более тонкой силой она растечётся в новую форму, выразив характер ума. Любой город – это хаотичная мешанина материалов, покорно исполнивших чью-то волю: гранит и железо, дерево, ткань, продукты со всего света – и всё это под рукой у каждого, кто трудится. Весь мир – поток материи, текущий по проводам мысли к тем точкам, где она «строит». Народы рождаются, уже одержимые какой-то идеей, и делятся на партии, готовые биться за абстракцию. Идея «прошивает» их, делая кем-то египтянина, а кого-то римлянина, австрийца или американца. Люди одного поколения родственны, как бы разными они ни казались. «Что-то витает в воздухе». Мы все поддаёмся впечатлениям, но кто-то чувствительнее других, и он опережает прочих в открытии. Так одно и то же изобретение возникает одновременно в разных местах. Говорят, женщины, будучи более тонкими натурами, – чувствуют завтрашний день раньше. Великий человек – наиболее «впечатлительный», улавливающий слабые токи; он «точнее настроенный компас».

И даже пороки сплетаются с нашей внешностью и нашими речами. Мёллер в трактате «Об архитектуре» утверждал, что здание, идеально приспособленное к своей функции, непременно окажется и красивым. Замечаешь ту же цельность в человеке: едва ли дефект в крови не проступит в аргументации, горб на спине – в стиле речи, «рассказе» и теории. Если б мы видели его душу, мы б увидели тот же горб. Как часто человека одолевают «свои демоны» – наследственные недуги и страсти. Любая жёсткая, желчная натура привлечёт к себе хитрых и злобных «паразитов». Такова корреляция, и мы можем её постичь умом. У некоторых людей всё складывается в «рифмы», совпадения, приметы: они всегда натыкаются на тех, кого ищут, говорят то же, что собеседник хотел сказать. Сотня таких «знаков» подсказывает им, что произойдёт.

Сложнейшее переплетение судьбы являет удивительную постоянность в беспорядке. Как муха находит себе пару, так и двое людей, не связанные узами, годами проводят лучшие часы в нескольких шагах друг от друга. И мораль: мы неизбежно найдём то, что ищем, и избежим то, от чего бежим. Как сказал Гёте: «Того, чего мы страстно жаждем в юности, мы получаем в изобилии на склоне лет», да порой так, что казнимся за исполнение желаний. Отсюда величайшая осторожность: раз всё исполняется, желай только высокого!

Один-единственный ключ к загадкам судьбы, свободы и предвидения – это «двойное сознание». Человек должен то «ехать» на лошади своей личной природы, то внезапно перескакивать на лошадь своей общественной сути, как цирковой наездник. Когда человек стонет под властью рока – болят ноги и душа, уродство тела и убогость ума, тяжелый характер и мелочное тщеславие или его душу тяготит тяжкий наследственный недуг, – он может «перейти» на сторону Божественного, которое извлекает общее благо даже из его страданий. Оставив «демона, что мучается», он становится на сторону «Божества, которое в этом находит вселенскую пользу».

Чтобы преодолеть цепи темперамента и родословной, которые тянут вниз, стоит усвоить: благодаря двойственности мироздания, всё, что нас «портит и парализует», одновременно несёт Божественный замысел, чтобы это окупилось чем-то. Добрая воля тут же обретает силу. Когда богу нужно скакать, любая щепка или камешек вырастает в скакуна с крылатыми копытами.

Пусть же мы воздвигнем алтари во славу благословенного Единства, что держит в совершенном слиянии природу и души, заставляя каждый атом служить общей цели. Меня не удивляет снежинка, раковина, летний пейзаж или звёздный блеск, – удивляет «необходимость красоты», которая царит над всей вселенной, требуя, чтобы всё было зримым и прекрасным. Радуга, линия горизонта, небесный свод – лишь результаты устройства нашего глаза. Не нужно звать меня любоваться садом цветов или солнечной тучей, или водопадом, если я в каждом взгляде вижу великолепие и гармонию. Зачем же выхватывать отдельную искру, если вся «внутренняя потребность» мира – расцвет, и роза красоты расцветает на лбу хаоса, раскрывая глубинный замысел природы – гармонию и ликование?

Да, будем строить алтари во славу этой Прекрасной Необходимости. Если бы мы думали, что человек «вольный» до сумасбродства, и одно единственное «капризное хотенье» могло бы разрушить законы вещей, – кто бы рискнул жить? Если бы хоть в малом человек мог обойти порядок мироздания, словно ребёнок, дёргающий за солнце, – кто бы пожелал такой страшной «свободы»?

Построим алтари Прекрасной Необходимости, которая связывает всё в единый узор: истца и ответчика, друга и врага, зверя и планету, пищу и едока. В астрономии – бездна пространства, но нет «чуждых систем»; в геологии – бездна веков, но те же законы, что ныне. Зачем бояться Природы, если она – воплощённая философия и богословие? Зачем трепетать, что стихии нас «сожмут», если мы сами состоим из этих стихий? Славим Прекрасную Необходимость, благодаря которой мы верим, что от предназначенной беды не уклониться, а неназначенную – не накликать; верим, что нет «случайностей», что всё проникнуто Законом, а Закон не «умен» и не «глуп» – он сама Интеллектуальность. Он выше определения «личное» или «безличное», он превыше слов и разумения, он растворяет «личности» и оживляет Природу, и вместе с тем готов одарить всесильем тех, кто чист сердцем.

II. Сила

Его речь была создана для музыки,

Его рука владела мастерством,

Его лицо было слепком красоты,

А сердце – троном воли.

Никто ещё не составил «опись» всех человеческих способностей, как не существует «библии» его мнений. Кто осмелится провести границу влияния одного человека? Бывают люди, которые столь притягательны своей внутренней силой, что увлекают за собой целые народы и направляют энергию всего человечества. А если верно, что природа движется вслед за мыслью человека, возможно, есть люди с таким магнетизмом, что вокруг них сразу кристаллизуются огромные силы и средства. Ведь жизнь – это поиски силы, и мир так насыщен этой сутью, что нет и трещины, нет и щёлочки, куда она не просочилась. Всякое честное стремление рано или поздно вознаграждается. Надо ценить события и имущество как руду, в которой скрыто это прекрасное «минеральное» зерно; и если оно обогатило тебя, можно отпустить и сами события, и вещи, и даже само земное дыхание. Если человек добыл эликсир, ему не жаль и садов, чьи травы были лишь сырьём для этого напитка. Образованный человек, мудрый в познании и смелый в поступках, – вот к чему ведёт природа; а воспитание воли – это расцвет и итог всей геологии и астрономии.

Все люди, достигшие успеха, сходились в одном: они были «каузалистами», то есть верили, что миром правит закон, а не случай; что в цепи бытия нет ни одного слабого или треснувшего звена. Убеждение в причинности – в неразрывности даже мелочей с первоосновой – и вслед за тем вера в воздаяние (ничего не получить даром) отличает все ценные умы и определяет всякий труд человека, который неустанно действует. Самые доблестные из людей сильнее всего верят в жёсткое натяжение законов. «Все великие полководцы, – сказал Наполеон, – вершили грандиозные дела, лишь следуя правилам искусства, то есть соотнося усилия с препятствиями».

Ключ к эпохе может казаться тем или этим, как любят рассказывать молодые ораторы; но общий ключ ко всем временам – это бессилие. Бессилие у подавляющего большинства людей во все века, да и у героев – за редким исключением тех взлётных мгновений. Их одолевают инерция, привычка и страх. Именно эта «слабость множества» даёт силу избранным – ибо люди, как правило, не умеют опираться на себя и действовать из своего истока.

Мы должны признать, что успех – врождённая черта. Мужество, говорили древние медики (и суть их мысли верна, пусть физиология их была легендарной), зависит от «круга обращения крови». «Во время страстного порыва, гнева, ярости, при проверке силы в борьбе или сражении кровь усиленно приливает к артериям, ибо поддержание телесной мощи требует этого, и в вены уходит её мало. Постоянно так бывает у неустрашимых людей». Там, где артерии «держат» кровь, есть место смелости и приключениям; когда же кровь льётся беспрепятственно в вены, дух у человека блекнет и чахнет. Чтобы свершить нечто крупное, нужно колоссальное здоровье. Если Эрик силён и здоров, хорошо выспался, в самом расцвете тридцати лет – отправляясь из Гренландии, он возьмёт курс на запад, и его корабли достигнут Ньюфаундленда. Но подставь вместо Эрика ещё более могучего и отважного Бьёрна или Торфина – с тем же трудом корабли преодолеют не шестьсот миль, а тысячу и даже полторы и доберутся до Лабрадора или Новой Англии. Никакой случайности в итогах нет. Как и у детей, во взрослом мире одни с жаром кидаются в игру и мчатся в потоке жизни, а другие, с холодными руками, стоят в стороне; или же их втягивают в водоворот лишь те, кто способен нести на себе «мёртвый груз». Первое богатство – это здоровье. Болезнь труслива и ни на что не годится, кроме как самой выжить, экономя крохи сил. Но здоровье, полнота бытия служат сами себе и ещё переливаются через край – орошая те «русла», где у других не хватает средств.

Всякая сила одного рода: она – часть и подобие самой природы. Ум, который «идёт в ногу» с законами природы, попадает в общий поток событий и крепнет их мощью. Есть люди, сделанные из той же субстанции, что и исторические вехи; они понимают ход вещей и могут предсказать его. Им первыми выпадают удары судьбы, так что они готовы к любому будущему. Человек, знающий людей, может свободно говорить о политике, торговле, юриспруденции, войне, религии, ибо везде люди движимы одними и теми же законами.

Преимущество «сильного пульса» нельзя компенсировать никаким трудом, искусством или согласием. Это как климат, который без труда взращивает урожай, недостижимый ни парниками, ни орошением, ни удобрениями. Или как расположение города – Нью-Йорка или Константинополя, – для притока капитала, талантов и рабочей силы не нужно дипломатов, всё само тянется к ним, точно воды в устье. Точно так же «широкий, здоровый, мощный» ум оказывается на берегу каких-то невидимых рек, невидимых океанов, полных ладей, что денно и нощно причаливают к нему. То, за чем все охотятся, само льётся в его колени. Он как будто знает все чужие тайны заранее, предугадывает любую находку, и если не завладевает чужими идеями и фактами, то лишь потому, что по своей «массивности и вялости» считает их не стоящими лишнего напряжения.

Эта «утвердительная» сила дана одному, а не другому, точно как один конь бежит по внутреннему порыву, а другого надо стегать кнутом. «На шее юноши, – говорил Хафиз, – нет драгоценности дороже дерзания». Добавьте в застойную провинцию (скажем, в старую голландскую колонию в штате Нью-Йорк или Пенсильвании, или на плантации Виргинии) группу закалённых янки, у которых в голове бушует паровой молот, блоки, шестерни и колёса, – и всё вокруг вдруг оживёт новыми ценностями. Как преображается вода и земля в Англии, когда туда приезжают Уатт или Брунель! В любом обществе есть не только «активный» и «пассивный» пол, но и нечто более важное – «творческое» и «принимающее» начало у мужчин и у женщин. Каждый «плюсовой» человек олицетворяет целую группу, и если у него случайно есть ещё и личное превосходство (а это не талант как таковой, а, скажем, командный прищур воина или учителя, – у одного он есть, как чёрные усы, а у другого – нет, как усы белокурые), то его сотрудники легко признают за ним право «поглотить» их вклад. Торговец работает через бухгалтера и кассира, юрист – с помощью младших клерков, геолог полагается на помощников, командор Уилкс присваивает результаты всех натуралистов, ехавших с ним, Торвальдсен поручает отдельные этап скульптуры резчикам по камню, Дюма держит подмастерьев, а Шекспир, как театральный менеджер, пользовался трудом молодых соавторов и готовых пьес.

Миру всегда есть место для сильного человека, и он ещё находит место для многих других. Общество – это группа мыслящих существ, где лучшие головы занимают лучшие позиции. Слабый человек видит уже огороженные поля и отстроенные дома. Сильный – видит возможные поля и постройки. Его взгляд «творит владения» с той же скоростью, с какой солнце творит облака.

Когда в класс приходит новый мальчик, когда взрослый человек путешествует и ежедневно встречает незнакомцев, или когда в клуб вливается новичок, – происходит то же самое, что и при загоне нового быка в стадо: сразу выясняется, у кого рога сильнее, и кто будет вожаком. То же и здесь: идёт «замер сил», он может быть учтивым, но исход решён, и все делают выводы. Каждый видит в глазах другого свою судьбу. Слабейший чувствует, что все его знания и остроумие на поверку бесполезны: он думал, что знает тему до конца, а вышло, что упустил главное. Его аргументы не попадают в цель, а у соперника все стрелы меткие. И будь у слабого в голове вся энциклопедия, это не выручит: тут нужен дар присутствия духа, непринуждённая осанка, умение держаться. Противник удачно выбирает и позицию, и оружие, и цель, а когда этот же «сильный» встретится с кем-то ещё, возможно, уже его стрелы полетят мимо. Всё дело в «желудке и конституции». Второй человек, быть может, умен не меньше (а то и больше), но не обладает той «закалкой», и его остроумие кажется то слишком изысканным, то недотягивает.

Здоровье – это большое благо, сила и жизнь, устойчивые против болезней, ядов и любого врага; оно не только творит, но и сохраняет. Каждый год мы ломаем голову, чем обмазывать деревья: воском или глиной, чем побелить и как обрезать, – но главное – чтобы дерево было крепким. Хорошее дерево, которому подходит эта почва, вырастет несмотря на вредителей или неправильный уход – и днём, и ночью, в любую погоду. Нужна жизнь, живость и способность повести за собой. Если нет чистой воды, мы насосом поднимаем грязную, лишь бы была вода. Хотим печь хлеб – нужен возбудитель брожения: дрожжи, закваска, хоть что. Точно так же художник ищет вдохновения даже в чём-то сомнительном: или в благочестии, или в пороке, или в мольбе, или в вине. И мы инстинктом чувствуем, что там, где мощь бьёт через край, пусть даже в грубой форме, она сама со временем себя уравновесит и приведёт к ладу с нравственными законами.

Мы с трепетом следим за детьми и их способностью восстанавливаться. Если их обидели – взрослые или сверстники, если они провалились на экзамене, не получили приз, проиграли в игре – и не могут забыть, таят обиду в своей комнате, – это серьёзная преграда. Но если у них такая жизнерадостность и упругость, что они тотчас увлекаются новым делом, раны затягиваются быстрее, и после удара их «волокна» становятся лишь крепче.

Человек начинает ценить эту «добавочную» жизнестойкость, видя, как она преодолевает любые сложности. Робкий, слушая пророков беды в Конгрессе или газетах, наблюдая, как низко пала партийная борьба (с неприкрытым эгоизмом и готовностью идти до крайностей, с бюллетенем в одной руке и ружьём в другой), легко может подумать, что лучшие времена его страны уже позади, и начать готовиться к неизбежному краху. Но после того как раз пятьдесят нам предсказывали одну и ту же катастрофу и «государственные шестипроцентные облигации» не упали ни на четверть пункта, он замечает, что стихийные ресурсы этой страны столь колоссальны, что делают её политику второстепенной. Индивидуальная энергия, свобода и обилие природных богатств напрягают возможности каждого жителя. Мы процветаем такой бурной силой, что, подобно могучим деревьям, растущим назло морозам и червям, не страдаем от «прожорливых тварей», что жиреют на государственных деньгах. «Гигантское животное» вынужденно терпит «гигантских паразитов», а острота болезни лишь свидетельствует о силе организма. Энергия греческой демократии тоже порождала огромные проблемы, которые, однако, перекрывались подъёмом духа и предприимчивости. «Грубоватая» манера, свойственная нации моряков, лесорубов, фермеров и механиков, имеет свои плюсы. Сила воспитывает правителя. Пока мы сверяемся с английскими стандартами, мы сами себя принижаем. Один западный юрист со статусом заметной фигуры говорил мне, что следует ввести уголовную ответственность за использование английских юридических прецедентов в наших судах, настолько пагубен у нас этот пиетет перед старой английской практикой. Даже слово «коммерция» у нас пока несёт один лишь «британский» смысл, ограничиваясь узкими случаями английского опыта. Но ведь есть «речная торговля», железнодорожная, да кто знает, может, и торговля на воздушных шарах; все они расширяют понятие, которое ранее вязло в застое Адмиралтейства. Пока мы цитируем Англию как мерило, мы упускаем собственное право на силу. А вот суровые «ездоки» – законодатели в засученных рукавах, люди-«грубияны» вроде тех, которых Арканзас, Орегон или Юта отправляют в Вашингтон, где они полунабросились, полупроповедовали, представляя гнев и алчность округов, – пусть они порой действуют грубо, однако распоряжение землями и территориями, сдерживание огромных волн немецких, ирландских и коренных масс заставят их рано или поздно проявить логику, ловкость и благоразумие. Инстинкт народа обычно верен. От «добропорядочных» вигов, выбравшихся на должность благодаря «респектабельности», ждут гораздо меньше умения вести дела с Мексикой, Испанией, Британией или со своими собственными «неудобными» территориями, чем от какого-нибудь яркого «нарушителя», вроде Джефферсона или Джексона, который сперва подчиняет себе собственное правительство, а потом тем же напором подчиняет чужое. Сенаторы, возражавшие против мексиканской войны Полка, были не те, кто «лучше понимал», а те, кому позволяла политическая позиция. Это были не Вебстер, а Бентон и Кэлхун.

Да, эта сила далека от шёлковых одежд. Это сила линчевателей, военных и пиратов, которая запугивает мирных и преданных. Но в ней же – и противоядие. И вот в чём суть: разные виды силы обычно выступают одновременно: здоровая энергия рядом с порочной, сила ума с «могучим телом», религиозный экстаз рядом с неистовством разврата. Вещество одно и то же, только в разные периоды преобладают то одни проявления, то другие. Что вчера было на первом плане, сегодня уходит в тень, и наоборот. Чем длиннее засуха, тем больше в воздухе скрытой влаги. Чем стремительнее падает ядро к солнцу, тем мощнее растёт «центробежное» стремление вырваться. И в морали «буйная свобода» порождает «железную совесть». Сильные натуры, способные на великие порывы, имеют и великие ресурсы, и умеют возвращаться из пропасти. Так сыновья радикальных демократов становятся «вигами», а «красный» республиканец-отец оказывается первым шагом к «невыносимому тирану» для следующего поколения. С другой стороны, крайний консерватизм, становясь всё боязливее и теснее, отталкивает детей, те, задыхаясь, бегут в радикалы, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха.

Те, у кого в избытке грубая энергия, – «крепкие кулаки», прошедшие сквозь предвыборные интриги и кабачную жизнь округа или штата, – имеют свои пороки, но при этом не лишены «широты натуры» и храбрости. Жестокие и беспринципные, они чаще всего прямолинейны и выше лжи. Наша политика «попадает в дурные руки», и будто все согласны, что «церковник» или «тонкий интеллигент» в Конгрессе ни на что не годится. Политика – это дело ядовитое, как некоторые токсичные ремёсла. Люди во власти не имеют собственных принципов и дёшево продаются под любую идею или цель. И если выбирать между самым вежливым и самым решительным, я скорее выберу последнего. Эти «грубые ребята» лучше, чем жалкая «нытьёвая» оппозиция. Их гнев хотя бы прям и мужской. Они прикидывают, сколько преступлений можно заставить народ терпеть вопреки его же заявлениям о законе, и с каждым шагом – к худшему. И они, увы, правильно делают ставку на «его превосходительств» и «их честей» в Новой Англии. Послания губернаторов и резолюции законодательных собраний стали пословицей, означающей «фиктивное праведное негодование», которое жизнь потом разоблачает.

В торговле подобная энергия тоже бывает с примесью ярости. Филантропические и религиозные объединения нечасто ставят «святого» во главе. Все социалистические общины (иезуитские миссии, Пор-Рояль, Новый Гармони, Брук-Фарм, Зоар) существовали лишь благодаря тому, что роль «распорядителя» выполнял кто-то менее благостный. Все прочие посты можно было отдать добропорядочным людям. Набожный и милосердный помещик неизбежно нанимает управляющего, который не столь набожен и милосерден. Даже самому доброму джентльмену по душе оскал его бульдога, который стережёт сад. Про шейкеров раньше говорили, что они «всегда отправляют на рынок дьявола». А в картинах, в стихах и в народной религии образы Божьего гнева, как правило, почерпнуты из адских пучин. Тайный закон общества в том, что «немного зла» придаёт «мускулы»; будто бы совесть не даёт силы ни рукам, ни ногам, а хилым блюстителям «законности и порядка» не пробежать так же резво, как диким козам, волкам или кроликам. И точно так же, как в медицине используют яд, миру не обойтись без «плутов»; общественный дух и готовая рука часто встречаются именно у «злобных натур». Нередка связь хитрых частных сделок и политических приёмов с истинной энергией и добрососедством.

Знал я одного увесистого трактирщика, много лет державшего постоялый двор в нашем провинциальном центре. Он был тем ещё мошенником, но городу было бы нелегко обойтись без него. Жадный и грубый, он не боялся никакого преступления. Но он умел дружить с членами городского совета, угощая их лучшими блюдами, когда они ужинали у него, и был душевен с судьёй, горячо сжимая ему руку. В этот город он свозил всех возможных «дьяволов», мужчин и женщин, совмещал в себе роли забияки, поджигателя, мошенника, бармена и взломщика. По ночам портил деревья и уродовал хвосты лошадям у сторонников трезвости. В городских сходках был заводилой – зажигал речь от имени пьяниц и радикалов. Но в своём доме он был вежливым толстяком и самым «общественно полезным» гражданином. Он хлопотал о ремонте дорог, высаживал деревья, вносил деньги на фонтаны, газовое освещение и телеграф; он завозил новые грабли, скребки, детские прыгунки и прочие диковинки, которыми славится Коннектикут. И ему это было не в тягость, ведь всякий приезжий коробейник останавливался у него и рассчитывался тем, что устанавливал своё «изобретение» прямо на дворе трактирщика.

Однако столь буйная энергия, осуществляя задуманное, легко вырождается в излишество и калечит саму себя, словно топор, отрубающий нам пальцы. Но и этому есть противовес. Все стихии, что человек призывает себе на службу, могут стать над ним хозяевами, особенно самые тонкие. Неужели мы откажемся от пара, огня, электричества? Или всё же научимся обращаться с ними? Правило для всего этого рода сил: «прибавка – благо, лишь бы она была на своём месте».

Люди с «избытком артериальной крови» не выдержат одних только орехов, травяного чая и печальных романов; им не хватит четверговой проповеди или тиши читального зала. Им нужна опасная стезя, жажда приключений – хоть бы это оказался Пайкс-Пик. Им легче погибнуть от томагавка пауни, чем без конца сидеть за конторкой. Они рождены для войны, моря, рудников, охоты и расчистки леса, для отчаянных рискованных подвигов, где жизнь полна событий. Некоторых мутит уже через час полного штиля в море. Помню одного малайца, кока на корабле, который в дни жутких штормов был на седьмом небе: «Дуй! – кричал он. – Ну давай, дуй!» Их родные и начальники должны позаботиться, чтобы был некий выход для этого «гремучего склада». Тех, кто обречён на позор у себя дома, если отправить в Мексику, они вас «покроют славой» и вернутся героями. У Америки полно непокорённых земель – Орегон, Калифорния, экспедиции по разведке – там найдётся и «файл, чтоб грызть», и крокодил на закуску. Молодые англичане, что полны «горячей» крови, в отсутствие реальных войн ищут приключений, не менее опасных: бросаются в Мальстрем, переплывают Дарданеллы, бродят по снегам Гималаев, охотятся на львов, носорогов, слонов в Африке, кочуют с Барроу по Испании и Алжиру, «катаются» на крокодилах в Южной Америке с Уотертоном, используют бедуинов, шейхов и пашей в экспедициях Лэярда, плавают на яхтах среди айсбергов Ланкастерского пролива, лезут в вулканы на экваторе или рискуют нарваться на малайские крисы в Борнео.

Перевес «мужского начала» столь же значим в истории всего человечества, как и в личной, в том числе промышленной, жизни. Сильная нация или выдающаяся личность в конце концов питаются природными силами, которые наиболее чисты у дикаря, ведь он, как окружающие его звери, всё ещё пьёт материнское молоко самой Природы. Отрежьте какую-то нашу деятельность от этого первозданного истока – и она окажется пустой. Народ опирается на это, и «чернь» не столь плоха, как принято считать: у неё есть здоровое чутьё. «Идите вперёд без народа, – сказал один французский депутат, – и окажетесь во мраке: их инстинкты – указующий перст Провидения, всегда нацелены на истинную пользу. Но если вы пляшете вокруг династии Орлеанов, Бурбонов или вокруг Монталамберов, а не вокруг органического принципа, пусть даже желая добра, вы в итоге работаете на личность, а не на идею, и это загонит вас в тупик».

Лучшие истории о такой «дикой» силе мы находим у первобытных народов, у первооткрывателей, у военных, пиратов. Но кому интересны просто ссоры убийц или медвежьи драки, да льды, что крошат корабли? Сама по себе физическая мощь пуста. Снега в сугробах – дёшевы, а ценность льда видна в тропиках, знойным днём. Огонь в вулкане, в гейзерах – не роскошь, а вот скромная поленница на нашем камине – другое дело. Электричество в грозовой туче устрашает, но в «ручном» варианте даёт нам мощь. Так и с духом или энергией: их «гражданские» остатки и созидательные следы стоят дороже всех людоедов Тихого океана.

В истории особый миг – когда дикарь только перестаёт быть дикарём и направляет всю свою первобытную силу на постижение красоты: так рождается эпоха Перикла и Фидия, ещё не распавшаяся до манерной «коринфской» цивилизации. Всё лучшее – в момент перехода, когда полнокровные «тёмные соки» ещё текут прямо из природы, но их резкость и едкость уже смягчены нравственностью и человечностью.

Мирные успехи совершаются обычно неподалёку от войны. Пока рука ещё помнит эфес меча, пока воинская выправка видна в осанке и облике джентльмена, его духовные способности достигают вершины; суровые условия, что так сжимают и закаляют человека, отлично готовят к самым изящным видам искусства, и в мирное время это трудно воссоздать без какой-то эквивалентной «закалки».

Итак, успех – это свойство натуры, зависящее от особого состояния тела и души, от «запаса сил» и смелости. Без него мир не двинулся бы вперёд. Да, оно редкость для «товара на продажу» и нередко избыточно и даже губительно, но без него не обойтись, придётся смириться с его жестоким проявлением и искать способы «принимать удары» и снимать остроту.

Люди с «утвердительной» силой забирают себе всеобщую дань почитания. Они – инициаторы и исполнители больших дел. Как колоссальна была сжатая в черепе Наполеона энергия! Из шестидесяти тысяч воинов в сражении при Эйлау тридцать тысяч были воры и грабители, люди, которых в мирном обществе держали бы в кандалах, под ружьями надзирателей. А он сумел совладать с ними лицом к лицу, принудить их к долгу и выигрывать сражения их штыками.

Такая «древняя» мощь особенно восхищает, когда соединяется с высочайшей утончённостью, например, у великих мастеров искусства. Микеланджело, вынужденный писать фрески в Сикстинской капелле, не зная толком техники, пошёл в папский сад за Ватиканом, собственноручно выкопал там охру красную и жёлтую, смешал её с клеем и водой, долго экспериментировал, пока не достиг нужного результата, а затем поднялся по лесам и неделями, месяцами выписывал пророков и сивилл. Своим грубоватым напором он так же превосходил последователей, как чистотой ума и тонкостью линий. Его не сломало и то, что одна из задуманных картин осталась незавершённой. Микеланджело обычно начинал, рисуя скелет фигуры, потом «наращивал» мышцы, затем добавлял одежду. «Ах, – сказал мне один храбрый живописец, вспоминая всё это, – если у кого не получилось, значит он больше „мечтал“, чем „работал“. Единственный путь к успеху в нашем деле – снять пиджак, растирать краски и трудиться, как рабочий на железной дороге, день за днём».

Повсюду успех сопутствует тому, у кого есть некий «плюс» позитивной силы: унция силы должна уравновесить унцию груза. И хотя невозможно вернуться в материнское чрево и родиться с новым запасом бодрости, есть два способа, которые могут почти заменить это. Первый – решительно отказаться от беспорядочной активности и сосредоточить силу на одном (или немногих) направлениях; как садовник, что резкой обрезкой гонит весь сок в одну-две крепкие ветви, не позволяя ему распыляться на целый сноп слабых побегов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.