Ринат Валиуллин
Игры со льдом

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Художественное оформление – Виктория Лебедева

© Р. Валиуллин, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Главные герои:

Максим Беляев – 28 лет. Веселый, добродушный, уверенный в себе молодой человек с открытым лицом, который не боится столкновений как в спорте, так и в жизни. При первом знакомстве он может показаться влюбчивым романтиком, на самом деле ему присущи авантюризм, общительность, решительность и жизнерадостность. Как у всякого лидера, в его крови есть место эгоизму и неуступчивости. По отношению к женщинам он надежный и преданный партнер, умеет проявлять заботу, однако его сдержанность в проявлении чувств иногда выражается упрямством, грубостью и раздражением.

Вика – девушка Максима. Чувственная, темпераментная, но в то же время романтичная и страстная. Она любит Максима вместе с его хоккеем. При этом ей необходимы яркие эмоции, драмы и душевные переживания, поэтому в отношениях она весьма категорична. Она перфекционист и требует от Максима взаимного, постоянно работая над собой. Красивая, яркая, привлекательная, в семейной жизни ласковая, заботливая и очень преданная, поэтому партнер должен соответствовать ее высоким требованиям. Вика непокорна и своенравна, тем не менее она редко жалуется на жизнь даже в самые трудные минуты.

Роли второго плана:

Эрик Булатович – тренер Максима.

Гузовский (Гузя) – друг Максима по хоккейной команде.

Быстров-старший – отец Быстрова-младшего.

Быстров-младший – заклятый враг Макса.

Гриша – друг детства.

Стас – брат Гриши, владелец ночного клуба.

Сергей Захарович – лечащий доктор Максима.

В эпизодах:

Мать Максима

Отец Максима

Отец Гриши

Хирурги

Вахтер

Бармен

Тренер

Впрочем, за режиссером последнее слово, возможны изменения в составе и следы других героев.

Сцена 1

Стадион. Хоккейный матч.

– Хоккей – что он делает с людьми. Он входит в их жизнь и уже не отпускает. Хоккей – это острый недостаток льда в крови. Хоккей – это пожизненно, я бы даже сказал – пожизненное. Кто его сегодня получит, в этом весь вопрос. Большой вопрос, на который сегодня смогут ответить только эти ребята, которые сейчас на льду. Именно за них пришли поболеть сегодня сюда зрители нашего городка. Все они бесконечно больны – они болеют за родную команду. Эта болезнь не дает им спокойно спать, именно она то съедает все их нервы, то приносит истинное наслаждение. Повтора не будет. Матч можно увидеть только здесь и сейчас. К сожалению, наше городское руководство так и не смогло сдержать обещание – обеспечить трансляцию матча на региональном канале. Камер нет, помните, как в каком-то фильме с Ди Каприо, где он снимал эпическую картину, а ему не хватало камер, чтобы снять баталию как можно эффектнее? Вот и у нас баталия есть, а камер нет, поэтому просто смотрим вживую, просто наблюдаем, просто болеем за наших. Только здесь и сейчас решается судьба одной путевки в следующую лигу. Я бы тоже не отказался сейчас от путевки… на море. Где тот матч, в котором я должен победить? Где хотя бы кофе? Где моя команда, где любящие меня люди? Судя по тревожным лицам тренеров, сейчас они тоже задаются точно таким же вопросом. Итак, идет хоккейный матч двух лидирующих в чемпионате команд, на кону выход в первую лигу. До конца матча остаются считаные минуты. Счет равный. Трибуны ревут. Один из болельщиков бьет в барабан. Я даже знаю, как его зовут. Все его знают. Вы слышите ритм барабана как ритм сердца, и он становится общим для всех. Где наша камера, я бы сейчас показал крупным планом трибуны с болельщиками, среди которых Вика и отец Максима, он с барабаном. Он всегда ходит на хоккей с барабаном, он барабанщик в городском оркестре. Играет на праздниках, демонстрациях и похоронах. Именно отец притащил когда-то Макса на хоккей да так и не смог потом вытащить. Ну, Максимушка, давай. Здесь весь город за тебя, каждая собака, все парки, все скверы, все скамейки, особенно скамейка запасных, где команда и тренер замерли перед решающим вбрасыванием. Соперники сегодня что надо. Особенно Быстров, его папа, Быстров-старший, влил столько денег в свой «Нефтехимик», что мне временами кажется, что в жилах ребят течет настоящая нефть, а в сердце горит бензин, и это настоящая химия. Еще бы, еще бы одну шайбу – и все: вопрос решен и папа был бы доволен, доволен – не то слово, он был бы просто на седьмом небе, он бы там уже купал всех в шампанском. Ведь именно так называется его любимый ресторан, но он пока здесь, он тоже весь в игре, готов помочь топливно-энергетически бешеными призовыми за победу. Как же она ему нужна.

Меня здесь знают все, но не все любят, это и понятно, я говорю неудобную правду. Я знаю о нашем провинциальном хоккее все. Кто с кем и зачем. Как я еще жив, ума не приложу, потому что здесь все, кто знает правду, долго не живут. Да-да, в этом нашем провинциальном захолустье творятся темные делишки большого масштаба. Люди пропадают, машины взрываются, сейчас, конечно, уже меньше, чем раньше, но бывает, эхо 90-х прорывается сквозь года. И это тоже часть большой игры. А кто не играет в хоккей, тот трус, как поется в песне, и нет ему народной славы, любви и прощения. Быстров-старший прощен, пусть даже этот дворец стоит на чьих-то костях, но стоит благодаря ему, не падает, как многие после передела сфер влияния. Всему виной большой нефтехимкомбинат. Может ли жизнь крутиться вокруг одного комбината? Да, может, если это твой комбинат. Он как звезда, вокруг которой вращаются остальные планеты по своим орбитам. Вот такой вот арбитраж. Комбинат разрешает все межпланетные споры. Пока он работает, есть жизнь. А жизнь, как ни крути, это вечный раздел имущества, как в песочнице начинается с обычных игрушек, так и не заканчивается, пусть даже песок уже золотой и сыплется, эти поседевшие дети будут играть до конца. Стрелки, разводки, подставы, все ради наживы – и вот дворец, словно в сказке, появился на берегу красивой реки. Ведь сам дворец построен на деньги Быстрова-старшего, за что ему огромное спортивное спасибо, не сидеть бы мне здесь, не комментировать. Я отвлекся немного, я все время отвлекаюсь, чтобы хоть как-то расслабить ваши нервы, добавить льда в вермут вашей серой провинциальной жизни, ведь момент напряженный, на кону выход в следующую лигу. Выходите? Нет? Тогда дайте пройти. Все как в утреннем туго набитом автобусе.

Ах, прекрасная Вика, она всегда рядом. Где Максим, там и Вика, какой Максим без Виктории, победа нужна всем, особенно сегодня. Весь город смотрит то на нее, то на Максима, то на Быстрова-младшего, все, больше смотреть здесь некуда и незачем. Я не хотел влезать в этот любовный треугольник, я не хотел быть в нем биссектрисой. И не буду, пусть многим кажется, что чувства там улеглись, как знать, но я больше чем уверен, что нет, и именно Виктория сегодня на кону, а не выход в следующую лигу, как и не призовые Быстрова-старшего, здесь причины более чувствительные. По сути – это дуэль между Максом и Быстровым-младшим, дуэль, только на клюшках, где вместо пули – шайба.

Максим – любимец публики, ни одна школьная драка, ни одна драка на льду не обходилась без него, пока одни осторожно открывали окно, чтобы проветрить свою жизнь, он выбивал дверь ногой. Он был весел, уверен в себе и вечно смел – как не любить такого парня?!

Вика, Максим и Быстров-младший – этот любовный треугольник появился еще в школе, когда два катета отчаянно покоряли одну прекрасную гипотенузу. Они бились отчаянно, пока Быстров-старший не пошел на повышение и не перевез свою семью в краевой центр. Все страсти перенеслись на лед, потому что с этого момента Беляев и Быстров стали играть за разные команды. Именно Вика стала краеугольным камнем истории, на первенстве края все только и следили за Беляевым и Быстровым. Наконец Вика сделала свой выбор, но разве мог забыть об этом Быстров-младший, который не прошел естественный отбор?! По глазам вижу, что нет. Он во что бы то ни стало хочет отомстить Максу. Пожалуй, это прекрасная возможность, и пожалуй, это вбрасывание – последняя возможность для бело-голубых, чтобы победить в этом ледовом побоище. По лицу тренера бело-голубых видно, как ему нужны эти очки, пусть розовые, но только бы увидеть на табло другие цифры. Итак. Вбрасывание в средней зоне… Судья бросает шайбу на растерзание двух дуэлянтов. Вбрасывание за бело-голубыми, Максим Беляев подхватывает шайбу и стремительно проходит по левому краю… Перед самым выходом один на один с вратарем он размахивается клюшкой и неожиданно замирает.

Тишина, только стук сердца, сквозь который слышен отчаянный крик: «Бей!», но в этот момент он нарывается на силовой прием Быстрова-младшего, защитника из команды соперников. Он жестко падает на лед сначала плечом, потом лицом. Я прямо услышал треск. Надо же было втрескаться по уши. Сразу видно – человек любит лед. А его отец любил бить в барабан. Поэтому барабан постоянно нагонял свой ритм. Бей, сынок, бей, кто не с нами, тот слышит другой барабан.

– Гол!! Ну что там, что? Был гол или не был? Я же видел, как шайба влетела в ворота, но почему она оказалась потом на площадке? Неужели она пробила сетку? Где операторы, где трансляция, где повторы? Дайте людям повторить момент! Люди так любят повторы, поэтому неповторимых единицы. Видимо, этот был один из них, но как объяснить остальным, что нельзя в одну и ту же реку войти дважды, особенно если вода замерзла, как в нашем случае. На нашей реке лед. Смешно получилось, правда, я не специально. Почему нет смеха за кадром? Есть? Вам смешно? Мне уже нет, потому что я вижу, что Максим до сих пор лежит на льду и не может подняться. Этот силовой прием от Быстрова-младшего был за гранью. Надеюсь, все обойдется. Встречается тебе такой на площадке, и не обойти тебе его никак.

Ох, если бы у нас были телетрансляции, я вел бы репортаж иначе, понимая, что рядом люди с камерами, они все видят, все записывают и могут повторить при необходимости, о которой мы же говорили. Они могут любого запереть в эту камеру – и сиди, пока судьи не разберутся, было нарушение или нет. Практически камера предварительного заключения. Здесь режим.

Макс вставал часов в пять утра и играл, играл, играл… Иногда я вставал вместе с ним, на стадионе я забирался повыше и наблюдал со стороны, как Макс борется со своими слабостями. Его слабости заключались только в том, что он мог закипеть, где можно было сохранять хладнокровие, именно поэтому ему постоянно нужен был лед в крови.

Как это можно показать в камеру? Никак. Вот где самый драматичный момент, в котором обязательно появится реклама. И что она нам дает? Она дает передышку и деньги на съемку. В тот момент, пока Максим борется между жизнью и травмой на холодном льду, на экране возникла бы реклама, где рафинированные симпатичные ребята пьют колу со льдом и смеются, понятия не имея, что за вкус у этого льда и сколько его надо изрезать, чтобы получить хоть какой-то процент от продажи напитка. Сложно я завернул? У меня такое бывает. На самом деле, будь я в эфире и с камерой, я бы начал так:

«Небольшой уральский город. Местный стадион. Идет хоккейный матч, не просто матч, а битва двух лидирующих в чемпионате команд, на кону выход в первую лигу. До конца матча остаются считаные минуты. Счет равный. Трибуны ревут. Один из болельщиков бьет в барабан. Ритм барабана как ритм сердца, и он становится общим для всех. Камера крупным планом показывает трибуны с болельщиками, среди которых Вика и отец Максима, наезжает на скамейку запасных, это и есть человек с барабаном. Он лишний раз доказывает, что когда он смотрит хоккей, ему все по барабану. Команда и тренер замерли перед решающим вбрасыванием.

После розыгрыша Максим Беляев подхватывает шайбу и стремительно проходит по левому краю…»

Режиссер: Да, отлично, все красиво, но не забывай, что это решающая игра хоккейного чемпионата и решающая атака. Все поставлено именно на этот момент. Партия, честь, совесть, эпоха, девушка, в конце концов. Девушка на кону, хотя она об этом не знает. Макс получает пас, выходит на ворота, удар по воротам, в этот же момент его сносит защитник из команды соперников. Гол!

Сценарист: Да, хорошо, я здесь перепишу. (Для хорошего фильма нужен режиссер, несомненно, он все видит, все пасет, ни одна деталь не ускользает от его взора.)

Максим перед самым выходом один на один с вратарем размахивается клюшкой и неожиданно замирает: что это? Не иначе как пауза большого мастера. Тишина, только стук сердца, сквозь который он слышит крик «Бей!», он бьет, шайба влетает в ворота, и в этот момент его силовым приемом сбивает Быстров, защитник из команды соперников. Камера медленным планом показывает, как Макс лицом ударяется об лед, но видит, что шайба влетает в ворота. Этот момент матча смакуется и прокручивается многократно. Хорошо бы иметь несколько камер, чтобы показать момент с разных камер, ведь каждый из зрителей, из товарищей по команде (Максим, Вика, тренер, отец Максима) видит его по-своему. Все, кроме Макса, увидели, как он был сбит грубым силовым приемом, против всех правил гравитации. Болельщики в шоке. Чувствуете, как радость близкого гола сменяется на тревогу за здоровье Макса, который так и лежит на хоккейной площадке, словно на огромной льдине, будто огромный кусок льда приложили к его сломанному телу. Я хотел бы показать эту драму, чтобы люди поняли, что хоккей – это не только игра, но еще и искусство и требует жертв куда больше, чем театр. Матрас (арбитр) подбирает шайбу и машет руками, то ли зовет медиков, то ли показывает, что гола не было.

Я бегу рядом с камерой, я вижу в объектив открытые глаза Макса, которые лежат на носилках вместе с его головой и телом, в них до сих пор крутится повтор этого гола. Хоккей – вот и все, что в настоящую минуту беспокоит этого парня, и никакая сила, никакой силовой прием не сможет его выбить из азартной игры.

Я приближаю камеру и смотрю на самое дно его яблок. Вижу, что там все еще крутится забитый гол, а потом удар. Он был такой силы, что Макс лежит без сознания, он обездвижен, игроки пытаются его поднять, но он не в состоянии и хоккеиста увозят с площадки на носилках. Мне больно на это смотреть, как и всем болельщикам. Я увожу камеру. Она начинает показывать трагические удивленные лица трибун и скамейки запасных. В воздухе слышна барабанная дробь.

Макса на носилках выкатывают в двери выхода с хоккейной площадки. Здесь трансляция обрывается, и подсознанию ничего не оставалось, как поставить что-то приятное из детства. Я хорошо знал Макса, мы же учились вместе. Могу со смелостью утверждать, что у Макса в детстве был один закадычный друг – это Вовка, пока Макс играл в хоккей, тот лучше всех играл на гитаре. И все девчонки, в том числе и Вика, крутились вокруг него.

Ах, какой сюжет, тянет на полный метр. Это будет не просто документалка, а целый широкоформатный фильм, где Макс будет главным героем, который всю свою жизнь измеряет голами: забил, не забил, гол или промах. Именно так он будет оценивать свои действия, успехи, неудачи, взлеты и падения.

Иногда промахи все решают. Иногда промахи создают возможность попасть совсем в другую жизнь. Именно благодаря промахам мир получил фотографию, пенициллин, рентген и инсулин.

Режиссер: Дальше Макс очнулся победителем уже в больнице. Всем в палате он рассказывает, как красиво он забил. Самый близкий человек Вика и его товарищи по команде утверждают, что гола не было и команда вылетела из чемпионата. Врачи временно отстраняют Макса от хоккея. Но Макса не сломать и не переубедить, он продолжает быть в игре. Подсознательно возвращаясь в матч, он моделирует игру: атака – контратака – получает пас – выход на ворота, но его сносят защитники команды соперников.

Что может спасти в такие минуты человека? Только приятные воспоминания. У Макса они остались в детстве. Детство его было многогранно, оно сверкало разными гранями, но, взрослея, он сделал ставку только на одну и поскользнулся, теперь лежит на льду, а в голове крутится мелодия десятилетней давности. Нужно показать его жизнь, как он рос, с кем общался, где ковал свой характер.

Сценарист: Хорошо, будет тебе детство, с пряниками и шишками. Раньше в детстве все мальчики хотели быть либо космонавтами, либо хоккеистами.

Сцена 2
Детство

Несмотря на то, что мы оба учились в девятом, мне все время казалось, что Вика старше меня. Она была взрослой и самостоятельной, потому что в отличие от меня успевала и учиться, и работать. Вика часто сидела на почте и принимала клиентов вместо своей матери, которая вышла на пенсию. Вопрос касался не только сознательности. Денег в семье не хватало, а Вике так нравилось быть независимой. На школьных вечерах, где Вова, как всегда, играл вместе со своей группой, Вика обычно стояла одна, всем отказывала и никогда ни с кем не танцевала. Я часто смотрел на нее со сцены, недоумевая, почему самая красивая девушка в округе ни с кем не ходит, как тогда выражались. С каждым таким вечером во мне крепла уверенность, что парня у нее нет.

Этим вечером я после тренировки пошел на школьную дискотеку, где Вова со своей бандой играли Битлов и Rolling Stones. В перерыве я набрался наглости, подошел к Вике и дрожащим голосом спросил:

– Почему ты ни с кем не танцуешь?

Вика громко рассмеялась, подарив мне очаровательную улыбку с ямочками на щеках, и сказала:

– Не с кем. Я хотела бы потанцевать с Вовой, но он же все время на сцене. Вот я и не танцую! К тому же вокруг него всегда очередь, а я не люблю стоять в очередях.

– У тебя хорошее чувство юмора, – улыбнулся я.

– А у него и правда голос хороший. Он даже не хороший, он волшебный. У меня мурашки от него по телу. Понимаешь?

Я не понимал, прикалывается она или говорит серьезно. Лицо ее по-прежнему светилось улыбкой. В этот момент музыка оборвалась, такое случалось частенько. Видимо, что-то замкнуло.

– Думаешь, я так не умею? Да я играю на гитаре не хуже Володи.

– Я знаю. А где ты так научился?

– Дома и в музыкалке. Я же в музыкалку еще на скрипку хожу.

– Вот как! Но клюшку, мне кажется, ты любишь больше. Не знала, что ты умеешь играть на гитаре, я слышала только, что ты в хоккей играешь и все время дерешься.

– Вот здесь было обидно, – рассмеялся я.

– Извини, я просто не очень люблю хоккей, точнее сказать, что совсем не люблю, но ты мне нравишься, и еще мне нравится танцевать. Хочешь, потанцуем без музыки с тобой? – сказала вдруг она.

– Я не умею… То есть я никогда не пробовал, – опешил я от неожиданности.

– Я понимаю, ты только с клюшкой умеешь танцевать. Представь, что я твоя клюшка, – еще громче засмеялась Вика, я тоже рассмеялся вслед за ней.

– Я тебя научу. Одной рукой берешь меня за руку, – взяла она мою руку, – а другой за талию, – положила вторую мою руку на свою талию, и я через ткань почувствовал тепло женского тела. Потом она качнулась, чтобы сдвинуть мое окаменевшее тело, сдернуть с цепей мою оцепеневшую душу. Мы медленно закружились, и у меня закружилась голова. От Вики пахло приятными духами и любовными приключениями.

– Не упади, Макс, – опять рассмеялась она, закинув на мгновение голову назад. – Ты прикалываешься или тебе правда плохо? Ты весь бледный!! – перестала она смеяться. – Давай выйдем, проветримся. – Она взяла меня за руку и вывела из танцзала.

Снаружи было прохладно, она в легком платье с открытыми плечами.

На улице я очнулся, пришел в себя, снял свой пиджак, накинул его на эту красоту. В это время музыка снова заиграла, видимо, Володе удалось починить усилок.

– Я знала, что рано или поздно ты ко мне подойдешь. У меня на этот счет уже заготовлен план: до конца дискотеки минут сорок. Я сейчас уйду, пошли со мной.

– Я Вовку должен увидеть. Мы договаривались.

– Хорошо, ты, как закончишь, приходи на почту. Буду тебя ждать. Там в это время никого нет. Ключи у меня с собой в сумочке.

Я послушал последний сет, где на финал залудили «Satisfaction» минут на пятнадцать, дождался Вовика.

– Ты куда сейчас?

– На почту.

– С ума сошел?

– Может быть, – вспомнил улыбку Вики. – Надо одну посылку отправить, – не стал я рассказывать ему про Вику.

– Ладно, я дома буду, если что, заходи после.

– Хорошо. – И я пошел на почту, что была в пяти минутах ходьбы от школы.

– Привет, Максимус! – встретила меня внутри Вика. – Можно я так буду тебя называть? Так звали одного генерала в Римской империи, он сражался с варварами. Когда ты играешь в хоккей, ты мне тоже напоминаешь благородного рыцаря в доспехах, ты спасаешь нас от варваров.

– Ну ты завернула. – Мне прямо неудобно стало от этих слов, но приятно. Я так говорить никогда не умел, особенно про себя.

– Я боялась, что ты не придешь, испугаешься! Я так рада, что ты здесь.

– Ты же говорила, что не любишь хоккей?

– Не люблю, потому что там много дерутся. У меня отец за драку сидел, заступился за друга и сел. А ты садись на диван, – рассмеялась она. – Я сейчас сбегаю домой, кое-что надо принести.

У меня не было выбора. Я сидел и ждал, разглядывая почтовую канцелярию. Стопки газет, журналов, я взял и как-то начал листать. Я на автомате искал картинки, потому что читать не мог, голова была занята другим, точнее сказать – другой, Викой. Положил журнал на место и переключился на марки, выложенные за стеклом приемного окошка. В этот момент вернулась Вика, уже совсем не нарядная, в домашнем платье и сандалиях. Длинные каштановые волосы завязала в хвост. В этой простоте мне она показалась еще красивей. Она не старалась мне понравиться, просто не сомневалась в своей неотразимости. То качество, которого не хватало многим девчонкам для успеха в личной жизни. В одной руке она держала бутылку болгарского крепленого вина «Тамянка», а в другой обычную акустическую гитару.

– Ты же обещал мне сыграть! – воскликнула Вика. – Или я тебе сыграю, а пока выпьем за знакомство, – изящно разлила она вино по стаканам. – Мы, конечно, давно друг друга знаем, причем я знаю тебя гораздо лучше, чем ты меня, но заговорили сегодня впервые. Давай за нас!

Мы чокнулись и выпили залпом по полстакана.

– Черт, ты же, наверное, не пьешь совсем, а я тебя заставляю. Я тоже не пью, только по большим праздникам. Так что могу опьянеть, а пьяная девушка – это всегда опасно, так что будь осторожен, Макс.

– Буду, – сухо закусил я.

– Но хотя бы теперь знаешь, за что пьем? За меня! Как меня зовут?

– Вика.

– А полное имя?

– Виктория.

– Правильно, Максимус! Пьем за победу, мне кажется, для тебя это важно. Тебе же знаком вкус победы?

– Больше, чем вина, это точно.

– Как же так? Ты ведь все время бьешься за победу.

– А ты знаешь?

– Конечно! Я же Виктория, я и есть победа. Я тебе сейчас расскажу, – поцеловала она меня крепко в губы. Потом так же резко оставила их и посмотрела на меня очень серьезно. – Только не подавись, красавчик! Я же не заставляю тебя признаваться мне в любви прямо сейчас! Ты можешь подумать несколько счастливых минут.

– Пока ты будешь мне играть на гитаре и петь? – спросил я. Вика была одна из тех редких девчонок, которые были в ладах с этим сугубо мужским инструментом. Да и голос у нее был приятный, глубокий, как и положено Виктории.

– Нет, красавчик, ты будешь играть и петь для меня. Ну пожалуйста! – взяла она мою руку и поцеловала. – Я слышала твою новую песню. «Девушка танцует». Это же чудо какое-то! Ну спой, я хочу ее услышать еще раз.

Она всучила мне гитару и села на деревянный пол прямо передо мной.

Я запел. Она смотрела на меня улыбаясь, и в глазах ее были слезы. Искренность светилась кристаллами. Они замерли и не хотели падать.

Когда я закончил, она тут же встала, подошла ко мне и обняла.

– Обожаю тебя, Макс!.. Только не разочаровывай меня. Скажи, что это песня про меня, для меня, что это твой подарок мне.

Я молча опустил глаза на гитару, провел по струнам рукой, чтобы как-то нарушить это тягостную паузу. Гитара ответила мне понимающе. Умная женщина.

– Ты пел ее позавчера на дне рождения у Светки. Это было так приятно.

– Ну пел, и что? – посмотрел я на свою Викторию многозначительно.

– А то, что все, кто там был, решили, что ты написал это про меня. И я тоже.

– А почему они так решили? – снова погладил я гитару, та ответила всеми прекрасными медно-никелевыми струнами своей широкой души.

– А про кого ты еще мог такое написать? – еще очаровательнее улыбнулась Вика. Слез и след простыл. Они высохли так же незаметно, как роса поутру. – Все было написано у тебя в глазах, – пыталась она прочесть в моих глазах подтверждение.

Мне снова пришлось спрятать глаза в деку. На самом деле я сочинил очередную песенку с вымышленной героиней, но в тот момент мне пришлось соврать. Вика вымолила из меня это вранье во благо. В общем-то мне было не жалко. Щедрость – еще одна черта, против которой не может устоять ни одна девушка.

– Да, тебе… – улыбнулся я Вике самой честной улыбкой, потому что в моей голове уже крутился мотивчик другой, совсем новой песни, которая по праву будет принадлежать только ей. У каждой любви были свои мотивы. Я не стал рассказывать Вике, что посвящал ей все свои заброшенные шайбы. Что на льду именно она была моей музой. Я понял, что ей хоккей до лампочки, и лампочка эта энергосберегающая, которая может гореть всю жизнь. Хорошо, сосед научил меня в свое время играть на гитаре. Ну а что может испытывать девочка к шайбе на льду. Только холод. Хоккей – это всего лишь игра. Что тут поделаешь, разве что приложить к сердцу лед. Я не принимал к сердцу ничего ближе льда. Тут шайбами не отделаешься, хоть порви ими сетку, ей музыка нужна, танцы, поцелуи. Кстати, целовалась она вкусно.

– Где твое сердце? – оторвала она голову от моей груди.

– Оно ледяное. Там лед.

– Вот почему ты так холоден?

– Почему?

– Если начнешь принимать все близко к сердцу, лед может растаять.

– Романтично, но есть одно – я люблю выигрывать.

– И что это значит?

– В нашем городе нельзя просто играть, здесь надо выигрывать, если хочешь из него вырваться.

– А ты хочешь?

– Лет в тринадцать очень хотел.

– В тринадцать все хотят. Все хотят избавиться от родительской опеки и вкусить свободы.

– Мой двоюродный брат уехал из дома в этом возрасте на поезде, оставив только записку. Книжек начитался про приключения. Захотел вырваться из страны вечной ночи и льда, где все так или иначе занимались утешением друг друга. Всю зиму все только и думают, когда наступит весна. Лентяи. Нет чтобы самим наступить, нет, сидят и ждут.

– А что с братом?

– Ничего, через неделю вернулся. Попало ему – мама не горюй.

– А куда уехал?

– В Питер.

– А ты хотел бы сейчас в Питер?

– Еще бы, но еще больше в Москву. Там настоящие команды, не то что наш «Нефтехимик».

– А чем он тебе не нравится?

– Чем? – задумался я.

Город был небольшой, и люди здесь были хорошие, всеми силами они пытались растопить тот лед, который сковывал их чувства. Особенно зимой, слышно было, как они скрипят снегом под окном, пробивая себе тропки через тридцатиградусный мороз, который забирался под кожу и леденил душу. Душа становилась как леденец. Потом они все забивались в один автобус, который вез их через весь город на комбинат. В автобусе люди понемногу оттаивали, просыпались и приходили в себя, становились своими людьми. Вот почему с некоторыми людьми было так хорошо.

В маленьком городе все на виду и все завидуют друг другу. Лето здесь было жаркое, и многие успевали растопить тот самый лед, который сковывал их сердца, но не все, некоторые так и жили с холодом в груди, будто находились на теневой стороне, куда солнце почти не попадало. Как снег в горах мог лежать годами в ложбинах, образуя подобие ледника. Такие люди были настоящими ледниками. Их ничем не проймешь, разве что хоккеем, когда шел чемпионат и все отзывались на крик «шайбу, шайбу», а увидев гол, просто взрывались. Маленькие атомные взрывы тут и там на трибунах, когда забивала любимая команда.

Здесь все так или иначе играют в хоккей. Клуб назывался «Нефтехимик», и люди тоже были нефтехимики. В венах у них текла нефть. Они заправлялись с утра бензином и пахали весь день, как машины. Уходили рано, приходили домой поздно, но при этом все были больны спортом. Дети жили сами по себе, своей жизнью, кто-то ошивался по двору, кто-то по льду, кто-то по воде. Плавание было еще одним прекрасным дном в нашей провинции, потому что на заре становления города стекольный завод построил здесь большой бассейн. Бассейн назывался «Алмаз», так же как и завод, и все, что было в его подчинении, тоже называлось алмазами. Драгоценного в этом было мало, но тренера так или иначе пытались здесь отточить из воспитанников свои бриллианты. Кто-то шел в хоккей, в нефтехимики, остальные в бассейн, в алмазовцы. Одни резали лед, другие – бороздили бассейн. Всем хотелось быть хоть в чем-то лучшими, но проблема была в том, что лед скользкий, а вода – мокрая, многие уходили, так и не добравшись до пьедестала. Естественный отбор.

– Я бы хотела, чтобы ты оказался в Питере.

– Почему?

– Я бы поехала с тобой.

– Ну ты и Быстрова, – рассмеялся Макс.

– Придурок.

– Да, как ты могла с таким связаться?

– Я давно уже хочу в Питер. Учиться хочу, не нравится мне это болото. И не надо на меня так смотреть. Раньше нравилось, а теперь нет. Мелкое.

– Согласен. А как же Быстров?

– А при чем здесь Быстров?

– Вы что, разошлись?

– Ты совсем больной? Мы и не сходились. Подумаешь, потанцевали однажды, и сразу все решили нас поженить. Если хочешь знать, я не люблю папеньких сынков.

– А кого ты любишь?

– Я знаю, что ты хочешь услышать. Ну что, берешь меня в Питер?

Мне нравился голос Вики. Так же как нравился звук, когда нарезают лед, будто это было самым любимым лакомством, которое можно было есть бесконечно. Даже когда уже был сыт льдом и хоккеем, когда ноги отваливались от усталости, когда руки не могли держать клюшку, когда попавшая шайба уже не приносила боли, потому что лед был всегда рядом. Холодная стружка то и дело вылетала из-под коньков, когда лезвия впивались в лед. Коньки брили лед, так хоккей делал из мальчиков настоящих мужчин. Их жизнь летела как шайба, все хотели забить и быть победителями, но это и являлось главной ловушкой: шайба то и дело попадала в сетку. Гол – это великая ловушка. Несмотря на это, каждый хотел его забить. Об этом и был мой фильм. Я даже не мог предположить, что герой моего фильма будет жить согласно моему сценарию. Не камера двигалась за Максом, а Макс за ней.

Подъезжая на смену, к бортику, он соскреб немного той самой ледяной стружки, чтобы приложить ее к разбитой губе.

– Что, опять шайбу поцеловал? – улыбнулся ему Гузя со скамейки. – Ай-яй-яй! Макс, сколько раз тебе говорили, не целуй что попало, чтобы не попало.

Макс только ухмыльнулся в ответ и сел на скамейку. Он еще сильнее приложился щекой к холодному стеклу. Ледяной кристалл покрылся румянцем и взял на себя часть боли.

После тренировки хоккеистов на льду появлялись фигуристки, словно награда за это самопожертвование. Парни смотрели на них как завороженные. Но Максу они были до лампочки, у него была своя Вика. Она же Виктория, победа. Все свои голы он посвящал ей.

Каждый фрагмент игры, каждый щелчок, каждое метание шайбы. Это были его стихи ей. Все, что влетало в сетку чужих ворот, становилось достоянием музы.

Даже люди делились в его жизни на щелчки, которые были просты, как семечки: сколько ни щелкай – сплошная шелуха, и метания, они метались из стороны в сторону в поисках лучшей жизни, а лучшей не было, разве что в хоккее, но здесь было больно: ломали ноги, рвали сухожилия, теряли зубы.

На льду Макс умел все, единственное, что он не научился делать, так это проигрывать. Все молекулы его тела были подчинены одному – победе. В каждой клетке томился преступник, который готов был преступить линию ради победы. Мертвой хваткой краги держали клюшку, та норовила убежать вперед вместе с шайбой. Клюшка держалась за него, коньки врезались в лед, падающий со лба пот капля за каплей топил лед, и тот постепенно сдавался.

Только характер не из легких, и общаться с Максом – будто двигаться по тонкому льду, который может треснуть в любой момент, и ты легко провалишься в ледяную воду цинизма. Потом тебя вытащит на чувстве юмора.

Максим обычно приходил на тренировки чуть раньше. Ему нравилось вдруг оказаться один на один с Антарктидой. Ловить ее магию, неприступность и тишину. Он стоял посреди холодной ледяной пустыни и метал шайбы в пустые ворота, словно это были взгляды, каждый из которых должен был произвести впечатление. А ворота эти были воротами в будущее, и надо было сделать что-то невероятное, порвать сетку, чтобы это самое будущее случилось.

Чуть позже на лед Антарктиды выкатывались остальные пингвины, сонно, неуклюже, медленно. Тренер, скрестив руки на груди, окидывал взглядами всех, будто считал своих питомцев.

Он был суров, седой, будто из стали, не менялся, как памятник, которому вечно было около шестидесяти, чуть больше или чуть меньше, в зависимости от бессонницы. Немногословен, но однажды выдал такое, что Максим до сих пор слышит:

«Вы, наверное, слышали о глобальном потеплении, тают ледники, хоккей тоже мельчает, все меньше талантов. Так что у вас есть большие шансы стать звездами, но для этого нужно пахать, вам придется сожрать много льда, что я хочу этим сказать, что вас будут постоянно бить об лед, силовыми приемами, подножками, толчками и ударами клюшки. В этом случае помните, что средство от всех проблем у вас под ногами, ко всем своим болячкам прикладывайте лед. Лед ваш доктор, помощник и брат. Только те, кто сможет все это вытерпеть и получить от этого удовольствие, получат главный приз. Так что дерзайте, ребята, крепче держите клюшку, забивайте, режьте лед коньками, поднимайтесь, когда упали, при этом уважайте соперника, и только так ваша любовь к хоккею будет взаимной».

После такой речи трудно было не любить хоккей. Конечно, я все немного идеализирую. Не все утра были добрые. Вставать в такую рань, чтобы перед школой сходить на тренировку, было непросто. Еще сложнее было запихнуть свое тело в пуховик и выдернуть из тепла в такой дубак, чтобы бросить в темную заснеженную глушь.

– Заткнись! – крикнул он звенящему будильнику. – Чего так орать. Не надо так нервничать, я сам нервничаю, когда ты так трезвонишь, лучше отвези меня на стадион. Лучше бы я рыбок завел, чем тебя. Дома уже никого, все ушли на работу. Я долго сижу на краю ванны, держа руки под струей теплой воды, будто заряжаюсь на целый день, потом иду на кухню. Там на столе стоит кружка с чаем, бутерброд, сделанный заботливой маминой рукой, лежит сверху.

Рука не мамина, а тренера. Макс лежит на льду, над ним кружит команда, они, как миссионеры, один за другим подкатывают к нему и что-то говорят, словно их слова способны ему помочь. Это работает только в фильмах, когда к раненому главному герою приходит муза и шепчет что-то такое, что все раны на его теле заживают, глаза его открываются, он наполняется жизнью и начинает ровно дышать. Нет, не хотелось бы штампов. Пусть все будет как в жизни. Никаких муз, тем более Вика далеко на трибуне и еще не умеет летать. Лучшая муза для травмы – это доктор, которого только что разбудили, потому что он вторые сутки на смене, и который спал в машине и не может пока понять, что случилось. Он нервно шевелит своими острыми усиками, но уже идет с любимым чемоданчиком прямо на лед. Здесь скользко, и он явно к этому не готов. Нога уходит от него вперед, будто хочет бросить его и сбежать. Айболит нервно машет в воздухе руками, которые громко кричат ноге на сурдо: «Вернись, негодница, я все прощу!» Но нога не слышит, ей уже хочется большего – летать, она подлетает в воздух, за ней все тело, немного невесомости, и гравитация возвращает доктора, бьет как рыбу об лед. Его чемодан раскалывается на две половины, там, кроме всего прочего, банка пива, она позорно выкатывается на лед, строя из себя шайбу. Все вокруг улыбаются, потом ржут, кажется, даже Макс, но это не точно. Доктор оставляет на льду короткое: «Мля! Твою мать». Затем встает и снова падает, он на коленях собирает имущество и подползает к Максу, будто санитар, который должен вытащить с поля боя раненого бойца.

Я лежал на льду и видел, как ко мне подползает какой-то сурок, приближает свою морду и нюхает, будто гаишник на дороге, который пытается взять меня на свое обоняние.

– Живой? – принюхиваются его усы. – Ясно, – открывает он чемодан. Он начал светить мне в глаза фонариком. Мне стало ясно как никогда, видимо, ему тоже. Потом он убрал свет, и я закрыл глаза на это, снова погрузив себя в бессознательное, снова в детство, там было понятно и спокойно, как в танке.

Режиссер: Да, детство – это хорошо, оно хорошо зайдет и всегда в цене. У героя должно быть детство, люди должны понимать, из чего он вырос, из чего собран их герой, он такой же, как и они – зрители, из того же двора, из той же средней школы, да он сидел за соседней партой и был фанатом хоккея.

Ему необходимо верить в гол и быть победителем. Макс ставит перед собой задачу выиграть эту игру, уйти от столкновения, забить решающий гол и не упустить свой шанс остаться в хоккее.

В очередной раз Максу удается завершить игру и забить решающий гол. Очнулся он в совершенно другой реальности, в которой его окружают успех и слава. Но в этой реальности он теряет свою Викторию. Нужна какая-то драма, иначе здесь нет совсем арки героя. Здесь он безумный человек с самого начала и до конца, и все, только этого чертовски мало, чтобы нарисовать красивое кино.

Сцена 3

– Ты куда делся с последнего урока?

– Я спасал сурка.

– Какого сурка?

– Из живого уголка, – вспомнил я после долго молчания и продал это Грише, когда мы шли из школы, подбрасывая в воздух сменку, которая цеплялась за ветки деревьев и всякий раз норовила застрять в этом хворосте.

– Ты про себя? Я так и подумал, что ты басню не выучил.

– Нет, я серьезно.

– И что ты с ним сделал?

– Вытащил из клетки и отнес его в лес.

– Гонишь?

– Зуб даю.

– Ну, считай, что ты его прикончил. Он же домашний и в лесу не выживет.

– По крайней мере умрет свободным, – вздохнул я.

– Для некоторых свобода – это смерть.

– Он так жалобно на меня смотрел.

– Как?

– Вот так, – посмотрел я на Гришу.

– Я бы тоже хотел кого-нибудь спасти, но кого-то даже прикончить, – рассмеялся Кусок.

– За пару переживаешь?

– Да надоело уже от отца получать, – ухмыльнулся Кусок. У Гриши фамилия была Кусков, отсюда и прозвище. Он не обижался, если только после слова «кусок» не появлялось еще другое вонючее слово. А оно появлялось, и довольно часто. Гриша ничего не мог с этим поделать.

– Может, мне тебя тоже спасти?

– Ага, отпустить в лес. Спасибо, только я лучше по шее получу, чем в лес.

– Конечно, ты же домашний. У тебя есть мама с папой. А эти живут сиротами.

– Ой, я прямо сейчас расплачусь. Мамонтенок ищет маму.

– Мне кажется, в живом уголке они все медленно умирают.

– Да, в неволе они живут в разы меньше, но хотя бы не надо думать о еде, а в лесу он сам становится едой, – продолжил Кусок. – Но ты все равно молодец, – поймал в очередной раз свой мешок со сменкой Гриша.

– Мне тоже так вначале казалось. Только сурок убежал в лес на таких скоростях, даже не сказал мне спасибо.

– Сделал сурку день! Но вообще-то мог бы начать с рыбок, – рассмеялся Гриша. – Каждая золотая рыбка – по три желания, мог бы разбогатеть.

– К рыбам я как-то равнодушен, а у этого день сурка, я это прямо видел, когда он сидел в клетке и мучился.

– Здесь у всех день сурка.

– Это точно.

– Так ты его из живого уголка спер?

– Да.

– Блин, ты еще и уголок наш опустил. Там теперь кроме полудохлой крысы и кормить будет некого.

– Ты про Марию Васильевну?

Кусок расхохотался:

– Это было жестко.

– Тебе смешно, а я на тренировку опаздываю. Так что покедова, – махнул я сменкой Грише и побежал к дому. Дом был серым даже в солнечную погоду. И как бы он ни пытался изменить цвет, даже летом ему это не удавалось. Какая-то несмолкающая тоска была во всем этом камне. Возможно, серость была в голове, здесь всем не хватало красок. Город – крепость, городок крепостных. Скрипка была аккомпанементом моим впечатлениям. Мне нравилось, как звучит скрипка, но только не в моих руках. У восьмиклассниц звук был насыщенным и благородным, моя же восьмушка скрипела маленькой ржавой пилой. Возможно, руки у них были мягче, но, скорее всего, все это выдавало во мне перфекциониста. Хотелось добыть идеальный звук. Но звук не может быть идеальным, потому что всегда все испортит идеальный слух. Я продолжал пилить изо дня в день, пытаясь довести звук до совершенного.

Меня раздражало, что скрипку надо было настраивать каждый день, натирать смычок канифолью, надевать подушечку на резинке и играть стоя. Но больше всего меня бесила большая папка для нот на веревочке с выдавленным на ней узором. Я бросил ее на пол, едва зашел домой. Ноты высунули из нее свои любопытные носы. «То ли дело пианино, – продолжал рассуждать я, скинув шапку и пальто. – Открыл крышку, сел на стул и играешь любыми аккордами, а не одиночными жалкими нотами», – снял я ботинки и повесил на батарею мокрые от попавшего в обувь снега носки. С удивлением я обнаружил, как этот натюрморт с черными носками стал дико похож на клавиатуру фоно. «Зыко», – улыбнулся я про себя, поднял папку и прислонил ее к стене. Каждый раз, идя в музыкальную школу, я прятал ее за батарею на лестничной площадке, а ноты запихивал в скрипичный футляр, считая страшным позором выходить с папкой во двор на посмешище пацанов, играющих в биту или в ножички. Хотя играл я на скрипке ужасно, другие мои ровесники и ровесницы играли еще хуже. Мой педагог Зиновий Ильич жаловался моему отцу, как тяжело работать с бездарями, что разогнал бы всех, оставил бы меня одного.

Отцу это было, конечно, приятно. Это была его затея: сделать из меня музыканта. Мне тоже было приятно, но в четвертом классе я уже понимал, что из моей скрипульки никогда не выжмешь красивый звук, потому что инструмент не Страдивари, он был ужасен, и пока никто не собирался мне покупать другой. Общее фоно выводило из скрипучей скрипичной безнадежности, я с трепетом играл Баха и Шопена. Чего стоил один Весенний вальс. Таял в душе лед, над головой расходились облака. В общем, Шопен меня выручал. Я обожал сольфеджио, музыкальную литературу и теорию музыки. Хотя остальных моих одноклассников от сольфы тошнило. Не любил унисон и хор. В детской опере мне отвели коротенькую партию ежика. На большее я не тянул, потому что голос у меня постоянно был охрипшим и колючим. Как-то, когда я в очередной раз тащил свой футляр со скрипкой из музыкалки, в нашем шестиугольном дворе меня встретил мой знакомый – девятиклассник Герман.

– Здоров, скрипаль, как дела? Все скрипишь?

– А куда деваться.

– Бросай ты это дело. Чем раньше, тем лучше. Понимаешь, чувак: со скрипки толку никакого, а научишься на кларнете, потом перейдешь на саксофон, пойдешь в джаз-ансамбль и будешь капусту грести.

– Брошу обязательно. Я пока завис между музыкалкой и хоккеем, понимаешь?

– Понимаю, сам на плавание ходил как прокаженный, но от себя не уплывешь. Бросил бассейн, сразу жить стало легче.

Слова эти запали мне в душу, я решил попробовать кларнет. Как только отец пришел домой со службы, я к нему:

– Мне нужен кларнет.

– То клюшку, то кларнет. Ты уж определись. Если хочешь знать, то на кларнете каждый дурак может, а ты на скрипке попробуй, – наступил он на горло моей новой песне. Однако на следующий день принес мне старый, но рабочий кларнет вместе с самоучителем и нотами, одолжив его у дирижера полкового оркестра за пару бутылок водки.

Кларнет у меня звучал не намного лучше скрипки, так что скрипку я бросать не стал. Как говорил отец: скрипка та же женщина. Бросишь, никто не знает, каково ей потом будет подниматься. Я тоже тогда еще не знал, но каким-то шестым чувством ощущал это. Я также не знал тогда, что на мою первую профессиональную работу меня возьмут как саксофониста.

Летом меня отправили в пионерский лагерь, который тоже назывался «Нефтехимик». Я играл за сборную лагеря по футболу центральным нападающим. Там у меня тоже получалось неплохо, но я все мечтал о хоккее, я мечтал, когда вырасту, играть в ЦСКА и быть крутым, как Крутов или Ларионов. Хоккей всегда жил в моем сердце, он гонял там шайбу, помогая преодолевать не только поражения, но и победы, и особенно ничьи – времена творческого штиля. Так называл кризис среднего возраста мой отец. Человек суровый и на первый взгляд даже бесконечно уверенный в себе, но ткни пальцем, и посыпется штукатурка, сомнения, именно они диктовали его желание сделать из меня настоящего мужика. Он даже барабан себе завел, сначала я думал, чтобы болеть за меня на хоккее, а потом понял, что он им отгонял свои сомнения. «Не плачь, ты же мужик», «Ну что ты как девочка», «Возьми себя в руки, мужик ты или не мужик». На этих трех китах и строилось мое воспитание. Я часто чувствовал себя одиноким мальчиком с клюшкой, на оторванной от реальности льдине, которую уносило океаном чувств все дальше от дома и от семьи. Несмотря на это, мне нравился лед в любых его проявлениях, будь то толща льдины на реке, в которой замерзла вечность, будь то робкие наледи первых заморозков. Я обожал хрустеть первым утренним льдом по дороге в школу, правда, иногда мне доставались крошки, когда кто-нибудь из пацанов вставал раньше меня и скользил тем же маршрутом, собирая все плюшки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.