Робин Римз
Искусство обмана в современном мире. Риторика влияния

© ООО Издательство "Питер", 2025

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Моё детство в Библейском поясе[1]

Меня воспитывали так, чтобы я стала домохозяйкой и республиканкой. Для тех, кто не родился в крайне политизированной или религиозной семье, это звучит странно, но для меня, девочки, которая выросла среди белых евангельских христиан Юга, это было вполне нормально. Или, по крайней мере, традиционно. Мы не проводили границу между политикой и религией. Нам внушали, что консервативная точка зрения является единственно верной. Нас учили, что если бы Иисус Христос голосовал на выборах, он был бы ультраправым республиканцем, и что только ультраправые республиканцы по-настоящему любят Иисуса.

Мой папа упорно обучал нас «правильно» думать практически обо всём: от политики до поп-культуры, от теологии до модных тенденций. (Очевидно, мы не смогли бы обойтись без его советов, как одеваться.)

Разговоры за семейным ужином состояли исключительно из рассуждений папы о недостатках современного мира, а мы должны были повторять его слова в точности. Но я – всё равно! – искала несоответствия в его аргументах и указывала на них. Вероятно, вам это кажется невыносимым времяпрепровождением, но, хотите верьте, хотите нет, мне нравилось с ним спорить. Ему тоже. Ему нравилось наблюдать за тем, как я подыскиваю верные контраргументы и оттачиваю тактику ведения споров. Когда я была маленькой, он всегда умел найти недостатки в моей точке зрения. Но с годами моя способность замечать противоречия становилась совершеннее, и всё более разумные аргументы с моей стороны обескураживали папу.

Мой папа и я

В какой-то момент эти споры перестали доставлять нам удовольствие. Между нами не было не только согласия, но со временем и уважения. Если точнее, мы стали ненавидеть точки зрения друг друга, и эта ненависть окрашивала наше восприятие и мнение. Я считала его позицию в отношении смертной казни дикой, а он считал мой подростковый феминизм аморальным и иррациональным. Я считала его точку зрения о социальном обеспечении лицемерной, расистской и корыстной, а он считал мои меняющиеся взгляды на религию еретическими и богохульными. Для нас плохая идея стала тождественна плохому человеку. В моих глазах сам отец (не только его аргументы и идеи) стал злым, лицемерным, корыстным расистом. В его глазах я (не только мои аргументы и идеи) стала аморальной, неразумной, богохульной. К тому времени, как он скончался, мы уже несколько лет не разговаривали по-человечески, по-дружески, без споров.

Мои отношения с отцом были отражением того, что происходило в культуре США тех лет. Когда я родилась в 1970-х гг., политическая поляризация была минимальной. Сегодня, 50 лет спустя, она достигла максимума. Опрос, проведённый в 2022 г., показал, что 40 % людей считают главным врагом США полярную политическую партию, а не какую-либо внешнюю силу[2]. В преддверии выборов 2020 г. 89 % сторонников Трампа верили, что победа Байдена нанесёт стране непоправимый ущерб, а 90 % сторонников Байдена были убеждены, что победа Трампа станет причиной катастрофы[3]. Мы больше не боремся с идеями и аргументами, с которыми не согласны: мы боремся с людьми, которые их высказывают, считая этих людей плохими.

В последние годы наших споров каждый был уверен в абсолютной правоте своих идей. И чем сложнее становился мир, тем сильнее мы верили в собственную правоту. Мой отец был твёрдо убеждён, что мне «промыли мозги» в университете, где я училась и (в дальнейшем) работала, и что недуг, присущий поколению X[4], сразил меня и людей, с которыми я общаюсь, и что мой взгляд на текущие события искажён газетой The New York Times, которую я начала читать ещё в студенческие годы. Именно ограниченное и избирательное знакомство исключительно с либеральными идеями, по словам моего отца, заставило меня поверить в то, во что я верила. И мои убеждения были очевидно (и безусловно) неправильными. Он часто называл меня «либералом с кровоточащим сердцем» и считал, что мои политические взгляды основаны на эмоциях, а не на разуме. Именно поэтому мне не следовало разрешать голосовать на выборах, ведь политика – удел рациональных людей с разумными взглядами. Он верил, что если бы я внимательно выслушала противоположную сторону, то изменила бы образ мыслей на правильный, но мне мешает моя ограниченность, являющаяся продуктом моего радикального феминизма.

Я же считала, что для отца его абстрактные политические идеи важнее реальной жизни и что он предпочтёт бескомпромиссный идеал полезному и реалистичному решению проблемы. Он голосовал за политиков, которые хотели отменить систему социального страхования, хотя впоследствии он не смог бы прожить без неё. Столкнувшись с реалиями серьёзной политической или социальной проблемы (например, с эвакуацией людей после урагана «Катрина»[5] или бездомностью, растущей с 1980-х гг.), он чаще рассуждал о таких абстрактных идеях, как «личная ответственность», «вмешательство правительства» и «свободное волеизъявление», чем о выживании, эффективности, времени реагирования или затратах. Я также думала, что отец не понимает других точек зрения, так как недостаточно общается с непохожими на себя людьми. Он жил в тесном сообществе, где люди думали, выглядели и голосовали так же, как он. За исключением военной службы в 1950-х годах, он никогда не жил за пределами американского Юга. Хотя он был заядлым читателем, он читал только те книги, с которыми был заранее согласен. Он слушал исключительно консервативные радиостанции или смотрел Fox News[6]. Намертво вцепившись в свои идеалы, он, по-моему, не смог бы понять идеи, которые шли вразрез с его мнением. Мы объясняли ошибочность суждений друг друга недостатком осведомлённости.

Как вы понимаете, наши споры шли по кругу. Если он присылал мне новостную статью, я часто считала, что она не содержит ни грана правды, так как написана под влиянием определённых политических убеждений. А если я не соглашалась с его точкой зрения на текущие события, он списывал моё несогласие на предвзятость моего источника информации. Однажды я показала ему исследование, согласно которому зрители Fox News были менее информированы о текущих событиях, чем люди, которые вообще не смотрели новости, на что он ответил: «Ничего другого я и не ожидаю от либеральных СМИ!»[7] Мы охотно верили данным и исследованиям, которые поступали из источников, разделяющих наши политические взгляды, и не воспринимали всерьёз любые другие.

Мой отец любил определённые радиопередачи и Fox News, потому что доверял им: в его мире они были «достоверными источниками и имели доступ к конфиденциальной информации». Я думаю, они попросту подтверждали его правоту. Моё предпочтение газет The New York Times и The Guardian или журнала New Yorker обусловлено уважением к их высоким профессиональным стандартам (и это правда!), но я не отпираюсь, что многие заголовки этих изданий приносят мне определённое удовлетворение лишь постольку, поскольку подтверждают мои политические взгляды.

Наши разногласия можно описать так: то, что я считала правдой, он считал заблуждениями (объясняя их ограниченностью моего развития, кругом общения и влиянием СМИ), а то, что он считал правдой, я считала заблуждениями (а его ограниченность развития, круг общения и влияние СМИ объясняли его ошибки). В итоге мы с отцом стали воспринимать друг друга так, как в наши дни воспринимают друг друга люди с противоположными политическими взглядами: наша сторона права, а другая ошибается. Мы – хорошие, а они – плохие.

Вспомните, что вы чувствуете, когда слышите, видите или читаете что-то, что подтверждает ваше политическое мировоззрение. Как бы вы описали это ощущение? А когда высмеивают, поносят или издеваются над противоположным мнением? Что вы испытываете? Скорее всего, приятное переживание, которое приносит удовлетворение. Мы испытываем прилив удовольствия, когда наша точка зрения подтверждается, а противоположная высмеивается. Подобные физические и эмоциональные ощущения – явные индикаторы того, что наш процесс мышление не такой тщательный и обстоятельный, каким ему следовало бы быть. Они также свидетельствуют о том, что наши рассуждения зациклены в пределах определённого логического круга, и мы цепляемся именно за те «факты» и детали, которые доказывают неопровержимость правды, в которую мы слепо верим.

Подобная зацикленность, вероятно, неразумна, но не всегда плоха. На самом деле определённая зацикленность – это неизбежная часть любой интерпретации или восприятия. Так что, несмотря на разногласия между мной и моим отцом, наши представления о мире и друг о друге не были абсолютно ошибочными. Чтобы составить представление о чём-либо, необходимо заранее обладать так называемым предпониманием, то есть набором изначальных предположений, установок и предвзятостей, – именно они делают интерпретацию возможной. Перед прочтением книги я обычно просматриваю аннотацию на задней стороне обложки, чтобы понять, о чём произведение. Так я не только определяю, хочу ли я читать его; аннотация даёт мне интерпретационный контекст, помогающий лучше понять произведение. Трейлеры к фильмам выполняют аналогичную функцию. Хотя трейлеры и нацелены на привлечение зрителя, они дают предварительный контекст, который упрощает дальнейшее восприятие фильма.

Данное явление обозначается термином герменевтический круг[8]. Его цель – обратить наше внимание на установки и изначальные предположения, определяющие то, как мы получаем и интерпретируем новую информацию. Однако хотя аннотация и помогает мне понять, о чём книга может быть, я не должна на её основании приходить к окончательному выводу. Вероятно, аннотация поможет мне понять идею первых нескольких страниц, но распространять эти умозаключения на всё произведение будет ошибкой. Другими словами, герменевтический круг подразумевает неизбежность предрассудков и даже указывает на их необходимость для понимания чего бы то ни было. Тем не менее предрассудки в рамках данного понятия также расцениваются как потенциальная проблема, потому что не позволяют посмотреть на вещи с разных сторон. И ещё бо́льшая проблема возникнет, если мы будем считать, что способны воспринимать реальность без каких-либо предварительных интерпретаций, притворившись, будто герменевтического круга вообще не существует.

Необходимо определить границы собственного герменевтического круга и осознать, что полностью освободиться от него невозможно. Отслеживая влияние предположений и предвзятостей на нашу интерпретацию, мы улучшим качество восприятия и способность видеть вещи с разных сторон.

Ни мой отец, ни я не умели этого сделать. Мы зависели от своих герменевтических кругов и не могли выйти за их пределы. Когда мы зависим от своего герменевтического круга, наше сознание принимает только те идеи, которым мы «доверяем», поскольку они соответствуют нашему мировоззрению. И поэтому мы не пытаемся выйти за пределы герменевтического круга. Напротив, мы делаем всё возможное, чтобы остаться в нём. Мы упорствуем в своих предубеждениях, отгораживаясь стеной непонимания от идей, идущих вразрез с нашим мировоззрением. Как в пятнах Роршаха[9] мы видим не истинное изображение, а лишь те образы, которые наше сознание позволило нам увидеть в данный момент. Недоверие, которое мы испытываем к чужим идеям, питает нашу уверенность в собственной правоте, мешая задавать себе вопросы и сомневаться в своём мнении. Мы не подвергаем свои идеи критическому анализу, хотя он помог бы взглянуть на них внимательнее и реалистичнее. Мы укрепляемся в наших убеждениях, что порой приводит к радикализации позиции, независимо от того, имелось ли в ней зерно истины или рациональности.

Вот в чём загвоздка: когда мы слишком полагаемся на свой герменевтический круг, а не осознаем его критически, мы предпочитаем оставаться в рамках уже существующих у нас убеждений и не стремимся к истине, при этом именно в тех сферах, где наши убеждения, скорее всего, неверные. Другими словами, когда мы намертво вцепляемся в свой герменевтический круг, мы не даём себе возможности увидеть, где наше восприятие совершает ошибки.

В течение 20 лет наши споры прошли путь от несерьёзных игр в дебаты за обеденным столом до того, что я начала считать отца озлобленным и неразумным стариком, а он верил, что я предала все моральные ценности, которые он пытался мне привить. Мне грустно думать о бездонной пропасти, которая в итоге возникла между нами. И эта пропасть, где грань между незначительным расхождением во взглядах и обвинением в нарушении норм морали очень и очень тонка, по-прежнему лежит между мной и моей консервативной семьёй. Я знаю, что не у меня одной так. Возможно, вы тоже оказались по разные стороны политической пропасти с некоторыми близкими людьми. Вероятно, некоторые семейные торжества теперь проходят не так тепло и уютно, как могли бы. В этом случае кажется, что лучший выход – избегать определённых тем разговоров или людей, но ни в коем случае не обсуждать то, что неизбежно приведёт к спорам и разногласиям. Противоречивая природа политики сегодня вынуждает нас выбирать сторону, становиться «своим» в какой-либо группе и яростно проповедовать догмы этой группы. Мы почти полностью теряем право и способность разговаривать с представителями иных групп, которых наша сторона считает плохими, неправильными, нечестными или опасными.

Кажется странным, что в реалиях современного политического климата мы автоматически и безоговорочно принимаем политические убеждения нашего сообщества и социальной группы, как будто это главное условие нашего выживания. Мы либералы, поэтому нам кажется правильным думать как другие либералы, говорить как они и придерживаться взглядов, которые они одобрят. Или мы консерваторы, поэтому мы вынуждены думать как консерваторы, говорить как консерваторы и придерживаться взглядов, которые одобрят другие консерваторы. И речь идёт не просто о досужем философствовании на отвлечённые темы: наши взгляды определяют наше самоощущение – собственное «я», характер и систему ценностей. Мы посвящаем свою жизнь определённой идеологии, и эта приверженность абстрактной идее часто оказывается важнее, чем реальная жизнь. И хотя мы склонны думать, что наши политические идеалы неразрывно связаны с нашим непосредственным физическим опытом, на самом деле это не так.

Задайте себе вопросы: видели ли вы когда-нибудь капитализм, идущий по улице? Когда в последний раз вы встречали демократию во плоти и крови? А как насчёт социализма? Коммунизма? Тоталитаризма? Неолиберализма? Республиканства? Фашизма? Консерватизма? Либерализма? Прогрессивизма? Политические идеалы, которые мы уважаем (или люто ненавидим), не существуют в действительности, потому что они абстрактные и живут на уровне идей, а не физического мира. Это не значит, что в нашем непосредственном жизненном опыте не присутствует политическая составляющая – она есть. Но мы должны уметь её распознавать и анализировать, а значит, переводить на язык материального мира. То есть когда я утверждаю, что политические убеждения имеют место быть в мире идей, а не в реальности, это значит, что язык, на котором мы говорим о политике, играет важную роль. И чрезвычайно большую. Вещи, которые кажутся нам конкретными, реальными, несомненными, зачастую приобретают эти черты под влиянием языка.

Существует дисциплина, посвящённая изучению этого языка. Она называется риторика[10]. Невозможно описать то, насколько изменилась моя жизнь после знакомства с риторикой – дисциплиной, в которой я стала экспертом. Она помогла мне понять, что всё – от разногласий с отцом до разжигающей ненависть политики нашего времени и наших представлений о правде – зависит от языка.

Что такое риторика? Этот первый вопрос, который мне задают, когда я рассказываю людям о своей работе. Это также вопрос, ответ на который знал практически каждый человек на протяжении всей истории западноевропейской культуры до настоящего времени. А всё потому, что после своего возникновения в Древней Греции риторика обязательно присутствовала в учебном плане всех классических учебных заведений Европы, Ближнего Востока, Северной Африки и Америки вплоть до начала XX в. Лишь около 100 лет назад – практически вчера в историческом плане – значение риторики уменьшилось.

Риторика возникла как наука об искусстве речи и убеждения. Некоторые считают, что одно из самых ранних произведений, в котором обсуждается риторика, – это диалог «Федр» греческого философа Платона[11]. В этом диалоге герой Федр читает речь о любви из недавно купленного им свитка. Речь убедительно доказывает невероятное положение: человеку лучше лечь в постель с тем, кто его не любит, чем с тем, кто влюблён в него. Впервые услышав эту речь, Сократ (в лице которого выступает Платон) потрясён её силой и верит в каждое слово, хотя чувствует, что ошибается. Внимательно изучив речь, Сократ переосмысляет свою первоначальную реакцию. После этого начинается долгая дискуссия, в ходе которой Сократ и Федр выявляют убедительные приёмы и недостатки речи. В начале диалога оба убеждены в силе речи; к концу они приходят к противоположному выводу и выявляют слабые места текста, а также определяют, почему она так очаровала их при первом прочтении. Это в двух словах и есть риторика. Изучая язык, его многочисленные формы, фигуры и влияние, герои выясняют, как он работает, почему может быть убедителен и что заставляет людей верить ему.

Вначале риторика была тесно связана как с философией, так и с политикой. С первой – потому что обе дисциплины рассматривали язык как инструмент познания мира. Со второй – потому что своим красноречием ораторы влияли на социальную и политическую ситуацию. Слова помогают нам осознавать реальность, но также, как заметил философ и автор первой книги по риторике, Аристотель, они могут «сбивать судью с толку, возбуждая в нём гнев, зависть и сострадание… как если бы кто-нибудь искривил прямую линейку, прежде чем ею пользоваться»[12].

Аристотель создал эту метафору с кривой линейкой, находясь под впечатлением от того, как неправильно использовало риторику предыдущее поколение афинян в войне со Спартой: эта война привела к падению афинской демократии и концу её политической свободы. Во время войны Афины принимали одно неверное решение за другим, подстёгиваемые лишь силой речи, в частности убеждениями софистов, о которых я расскажу в следующих главах. Софисты были странствующими преподавателями и философами, которые приезжали из разных уголков эллинистического мира и поражали Афины своими выступлениями и языковыми трюками. Используя силу слова, софисты могли перевернуть традиционные взгляды с ног на голову и убедить людей в любой очевидной неправде. Последователи платили софистам баснословные суммы за уроки овладения их «искусством». Обладая этим орудием, полученным от софистов, афиняне выступали с речами на собраниях и склоняли к своей воле сограждан. Именно это привело Афины к окончательному поражению в войне со Спартой.

Изначально риторика возникла именно потому, что люди хотели понять, как софистам удалось посеять такой хаос с помощью языка. Я часто успокаиваю себя тем, что ощущение, будто демократия катится по наклонной, а политические распри только приумножают ненависть, было знакомо людям тысячи лет назад. Например, грекам, которые изобрели риторику как дисциплину, основываясь на своём опыте. Я изучала древнегреческую риторику на протяжении почти всей своей жизни по той же причине. Для меня она не пережиток старины и не некий воображаемый апофеоз западной цивилизации, а живой, актуальный инструмент, позволяющий мыслить по-новому.

После Аристотеля на протяжении почти двух с половиной тысячелетий люди учились правильно строить речь, придумывать убедительные аргументы и отрабатывать приёмы красноречия. Изучение риторики заключалось в тщательном заучивании исторических и литературных текстов, памятников ораторского искусства и различных фигур речи, имитации дебатов и отстаивании разных позиций, создании и критике собственных речей и речей соперников. Эта практика сохранялась вплоть до конца XIX – начала XX в., пока письменность не вытеснила устную речь как доминирующую форму не только образования, но и всех форм публичной коммуникации, а сама риторика не исчезла из поля зрения. И если к ней вновь прибегают, то обычно получается цензурированная версия по сравнению с вольностями, допустимыми раньше.

Вероятно, вы знакомы с тремя аспектами риторики: логосом (апелляция к логике), этосом (апелляция к авторитету оратора) и пафосом (апелляция к эмоциям). Или с пятью канонами: изобретение мысли (инвенция), её композиция (диспозиция), стиль (элокуция), запоминание (мемория) и произнесение речи (акция). Или, возможно, с жанрами: судебная риторика для вынесения решений в судах, совещательная риторика для определения будущих действий в собрании и эпидейктические речи для восхваления или порицания кого-либо. Сила и мощь риторики, которыми она когда-то обладала, если не принимать во внимание некоторые её пережитки, в значительной степени забыты.

Однако, забросив риторику, мы, к сожалению, забыли и важнейшие уроки, которые преподавала нам эта дисциплина: как и почему некоторые слова и способы коммуникации влияют на нас, вселяют в нашу голову идеи и определяют наши действия. Когда люди принимаются за изучение риторики, они заново открывают для себя эту сокровищницу прошлого и вспоминают то, что было забыто.

Человек знакомится с риторикой каждый раз, когда пытается абстрагироваться от сказанного или написанного, чтобы критически взглянуть на язык, как это сделали Сократ и Федр с речью о любви. Вместо того чтобы соглашаться или не соглашаться со словами, люди, изучающие риторику, анализируют влияние слов: почему они были выбраны и как они влияют на ход аргументации.

Другими словами, риторика – это метаязык, который описывает и объясняет, как работает язык. Грамматика – это ещё один вид метаязыка. Слова «существительное», «глагол» и «прилагательное» используются для описания других слов, которые называют людей, описывают их действия или характеризуют места или вещи и т. д. Логика – это тоже метаязык. Например, такие термины, как дедукция и индукция, описывают приёмы аргументации, которые, в свою очередь, наш язык применяет для построения логических доказательств. Хотя риторика объясняет трудные для понимания аспекты использования языка, она функционирует примерно так же, как грамматика и логика. Неудивительно, что грамматика, логика и риторика изучались вместе на протяжении всей своей долгой истории. Они назывались три́виум – три первоначальные гуманитарные науки и основа для всех остальных областей обучения.

Риторический метаязык предлагает способы описания различных процессов, которые происходят в речи, и определения механизмов, которые делают её эффективной и убедительной (или наоборот). Термины, которые сегодня изучаются как средства художественной выразительности на уроках литературы, такие как аллитерация, звукоподражание, аллегория, метафора, сравнение и так далее, возникли в древних трудах по риторике как риторические термины в противоположность литературным приёмам. До того как они приобрели репутацию эффективных стилистических украшений, они считались мощными инструментами влияния на мысли людей и их поступки. В дополнение к ним существовало бесчисленное множество других: гипе́рбатон, ана́фора, хиа́зм, си́мплока, не говоря уже о таких стратегиях аргументации, как теория стасиса и система общих мест, построение доказательств, методы подражания и запоминания и многое, многое другое. Риторы когда-то изучали и осваивали эти и множество других приёмов языка.

Риторика хранит в себе термины и лексику, которые исследователи накапливали на протяжении веков, чтобы описать приёмы, повышающие эффективность дискурса и убеждения. Риторика абстрактна: она не даёт определения существительным и глаголам, она устанавливает тонкие языковые шаблоны, которые склоняют людей поверить в то, что говорит оратор. Риторика обширна. Существуют тысячи терминов, изобретённых за века. Риторика постоянно пополняется. Исследователи и ораторы придумывают новые и интересные приёмы в речи, чтобы повысить её убедительность. Риторика – сложное и комплексное явление. Свидетельством умелого использования риторики служит то, что вы не заметили её приёмов. Если бы мы осознавали уловки оратора, его речь, вероятно, не оказала бы на нас сильного воздействия. Античные философы понимали это глубже, чем мы. Если бы мы вступили в спор с искусным античным оратором, то ни за что бы не победили. Мы даже не знаем основных правил игры.

С течением времени риторы пришли к выводу, что человеческое ухо естественным образом обращает внимание на определённые вещи. Оно ценит организованность. Ему нравится повторение. Его привлекает ритм. Его щекочут паузы. Его завораживают яркие описания. Оно хочет чего-то знакомого и предсказуемого, но в то же время неожиданного и спонтанного. И самое главное, оно обожает умелое, продуманное, комплексное использование всех этих элементов. Когда мы не можем точно объяснить, почему слова оратора вызывают у нас ком в горле, мурашки по телу или слёзы в глазах, или мы верим, что слова оратора – правда, это верный признак того, что риторические приёмы сработали.

Главная цель этой книги – предложить читателям новый способ мышления, который я называю риторическим. Риторическое мышление заставляет нас преодолевать нашу пассивную, бессознательную реакцию на язык и превращает её в активную и осознанную. Мыслящие риторически люди понимают, как работает убеждение, но не поддаются ему. Они не соглашаются с позицией, а оценивают способ, с помощью которого позиция преподносится как правильная. Мыслящие риторически люди не верят в то, что им говорят, а подвергают сомнению каждое слово. Прежде всего мыслящие риторически люди критичны; они используют теорию риторики для тщательного анализа «внутренней кухни» дискурса, целью которого является получить их согласие. Мыслящие риторически люди – чрезвычайно прихотливые слушатели.

В этой книге я делюсь с вами некоторыми из наиболее важных открытий о силе риторического мышления, которые мне удалось сделать с тех пор, как я начала изучать дисциплину более двух десятилетий назад. В каждой главе представлен метод или набор методов и приёмов риторического мышления для анализа спорных тем, над которыми мы зачастую размышляем, находясь в пределах нашего герменевтического круга, при этом не имея никаких инструментов, чтобы думать – причём самостоятельно! Раскрывая утраченные инструменты риторики, эта книга предлагает свежие способы мыслить по-новому. Вы узнаете, как определённые формы подачи информации могут стирать грань между правдой и ложью (глава 1). Как риторическое обрамление слов делает факты оспоримыми (глава 2). Как слова, которые могут показаться просто стилистическими или поэтическими приёмами, такие как нарратив и метафора, неявно влияют на то, что мы думаем и как действуем (глава 3). Как идеология скрывается в аргументах, которые мы приводим (глава 4). Насколько уязвимы для манипуляций наши эмоции и ценности (глава 5). И как умение формулировать правильные вопросы может задать новое направление самым ожесточённым спорам (глава 6).

Каждый риторический приём даёт нам возможность заглянуть в прошлое, а также по-новому взглянуть на будущее. Вместо того чтобы по привычке до посинения (или покраснения) лица утверждать, что ваша точка зрения – правда, а то, что вы отрицаете, ложно, вы сможете мыслить иначе, взглянуть на проблему свежим взглядом, не быть ни «за», ни «против». Методы риторического мышления позволяют понять, в чём именно заключаются различия точек зрения и откуда эти различия берутся в языке, а также выйти за рамки стандартной реакции «мы против них» или «правые против левых». Выводя вас за пределы чёрного и белого полюсов, искусство риторики поможет вам обнаружить третий, четвёртый или даже пятый способы мышления по тому или иному вопросу.

Эта книга писалась не с целью укрепить ваши идеологические интерпретации или подвергнуть критике интерпретации ваших оппонентов. Она не предназначена для того, чтобы научить вас защищать свою идеологию или опровергать позицию вашего оппонента. Она создана, чтобы показать вам, как проникнуть в ткань вашего мировоззрения и научиться мыслить с позиции риторики. Для этого она учит вас анализировать сам язык идеологии. Благодаря риторическому осмыслению наших идеологических предпочтений люди кардинально разных взглядов могут вести более эффективные и продуктивные разговоры по многим актуальным вопросам. В этой книге приводятся аргументы в пользу отказа от прежних установок: выбора стороны, оспаривания тезисов и злословия в адрес оппонентов, – и в защиту осознания того, как политическая идеология формирует нужные ей мнения и создаёт убеждения.

Эта книга предполагает, что вы, читатель, заинтересованы в проверке, а не просто в укреплении собственной позиции. Если вы больше заинтересованы в подтверждении своих убеждений, чем в понимании того, почему вы верите в то, во что верите, как ваши убеждения структурируются и распространяются или как вы пришли к вере в то, что принимаете за правду, то эта книга, вероятно, не для вас. Но если вы хотите развить критическое мышление для анализа своих убеждений и того, как вы их приобрели, по-новому взглянуть на долгий путь становления риторики, которую мы используем сегодня, и новые способы вести более продуктивные, гуманные и разумные разговоры с людьми, которые не разделяют вашу точку зрения, то вы пришли по адресу. В идеале мы предполагаем, что вы будете читать эту книгу вместе с людьми, которые не разделяют ваших взглядов. В этом случае в конце книги есть вопросы для обсуждения и советы, как мыслить риторически, которые должны помочь вам в любой дискуссии.

После прочтения книги вы не превратитесь в консерватора или либерала. Скорее вы лучше поймёте, как мнение приобретает убедительность, как не поддаться переубеждению и как более содержательно и интересно общаться с теми, кто занимает позицию, отличную от вашей. Вы станете критичнее подходить к тому, во что верите. И, возможно, поможете сократить пропасть, которая сегодня разделяет людей, используя силу риторики и способность взглянуть на проблему с разных сторон.

Глава 1. Сказка о двух правдах

Прошлое и настоящее

Нам трудно понять, каким потрясающим новшеством стала афинская демократия в своё время. В смене естественного принципа родства на искусственно сотворённый и более комплексный принцип социального сотрудничества как основы всех отношений в обществе древние греки выразили квинтэссенцию гуманизма. Демократия также заменила первобытное доминирование меньшинства над большинством и гегемонию, передававшуюся по наследству, на противоположное: власть большинства, вре́менную и регулируемую, когда лидер обязательно отвечал за свои поступки перед обществом.

Демократия в Афинах отличалась от современной демократической политики. Там не было политических партий, поэтому люди не придерживались определённой идеологии, как это принято в наши дни. А значит, афинская политика могла быть непредсказуемой. Политические решения, такие как основать колонию, изгнать гражданина, построить стену, отправить войска на защиту союзника и т. д., часто зависели от убедительности какой-либо речи или аргумента.

В афинской демократии V в. до н. э., как ни странно, не существовало элитарного государственного деятеля-демагога, который мог бы безоговорочно навязать свою волю или программу массам. Вместо этого любой гражданин, независимо от того, насколько высокопоставленным и высокородным он был (или, наоборот, он мог быть нищим простолюдином), должен был убедить своих сограждан в том, что его план действий превосходит те, которые предлагали его соперники. На каждом выступлении симпатию жителей нужно было завоёвывать заново. В отличие от современных политических партий, которые занимают несколько предсказуемые или предписанные позиции по конкретным вопросам, в афинской демократии всё решалось более или менее индивидуально. Исход решения зависел от того, какие аргументы люди приводили в тот момент и насколько убедительными могли быть. Отдельному государственному деятелю было бы практически невозможно получить от сограждан полное, всеобщее и окончательное согласие по всем вопросам и всем направлениям действий. Ему пришлось бы завоёвывать новую поддержку с каждой новой инициативой, как бы начиная каждый раз с нуля.

Каким бы притянутым за уши это ни казалось, в большинстве случаев ситуация была такова. Люди произносили глубокомысленные речи, взвешивали все «за» и «против», отвечали на аргументы своих противников, защищались от нападок и приводили доводы в пользу своего плана действий. Когда наступала очередь согражданина говорить, остальные слушали. Слушали внимательно, ведь другой оратор вполне мог привести более весомые аргументы, которые заставили бы слушателей скорректировать свою точку зрения. Могло оказаться, что у другого человека есть более аргументированный подход к проблеме, а значит, более разумный план действий.

На практике это означало, что в V в. в Афинах речь была хозяйкой положения, как и должно было быть, поскольку в демократических Афинах устная коммуникация вытеснила значимость родства. Основная идея заключалась в том, что каждый член общества, имеющий право голоса, мог внести полезный вклад в дебаты, способствуя выработке коллективной общественной мудрости и ответственности. Следовательно, человек мог стать политиком, даже популярным, не благодаря праву крови или рождения, а просто будучи хорошим оратором. Не обладая особым социальным статусом или положением, не занимая никаких политических постов и не имея военных достижений, человек мог выступить на собрании и убедить demos (то есть народ или граждан), что его аргументы обоснованны, что его слова правдивы и что его предложение – это лучший вариант действий. Конечно, система не была безупречна. Женщины не имели права голоса, общество было рабовладельческим, а гражданство имело очень малое количество людей. Тем не менее это была базовая система, руководствуясь которой демократические Афины принимали свои решения, и так на протяжении нескольких поколений город наслаждался безопасностью, богатством и, самое главное, свободой. По большей части система работала.

Но к концу V в., во время войны со Спартой, этот процесс претерпел значительные изменения. Афины стали принимать одно катастрофическое решение за другим в том числе и потому, что афинянам стало трудно отличать правду от лжи. Вся мудрость древних была поставлена под сомнение, и жители не могли понять, как выбрать действительно верное политическое решение. Робин Уотерфилд описывает политическую суматоху этих лет как эпидемию непостоянства и неуверенности:

В течение одного-двух дней в 433 г. до н. э. афиняне сначала проголосовали за то, чтобы не вмешиваться в дела Ко́рфу, а потом решили оказать помощь острову, который, как все догадывались, станет причиной Пелопоннесской войны. В 430 г. они сместили полководца Перикла, но в следующем году восстановили его в должности. В течение двадцати четырёх часов в 428 г. они изменили свое мнение о том, какому наказанию подвергнуть город Митили́ни. В 415 г. они от всей души поддержали сицилийскую кампанию, но после её провала отреклись от ответственности[13].

Затем, всего через 200 лет после своего возникновения, афинская демократия рухнула.

Ослабленный многолетними войнами, болезнями и перебоями в продовольствии, город стал грустной пародией на себя к концу V в. до н. э. Ещё до того, как их военная удача пошла на спад, Афины потеряли не менее четверти населения из-за чумы. Под конец войны спартанцы лишили Афины доступа к запасам зерна, что привело к голодной смерти большого числа горожан. Древнегреческий историк Ксенофо́нт так описывал этот конец: «Афиняне, осаждаемые с суши и с моря, оказались в безвыходном положении: у них не было ни флота, ни союзников, ни провианта. Они страшились того, что им придётся, по-видимому, пережить все те ужасы, которым они прежде подвергали другие народы»[14]. С каждым днём всё больше и больше людей умирало от голода. И вот в 404 г. до н. э. они капитулировали. Когда Афины окончательно пали, Спарта захватила флот города и разрушила длинные стены, которые укрепляли его и обеспечивали выход к морю – его торговой артерии.

Серьёзнее всего пострадала политическая сфера: афинская демократия была уничтожена, и Спарта отдала власть в руки Тридцати тиранов, отобранных из числа богатой афинской знати. Они правили огнём и мечом: в ярости приговаривая к казни без суда и следствия всех, кого считали врагами. Первым делом тираны арестовали и казнили тех членов общества, которые, по их мнению, противостояли им во времена демократии, впоследствии конфисковав их имущество. По одной из оценок, тираны казнили 5 % всего населения Афин менее чем за восемь месяцев. Казнь в Афинах была жутким делом. Если вы не могли позволить себе оплатить дозу ядовитой цикуты, вас привязывали к деревянной доске, надевали кандалы на шею, запястья и лодыжки и оставляли под открытым солнцем умирать медленной мучительной смертью.

Это был безжалостный и жестокий режим, резко контрастировавший со свободой, которая была характерна для афинской демократии. Граждане, которые когда-то стояли у рулевого весла демократии, были лишены своих прав и имущества. Там, где раньше они имели полное право участвовать в собраниях, присутствовать, выступать, обсуждать и голосовать по разным государственным решениям (о подписании договора, вступлении в войну, начале новой кампании, установлении дипломатических отношений или жаловании гражданина наградами и почестями), теперь они должны были бояться за свою жизнь, жизнь семьи и имущество. Тридцать тиранов «вошли в историю Европы как первые, кто заставил сограждан жить в страхе перед утренними облавами»[15]. Если вы были бедны, то, скорее всего, умирали на улицах от голода, не имея возможности пожаловаться на несправедливость, которую вы терпели от рук тиранов, поскольку одним из их первых шагов было упразднение народных судов, где старались обеспечивать демократические права даже для самых бедных граждан.

Как такое случилось? Что развалило первую демократию западноевропейской культуры всего через 200 лет после её рождения? И почему?

Ответ, конечно, неоднозначен. Империи растут и рушатся, и чем больше империя, тем сложнее её сохранять. Олигархи на столь плодородной почве умножают богатства и власть, не особо заботясь, приведут ли их действия к гибели демократии. Это понятно даже тому, кто лишь поверхностно знаком с историей, не говоря уже о тех, кто ежедневно просматривает ленту новостей. Падению Афин же предшествовали нестандартные обстоятельства: на протяжении нескольких лет до краха демократии правда не торжествовала.

В преддверии войны со Спартой произошёл масштабный скачок в развитии: в Греции появилась письменность, которая навсегда изменила значение понятия «правда», создав серьёзные политические проблемы. Рост грамотности был афинской версией революционного изобретения Гутенберга[16] или интернета. Письменность безвозвратно расширила возможности применения языка, что затруднило отделение факта от вымысла, правды от лжи, потому что поставила сложный вопрос о том, что вообще значит «правда». То есть письменность изменила отношения между языком и пониманием правды, и теперь афиняне не могли даже сформулировать правдивое высказывание. Раньше безусловность этого термина была просто ощутима и понятна.

Этот вопрос остаётся актуальным и для нас. Что есть правда?

Что есть правда?

Многим этот вопрос кажется абсурдным. Разве существует человек, который не знает, что такое правда?

Послушайте.

Мы склонны считать правду настолько безусловной, определённой, абсолютной, что не думаем, будто она может меняться или эволюционировать, как, скажем, меняются стандарты красоты, правила этикета, модные тенденции или способы ухаживания за понравившимся человеком. Но, пожалуй, один из самых интересных аспектов правды – это насколько сильно менялась её суть с течением времени[17]. Те, кто изучает риторику, не могут не заметить этого явления. Сегодня правда разговаривает намёками, как когда-то викторианская девушка платками[18], хотя раньше она, подобно прогрессивным барышням, была напористой и высказывалась прямо.

Эту разницу можно заметить на конкретных примерах. Как правило, сегодня правда – это понятие, существующее в рамках языка. То есть мы используем язык, говоря либо то, что соответствует действительности, либо то, что не соответствует ей. Когда я говорю: «Мой кофе остывает», – я использую язык для описания чашки кофе, стоящей на моем столе; утверждение является правдой, если кофе остывает, и ложно, если нет. Таким образом, категории правдивости и ложности отражают аспект использования языка для описания мира в данных категориях. В итоге для нас:

• Правда существует только в языке.

• Язык существует для описания мира.

• Значит, правда есть правдивое описание мира.

Так было не всегда. На самом деле современное представление о правде не было таковым для обычного человека, жившего в Древней Греции до V в. до н. э.

Хотя правда для древних греков также жила в речи и языке, устный язык до появления письменности не функционировал как средство отображения мира. Скорее он открывал определённые аспекты этого мира для восприятия человека или скрывал их от него. Если я рассказываю вам о своём кофе, я обращаю на него ваше внимание. Вероятно, вы вообще не заметили бы мой кофе, если бы я не заговорила о нём. По сути, для вас он мог бы и не существовать. Мои слова о нём – это то, что открывает его для вашего восприятия, что даёт ему возможность войти в ваше сознание. Такой была правда. А если я вообще не говорю о своём кофе или рассказываю о чем-то другом, чтобы вы не заметили мою чашку, можно сказать, я скрываю её от вас. В итоге для древних греков:

• Правда существовала только в языке.

• Язык существовал для того, чтобы показывать или прятать вещи от сознания людей.

• Значит, правда делает вещи видимыми для сознания людей.

Сегодня мы считаем правду и ложь антонимами. Но они стали противоположностями после Платона. Для греков до Платона «правдивое и скрытое» и «точное и ложное» были безусловной парой противоположностей в языке. Именно письменность впервые выдвинула идею о том, что верное описание мира является функцией языка. Таким образом, произошло «смещение», и правда стала противоположностью лжи[19].

Чтобы понять, как и почему это произошло, сначала нужно понять, что до появления и распространения письменности и грамотности люди использовали язык по-другому. В ранней греческой культуре люди говорили запоминающимися, шаблонными и повторяющимися фразами, чтобы информация легко усваивалась и запоминалась. Эта традиция не совсем потеряна для нас сегодня. Моя бабушка, выросшая в бедном и относительно неграмотном городке в сельской местности юго-восточного штата Южная Каролина в начале XX в., всё ещё сохраняла в своём разговорном репертуаре некоторые из языковых формул, имеющих форму таких поговорок, как «штопай дыру, пока невелика», «тише едешь – дальше будешь», «лучше синица в руке, чем журавль в небе», «не выплёскивай ребёнка вместе с водой» и т. д. Эпическая поэтическая традиция (например, поэмы «Одиссея» и «Илиада» Гомера) сохраняла древнюю мудрость и прописные истины: историю, обычаи, этику и социальные кодексы. Ахилл был не просто Ахиллом, а «храбрейшим Ахиллом», потому что воплощал само представление общества о храбрости. Одиссей был не просто Одиссеем, а «мудрым Одиссеем», потому что был воплощением сообразительности и житейской мудрости. Не только автор эпической поэмы, но и культура в целом были заинтересованы в повторении общепринятой мудрости и, по словам критика риторики Уолтера Дж. Онга, в том, чтобы «снова и снова произносить то, что изучалось в поте лица веками»[20]. В таком контексте было бы очень рискованно говорить что-то другое, играть с языком или вводить новшества, потому что терялись бы знания, которые кропотливо собирались от столетия к столетию. Это было бы равносильно уничтожению самой мысли или знания об Ахилле. Он стал бы просто еще одним «неизвестным героем». Новые истории, конечно, можно было вплести в старые, но даже лучшие поэты не могли выразить всё нужное сразу. Устное творчество копило истории разумно, медленно и прежде всего с глубочайшим почтением.

Люди, не умеющие писать, совершенно по-другому воспринимали язык (в отличие от грамотных). Неграмотные слушатели сопереживали рассказывающим и эмоционально присутствовали в истории. Чувство единения, рождённое общим восприятием звука, возникало у говорящих и слушающих. Звук исходит из тела одного человека и входит в тело другого; сознания говорящих и слушающих вовлечены в общий физический речевой акт. Следовательно, слова обладали огромной властью над аудиторией. Как описывает Онг, в устных культурах, где слова существуют исключительно как звуки, «без всякой опоры на какой-либо визуально воспринимаемый текст и без осознания даже возможности существования такого текста, восприятие речи глубоко проникает в человеческое ощущение реальности»[21].

До повсеместного распространения грамотности слушатели были заворожены магией поэтического языка, и слушание таких поэтов, как Гомер, вводило людей в состояние почти транса. Это было «полное погружение в эмоциональное и телесное сопереживание»[22].

Слушатели Гомера, примерно 700 лет до н. э.[23]

Это было похоже на сексуальное возбуждение или физическое влечение. Грань между сексуальной стимуляцией и эйфорией от слов была очень тонкой для древних людей. Поэзии было крайне важно оказывать такое физическое воздействие на слушателей, потому что она отвечала за сохранение всей культуры: её законов, обычаев и истории. Работа языка заключалась в том, чтобы околдовывать людей. Общество строилось на этом. Правда должна быть прямой и напористой.

Появление письменности резко изменило ситуацию. Хотя люди в Греции знали о письме уже несколько сотен лет и примерно с VIII в. до н. э. в стране было несколько грамотных писцов, не так много людей умели читать и писать до V в. до н. э., когда быстрое процветание Афин привело к стремительному распространению грамотности. Ко времени жизни и творчества Платона в конце V – начале IV в. грамотность и письмо прочно вошли в употребление. Грамотность изменила отношение людей к языку, а значит, к правде[24].

С распространением письменности поэзия больше не несла тяжёлое бремя сохранения знаний целой культуры. Вместо того чтобы поддаваться чарам мерного и неторопливого стихотворного ритма поэм Гомера в исполнении профессионального сказителя, греки времён Платона умели читать их сами. Они могли абстрагироваться от устного исполнения и изучать не только то, что было сказано, но и то, как это было записано. Они могли оценить язык поэмы. Развернув папирусный свиток, они могли указать на конкретные строки поэмы, которые вызывали у них чувство умиления, и начать строить гипотезы о том, как и почему язык произвёл такой эффект. В двух словах это и есть риторика. Риторика родилась в то же время, когда появилось новое понимание правды. Она перестала действовать напористо и начала ронять носовые платочки, словно викторианская скромница.

Кажется вполне логичным, что письменность и грамотность заставляют людей думать о языке, а значит и правде, как о способе описания и обозначения мира. В таких языках, как греческий, и других индоевропейских языках письменные символы визуально представляют устные звуки. Как только письменность получила широкое распространение, язык, который всегда жил исключительно в устной речи и произносимых звуках, стал восприниматься как знаковый и репрезентативный. Если до появления грамотности люди, возможно, интуитивно чувствовали, что язык относится к миру, то после распространения грамотности у них появилась чёткая теория, объясняющая, как язык связан с миром. Они придумали существительные для обозначения предметов и глаголы для обозначения действий. Но это было только начало. Как только язык начал соотноситься с восприятием мира, стало возможным думать о правде как о репрезентативной и символической. Благодаря письменности язык стал пониматься как визуализация звука. Письменность утвердила идею, что правда – это верное высказывание средствами языка. Случилась революция понимания правды.

С практической точки зрения это означает, что те повседневные идеи о правде, в которые мы по умолчанию верим, не являются естественными или врождёнными. Скорее они исторически развивались в ответ на новое понимание языка. И это не произошло само по себе. Отнюдь! Эта новая модель правды – та самая модель, которую мы носим в себе сегодня, – возникла потому, что Платон буквально изобрёл её. И хотите верьте, хотите нет, он сделал это по явно политическим причинам.

Правда или победа?

Именно Платон изобрёл новое понимание языка как представления о мире, а не как способа сделать что-то «видимым» для восприятия человека, чтобы его можно было воспринять[25]. Как Платон это сделал – длинная история (и тема для гораздо более толстой книги![26]). Важнее всего для нас, почему он это сделал.

Платону пришлось выработать новое понимание языка и правды из-за политики его времени или, точнее, времени его учителя Сократа, поскольку большинство диалогов Платона происходит во время войны со Спартой или в её преддверии. Платон считал, что проблема с неоднозначностью правды в условиях запутанной политики войны была порождена группой богатых и влиятельных философов и преподавателей красноречия, называемых софистами. Снова и снова в диалогах Платона Сократ вступает в спор о правде с софистами или их последователями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Библейский пояс – регион в США, в котором одним из основных аспектов культуры является евангельский протестантизм. Ядром Библейского пояса традиционно являются южные штаты. Евангельские христиане исповедуют спасение только через веру в Иисуса Христа, а единственным авторитетом в вопросах веры и практической жизни признают каноническую Библию. – Здесь и далее примечания редактора.

Вернуться

2

Rasmussen Reports, “Many Voters View Political Opponents as America’s Enemy,” December 27, 2022, www.rasmussenreports.com/public_content/politics/biden_administration/many_voters_view_political_opponents_as_america_s_enemy.

Вернуться

3

Michael Dimock and Richard Wike, “America Is Exceptional in the Nature of Its Political Divide,” Pew Research Center, November 13, 2020, www.pewresearch.org/fact-tank/2020/11/13/america-is-exceptional-in-the-nature-of-its-political-divide/.

Вернуться

4

Поколение X – термин, применяемый к поколению людей, родившихся примерно с 1965 по 1980 г.

Вернуться

5

Ураган «Катрина» – самый разрушительный ураган в истории США, который произошёл в конце августа 2005 г. От суммарных последствий техногенных аварий, разливов нефти, а также роста преступности и беззакония, вызванных ураганом, погибли 1836 человек, а экономические потери достигли $125 млрд.

Вернуться

6

Fox News – американский информационный канал, который придерживается консервативной ориентации, близок к Республиканской партии США.

Вернуться

7

Fairleigh Dickinson University, “What You Know Dependson What You Watch: Current Events Knowledge Across Popular News Sources,” Mind Poll, May 3, 2012, http://publicmind.fdu.edu/2012/confirmed/.

Вернуться

8

Martin Heidegger, Being and Time, trans. John Macquarrie and Edward Robinson (New York: Harper and Row, 1962).

Вернуться

9

Тест для исследования психики и её нарушений, опубликованный швейцарским психиатром и психологом Германом Роршахом в 1921 г. Испытуемому предлагается дать интерпретацию симметричных относительно вертикальной оси чернильных клякс – испытуемый должен назвать любое возникающее у него слово, образ или идею. Тест основан на предположении, согласно которому человек «видит» в кляксе то, что определяется особенностями его личности.

Вернуться

10

В книге автор использует слово «риторика» в следующих значениях: с одной стороны, «филологическая дисциплина, изучающая искусство речи», «правила построения художественной речи», «ораторское искусство», «мировоззрение», «красноречие», а с другой – «слова», «конкретная речь или заявление конкретного человека», «нарратив» и «демагогия».

Вернуться

11

Thomas Cole, Origins of Rhetoric in Ancient Greece (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1990).

Вернуться

12

Aristotle, On Rhetoric: A Theory of Civic Discourse, trans. George A. Kennedy (New York: Oxford University Press, 2007), 1.1.5.

Вернуться

13

Robin Waterfield, Why Socrates Died (London: Faber and Faber, 2009), 140.

Вернуться

14

Xenophon, The Landmark Xenophon’s Hellenika, ed. Robert B. Strassler (New York: Anchor Books, 2010), 2.2.10.

Вернуться

15

Waterfield, Why Socrates Died, 125.

Вернуться

16

Иоганн Гутенбе́рг – немецкий первопечатник, который в 1440-х гг. создал инновационный способ книгопечатания: страница текста отпечатывалась не с цельной вырезанной деревянной доски, а с набора, составленного из раздельных разборных элементов литер, чтобы, отпечатав страницу и рассыпав набор, отпечатать страницу с другим текстом из тех же самых литер.

Вернуться

17

Michel Foucault, “The Discourse on Language,” in Archaeology of Knowledge, trans. A.M. Sheridan Smith (New York: Pantheon, 1972).

Вернуться

18

В период правления английской королевы Виктории, длившийся с 1837 по 1901 г., существовало тонкое искусство флирта: например, чтобы сказать «я люблю тебя», нужно было провести по щеке носовым платком, покрутив носовой платок в левой руке, можно было подать избраннику сигнал уйти, а уронив платок, показать своё дружеское расположение.

Вернуться

19

Martin Heidegger, “Plato’s Doctrine of Truth,” in Pathmarks, ed. William McNeill, trans. Thomas Sheehan (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998), 155–182.

Вернуться

20

Walter J. Ong, Orality and Literacy: The Technologizing of the Word (New York: Routledge, 2002), 41.

Вернуться

21

Ong, Orality and Literacy, 72.

Вернуться

22

Eric Havelock, Preface to Plato (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998), 152.

Вернуться

23

Photo credit: Robert Altman/Michael Ochs Archives via Getty Images.

Вернуться

24

Havelock, Preface to Plato.

Вернуться

25

Plato, Sophist, trans. Nicholas White (London: Hackett, 1993).

Вернуться

26

Robin Reames, Seeming and Being in Plato’s Rhetorical Theory (Chicago: University of Chicago Press, 2018). Makes a great stocking stuffer.

Вернуться