Ян Конов
Королевство Суоми

Глава 1

Легкий весенний ветерок нежно гладил водную гладь Выборгского залива, оставляя на ней небольшую рябь. Сквозь прозрачную воду было видно, как щука плавает вокруг крючка, помахивая изящным раздвоенным хвостиком.

– «Эта чертова рыбина или совсем глупа и не видит наживку, или слишком умна, и понимает, что под наживкой крючок», – подумал Марти, глядя в воду.

Марти Риссанен был сыном рыбака, и от переизбытка рыбы в своей недолгой жизни, терпеть не мог рыбалку и все, что с ней связано, но эта проклятая щука сама начала его дразнить, выпрыгивая из воды прямо перед лодкой, когда он возвращался с островов после неудачной охоты. Таким шансом пренебрегать нельзя, – если природа что-то дает, нужно это принимать с благодарностью, а не воротить нос. Тем более, что стыдно взрослому парню возвращаться с залива с пустыми руками. Марти остановил лодку, поднял со дна небольшую ивовую удочку и, надев на крючок скомканный хлебный мякиш, закинул его в воду. Сейчас у щуки идет весенний жор, поэтому она не должна побрезговать даже вегетарианским блюдом. Наконец нерешительная (или просто глупая) рыбина подплыла к крючку и стала тихонько клевать. Поплавок, сделанный из винной пробки и гусиного пера, целиком ушел в воду, и Марти резким движением подсек. Через несколько секунд крупная щука уже билась на дне лодки. Марти успокоил рыбу ударом кулака и, осторожно достав из зубастой пасти крючок, засунул добычу в старый пеньковый мешок.

Теперь уже можно было возвращаться домой с чистой совестью. Мать, конечно, найдет к чему придраться – ей хоть тюленя притащи, все равно будет обвинять в безделье и тупости. После смерти отца козлом отпущения в семье являлся старший брат Рихард, который по причине колючего характера и авантюрного склада ума постоянно попадал в различные переплеты, но тот с началом войны сбежал в Германию, и вакансия главного бездельника и тупицы оказалась открытой. Теперь Марти, как единственный сын, был вынужден в одиночку выслушивать бесконечные упреки старой Лайны, известной своим скверным характером на всю Карниллу.

Положив удочку, Марти уселся на скамью лицом к корме и взялся за весла. Он плыл большей частью наугад – смотреть на ориентир в виде остроконечной ели, возвышающейся на противоположном полуострове, из-за ярких солнечных лучей, было почти невозможно. Вскоре лодка под приятный скрип уключин и легкий плеск волн, подошла к массивной деревянной пристани. Раньше на ее месте стоял старый почерневший причал, построенный еще в середине прошлого века, но незадолго до войны в Карниллу приехали солдаты с огромным обозом из лошадей и автомобилей. На все вопросы любопытствующих местных жителей солдаты отвечали шутливо и уклончиво, а командующий ими суровый полковник с огромными усами, как только видел, что кто-нибудь из местных пристаёт к солдатам с расспросами, сразу подбегал и грозно шипел на своих подчиненных. Местным же, учтиво, но со скрытой угрозой, зловещим шепотом сообщал на ломаном финском языке заученную фразу, что цели сего мероприятия засекречены и огласке не подлежат. За несколько дней солдаты построили крепкую новую пристань, на которую ходила любоваться вся Карнилла. Затем из Выборга пришел маленький буксир с баржей. В обстановке мнимой секретности солдаты грузили на баржу кирпичи и другие стройматериалы. Когда баржу нагрузили, маленький буксир, потащил ее от причала. Переплыв через пролив, буксир остановил баржу около одного из островов, и солдаты принялись ее разгружать, унося свои секретные грузы в лес. Вскоре выяснилось, что на острове строят военные укрепления, и высадка на нем для гражданских теперь запрещена. Жители немного поворчали и успокоились – островов на заливе еще много. Оставалось только загадкой, зачем в таком тихом месте, где войны не было уже более ста лет, ставить фортификационные сооружения. Правда выяснилась только когда через несколько месяцев началась Империалистическая война.

Привязав лодку к гладкому сосновому бревну, служившему опорой пристани, Марти закинул на плечо старенькую винтовку Бердана, взял в руку мешок со щукой и ловко выбрался из лодки на причал. После долгой рыбалки его приятно покачивало – ногам было непривычно стоять на твердой опоре. Домой идти ужасно не хотелось. Марти даже подумал развести костер на берегу и зажарить на нем щуку. После ужина можно было бы закутаться в плащ и поспать в лодке под приятное укачивание волн, а домой явиться поздно вечером, когда мать уже ляжет спать, тем самым избежав нападок с ее стороны. Однако он вспомнил, что у него закончился хлеб, а рыбу без хлеба он не любил. Тяжело вздохнув, сокрушаясь по поводу несостоявшегося пикника на природе, Марти вальяжной походкой моряка побрел по пристани к берегу. Не доходя до конца причала, он спрыгнул на мягкий прибрежный песок и пошел в сторону дома. Под ногами хрустел широкий пласт сухого тростника, прибитого на середину пляжа во время весеннего половодья. Из песка прорастали бирюзовые ростки ранней осоки, а на низких из-за постоянного ветра кустах шиповника, распускались первые листья – скромная северная флора, застоявшаяся во время долгой северной зимы под полуметровым снежным покровом рвалась наверх, к солнцу, и, словно не доверяя весне, спешила как можно скорее пройти все стадии своего роста, чтобы успеть в полной мере насладится жизнью. Преодолев пляж по диагонали, Марти ступил в сосновую рощу. Здесь еще наблюдались следы недавней зимы – в тенистых низинах серыми пятнами искрился в лучах заходящего солнца грязный слежавшийся снег. Дом Риссаненов находился в паре сотен метров от причала в глубине леса. Благодаря лесу во дворе дома никогда не бывало ветра. Даже во время шторма можно было стоять во дворе и курить папироску, не опасаясь, что ветер ее затушит, в то время как над головой верхушки вековых сосен гнулись и трещали, словно тонкие рябиновые кусты.

Пройдя мимо дома Лаппалайненов, находящегося по соседству с домом Риссаненов, Марти по привычке украдкой бросил взгляд во двор. Отец семейства – Саму, сидел на скамье рядом с крыльцом и распутывал рыбную сеть, а младшие дети – Пааво и Хелла, возились с щенятами, пищащими в старом деревянном корыте. Саму, увлеченный своим занятием, не заметил Марти, чему последний был несказанно рад: иначе пришлось бы подойти поздороваться и выслушать новости об очередных успехах его старшего сына Петри, который, если верить восторженным рассказам отца, стал в городе большим человеком. Каждый раз Марти, слушая очередную хвалебную речь, почтительно кивал и лицемерно восхищался успехами своего соседа, но внутри еле сдерживался, чтобы не ввернуть в разговор какую-нибудь ехидную остроту, подвергающую глубоким сомнениям таланты и заслуги главного карниллского революционера. Таких острот на языке Марти вертелось немеренно, но удерживало его не только уважение к Саму и его семье – в глубине души Марти понимал, что Саму прав: Петри действительно молодец – он силен, храбр и умен. Пытаясь его очернить, Марти будет выглядеть жалким завистником и не вызовет ничего, кроме презрения.

Марти и Петри дружили с раннего детства еще с тех времен, когда их матери, разродившиеся с разницей в два месяца, вместе любили сиживать вечерами на скамейке перед домом Лаппалайненов и обсуждать нехитрые сельские сплетни, пока их маленькие сыновья ползали в грязи и играли с шишками и деревяшками. Затем Марти и Петри самостоятельно бегали по лесу, ходили на рыбалку, мастерили примитивные сабли и луки, играя в диких индейцев и храбрых контрабандистов. Потом вместе ходили в народную школу, что располагалась в соседней деревне Нисолахти. Путь до школы занимал более двух верст, но друзьям он никогда не был в тягость – живописная извилистая дорога шла по лесу, в котором всегда было много удивительного – особенно интересно ребятам было небольшое сельское кладбище, находящиеся справа от дороги. Марти и Петри любили походить между могил, покурить самокрутки на какой-нибудь удобной примогильной скамеечке, и, обсуждая тщетность бытия, посмеяться над суеверными стариками, боящимися смерти и вымышленных существ. Зимой путь в школу был еще интересней – друзья неслись по извилистой дороге, уходящей то вверх, то вниз, на легких финских санках, обгоняя и подрезая друг друга. Когда друзья подросли, Петри предложил Марти переехать в Выборг и устроиться на пивоваренный завод. Там работал и неплохо зарабатывал его двоюродный брат Арто. Марти и Петри завидовали Арто, который жил в городе, в собственной комнате на пятом этаже каменного дома, вечерами сидел в трактире с веселыми друзьями и красивыми девушками. В Карнилле у всех жителей было только две дороги – стать рыбаком или крестьянином. Молодым романтикам, грезящим красивой жизнью и великими подвигами, крайне неприятно было осознавать, что через какой-нибудь десяток лет они будут выглядеть в точности, как их отцы – насквозь пропахшими рыбой угрюмыми деревенскими мужиками с рано постаревшими обветренными лицами.

На заводе Марти и Петри понравилось – неплохая зарплата придавали чувство уверенности и собственной значимости, а когда друзья сошлись с подпольным кружком революционеров, в жизни, помимо работы и развлечений, появился еще и риск. Конечно, проповедовать революционные идеи в Великом Княжестве Финляндском было намного безопасней, чем в Петрограде или других русских городах, но вероятность оказаться в тюрьме все равно присутствовала, что подтверждалось периодическими арестами товарищей. Постоянное чувство опасности придавало и без того веселой молодой жизни небывалую остроту ощущений.

Петри, как наиболее красноречивый, вел агитацию среди рабочих и распространял прокламации. Марти же, как более хозяйственному, было доверено варить гектограф, для чего нужно было скупать в разных аптеках желатин и глицерин. Раз в неделю, в маленькой комнатке, которую они с Петри снимали в доходном доме с видом на глухую стену, Марти плотно зашторивал окна и растапливал голландскую печь, смешивал на черном противне сироп глицерина с водой и ломтиками желатина. Затем ставил готовую смесь на огонь. Через некоторое время гектограф снимался с плиты и ставился на стол. Далее за дело брался Петри: приложив отпечатанную в Петрограде прокламацию к гектографу, он с несвойственной ему дотошностью проверял, четко отпечатались ли на его поверхности все буквы, и затем уже прикладывал по очереди чистые листы бумаги. За один раз удавалось напечатать несколько десятков прокламаций, которые потом гуляли по рукам выборгских рабочих и служащих.

Февральскую революцию ребята восприняли как личную победу и горячо этому радовались, расхаживая по городу с красными бантами на лацканах пиджаков. Революционная деятельность теперь была декриминализирована и переродилась в общую национальную идею. Если раньше политикой интересовались только рабочие революционеры и интеллигенция, то сейчас в партиях и их программах разбирался каждый портовый грузчик. Все бесконечно что-то обсуждали на непрекращающихся митингах и собраниях. Марти и Петри на правах старых революционеров, боровшихся с режимом еще когда это не было безопасно, постоянно приглашались на различные мероприятия для выступления. Выступал обычно Петри – Марти не любил публичность и не умел держаться на трибуне. Тем более, что после пламенных речей Петри добавить было особо нечего.

А затем появилась Силви.

Эту миниатюрную блондинку привел в трактир Борхарда на Епископской улице один из товарищей с механического завода, крупный и молчаливый Тахти Раяла, представив своей сестрой. Марти в тот день почти не слушал своих соратников, спорящих о грядущих выборах в Учредительное собрание, а целый вечер общался только с ней. Силви мило с ним кокетничала, а когда пришло время идти домой, попросила Марти ее проводить. В тот день он остался у Силви на ночь. Затем они начали встречаться. На втором месяце их романа Марти стал замечать, что Силви заигрывает с Петри. Петри за кружкой пива как-то и сам признался, что Силви делает ему недвусмысленные знаки внимания. Марти тогда фыркнул и ответил, что тот о себе слишком большого мнения, хотя понимал, что его друг прав, тем более что в сравнении с ним Марти сильно проигрывал: Петри был красивее, умнее и наглее него. Марти начала тяготить его легкомысленная девушка, и идя с утра на завод, он нередко вспоминал ее с брезгливым отвращением. Однако, когда поздним вечером Силви брала захмелевшего Марти под руку и выводила из трактира на темную Епископскую улицу, он не думал ни чем другом, кроме ее точеного профиля и стройных маленьких ножек, стучащих каблучками по древней мостовой.

Однажды вечером, как только Марти, отоспавшийся после ночной смены, вошел в трактир, один из его товарищей – болтливый и вертлявый Инту, вечно сующий нос не в свои дела, подсел к нему за стол и с выражением глубочайшей скорби на вытянутом лице, которое от этого казалось еще длиннее, поведал товарищу, что сегодня Петри ночевал у Силви после вчерашней веселой попойки. Рассказывая об адюльтере, Инту, для большего эффекта, периодически делал звенящие театральные паузы, тяжело вздыхал и дружески похлопывал Марти по плечу, прося его не сильно убиваться. Марти убиваться и не собирался, хотя ему было обидно за предательство со стороны девушки и, особенно со стороны друга. Он и раньше понимал, что Силви – особа ветренная, и рассчитывать на ее верность было бы глупо.

Однако, общественная мораль требовала, чтобы Марти страдал и страданиями своими доставлял удовольствие столпам этой морали – таким двуличным сплетникам как Инту, которые будут его лицемерно утешать, радуясь в душе чужому несчастью. Высшей же целью подобных кровопийц всегда было сподвигнуть обманутого и раздавленного человека на какой-нибудь импульсивный ужасный поступок. Вот если бы Марти в порыве ярости зарезал Силви или Петри, а еще лучше обоих, ну или хотя бы сам бы бросился с башни святого Олафа… То-то была бы история! Вероломно обманутый жених, каким по мнению общества являлся Марти, чтобы сохранить уважение в обществе, должен был совершить что-нибудь ужасное или глупое. Марти благоразумно выбрал второй вариант – поступил как истеричный подросток: бросил работу, купил на рынке подержанный велосипед «Дукс», о котором давно мечтал, и уехал на нём обратно в деревню.

Через неделю он понял, что погорячился – надо было не идти на поводу у провокатора Инту, а просто плюнуть на все и жить дальше. После города, уже позабытая сельская жизнь показалась ему ужасно скучной и тоскливой. В итоге получилось то, чего добивался Инту – не хотевший страдать Марти был вынужден под гнетом общественного мнения изобразить страдание, для чего вернулся в деревню, где теперь страдал уже по-настоящему. И никакая любовная истома не могла сравнится по тоскливости с длинными темными деревенскими вечерами под завывания ветра и бесконечный стук дождя по крыше. Тем более, что в стране в это время начались крупные исторические события – вслед за Октябрьской революцией, о которой давно грезил Петри и другие товарищи, Финляндия объявила о своей независимости и новая русская власть эту независимость признала. Марти понимал, что место молодого романтика сейчас не в деревне, а там, где вершится история – в Выборге, а еще лучше в Гельсингфорсе или Петрограде. Однако, поразмыслив, он рассудил, что раз колесо истории крутится я с такой невиданной ранее быстротой и, судя по всему, останавливаться не собирается, то великих исторических событий на его век еще хватит, и ничего ужасного не произойдет, если он пропустит парочку из них. Слишком уж пафосно он уехал из города, чтобы теперь прибежать обратно из-за какой-то революции – для солидности нужно выждать время либо дождаться более веского повода.

В Карнилле, конечно, все тоже обрадовались долгожданной независимости. В Нисолахти у кирхи даже прошел небольшой митинг, на котором выступал приехавший из Гельсингфорса представитель Сената. Размахивая тонкими руками, торчащими из широких рукавов бобровой шубы, оратор рассказывал крестьянам и рыбакам о том, какие блага их ждут теперь, когда священная земля Суоми наконец-то сбросила вековые оковы российского рабства. Через месяц на том же месте вновь состоялся митинг, на котором выступал уже депутат Выборгского Совета Петри Лаппалайнен. Легко вскочив на штабель с досками, он рассказывал своим землякам, что скоро не будет ни богатых не бедных, а потом вообще и деньги отменят. Люди слушали Петри и недоверчиво ухмылялись – слишком уж красиво описывал ближайшее будущее молодой Лаппалайнен. Богатый столичный хлыщ, выступавший до него, хоть и вызывал отвращение, но он был привычным персонажем, то есть почти родным. Петри же, несмотря на своё карниллское происхождение, теперь ассоциировался с чем-то новым и неведомым. А нового и неведомого люди привыкли опасаться. Марти на митинге не был – с утра охотился на островах. По рассказам очевидцев, вместе с Петри приезжали несколько молодых ребят, среди которых была красивая маленькая блондинка в кожаной куртке и фуражке с красной звездой. Марти догадался, что это Силви, но отнесся к этому равнодушно. Даже пожалел, что пошел на охоту. Сидя на скамье перед домом и глядя на трех подстреленных за сегодня зайцев, он с грустью думал – «дались мне эти паршивые зайцы, лучше бы на митинг пошел – тогда бы ребята позвали меня с собой в Выборг, и я бы согласился». Бежать за выборгскими революционерами вдогонку Марти не посмел, посчитав такой порыв противоречащим его гордости, и потому решил возвратиться в город весной.

Однако, к середине весны Марти так и не решился вернуться в Выборг: теперь ему было стыдно перед товарищами за свое мальчишеское поведение, побудившее его все бросить и сбежать в деревню. Поэтому он постоянно откладывал своё возвращение под вымышленными предлогами: то внушал себе, что нужно подлатать крышу, то просмолить лодку. Последнюю неделю он уже ленился сочинять оправдания своему малодушию и никаких дел даже не придумывал, однако пообещал себе до конца весны уехать из Карниллы.

***

Выйдя к своему дому, Марти обошел его и увидел со стороны дороги стоящий перед крыльцом незнакомый автомобиль с открытым верхом. Такие красивые авто Марти видел разве что в Петрограде, куда в прошлом году вместе они вместе с Силви и Петри ездили на поезде. Автомобиль блестел на солнце лакированными боками, выкрашенными в приятный бежевый цвет, а золотистую крышку его радиатора венчала трехлучевая звезда. Марти понял, что у них важные гости и решил покурить на улице – подумать, кто бы это мог быть. Дом Риссаненов представлял собой типичное финское жилище – «Т» образное строение с выступающей холодной верандой и низким чердаком. Только Марти чиркнул спичкой, как дверь отворилась и на пороге появилась мать с ведром в руках.

– Припёрся, бестолочь! – поприветствовала его Лайна, – опять шляешься без дела. Хоть бы перед важными господами меня не позорил. Ай, да что тебе – ты и слова-то такого не знаешь. Быстро в дом! Хоть посмотришь на приличных людей, а то всю жизнь только с голодранцами да пьяницами водишься.

Лайна могла ругаться на протяжении многих часов подряд, поэтому Марти, дабы не слушать ее бесконечных обвинений, проскользнул в открытую дверь. Миновав веранду, заставленную корзинами и бидонами, он прошел в теплую половину, представляющую из себя небольшой коридор с печкой и две расходящиеся в разные стороны комнаты. На печке шипел чайник и жарилась картошка в большой черной сковороде. Марти открыл дверь в правую комнату и увидел сидящих за непривычно богатым столом двух человек в серо-коричневой военной форме. На рукавах у них синели нашивки в виде щита с латинской буквой «S». Марти не без труда узнал в одном из них Рихарда. Из худощавого неуклюжего юноши брат превратился в бравого офицера с крепкой выправкой, широкими плечами, светло-русыми волосами, зачесанными на идеально ровный пробор, и элегантными тонкими усиками. Завершали бравый образ черный железный крест на груди и красный продольный шрам, переходящий с левой щеки на шею.

Последний раз старшего брата Марти видел зимой пятнадцатого года, когда студент Финской высшей технической школы Рихард Риссанен приезжал из Гельсингфорса в Карниллу на рождественские каникулы. Марти тогда тоже приехал в деревню, и они вдвоем пошли на рыбалку. Рихард, в отличие от брата, был заядлым рыболовом, и Марти пошел с ним за компанию.

– «Я скоро уеду, Марти», – задумчиво сказал тогда Рихард, глядя на равномерно качающийся кивок маленькой зимней удочки.

– «Я знаю, – ответил Марти, – каникулы-то заканчиваются».

– «Дурак, я заграницу уеду».

– «В Америку? Как Раймо?» – спросил Марти, вспомнив толстяка Раймо, который со своей сварливой женой и двумя крикливыми детьми несколько лет назад уехал в далёкий город Нью-Йорк. Раймо периодически писал старику-отцу оттуда письма, рассказывая о своих финансовых успехах, не забывая всегда в конце письма попросить у него денег на «развитие бизнеса».

– «Твой       Раймо тоже дурак – когда Финляндия станет богатой и независимой, он сам припрётся обратно».

– «Значит, в Швецию?» – Марти понял, что братом двигают не меркантильные, а патриотические чувства: в то время многие финские диссиденты бежали от царских сатрапов под защиту Золотого шведского креста.

– «Сначала в Швецию, а оттуда в Германию. В Голштинии формируют батальон финских егерей для войны с Россией. Вместе с германцами мы победим русского царя и заставим его отпустить финский народ из рабства. Ещё и солидную контрибуцию из него вытрясем. Месяц назад я был на собрании «Финской дубины» – это такая студенческая организация. Так вот, мы тогда пришли к выводу, что борьба с Россией законным путем бессмысленна, ибо русские сами отвергают закон. Тогда мы решили связаться с Германией, и германцы нам ответили. Они готовы принять в егерский батальон храбрых и сильных молодых людей. Некоторые студенты даже вступают в русскую армию, чтобы научиться воевать и потом сбежать в Германию».

Рихард достал из сумки наполовину пустую зеленую бутылку водки. Вырвав пробку, он сделал большой глоток, занюхал овчинным воротником и протянул бутылку Марти. Брат также сделал большой глоток, закусил извлеченным из кармана ржаным сухарем и достал пачку папирос. Братья закурили, молча глядя на белоснежную гладь залива, искрящуюся под ярким полуденным солнцем. Марти обдумывал слова брата. Может, сказать ему, что он вступил в революционный кружок и теперь тоже борется с русским царем? Но потом он вспомнил, что дал слово молчать, и промолчал – ведь для слова не существует родственных связей: его нужно держать всегда и везде.

– «Так ты теперь тоже в русскую армию пойдешь?» – Марти попытался разбавить напряженность шуткой.

– «Ну мне в армию не надо, я и так неплохо стреляю: с детства на охоте, сам знаешь – продолжил Рихард, – так что через неделю я буду уже в Германии. Только это тайна, никому не говори, пока я не уеду. Особенно матери, а то она такой ор поднимет, что кайзер Вильгельм на том берегу услышит и пошлет меня к чёрту, решит не связываться».

Братья рассмеялись и выпили еще по глотку. У Марти тем временем клюнуло, и он вытащил неплохого судака. Рыболовы принялись обсуждать улов, и разговор переключился на рыбалку. Просидев на льду до вечера, братья собрали со льда замерзших судаков и окуней, побросали их в мешок, встали на лыжи и направились сторону дома. Скользя по крепкому насту Марти, тогда думал: – «Вот здорово получается: они с Петри и товарищами будут громить царский режим в Финляндии, а Рихард в Курляндии и Эстляндии. А потом мы встретимся в освобожденном от царских сатрапов Петрограде и отметим победу в лучшем его ресторане».

***

Рихард встал, широко улыбнулся, вышел из-за стола и заключил Марти в крепких объятиях:

– Ну здравствуй, братец, давно не виделись.

– Здравствуй, Рихард, – Марти замолчал. Ему много о чем хотелось расспросить брата, но он поостерегся задавать вопросы при незнакомце, сидящем рядом за столом. Впрочем, незнакомец оказался вполне себе знакомым – когда гость встал из-за стола, чтобы поздороваться, Марти узнал в высоком молодом человеке с красивым надменным лицом почтмейстера Коскинена, куда-то пропавшего в прошлом году. Все жители Карниллы и окрестных деревень, входящих в общину, хорошо его знали. Всегда подтянутый и с иголочки одетый, Коскинен был до крайности педантичен и принципиален – один раз чуть не довел старика Карьялайнена до очередного сердечного приступа, заставляя его расписаться в получении письма. Карьялайнен как-то пересидел в сауне, и его хватил удар – с тех пор правая сторона тела его почти не слушалась. В тот день Коскинен принес ему письмо от дочери из Гельсингфорса. Радостный Карьялайнен приковылял к забору, подволакивая ногу, но строгий почтмейстер наотрез отказался отдать письмо, пока получатель не распишется. Карьялайнен искренне пытался вывести свою фамилию левой рукой, но фамилия была слишком длинной, а почерк слишком неровным, и получившиеся каракули Коскинена не устраивали – он требовал, чтобы фамилия была написана ровными читаемыми буквами. Карьялайнен пробовал снова и снова, а Коскинен терпеливо ждал, периодически повторяя: «Нет, господин Карьялайнен, так не пойдет, пишите еще раз». Ни просьбы, ни призывы к совести, ни угрозы «поколотить щенка поленом» на почтмейстера не действовали. Карьялайнен, доведенный до отчаяния почтовой бюрократией, уже был готов разрыдаться, как неожиданно на помощь пришла старая Лайна. Проходя мимо с корзиной брусники, она спросила Коскинена, не поступало ли письма от Рихарда, и услышав отрицательный ответ, обложила почтмейстера такой отборной бранью, что он поспешил отдать несчастному Карьялайнену письмо и поскорее убраться. Лайна долго кричала ему вслед ругательства, а затем переключилась на Карьялайнена, который ей тоже чем-то не угодил. Однако «старый хромой чёрт» ее не слушал – он развернул письмо прямо у забора и с блаженной улыбкой читал, как любимая дочь описывала первые шаги его внука.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.