Натиг Расулзаде
Всадник в ночи. Игра в покер. Дилогия

© Натиг Расулзаде, 2024

© Издательство «Azərnəşr», 2024

Всадник в ночи
Повесть

А летом, после заката, в светлые, чистые сумерки из соседних дворов на эту сгорбившуюся городскую улочку выходили женщины и садились у дверей. Грызли семечки, пили чай, рассказывали смешное, судачили. Когда становилось совсем темно, входили во дворы по двое-трое, намеренно громко переговариваясь, чтобы распугать маленьких серых грызунов на своем пути – в этих двориках, которые своей площадью вполне могли сойти за большие комнаты, не переводились мыши – шустрые, удивительно прожорливые, с хищными, воспаленными глазками, они не дохли ни от каких химикатов. А сын доктора, двадцатипятилетний балбес Гасым даже купил воздушку, и со своей веранды на втором этаже часами высматривал изредка перебегавших через дворик мышей, стрелял в них азартно, весело, с удовольствием, хотя редко попадал. Мыши, в которых все же удавалось Гасыму попасть, тонко, истерически визжа, ускакивали в свои норы, немыслимые щели, каких тут было множество, ускакивали жалким писком проклиная балбеса Гасыма с его воздушкой.

И в этот сумеречный час на улице, забытой прохожими, играли дети – девочка и три мальчика:

На златом крыльце сидели
Конюх, повар,
Король, королевич,
Сапожник, портной…
Кто ты такой?

Тараторила девочка считалку, вовсе не вникая в суть ее слов, и тоненькая рука ее на миг останавливалась, указывая на длинноволосого мальчика в ярких, по колено штанишках.

– Король! Я – король! – исступленно кричал мальчик, давая выход еще далеко неосознанному чувству поглощавшего его первенства, тщеславию, тревожащему его честолюбивую натуру, что, не видя пока другого выхода, находило выход в крике.

– Я король – кричал он на всю улицу, тревожа спокойную дремоту летних сумерек.

А мать у двери говорила строго:

– Перестань кричать! Сейчас же перестань!

И рука девочки, выпалившей одним духом безобидную считалку, рука с грязными разводами под ногтями, завороженно застывала в воздухе, словно испуганная этой исступленной страстью, неожиданно исторгнутой из хрупкого тела.

– Я – король!

В комнату, нахально заблистав, просунулась лысая голова с оттопыренными ушами.

– Зохраб Балаевич, там привезли…

– Сейчас! – он тут же выскочил из-за стола, обаятельно, сердечно улыбнулся посетителю. – Боюсь, что задержу вас. Неотложные дела. Придется вам в другой раз… Извините. – И, выждав, пока посетитель уйдет, стремительно вышел из кабинета.

Ушастый помощник ждал в коридоре. Завидев выходящего из кабинета Зохраба, он с испуганной поспешностью прижался к стене, пропуская Зохраба вперед, и засеменил рядом, стараясь приноровиться к его шагу. Они шли извилистым, узким, полутемным коридорчиком, и помощник негромко, почтительно сообщал:

– Как договорились, шеф, – он знал, что Зохрабу нравилось это обращение. – Я все у них проверил, шеф. Можете не беспокоиться. Накладные в полном порядке. Вам только подписать осталось. Сверх – сорок, метр на метр…

– Что так мало? – недовольно обронил Зохраб.

– Больше у них не оказалось – виновато произнес помощник. – Но кожа качественная, сам убедился. Хотя, конечно, плохо, что такая маленькая партия товара…

– Где они?

В коридоре царил запах кожи и мануфактуры, несколько приглушенный запахом дуста.

– В маленьком дворике, – запоздало ответил помощник, и тут же обжегся об рассерженный взгляд Зохраба.

Они вышли в ослепительно яркий после полутьмы коридора дворик, почти все пространство которого занимал грузовик с прикрытым верхом. Зохраб за руку поздоровался с тремя небритыми, хмурыми на вид мужчинами, стоявшими возле грузовика.

– Ну как? – спросил он.

– Все в порядке – сказал один из мужчин и кивнул на помощника Зохраба. – Вот он уже проверял…

– Все в порядке, кроме того, что товару кот наплакал, – оборвал его Зохраб. – А значит, нечего говорить о порядке.

– Тут мы уже ни при чем, – отозвался второй мужчина. – Дали сколько смогли. Больше нет.

– Сдайте товар Гашиму. Вот он вырос из-под земли. Давайте подпишу, – сказал Зохраб.

Во дворе неожиданно появилась – словно, и на самом деле, из-под земли возникла – тяжелая фигура пузатого Гашима. Он с готовностью поймал, будто проглотил, последние слова Зохраба.

– Будет сделано, шеф, – сказал Гашим.

– Расчет, как всегда, наличными, – напомнил один из приехавших на грузовике.

– Гашим, рассчитываешься из кассы, – бросил Зохраб.

– Через пятнадцать минут ждут на главном складе, – почти шепотом предупредил помощник.

– Пригони машину к выходу, – Зохраб кинул ему ключи. – Я загляну в контору. Мотор не глуши.

Помощник мигом исчез. Зохраб нырнул обратно в маленькую ободранную дверь, торопливо прошел по вонючему коридорчику и ворвался в крохотную комнатенку – бухгалтерию, где две женщины – пожилая и молодая, одинаково поистертые, с одинаковыми бледными усталыми, неинтересными лицами – копались в ворохе бумаг, щелкая на счетах и потом уныло, однообразно что-то записывали.

– Расход конторы за последние две недели. Живо! – бросил Зохраб, и пока женщины лихорадочно искали нужную бумагу, вытянул из пачки «Кента» сигарету, щелкнул золотой зажигалкой и закурил.

Пожилая протянула ему листок. Он выхватил у нее, пробежал глазами, швырнул на стол, стремительно исчез.

– Ох, пронесло, – с облегчением вздохнула пожилая. – Каждый раз, когда он заходит, у меня поджилки трясутся.

– Еще бы, – охотно подхватила молодая. – Только его издали увижу, хоть на улице, хоть где, – колени подгибаются…

Зохраб выскочил во двор – этот был побольше первого – и оттуда – на улицу.

Пока он пересекал двор его трижды перехватывали – двое мужчин с какими-то бумагами, и один – с большим куском кожи в руках.

Зохраб коротко, не вынимая изо рта сигареты, что-то пролаял негромко двум, те поспешно, согласно закивали, разбежались; у третьего взял кожу, помял, понюхал, швырнул обратно тому на руки, и мужчина, довольный, протрусил обратно по двору как крыса с добычей в свою нору, юркнул в дверь, из которой вышел.

На улице Зохраба ждала машина марки «Жигули»-06», на спидометре с цифрой 2000 км. Завидев его, помощник выскочил из-за руля. Машина тихо, неторопливо урчала.

– Заполнял? – коротко обронил Зохраб.

– Час назад, – с готовностью отозвался помощник. – Полный бак.

Зохраб сел, хлопнул дверцей, выжал сцепление, и, взяв с места с визгом, машина на скорости помчалась по узенькой, грязной улице. Оставалось одиннадцать минут до встречи. Он гнал машину как сумасшедший. Не любил опаздывать на деловые встречи. Время ценил. И другим не прощал опозданий.

– Я – король!

В то время семилетний малыш в коротеньких ярких штанишках внезапно, в один день потерял вкус к музыке, которой начинали пичкать пробуждающего вундеркинда сердобольные родители и занялся лепкой. Отец и мать были откровенно огорчены. Наступала та, ущербно-тоскливая пора в обучении, когда будущего гения для его же блага приходилось сажать за инструмент насильно, заставляя заниматься из-под палки. А как же иначе? Ребенок, хоть и одарен, но не смышлен. А то, что одарен не подлежало никакому сомнению. Изыди, сатана, сомнения! Нет, нет, мальчик талантлив и, может, даже очень. Пророчество блестящего будущего знаменитого пианиста и композитора было прочитано проницательным папашей в восхищенном взгляде старенького, подержанного, забывшего оставить сей уже далекий от него мир, учителя (что-то уж дряхлый больно, может и позабыл, как там оно, в музыке, мог бы за старость и скидку сделать, сбавить цену за урок, – эта расчетливая мама старалась сэкономить на музыкальном образовании вундеркинда. Нет, нет, не говори так, человек заслуженный, в своем роде уникальный, я хочу сказать, музыкант, ты только представь – был знаком с Шаляпиным!.. А может, врет? – резонно спрашивала мама, и заметив огорченный ее безнадежный деловитостью взгляд мужа, спешила сгладить свою неоправданную недоверчивость. – А если даже не врет, то, наверняка, под знакомством подразумевается… наверное, Шаляпин в фойе наступил ему на мозоль и вежливо извинился – вот и все знакомство… Ну ладно, допустим даже так, хотя допускать это у нас, согласись, нет никаких оснований… Но в конце концов, что значит для нас какая – то лишняя пара червонцев, когда речь идет о единственном сыне, – возражал отец).

Впрочем, надо отдать справедливость и зелененькому таланту – было, было что-то! Слух был отличнейший, и кое-что неуловимое, что старый музыкант, говоря об одаренном ученике, тщетно старался изобразить в воздухе своими костлявыми, истинно музыкальными пальцами. Ах жаль, жаль! Но мальчик рвался лепить Он постоянно рвался куда-то – быть первым на улице среди сверстников, заслужить похвалу папиных товарищей, приходивших в гости к ним, научиться быстро читать (как папа газету!) и вообще, поскорее вырасти, – и недетское беспокойство его воспринималось взрослыми, как мальчишеское нетерпение и буйные шалости – всего лишь. Ну, бог с ним, лишь бы человеком стал, думали родители вслух, кем бы ни был, для нас главное одно – лишь бы человеком стал, говорили они при посторонних, неизменно прибавляя в мыслях – лишь бы стал человеком известным, уважаемым, лишь бы прославился, развил свои таланты – вот так на самом деле думали огорченные родители. Первый блин комом. Блин – музыка. Отлично, хмуро бормотал отец. Пошли дальше…

Одного было жаль несказанно – рассказов отца, от которых у мальчика загорались глаза, рассказов – предсказаний его блестящего будущего (это все будет, малыш, но при одном условии – ты должен слушаться папу и маму, учителя музыки, ты должен много, старательно, упорно учиться и работать над собой, – работать! – подумать только – такое слово семилетнему мальчику. И горячий блеск в глазах, сжатые кулачки, стиснутые зубы, нетерпеливое яростное – буду, буду! буду!) о его сиятельной персоне, окруженной почетом, уважением, любовью, с-ума-схождением-перед-ним верчением. Кумир! Кумир! (покажите руки, – скажут надоедливые, бесконечные фоторепортеры, – публика хочет видеть ваши великие руки, маэстро). Машины, далекие страны, неведомые красноречивому родителю как поверхность Марса, роскошные отели, огромные гонорары, и в итоге, естественно: а старых папу и маму ты возьмешь, малыш, в Африку посмотреть крокодилов? Конечно, он возьмет папу с мамой. Он их никогда не забудет, каким бы известным ни стал. Умница.

Но все это пока было покрыто прочной завесой времени, приподнять и заглянуть за которую было не под силу ни малышу, ни его родителям, возлагающим на сына огромные надежды, разрастающиеся с каждым днем, подобно снежному кому с горы. Все это было в неведомом, сумеречном, жутковатом далеке, а пока оставалось лишь сидеть за смертельно надоевшим инструментом, и со сжимающимся от скуки сердечком, тренькать что-то такое, и выслушивать от рассыпающего старика что-то эдакое. Не хватало терпения досиживать на круглом, вертящемся, будто подбрасывающем его стуле.

И снова иногда по вечерам несколько однообразные, но нисколько не надоедающие рассказы отца, слушать которые было сладко, и теперь немножечко стыдно, потому что где-то внутри мальчика оборвалась эта, лелеемая родителями любовь к звукам, но нарастало что-то новое, еще неосознанное, такое же слепое, могучее, всеохватывающее, как ранее налетела музыка. Он не знал еще что именно зреет в нем, но зреющее это было созвучно рассказам отца, было солидарно с обжигавшим, разраставшимся честолюбием.

Блестели глаза, пересыхало во рту, бешеный крик застывал в горле, сотрясая изнутри – хочу! хочу! Оставалось только удивляться такой необузданной горячности, страсти семилетнего малыша. Но отец не удивлялся. Моцарт, думал он, в самом раннем детстве… И он верил, что сын у него – ну, не чета остальным, одним словом.

И вдруг такое. Хочу лепить как дядя Кямал. К черту музыку. Надоел старик, у него из носу волосы, и дышит когда, то очень шумит, а говорит – ничего не поймешь, и из носу прямо пучок волос, а рот откроет – воняет как из уборной… Брр! Все время перед глазами, потом обедать не могу… Мы возьмем тебе другого учителя, мы давно уже об этом думаем… Нет, не хочу. Не хочу! Не-е-ха-а-ч-у-у! Понятно? Не хочу музыку-у-у!

Ну, успокойся мой милый, успокойся, дорогой (это, уже, конечно, мама) не хочешь – не надо. Делай что хочешь. Но только папу ты огорчаешь… Не хочу! Ладно, пожалуйста, пожалуйста, не хочешь – не надо, только успокойся, родной…

И вот – занялся лепкой. В маленьком дворике, где мыши днем и ночью перемещались с невозмутимостью жильцов, на деревянную веранду второго этажа вела мраморная лестница – извращенный вкус перебесившегося богача-бека, обитавшего в этом доме до революции – мраморная лестница имела два марша: марш – площадка – марш, под площадкой получался закуток, кусочек заасфальтированного дворика – асфальтовый пол, мраморная крыша – вот и мастерская. Отец привез с работы грубо сколоченный стол-верстак, впихнули под мраморную крышу. В одно из ближайших воскресений поехали с отцом на приморский бульвар – там как раз бульдозеры разворачивали землю, готовили фундамент для очередной постройки, одной из тех, которые только-только в это время начинали засорять пространство бульвара, набрали мягкой, желтой глины в два небольших ведра. Такси! Обратно домой в мастерскую под мраморной крышей. Ну, сынок, помни, за что берешься – доводи до конца, что ни делаешь, старайся делать отлично. Хороший сапожник лучше плохого профессора, – изрек отец истину, чувствуя, как лениво поднимает в нем голову чувство ответственности за несомненно блестящее будущее мальчика, которое временно задремало после того, как сын отказался заниматься музыкой. Выходит, зря мы этому старичку столько денег заплатили… Все насмарку, говорила же жена… И он не находил, да и не искал что бы ей возразить.

Поначалу ничего не получалось, и мальчик сам это чувствовал, хотя хвастливо показывал дяде-скульптуру свои первые творения, и когда тот вежливо, но холодно улыбался и гладил мальчика по голове, он вдруг заметно бледнел от ярости, начинали дрожать губы. Ох, уж такой он у нас нервный! Ты уж поосторожнее с ним, Кямал, – просила мама. – Детская душа ранима, как… Как что? Мама обычно не находила ни одного сравнения, но упорно старалась в разговоре подводить под них свою речь, и естественно, фразы у нее получались недосказанными. Она тяжело вздыхала, но вряд ли от этой недосказанности, которая ее нисколько не смущала и не заботила.

А как-то при дяде, – тогда мальчику исполнилось уже девять лет (годы-то летят, не успеешь…) и он упрямо продолжал лепить из глины свои фантастические, ни на что не похожие видения, – когда дядя, уже признанный, маститый художник, глянув на его работу, неохотно выдавил из себя одно лишь слово – «неплохо», и повторил, посмотрев мальчику в глаза – «неплохо, малыш», тот вдруг схватив уже окрепшую глиняную работу, в сердцах швырнул ее оземь. Глина раскололась на сухие комки, и трудно было определить, что она изображала, впрочем, и в целом виде определить это было не легче. Неплохо! Что за чушь, скрипел мальчик зубами. У него должно получаться только отлично, превосходно, великолепно, потрясающе!

Потом, уже через год произошел такой случай. Он вылепил голову богатыря из сказки «Руслан и Людмила», работа удалась на славу, ему самому очень нравилось – надутые, напряженные щеки, лаконичный шлем, подчеркивающий значительность, почти трагизм происходящего, усилие дующих губ, пристальный взгляд ненавидящих глаз. Он чувствовал, что работа состоялась, вещь получилась не в пример предыдущим, но показывать дяде поостерегся, накрыл работу мокрой тряпкой и положил под свой рабочий стол-верстак. И вот однажды, когда он играл на улице с ребятами и подрался с мальчишкой на год старше него, тот внезапно, коварно воспользовавшись шумной игрой, прокрался во дворик, – стояла середина лета и двери в маленький дворик были настежь, – обнаружил эту новую работу, схватил и выбежал на улицу. Он, увидев любимое детище в руках врага, весь напрягся в улыбке, стараясь не спугнуть мальчика, чтобы тот ненароком не разбил работу, побежал за ним, но тот отбросил глиняную голову. Скульптура, начавшая подсыхать, сломалась. Вне себя от ярости он догнал мальчика, при этом чудом не угодив по выскочивший из-за угла грузовик, жестоко избил его – свалил на тротуар и стал бешено колотить ногами. Труд двух недель, две недели тяжело, тщательно, терпеливо, порой на самой грани, чтобы сорваться, раскромсать, разрушить, но делал, продолжал лепить, сжимая зубы, призывая руки к дисциплине, сцепив яростно натолкнувшиеся на собственную неопытность и беспомощность пальцы, но снова и снова, с нетерпеливым терпением, заставляя, упрекая… И вот…

Он лупил мальчика, ослепленный злостью, а тот истошно вопил, не понимая, почему из-за подобной мелочи его так страшно избивают. Сбежались соседки и мачеха мальчика-врага, схватив ревущего пасынка, прижав к груди, молниеносно впихнула его домой, тут же выбежала и при всех наддавала Зорику, собирающему жалкие осколки своей работы, звонких пощечин. Было больно, и по глубокому убеждению мальчика – незаслуженно. Но он не заплакал, не отбежал даже, хотя убеги он, эта толстая мегера, притворяющаяся любящей матерью при людях, черта с два могла бы его догнать. Не отбежал, ни слезинки не проронил, но твердо решил этой женщине отомстить. Несколько дней его одолевали кошмарные видения – родителям он ни слова не сказал, считая, что и так достаточно опозорен. Видения возникали на почве многочисленных изощренных планов мести неосуществимых вовсе, но так сладко было выдумывать их в ночи, снова и снова прокручивая перед глазами наиболее эффектные сюжеты. Нужно было что-то предпринять, иначе еще долго будут мучить кошмары, не дающие заснуть в горячей постели. Жаркие угольки мести были проглочены им вместе с обидой, и теперь требовали, чтобы их потушили, щедро облили прохладной водой, смывающей позор…

Как-то вечером, когда случай уже забылся, и любимый пасынок снова стал регулярно выходить играть на улицу под зорким взглядом своей любящей мачехи, мальчик залез со двора по лестнице на крышу, оттуда перешел на крышу соседнего дома, залег, притаился с обломком кирпича в руках, ждал почти целый час, хотя холодно было лежать на железных листах крыши, к тому же как назло пошел дождь, мелкий, колючий, холодный, но он не уходил. Ждал. И вот, когда уже совсем стемнело на улице появилась эта женщина. Вид у нее был усталый, в руках – заметно тяжелая сумка, с работы шла. На мгновенье он заколебался, рука ослабла, но тут же заставил себя вспомнить и разбитую работу, которой очень дорожил, и несправедливо полученные пощечины при сверстниках, – и окрепшей рукой швырнул обломок кирпича ей в голову. Кирпич царапнул ее по плечу. И только убедившись, что попал, и увидев, как она, побледнев, испуганно озирается, он бесшумно и стремительно покатился с соседней крыши на свою крышу, спрыгнул на веранду, пронесся по лестнице и прошмыгнул домой. С этой ночи он стал спать гораздо спокойней…

Когда Зохраб подъехал к большому складу на пригородной дороге, оставалась еще минута до встречи. Он выключил мотор, резво выскочил из машины, запирать не стал – все тут свои, тем более, что сторож уже трусил торопливой, угодливой рысцой навстречу.

– Здравствуйте, рад вас видеть, добро пожаловать, – запыхавшийся старик будто старался успеть сказать побольше любезностей, пока его не перебили.

– Присмотри за машиной. Не запер, – бросил ему Зохраб вместо приветствия и прошел в ворота.

Все были уже в сборе. Он окинул собравшихся озабоченным, почти недружелюбным взглядом – от одного их вида ему становилось неспокойно, но тут же спохватился, и, словно стараясь загладить свою оплошность, вытащил початую пачку и стал всех угощать дорогими сигаретами. Брали неохотно, у всех свои, не хуже. Внешность у собравшихся в полутемном, пропахшем мертвенным запахом нафталина и штукатурки помещения была более чем респектабельной, и это производило странное впечатление среди обшарпанных стен и вони, словно происходит все не наяву, в бреду, принимающем чудовищные в своей реальности формы видения. Пятеро мужчин были в возрасте от сорока до пятидесяти пяти лет, все толстые, тщательно побритые, ухоженные, душистые и мягкие. Запах их одеколонов несколько приглушал более сильный запах мануфактуры, который казалось въелся в их плоть на всю оставшуюся жизнь.

– Я пригласил вас, – неторопливо начал Зохраб, оглядев всех пятерых, выдержал продуманную паузу, призывающую слушателей еще более заострить внимание, эффектно щелкнув своей знаменитой золотой зажигалкой, с вкрапленными по краям двумя бриллиантами по 0,3 карата (красиво и строго без всякой безвкусицы, которую он терпеть не мог, не то, что рубины на золоте – желтое с красным, фу, пошлятина, такое впору задубевшим деревенщинам, ну например, этому толстопузому Ага Неймату, у которого на пальце сверкает такой перстень – массивный с бриллиантами по краям и большим рубином в середине. Ох уж эти старобекские замашки, заведут они этих болванов в укромный, сырой уголок… за решеткой, в темнице сырой… орел молодой… орлы немолодые… сколько раз просил их быть поскромнее, ну хотя бы казаться поскромнее, не носить дорогие перстни, не менять ежемесячно «сейки», не душить своих жен двадцатирядным жемчугом и ослепительными колье, – так нет, аппетит у них разыгрался, у этих бездарей, надо этим балбесам все напоказ, все на виду, ну, черт с ними! У него вот эта зажигалка и все, и плевать на остальное, но зажигалки его слабость, этот золотой «ронсон» и хорошие сигареты, вот, пожалуй, и вся необходимая роскошь), выпустил струю ароматного дыма и продолжил после затянувшейся паузы.

– Я пригласил вас, товарищи, – он заметил, как они переглянулись, улыбнувшись одними глазами – «будто с трибуны выступает», конечно, они не привыкли к таким словам, подумал он, чертовы жулики. – Пригласил, чтобы сообщить о состоянии дел за последние две недели, и послушать ваши новости. Мои новости малоутешительны. За последние полмесяца товара получил всего сорок штук. Говорят, в городе нет больше. Пока. Но боюсь, это пока затянется надолго. Что и говорить – такое количество – смехотворно мало, и в последующие полтора месяца ничего не ожидается.

Кто-то кашлянул, горестно вздохнул. Все слушали стоя, стульев тут не было, стояли, переминаясь с ноги на ногу.

– Не лучше обстоят дела и у меня, в трикотажном… – воспользовавшись паузой Зохраба, вставил мужчина с перстнем.

– В Тбилиси объявились конкуренты, делают «водолазки» лучше моих. И, конечно, тут же нашлись бездельники, которые стали ездить туда и обратно, в итоге – они в выигрыше, я выбываю из игры. Магазины ближайших моих друзей уже не принимают мой левый товар, говорят, что даже государственное берут неохотно, залеживается, куда уж до лишнего товара… Нет возможности реализовать, – мужчина с перстнем обиженно засопел.

– Знаешь, что нужно, чтобы заварить вкусный чай? – спросил его второй мужчина, обнажая в издевательской улыбке твердый ряд, похожих на желтые шарики мелких золотых зубов.

– Причем тут чай? – возмутился мужчина с перстнем. – Я о деле говорю…

– И я о деле, – отозвался золотозубый. – Чтобы заварить хороший чай нужно что? Нужно не жалеть заварки, больше кинуть. А ты вот жалеешь. И в итоге, оттого, что тебе жаль купить и использовать качественный материал, водолазки твои и уступают тбилисским.

– Я буду использовать дорогой материал, а деньгами кто поможет, Господь Бог, или может, ты?! – взорвался мужчина с перстнем.

– Мы собрались здесь, – оборвал его Зохраб, – не для того, чтобы ссориться, а чтобы решить как быть дальше. У всех теперь дела неважны. Что с кожей, что с трикотажем? А, Жора, так я говорю? – обратился он к круглому, как мяч для мотобола, краснощекому армянину.

– Истинно так, – подтвердил тот с христианской смиренностью – должны помогать друг другу, тем более что ОБХСС взялись за нас крепко.

Круглый Жора тяжело вздохнул и горестно покачал своей тусклой лысиной.

– Работать становится трудно…

– Ты хотел сказать, зарабатывать становится трудно, – едко улыбаясь, поправил его золотозубый.

– Так вот, ребята, – снова заговорил Зохраб, – я узнал, что в Тбилиси, у старика Вахтанга набралась большая партия кожи. Ему, я думаю, столько ни к чему, вряд ли осилит. Значит, ждет выгодного клиента.

Зохраб выжидающе поглядел в бесстрастные лица пятерых мужчин.

– Мне бы это было очень кстати. Если только они не поднимут цену выше прошлогодней, я могу здорово поправить свои дела. Но мне нужен вклад – солидный куш. – Зохраб беспокойно шарил глазами по озабоченным теперь лицам.

– Поможете? – прямо спросил он – сами знаете: окупится с лихвой. Поможете – верну с процентами, – его начинало бесить, что приходится их уговаривать.

– Старик Вахтанг прижимист, истинный крестьянин, – заговорил молчавший до сих пор мужчина со шрамом через всю щеку. – Расшевелить его трудно будет. Загнет черт знает какую цену, я уверен.

– Придется уговорить его осторожно, ласково. Старики как дети, любят, когда над ними мурлычут, – сказал мужчина с перстнем.

– А если товар по дороге накроют? Что тогда? – осторожно спросил Жора. – Ухнут наши денежки…

– Не накроют, – резко ответил Зохраб. – Не каркай! А накроют, кровь из носа, а ваши деньги верну. Вы меня знаете. Одним словом, надо сделать все, чтобы достать товар.

– Ладно, – не совсем уверенно проговорил золотозубый, оглядывая товарищей, будто ища поддержку.

– Ладно, – сказал мужчина с перстнем.

– Поможем, – сказал мужчина со шрамом. Сегодня мы тебе, завтра ты нам. Рука руку моет…

– Что же – произнес Жора. – Надо помочь…

– Ну и хорошо – сказал Зохраб, – Я не привык оставлять своих работников на сухом пайке.

– На сухом пайке? – удивился мужчина со шрамом? – Что это такое?

– Ну, то есть, без заработка, – пояснил Зохраб. – Каждый раз они получают с дохода цеха свою долю с левого товара…

– Аааа, ты это имеешь в виду…

Через полчаса Зохраб вышел на улицу, сунул сторожу трешку, сел и рванув с места, поехал к себе.

– Я король!

Теперь было воскресенье, полдень, и прохожие с любопытством оглядывались на красивого десятилетнего мальчишку с горящим взглядом темных глаз, а рука девочки, скованная по-прежнему страхом перед непонятной неведомой страстью, застывала в воздухе, указывая на него.

Играющих на этот раз было много – двенадцать детей, и так получилось, что он с ней спрятались в темном подвальчике соседнего дома, под квартирой тети Сары. Пахло мышами и пылью, что-то острое, волнующее поднималось в груди от нетерпения, страха, что их могут найти, от близости друг друга. Затаив дыхание, они старались не дышать даже, чтобы не выдать своего присутствия, а тут и смех стал разбирать, поглядят в темноте на светящиеся, побледневшие лица друг друга, представят разом, как теперь мальчик – водящий ищет их повсюду – и давай рот затыкать кулачками, давя в себе судорожный, выхлебывающийся смех. Что это? Писк. Мышь, шепотом полным ужаса, еле слышно выдавила из себя девочка. Не бойся, тихо произнес он, не бойся, и чувствует в своих объятиях ее тоненькое хрупкое тело с гулко, бешено бьющемся сердцем, жмурится, и ему кажется, что держит он в объятиях лишь одно ее обнаженное сердце – так сильно оно колотится о ребра девочки. Что это? Она прижимается к нему. Ах, нет, это его руки прижимают к мальчишескому крепкому телу ее таинственное, загадочное, непостижимое. А ты не боишься, что нас найдут? Ничего, тогда буду просто водить, и я найду кого-нибудь… Нет, мне страшно… Не бойся. А ты кем будешь, когда вырастешь, ты доктором будешь, да? Подожди, тише, а то Гасанчик нас застукает, и придется… п-придется водить… или тетя Сара увидит и скажет твоей маме… Ты вот сделай так, не бойся, сделай вот так… Нет туда нельзя, отпусти, т-туда нельзя, отпусти, я маме скажу… Не б-бойся, я же тут, рядом, вот, посмотри, потрогай, видишь…

Потом, ночами он видел ее во сне. Она приходила после того, как мама с папой укладывались спать в своей комнате, приходила почему-то заплаканная (может, именно потому, что он не любил, когда она улыбалась, обнажая порченные кривые зубы, ему не нравилась ее глупая улыбка; серьезная, испуганная, сердитая, заплаканная она казалось гораздо красивее). Он отодвигался в постели, уступая ей место, гладил ее волосы, заплаканное лицо, тихонько и страстно прижимался, она плакала. Не плачь, приказывал он ей. Ему нравилось приказывать. Так и засыпал, утомленный пустыми видениями, скатившись на самый краешек постели.

Летом дядя пригласил их к себе на дачу, в поселке Бильгя. Дача, после узкой городской улочки и тесного дворика, показалась мальчику огромной, а дядя повел его прежде всего в деревянную, с большими окнами постройку посреди фруктового сада – мастерскую. При входе в мастерскую обнаружилось, что и на крыше просторного помещения имеются два окна, хотя и без них тут света было предостаточно, светло было, почти как в саду, как во дворе. Мальчик с раскрытым от восхищения ртом ходил по новой дядиной даче, по мастерской, рассматривая работы, подолгу не отходил от незаконченных скульптур.

– Нравится? – спрашивал дядя.

Мальчик с благодарной почтительностью смотрел на этого известного скульптура.

А через неделю папа с мамой засобирались обратно в город, с тем, чтобы из Баку через несколько дней поехать отдыхать в Кисловодск. Мальчик мог дневать и ночевать в дядиной мастерской, он тоже начал лепить, и дядя все внимательней день ото дня присматривался к его работе – затравленный кабан мчится в окружении больших сильных псов. Где ты видел такое? Ты ведь не был на охоте?.. В зверинце видел кабана, по телевизору видел собак, гоняющих зверя, про охоту же рассказывал папин товарищ. И ты вот так, со слов можешь вылепить? Да, могу. Гм… Гм… А что? Это плохо? Не знаю, не знаю, но одно могу сказать – получается вроде бы, и недурно, даже хорошо… Гм… гм… Только запомни одну вещь, очень важную для художника, скульптора: работать надо над тем, что ты видел в жизни, что заставило тебя волноваться, что наболело в тебе…, гм… гм… впрочем, для тебя такое рановато, пожалуй. Нет, почему, дядя, я все понимаю, и согласен с вами, но ведь вы сказали, что получилось… Это неважно, получилось сегодня, может не получиться завтра, если ты не будешь следовать этому главному правилу, что я тебе сказал, понял? Понял, но пока, значит, неплохо? Да, неплохо. Молодец.

Работа была завершена только наполовину, получалась довольно крупной по размерам, так что еще недельку-другую надо было потрудиться, и серьезно, с отдачей. Дядины слова окрылили, теперь хотелось работать даже по ночам, но рядом бдительно берегли здоровье единственного сыночка неусыпно заботливые родители, и приходилось по ночам жариться в раскаленной постели, терзаясь приходящими в голову новыми линиями, поворотами, напряженных в стремительном беге, шей, положениями копыт и лап, новыми контурами, постепенно растворяющимися в коварно подкрадывающимся сне. Хотелось вскочить, выбежать во двор, ворваться в мастерскую и, включив свет, подолгу стоять перед скульптурой, прикидывая, примеривая к ней только что пришедшее в голову, и работать, работать до утра! Ты что ворочаешься, спи, засыпай, ни о чем не думай, ты приехал сюда отдохнуть на свежем морском воздухе, а не бессонницу зарабатывать, засыпай немедленно. Это же надо, такое нелепое выражение: ни о чем не думай…

Но днем работал так, что рук не чуял к вечеру. Даже на пляж, что находился тут же, под боком, метрах в трехстах от дядиной дачи, не тянуло как прежде, как в первые дни приезда. А тут – ехать. Ну уж нет! Я тут останусь. Ты с ума сошел, что значит останусь, как это можно? Мы уже давно и билеты взяли на поезд. Как же без тебя?..

А что, пусть, остается, сказал дядя, мы с Марьям присмотрим на ним, кормить будем до отвала, вы посмотрите, какой у него аппетит появляется, когда он работает. К концу лета, когда вы приедете, мы с Марьям сдадим его вам с рук на руки, да еще с надбавкой килограммов в пять-шесть, а? Соглашайтесь. Мы с ним привыкли друг к другу, часами можем молча вкалывать. Оставьте его, ну пожалуйста, это уже дядина жена Марьям вмешалась, можете не волноваться, на шаг от себя не отпущу. И нам будет веселее… Ну как же так, он ведь стеснит вас, и потом… Да какое тут стеснение, разве не племянник родной? Что это вы из него проблему делаете, оставьте и все тут – подвел черту дядя. – И думать тут нечего. Воздух здесь у моря не хуже, чем в вашем хваленом Кисловодске, фруктов хоть отбавляй солнце… На пляж будем ходить. Окрепнет за лето. На шаг от себя не отпущу, сочла нужным еще раз повторить при упоминании о пляже дядина жена. – Будем с ним у самого берега купаться, правда, умница?

– Правда – подтвердил он.

– Будешь нас слушаться?

– Буду.

Но как же так? Они давно решили, и вдруг… Уговорить родителей было нелегко.

Не оставлять же ему незаконченной свою работу, возмутился дядя, вещь, по всей видимости, получится отличная! Что же, из-за какого-то абсолютно ненужного ему нарзана бросать на середине работу?! Этот довод подействовал на отца, мать еще немного продержалась для приличия, не сдавая своих позиций, но очень скоро уговорили и ее. Они переночевали, а наутро уехали в город, предварительно надавав сыну кучу советов, а через два дня – в Кисловодск.

Зорик остался у дяди. Работали оба в мастерской почти с утра и до заката, отвлекаясь ненадолго на завтрак, обед и ужин; в жаркой, нагретой изнуряюще ослепительным солнцем мастерской оба ходили в трусах, изредка перекидываясь несколькими словами. Дядя выполнял чей-то срочный заказ, ему надо было развязаться с этим неотложным делом и тут же приступить к незаконченной своей вещи для всесоюзной выставки, которая должна была открыться осенью в Москве. И потому трудился много, и глядя на него, также упорно начинал работать и маленький племянник.

Была у дяди на даче лошадь – странная прихоть известного скульптора. Дядя научил мальчика вполне сносно ездить на этой лошади. Он почему-то назвал лошадь Маратом. Марат стоял обычно оседланный в сарайчике. Мальчику нравилось ездить на лошади по вечерам, после работы, под усыпляющий шум прибоя, гладить Марата своими загорелыми, не по-детски натруженными руками, окрепшими от постоянной работы с глиной и медными, толстыми проволоками каркаса скульптуры. Вскоре он научился даже скакать на этой лошади, достаточно резво для Марата, который был напрочь лишен необузданных лошадиных страстей. Одним словом, Марат – удобная была лошадь. Иной раз поздним вечером, когда пляж пустел и море казалось громадным, безбрежным, загадочным, наводящим ужас даже своим спокойствием, будто огромное студенистое животное, на спине которого дробились отражающиеся звезды, он выезжал на Марате неслышно поскакать по мягкому, еще не остывшему после знойного дня пляжу.

А через неделю работа вдруг застопорилась. Случалось, ночами он в беспокойстве катапультировал с горячей постели, выбегая в темный, страшный двор, с дрожью заставлял себя пробегать через таинственный черный сад, запыхавшись, вбегал в мастерскую, включал весь верхний свет и тяжело дыша, подолгу простаивал, тупо глядя на свою незаконченную работу. Он чувствовал, что что-то в нем сломалось, что-то неуловимое перестало подчиняться его воле, ему все больше становилось неинтересней заканчивать задуманную вещь. Он теперь не только туманно ощущал своим ясным дневным сознанием, что в ней не хватает чего-то, а чего именно – не мог разгадать. Это было выше его сил, его умения, выше его не полных одиннадцати лет; и яростное, скованное непонятным, тяжелым, сводящим с ума, билось маленькое сердце, он задыхался, утопая в собственной беспомощности, и ничто пока не могло бы ему помочь выбраться с победой, находкой, откровением, озарением из этих жутких тисков. Он чувствовал, что не может, не способен выразить то, чего не хватало в работе, и даже не знает, что это такое, не знает… Нужно, нужно, нужно было вложить еще, вдохнуть невидимое, неосязаемое, и тут то он сдался… спадало, безнадежно спадало напряжение с сердца, с глаз, с мозга, и он сотни раз, притронувшись к глине одергивал руку, ужаленный ее неприятием. Все было вроде нормально. Все было вроде нормально и все не так. Не хватало того чуть-чуть, что и делало скульптуру скульптурой. Дяде в эти дни было не до него, едва успевал выспаться, – и тут же за работу, мальчик стеснялся приставать к нему со своими, наверняка до смешного мелкими для такого известного художника проблемами, и он терзался в одиночестве. В одну из таких ночей, стоя у незаконченной, так поначалу понравившейся дяде и постепенно тускнеющей, становящейся все безжизненней скульптуры, мальчик бросил взгляд на работу дяди – мать с малышом на руках, пристально всматриваясь вдаль, будто ждет, что вот на тропинке появится ее муж, которого поглотила война – отличная работа… Да, этот знает, чего хочет. Хотя, ведь и его терзают сомнения. Просто он умеет несравненно больше, чем одержимые комплексом своей незаурядности, непохожести на других, длинноволосые одиннадцатилетние мальчики, на многое претендующие, но немногое умеющие… Конечно, он не подумал так конкретно, просто догадка, похожая на тень этих мыслей темным облаком промчалась в уме мальчика. Тогда он, мятущейся в безысходной тоске душой, поднял с пола небольшой молот и с яростью обрушил его на свою не окрыленную работу. Мягкая влажная глина смачно чавкнула, когда он оторвал от нее молот. Он бил до тех пор, пока от прежних фигур не осталось ни следа, ни намека… Осталась только лишь большая глиняная лепешка. Он чувствовал неприятный нервный озноб – надо было, необходимо было размахивать руками, делать резкие движения, чтобы освободиться от этих ужасных пут, от этого сковывающего обручем ощущения. Он расплывчато видел лепешку глины, и злость беспричинная, слепая поднималась из глубины, из темных углов его души. Тогда он тихонько вывел оседланного Марата из сарая, вышел с ним на пляж, вскочил на него и помчался по берегу. Проскакав приличное расстояние от дачи, он неожиданно для себя закричал. Крик исторгнулся внезапно, как бедствие. Он мчался в ночи по мягкому песку и вопил от бессильной, съедающей его мальчишескую душу злобы, вопил, пугая черных птиц над морем. Марат, не подхлестываемый седоком, постепенно благоразумно перешел на шаг. Прижавшись к шее лошади, мальчик горько плакал. Марат стал, поводя ухом, прислушиваясь к глухим рыданиям, ощущая легкое, упругое, сотрясающееся тело. Душная ночь скатывалась по ребрам лошади мутными, липкими каплями.

Вдруг в мельтешении дней, заполненных суетой, посреди ослепительно-яркого, солнечного, на мгновение находило на него странное, далекое, утраченное, на миг будто сердце замирало от этих отзвуков позабытого – и будь то на улице или среди веселого застолья – какой-то неясный голос словно окликал его, и он задумывался, усиленно старался что-то вспомнить… Что это, чей это голос? А ведь казалось – уже ничего, вроде бы, не нужно, добился многого – в свои тридцать два года он деловой и денежный туз, крупный воротила, люди перебегают улицу, чтобы приветствовать его, подобострастно заглядывают в глаза, ловят каждое его слово, угадывают желания, его вечно окружают друзья…, впрочем, нет – приятели, впрочем, и это неверно, скорее – прихлебалы, блюдолизы, но не в этом дело, а дело в том, что в своем роде, он некоронованный король. Король! Чего же еще? Но нет-нет, да и возвращалась заросшая временем горечь, обжигая, заставляя растерянно искать чего-то настоящего в жизни, что казалось, давно уже растаяло. Тогда, чтобы избавиться от этого гнетущего чувства, он начинал перебирать в памяти текущие, неотложные дела, благо – дел было хоть отбавляй. Вот и теперь, что нужно сделать в ближайшие дни – сделано. Надежный человек послан в Тбилиси, он попробует уломать старого жмота, а там, глядишь, и снова все восстановится, расплатится с долгами… Но вот опять накатило, ожгло – вспомнился мальчик с руками, испачканными глиной, глядящий с трепетной печалью. Да что это за наваждение! И было ли в самом деле?..

– Ну, ты у нас король! Прямо король! – и к нему уже тянулся поцеловать порядком пьяный золотозубый. – Из любой ситуации вырвешь….

– Не приставай – он решительно отпихнул золотозубого, но голос прозвучал далеко не так повелительно, как привыкли слышать. Устало, просяще, рассеянно проговорил чей-то голос.

– Что с тобой?

Компания за столом напряженно притихла, все уставились на него. Он заставил себя улыбнуться. Жалкая вышла улыбка. Он увидел ее в зеркале на стене ресторана, но, если бы даже не увидел, знал – жалкая.

– Ничего со мной, – проговорил вяло, неохотно. – Устал. Пойду пройдусь.

Он кивнул сидящим за столом, встал, вышел из кабинета, пересек большой, гремящий музыкой зал и вышел на улицу. На углу его ждала машина с личным шофером, которого он обычно брал в тех случаях, когда шел пить. Он направился к машине, но тут вдруг почувствовал, что ему будет противно в нее садиться, остановился. Машина сейчас же подкатила, а шофер с готовностью распахнул дверцу. Зохраб покачал головой.

– Поезжай! Не нужен.

Удивленный шофер отъехал и развернув машину, медленно поехал вслед за Зохрабом – вдруг хозяин передумает, захочет сесть.

Обернувшись, Зохраб увидел подползающую к нему машину.

– Уезжай, я сказал! – крикнул он в ярости. – Проваливай!

Машина стремительно рванула вперед и растворилась среди светящихся красных точек вечерней улицы.

На душе было смутно. Еще не поздно, подумал он, и, проходя мимо светящего на улицу тусклым окном подвальчика – забегаловки, спустился вниз, подошел к стойке и сказал буфетчику:

– Стакан водки.

– Двести? – спросил буфетчик – парень лет двадцати пяти.

– Стакан водки, – упрямо повторил Зохраб.

Парень кинул на него недружелюбный взгляд, но натолкнувшись на колючие, холодные глаза Зохраба, следящие за ним, решил не связываться, поставил стакан на стойку и только хотел налить из початой бутылки, как Зохраб остановил его.

– Открой новую.

Ни нотки раздражения не слышалось в голосе этого странного посетителя, лицо было спокойным, но взглянув еще раз на короткий миг ему в глаза, буфетчик тут же оставил бутылку, взял новую, ловко раскупорил, опрокинул в стакан, наполнив его до краев. Зохраб подержал стакан в руке, чуть расплескивая водку, рассеянно оглядел мужскую компанию за столиком неподалеку, услышав умиротворяющий, усыпляющий рокот голосов, неспешно выпил водку до дна. Парень за стойкой протянул ему в тарелке надвое надрезанный огурец. Зохраб стоял, будто оцепенев, мутно глядя в тарелку в протянутой руке буфетчика.

– Еще чего-нибудь? – спросил парень.

Зохраб поглядел на его невыразительное лакейское лицо, на то, как отражается свет тусклой лампочки над буфетом на его блестящем от пота носу.

– Еще чего-нибудь желаете? – переспросил парень, чувствуя себя явно неуютно под этим взглядом. «Принесла нелегкая, – с досадой подумал он при этом. – Скорее бы уже выматывался… Если скажет, что нет денег, – черт с ним – отпущу».

– Вы закусите – сказал он.

– Еще стакан – сказал Зохраб, понимая, что совершает ошибку.

– Немного ли будет? – почти неслышно пробормотал парень, но тут же послушно налил второй стакан.

Зохраб выпил залпом, не отрывая взгляда от лица вконец оробевшего парня за стойкой буфета. Потом вытащил сигарету, зажигалку и под откровенно восхищенным взглядом парня закурил, затянулся с удовольствием.

– Ты мне нравишься – сказал Зохраб.

Парень растерялся, открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь, передумал, угодливо улыбнулся, засуетился за прилавком, перекладывая без нужды бутылки и тарелки с одного места на другое.

Зохраб поманил его пальцем, и тот приблизил лицо, готовясь слушать.

– В детстве, – сказал Зохраб, – когда ему было три года, три, три, ма-а-але-ньких три годика, он засыпал в люльке, подвешенной к толстому суку шелковицы. Это в деревне было. Бабушка тогда была не старая – пятьдесят два года. Она раскачивала люльку. Сильно раскачивала. Понял?

– Ага, – сказал парень. Он слушал напряженно, почему-то, стараясь не упустить ни слова сквозь шум громких разговоров вокруг.

– Малыш засыпал только в том случае, – продолжал Зохраб, – когда люлька раскачивалась стремительно, когда замирало у него дыхание, а у бабушки поднималось давление. Но делать нечего. Надо было именно так. Иначе он не засыпал. Понятно?

– Понятно, – кивнул парень. – Все ясно, дорогой.

– Вот так вот, – сказал Зохраб. – Такие дела… – он вытащил из кармана крупную купюру, бросил на стойку и неторопливо, чувствуя шумящий хмель в голове, поднялся по ступенькам на улицу. Когда он уже садился в такси, на улицу выскочил парень-буфетчик. В своем нечистом белом халате на вечерней улице он выделялся странным, жалким пятном. Парень подбежал к машине, протягивая Зохрабу сдачу.

– Вы забыли, – запыхавшись, проговорил он.

– Убирайся, – спокойно обронил Зохраб.

– Нет, что же, чужого нам не нужно, – испуганно настаивал парень. – Вот сдача, все в порядке, можете пересчитать…

– Купишь на них себе ума, – сказал Зохраб. – Я не тот, за кого ты меня принимаешь. Пошел вон, идиот! – и захлопнул дверцу.

Шофер отъехал и спросил:

– Куда с Божьей помощью?

– Кататься, – сказал Зохраб. – Покатай меня, а там посмотрим…

Не прошло и четверти часа, как его стошнило в такси, и он как опытный пьяница аккуратно проблевался через окошко машины.

Через несколько дней на соседнюю дачу приехали гости из далекого горного района, семья в пять человек: отец – землистого цвета с задавленным, испуганным лицом, мать, выглядевшая намного старше своих лет, и, несмотря на жару, вечно укутанная так, что только глаза и кончик носа были видны из-под келагая, двое неряшливо одетых, сопливых мальчика лет пяти-шести и девочка, подобная ромашке среди сорной травы – красивая, но безнадежно пропахшая этой сорной травой. Между дядиной дачей и соседней каменный невысокий забор переходил в аккуратную решетчатую изгородь, сквозь щели которой и увидел Зорик девочку. Она была примерно одних с ним лет. От ее лица, когда он глядел на нее, у него учащенно билось сердце, потели ладони, и верно – девочка была красивенькая с тонким, таинственным, чуть замученным, и кажется не совсем чистым лицом. Всего этого, конечно, он не мог не заметить, но в дальнейшем, когда он поближе с ней познакомился, оказалось, что от ее худого, костлявого тела попахивает немытой плотью. Самую чуточку. Но все равно даже самая чуточка стала понемногу разрушать голубую, прекрасную сказку, которую он уже придумал, додумывал, еще не будучи знакомым с девочкой, и в которой с каждым днем все больше запутывался. Девочка теперь не умещалась в то видение принцессы, которое навещало его часто по ночам, не могла уже слиться с этим видением. Ее угловатые коленки, обнаружившиеся редкие волосы под мышкой, и неотделимый от ее кожи запах далекой родной деревни – выпирали, выдавливались из чудного видения под нажимом реальности, с чем приходилось сталкиваться ему почти каждый день при встрече с ней. Правда, она очень любила купаться, купалась и загорала до изнеможения, и всегда почему-то в черных трусиках и белой майке (видимо, родители считали возможным пока экономить на такой мелочи, как купальный костюм для дочери) и стала пахнуть морем и солнцем. Но в зыбкое и страстное чувство вторглось уже что-то нехорошее, голубая пелена спала с его глаз, и он стал замечать некрасивые пальцы на ее ногах. На даче у дяди стоял телевизор, а у соседей, к которым приехали гости, телевизора не было. В то время телевизор был не у всех, тем более на дачах.

Они с девочкой давно уже познакомились, можно сказать подружились, и вот он пригласил её как-то вечером смотреть телевизор. Она пошла спросить разрешения и вернулась радостная со своими сопливыми братьями. Это его немного огорчило, но перед тем, что предстояло, ее визит с братьями, которых он не мог видеть без подступающей к горлу тошноты, было такой мелочью, и огорчение было столь ничтожно, что он не ощутил его как следует, зафиксировал лишь в себе первое мгновение, а предстояло доставить этой девочке огромную радость – ведь она еще ни разу не смотрела, даже не видела телевизор!

Поначалу она во все глаза глядела на разную дребедень и на диктора, удивлялась, восторгалась, спрашивала всякую смешную чепуху, ну, например, – а дядя этот где? А как его голова там очутилась и прочее, с упоением смотрела и слушала один из надоевших ему концертов, до умопомрачения статичных, лишенных всякой зрелищности. О малышах и говорить нечего – от восторга пускали сопли до пола. Потом она привыкла, и тут начался фильм про молодогвардейцев. Она жадно вбирала в себя через широко раскрытые глаза происходящее на экране, и вот сцена казни. Он сначала не понял, тоже захваченный фильмом – словно всплеск рядом, оглянулся – она тихо, горько плачет! Что ты, это же кино? Он рассмеялся. Его это позабавило – это же неправда, кино, артисты (как-то родители взяли его маленького с собой в театр, там тоже убивали, а потом артисты живые, улыбающиеся выходили кланяться, а папа с мамой объяснили мальчику, что в кино и театре все «невзаправду», а так, чтобы людей развлечь), это не на самом деле стреляют, как ты не понимаешь? Но девочка была безутешна, слезы так и текли из ее грустных, красивых глаз, не отрывающихся от маленького экрана «Рекорда»; ей внушили, что в гостях нужно вести себя скромно, и вот теперь она изо всех сил старалась не очень горевать, чтобы не расстроить хозяев. Но ей это плохо удавалось, разве что, почти беззвучно плакала оттого, что в фильме, пусть даже «понарошке», совершалось зло – убивали хороших людей, которых она успела полюбить, и хоть ему это казалось странным, плачущая девочка была так же реальна, как этот ласковый вечер, как теплые спелые вишни, что принес с базара дядя, как все вокруг. И тогда что-то завистливое в нем заставило его задуматься: в то время, как он смотрел фильм, ничего почти не чувствуя, получая удовольствие только от перестрелок и прочей чепухи, зная, что в любую минуту может повернуть ручку выключателя и на экране этого ящика ненадолго останется лишь угасающая искорка вместо изображения, кто-то рядом, а именно эта девочка все происходящее на экране восприняла своим угловатым воображением неотесанной дикарки всерьез, слишком близко к сердцу, и вот – плачет. Ну вот еще! Хватит! Перестань реветь! Он даже ногой топнул. Он еще не мог знать, что эта заговорила в нем зависть по неведомому, что есть в девочке и чего нет в нем, вернее, что было в нем, и что он преждевременно утратил.

В следующий раз он повел ее показывать мастерскую. Это для девочки было так же неожиданно, необычно и радостно, как и телевизор, испытание которым, как сама она стыдливо считала, она не выдержала, опозорилась. Он получил истинное наслаждение от ее восторженных охов и ахов. После того, как посмотрели дядины работы, он подвел ее к своей – к тому времени на месте глиняной лепешки уже выросла почти законченная фигура понуро стоящей лошади – Марата. И что его удивило, ни от зрелища его лепки, ни от живого Марата девочка не высказала восторга или хотя бы удивления.

У нас в селе полно лошадей и ишаков, сказала она прозаически. Вот такие дела. А дядин Марат был настоящим, и теперь почти ежевечерним праздником для него, к которому он в ближайшее время собирался приобщить и ее, оставляя самый сюрприз, по его понятию, напоследок, чтобы уж восхитить, осчастливить, подавить огромной радостью. Но вот вместо восхищения, обычная фраза – у нас полно… – скучающие, тускнеющие глаза. Кстати, как оказалось впоследствии, на лошади она ездила гораздо лучше него. Это доводило его до тихого, бессильного бешенства, а она, к тому же, как обычно, по примеру ловких, выросших на чистом воздухе и натуральных продуктах, деревенских детей, стала дразнить его – городского хлюпика, хотя он был далеко не слабым, разве что на лошади ездил чуть похуже, но и этого было достаточно, чтобы до слез, безжалостно ущемить его мальчишеское самолюбие. И девочку, способную ущемить его самолюбие, он внезапно зауважал. Теперь, когда исчезала почти вся выдуманная сказка о принцессе на соседней даче, вдруг рядом с ним возникло почти такое же крепкое существо, как он сам, существо противоположного пола, зверек неизвестный, в котором мальчик почувствовал силу. И это его необычайно привлекало в ней – впервые на коротком своем веку он встречался с подобным зверьком, и тяга к таинственному, тщательно скрываемому от чужих глаз, толкала его как-нибудь поиграть в прятки и с этой девочкой, прижучить ее в темном углу мастерской, когда они окажутся там вдвоем и что-нибудь сделать, что ему еще представлялось довольно туманным. Случай представился скоро, но как только она интуитивно поняла, чего от нее хотят, он получил неожиданно такой свирепый отпор, что не успел даже изумиться. Она оттолкнула его, когда он робко, нет, не полез, а собирался лишь поинтересоваться, пробираясь дрожащими пальцами, что у нее там в укромном месте под непроницаемо-черными трусиками. Тогда он понял, что девочка, кроме всего, сильнее его и угрюмо затосковал. И тут непостижимым, странным образом, снова, как и в первый раз, когда он увидел ее через щель в изгороди, все стало выстраиваться в его воображении в голубую, с повторяющимся сюжетом, каждую ночь с нехитрым сюжетом светлую сказку, и девочка, теперь больше пахнущая морем и солнцем, стала навещать перед сном горячую его постель. Но он уже убедился – принцесса была недотрогой и умела за себя постоять, и зависимой стороной впервые оказался он. Он ложился с краю, она, в своих черных трусиках, дальше которых его воображение отказывало работать – рядом. И каждый раз одно и тоже: нежное, не надоедающее, чистое, пахнущее прозрачной солнечной волной.

Было еще много разного, радостного – вместе на Марате (он сидел позади), вместе на пляже, вместе игры, выдумывать которые он был большой мастер, вместе – телевизор; держались обычно за руки, хотя поначалу это ему очень не понравилось – кроме того, что она все-таки девчонка, с которой стыдно держаться за руки, он смутно ощущал в себе неосознанный протест против пробуждающегося стадного чувства, когда самец с самкой должны держаться за руки, чтобы не потеряться, не погибнуть. Рука у нее была не по-детски шершавая, деревенская, привыкшая к грубой работе, и это тоже вызывало в нем зависть. А однажды принцесса с жесткими ладонями и тонким, красивым и нежным лицом снизошла и в сумеречный час, в тихом углу мастерской, отдыхающей от трудолюбивого дяди, они растерянно, несмело, с отчаянно бьющимися сердцами непроизвольно потянулись друг к другу, ткнулись носами. Она почему-то высунула язык – может у нее губы пересохли? – и как ожог он почувствовал на щеке горячее и мокрое. Потом, когда отвернулись, не в силах взглянуть друг другу в глаза, он вытер щеку ладонью. Но все равно было хорошо, он полюбил девочку.

А через два дня они уехали. Вечером, после отъезда девочки, он вышел к морю, вспомнил ее, хотя ни на минуту не забывал, почувствовал себя бесконечно, безнадежно одиноким человеком в этом мире сверкающих холодных звезд, сел на остывший песок и заплакал, размазывая по лицу слезы. Мокрые щеки напоминали о единственном поцелуе, когда девочка вдруг лизнула его горячим языком.

– Ты мне больше не понадобишься. Вот деньги. Тут полтора куска.

– Но как же так, шеф…

– Я тебе больше не шеф.

– Но как же, Зохраб, я ведь тебя как… Я ведь все выполнял, все, что ты приказывал.

– Слушай, не нервируй меня, я сам знаю, что мне делать. Иди.

– Но хоть скажи… Объясни… Чем я тебе не…

– Не могу видеть твою морду, твои торчащие уши, твою лысину. Пошел вон! Привыкли, лакеи, к жирной пище, дармовщине. Ну уж нет, не всегда так будет… Пора и попоститься.

– Зачем обижаешь, Зохраб? Что я тебе плохого сделал?

– Да что ты мне можешь… ты, микроб, что ты вообще можешь? Не нервируй меня? Мне теперь не нужен секретарь, понял? Вот и все! – И считая разговор законченным, Зохраб молниеносно сунул в руки оторопевшего бывшего своего помощника конверт с деньгами и вышел из конторы. На улице он подошел к машине и сказал шоферу:

– Поезжай, достань мне билет на Москву на ночной рейс сегодня.

Шофер отъехал, а к Зохрабу подошел, тяжело отдуваясь, отечный, толстый бывший секретарь. Вид у него был неважный, лицо бледное, руки заметно тряслись.

– Вот что я тебе скажу, – решительно начал он, но тут же под твердым взглядом Зохраба сник, съежился, сделался меньше и толще, но хоть и без прежней смелости, вяло, однако договорил, что приготовился сказать: – Если ты поступаешь со мной так… так… по-свински… И я тоже… я сумею… Ты не смотри что… Я много про всех вас знаю. А про тебя и говорить нечего. Ты еще горько пожалеешь об этом.

– Что ты имеешь в виду? – спокойно, чуть удивленно спросил Зохраб. – Мне показалось, что ты тут угрожал… Так?

– Вот, вот. Ты еще пожалеешь об этом, – упрямо, но вовсе нерешительно повторил мужчина.

– Брось, брось, – миролюбиво сказал Зохраб, потрепав мужчину по плечу (тот решил, что теперь самое время остановить подобный жест, стряхнуть ненавистную руку с плеча, но не осмелился). – Глупо это. Если ты постараешься подумать самостоятельно, и если это у тебя получится, то ты поймешь, что мое право перестать платить из своего кармана сто пятьдесят рублей в неделю. Теперь у меня отпала такая необходимость. Понимаешь, мне не-е ну-у-уж-ен се-екре-ета-арь… Понимаешь? А глупости, что ты… вернее, что у тебя сорвались с языка позабудь, выкинь из головы.

– Нет, не выкину. Ты еще очень и очень пожалеешь, – теперь, уже, смелее, настойчивее произнес мужчина, видимо решив, что еще немного, еще одно усилие и Зохраб сломится и будет вынужден оставить его.

Зохраб некоторое время серьезно, изучающе смотрел на своего бывшего секретаря, вид у него был удрученный, и он подумал в этот момент о том, как легко можно сделать из человека лакея, и как потом трудно его переделать.

– Послушай меня внимательно, – задумчиво проговорил Зохраб таким голосом, словно то, что он скажет, его вынудили говорить, иначе ни за что бы… – У меня есть несколько хороших парней, которые с удовольствием затыкают рот тем, кто болтает лишнего.

– Т-ты… т-ты что? – ошалело выкатил на него свои бесцветные глаза мужчина. – Убрать меня задумал?

Зохраб безнадежно развел руками, промолчал. Мужчина смотрел на него в страхе.

– Ты зверь… зверь бешеный… – пролепетал он, не в силах оторвать полного ужаса взгляда от невозмутимого лица Зохраба.

Зохраб еще раз развел руками – ничего не поделаешь, уж каков есть. Мужчина торопливо отошел, почти отбежал от него, стал удаляться на неверных ногах по улочке, но вдруг обернулся, подбежал к Зохрабу. Он здорово запыхался.

– Так я теперь понял, кто велел убрать Валеха, – тихо, с нескрываемой злобой прошипел он, вытаращив глаза на Зохраба. – Он тебе мешал…

– Бред, – холодно отрезал Зохраб. – Ты бредишь, видно.

Мужчина опять отбежал и уже не оборачиваясь, словно убегая, пошел вдоль тротуара. Зохраб мрачно смотрел ему вслед.

На улицу из ворот вышел длинный, долговязый парень в желтой рубашке, подошел к Зохрабу.

– Я вас искал, шеф – сказал он.

– Не стоит об этом говорить, потому что ты меня уже нашел, – раздраженно отозвался Зохраб, не глядя на парня.

Тот смутился и не решал продолжать.

– А теперь. Когда надо говорить у тебя язык отнялся?

Зохраб явно вымещал на нем досаду на своего бывшего секретаря.

– Говори, что надо?

– Пока реализована половина товара, – сказал парень.

– Б-болваны! – в сердцах выжал сквозь зубы Зохраб. – Дождутся, что весь товар накроют. Где остальное?

– Там же в подвале, – сказал парень.

– Идиоты, – Зохраб теперь смотрел на парня в желтой рубашке и неожиданно почувствовал что-то в нем начинает раздражать. – Вот что – сказал Зохраб. – Товар разбить на четыре части, выслать три четверти Азизу, Ага Кериму, Ашоту. Четверть, только четверть, понял? – оставить у нас. Постараться реализовать в три дня, понял?

– Да, – сказал парень.

– Иди.

Парень с готовностью отбежал к воротам.

– Поди сюда, – тут же велел ему Зохраб, не оборачиваясь.

Тот подошел.

– Вот что, смени рубашку.

– Рубашку? – удивился парень.

– Да, рубашку, – раздраженно повторил Зохраб, – не могу смотреть на яркое. Надень черную, понял? Черную, будто я умер, а ты в трауре, – мрачно произнес он. – А вот когда умру на самом деле, наденешь желтую, как на праздник.

– Да что вы, зачем вы так говорите? – неохотно промямлил смутившийся парень.

– Иди.

Через час шофер привез Зохрабу билет на ночной рейс на Москву.

– Сказал же два билета, – Зохраб явно был не в духе, и шофер, хорошо научившийся распознавать любые оттенки его настроения, тут же заметил это.

– Два билета, тебе и мне, – хотя Зохраб отлично помнил, что велел взять один билет.

– Ошибся, хозяин, извини, – и шофер прекрасно помнил насчет одного билета, и знал, что Зохраб об этом тоже помнит, и понимал, что просто сейчас хозяину необходимо на ком-то сорвать накопившуюся злость.

– А я вам буду там нужен? – стараясь изо всех сил произнести эту фразу вежливо, спросил шофер.

– Зачем ты мне в Москве? – презрительно обронил Зохраб. – Я просто хотел выпить кофе в «Национале». Там кофе хороший. Выпью чашечку и назад. Хотелось угостить тебя кофе.

– Извини, я не понял насчет двух. Думал один нужен.

– Ладно, иди.

Я знаю, что стану известным скульптором, я стану очень известным скульптором, говорю ему. Усмехается. Ненавижу эту его усмешку, издевательски будто бы усмехается. Ты, говорит, очень самонадеянный мальчик, правда, в твои годы я не нюхал глины, не держал в руке стэки, я даже не знал, кем стану, когда вырасту, да и потом еще не очень твердо знал, потому что любое искусство это что-то такое, к чему нужно приходить, уже проходя какой-то отрезок жизни, познав кое-что и кое-что полюбив, найдя и потеряв, одним словом, приобретя какой-то жизненный опыт, который должен потом переселиться в искусство, но когда я начал работать, то думал только о работе и ни о чем больше, и у меня не было таких грандиозных честолюбивых планов как у тебя, а это, я знаю, твой папа вбил тебе в голову, и очень напрасно, скажу тебе, то есть все это необходимо, но об этом надо вовремя забывать, чтобы не оставалось ничего кроме работы, и не в таких огромных дозах должны быть подобные, с позволения сказать мысли, а вернее – мечты, иначе они просто помешают тебе работать серьезно. А ведь живопись, скульптура – это адский, тяжелый, изнурительный труд и даже в смысле физическом, понимаешь, малыш, тебе, кроме таланта предстоит долгие годы развивать (вот это мне особенно не понравилось, насчет того, что долгие годы, нет, у меня все будет гораздо быстрее, чем у дяди Кямала) и мускулы. Да, да, ты не улыбайся, какой же скульптор со слабыми руками? И вот, что я тебе скажу, малыш – пока получается, слава богу, и я радуюсь за тебя, видишь, стараюсь помогать, направлять… нет, нет, пока не нужно, Марьям… у нас тут мужской разговор… чуть позже пообедаем, ладно? Так вот, пока получается, хоть иногда ты не слушаешь моих советов, но то, что тебе предстоит – слишком тяжело и ответственно. Запомни это, малыш, и если на самом деле хочешь стать скульптором, то готовься к тяжкой работе. Я готов, говорю. Вот видишь, как у тебя все быстро, говорит, а в жизни все не так, надо учиться быть терпеливым и бережно относиться к своему таланту. Понял, малыш? Что? Да, теперь пожалуй все, Марьям… Пошли за стол…

Дядя Кямал, а вам когда-нибудь хотелось стать королем? Смеется. Ты слышишь, Марьям, что он у меня спрашивает. Вот умора! Да, говорю, королем, вот я, говорю обязательно стану королем скульпторов, понятно? Опять он за свое, обратился огорченный дядя к жене, у этого мальчика тщеславия хватит на целый полк молодых капитанов. Да, говорю, обязательно стану, вот увидите. Ешь суп, говорит тетушка Марьям, суп стынет…

Назавтра, в двенадцать дня Зохраб сидел в «Национале», пил кофе и краем глаза следил за красивой блондинкой – официанткой, обслуживающей иностранцев за соседним столиком – старика и старуху в белых брюках, впихивающих икру в сладкую булочку.

Допив кофе, он подозвал ее.

– Девушка.

Она с холодным удивлением распахнула на него свои большие синие глаза.

– Я сейчас позову вашу официантку, – сказала она Зохрабу.

– Нет, – сказал он. – Мне нужны вы.

Она подошла к его столику, слабо, прохладно, но вежливо улыбаясь, готовая выслушать любую его просьбу.

– Я хочу вас, – сказал ей Зохраб. – Даю вам триста рублей.

Она раскрыла рот от удивления.

– В-вы… вы с ума сошли… – тихо сказала она, испуганно стреляя глазами по сторонам.

– Нет, – не отводя от ее лица спокойного взгляда, проговорил Зохраб. Просто у меня много денег. И так?

– А-а… Как я раньше не догадалась – все также очень тихо произнесла она. – Вы пьяны?

– Нет.

– Тогда это более, чем странно… Я не понимаю… Отдаю должное вашей наглости, но совершенно не понимаю, за кого вы меня принимаете…

– Э, оставьте, – Зохраб чуть поморщился и слабо махнул рукой. – Я даю вам сейчас пятьсот рублей, вы берете тут наверху номер на полчаса…

– Нет… вы явно не в себе… Как так можно, я не…

– Тысячу.

– Не поняла, – тихо, но теперь уже без всякого удивления, деловито спросила она. – Что вы сказали?

– Тысячу рублей – повторил Зохраб.

– А-а, – сказал она спокойно, и теперь глядела на него с любопытством.

Тут ее подозвали иностранцы.

– Извините, – сказала она Зохрабу и отошла.

Через несколько минут она сама подошла к столику Зохраба.

– Вы меня разыгрываете? – спокойно спросила она.

Зохраб полез в боковой карман пиджака, достал и кинул в кармашек ее фартука тугую пачку. Она взглянула и тихо ахнула.

– Как договорились, – сказал он.

– Через два часа я кончаю смену.

– Нет, сейчас, – сказал он, – через два часа я улетаю.

– Но ведь я на работе… – неуверенно проговорила она. Он полез в другой карман и новая пачка перекочевала в ее передник.

– Вы возьмете номер на полчаса – сказал он.

– Подождите меня минутку – сказала она и отошла.

Через час, когда они уже собирались выходить из номера, она вдруг спросила:

– Вы всегда такой деловой в вопросах любви?

– Да – сказал он без улыбки. – За три минуты, не снимая шпаги. Как Наполеон. Дела ждут.

– Так уж и три минуты… – она лукаво улыбнулась, желая польстить ему, но он не ответил на ее улыбку.

– Как вас зовут? – спросила она.

– Это неважно – сказал он.

– И вы не хотите узнать, как зовут меня? – обиженно спросила она.

– Нет, – сказал он.

Он ехал в такси в аэропорт, расслаблено вытянув свои длинные ноги и огорченно рассматривая пятнышко от капли коньяка на своих брюках.

Уже через пять часов после отлета Зохраба в Москву, шофер ждал его в бакинском аэропорту, на случай, если вдруг хозяин вернется тут же обратно из московского аэропорта – иногда случалось и так, когда вдруг в самолете внезапно у Зохраба менялось настроение. Если бы Зохрабу вздумалось остаться в Москве на неделю, шофер ждал бы его неделю, живя в гостинице тут же. Зохраб редко знал время своих отъездов и приездов. На этот раз шоферу повезло – хозяин вернулся предвечерним рейсом.

– Зря ты меня ждал, – сказал Зохраб, усаживаясь рядом с шофером. – Мог бы просто оставить машину. Я бы сам приехал.

Выслушивать это было обидно, потому что шофер знал – поступи он так – обязательно вызвал бы гнев хозяина.

Тем не менее заговорил он первым, подавив обиду.

– Ну, как кофе? – улыбаясь, спросил шофер, когда они выехали на магистраль, ведущую к городу.

– Он стоил мне полторы тысячи, – сказал Зохраб и устало прикрыл глаза.

– Ого-го! – восхищенно воскликнул шофер, но дальше расспрашивать не стал, зная, что хозяину не нравится, когда копаются в подробностях.

Да… Москва… Недаром меня туда тянет, это вторая моя родина, мой родной город. После того, как я распрощался с детской мечтой стать скульптором, довелось учиться здесь в Литературном, и тоже благодаря влиятельному дяде-скульптору, замолвившему словечко кому надо, меня послали от республики, иначе хрен бы я поступил; видимо, любовь к разным видам искусства была привита мне с детства. Москва… Здесь я пережил первую, уже настоящую, не мальчишескую любовь и много чего еще, потом, вернувшись, я у себя в городе написал и издал свою первую нашумевшую книжку, потому что я любил все делать с шумом и грохотом… Но лепить, между прочим, не бросал, мне казалось, когда я мну в руках кусок мягкой, пахучей, упругой глины, это придает мне сил и уверенности… Потом жизнь меня закрутила, или я её закрутил, что, впрочем, одно и то же, я пустился во все тяжкие… Но это уже совсем другая история… Вам может не понравится. Может, когда-нибудь расскажу… Если кому-нибудь будет интересно…

* * *

Ничего в общем-то, особенного не случилось, просто мальчик впервые ощутил утрату, и как бы она не казалась незначительной, все-таки эта была первая утрата, и горечь ее ощущалась крайне глубоко и болезненно. Он неприкаянно слонялся по пляжу, по саду и мастерской, по тем местах, где они бывали вдвоем вместе с девочкой, он готов был слезами оросить понурого Марата, на котором они вместе катались, у него пропал аппетит, и как это ни странно, даже сны, щемяще-радостные, покинули его, девочка не навещала его снов. Он был мрачен целыми днями, и ничто, в том числе работа, не могли развлечь его. Но проходили дни, и горечь постепенно зарастала в забывчивой мальчишеской душе, таяла под горячим солнцем, ее смывали волны ослепительно светлого моря. К тому же у дяди дела пошли на лад – он закончил свою, измучившую его работу, отправил ее куда-то, освобожденный и помолодевший, вернулся на дачу и объявил о своем решении – послезавтра они едут отдыхать в Кисловодск, где папа и мама Зорика наняли им комнату в том же домике, в котором остановились они сами, он уже дал им телеграмму, чтобы встречали, а вот – билеты на поезд. Ур-ра! Едем в Кисловодск! Дядя поглядел на обрадованного мальчика и с задумчивой улыбкой произнес что-то в обличение внезапно охватившего его многоопытную душу табунного чувства, поддавшись которому он с трудом достал в разгар сезона билеты в Кисловодск, куда старается попасть летом все население не только Баку, но и всего Закавказья, словно там медом помазано… Что именно помазано медом, дядя сказал шепотом, склонившись к уху жены, отчего та смущенно, игриво зарделась, и мальчик понял, что слово это не для его ушей, хотя знал бы дядя, через какую школу уличных мальчишеских драк и матерщины удалось ему пройти в свои одиннадцать лет. Ур-ра! Едем в Кисловодск! – еще раз крикнул пай-мальчик, дабы дядя уверился, как он рад этому сюрпризу.

И поехали. Тогда уж вовсе забылась маленькая, хрупкая принцесса, плакавшая перед телевизором, принцесса, от тела которой исходил волнующий аромат плоти. Новые впечатления заслонили почти все. А нового было немало – во-первых, сам поезд, а вернее, вагон, в котором ехал мальчик с дядей и его женой, потом – тамбур, потом – купе, потом – можно было открывать окно, и когда никто не видел, высовывать голову, чтобы ветер дул в рот, будто стараясь надуть из мальчика большой, легкий шар. И еще дорога – летнее марево, плывущее вдали, и жаркие, горячие предметы, облитые солнцем, деревья, столбы, люди, лошади, пробегающие вблизи, на все это можно было смотреть бесконечно, все было новым, интересным. И еще как встретят их папа и мама, как обрадуются, где они будут жить, куда пойдут гулять – все было волнующим и прекрасным.

В Кисловодске, во дворе дома хозяев, где папа и мама, а теперь и дядя с женой снимали комнаты до конца лета, мальчик, вдруг потеряв интерес ко всему окружающему, на третий день после приезда наскреб не очень хорошей глины и принялся лепить, наводя вокруг грязь к великому неудовольствию чистоплотных и аккуратных хозяев. Но дядя день ото дня все серьезнее приглядывался к тому, что делает мальчик, наконец, решено было по приезде в Баку непременно записать его в кружок лепки при Дворце пионеров. Из мальчика получится толк, пообещал дядя с ученым видом знатока. Зоренька, ты хочешь лепить, а, правда хочешь, по-настоящему? – спросила мама, теперь уже в чем-то сомневаясь. Да, сказал он. Но запомни, вставил отец, что бы ты ни делала, ты должен делать хорошо. Какую бы профессию ты не выбрал, ты должен в ней преуспеть. Отец считал, что от частого употребления старые истины не стачиваются, а наоборот становятся тверже и доступнее. Что-то вроде – маслом кашу не испортишь.

И мальчик стал заниматься лепкой всерьез. В Баку дядя поручил одному из своих приятелей-художников, не такому удачливому и известному, как он сам, присматривать за Зориком, направлять его, одним словом, руководить по мере возможностей умело и тонко, а сам за неимением свободного времени, лишь изредка просматривал работы племянника, но тем очевиднее и разительнее для маститого скульптора были успехи мальчика. Работы стали обжигать и время от времени посылать на различные выставки. Теперь Зохрабу шел уже четырнадцатый год (время-то летит, не успеешь…) и работал он яростно, и можно сказать, почти профессионально, пока еще не очень ясно начиная понимать, что работа – это единственный путь добиться успеха; и дядя уже не был эталоном мастерства в его глазах, а честолюбивые, год от года все больше разрастающиеся мечты, далеко перегнавшие мальчишеские, доводили его до душевного изнеможения. Ему мерещились неведомые головокружительные высоты искусства и славы, тщеславие грызло, поедало его существо, исподволь подтачивая даже и способность работать (хотя поначалу это было и незаметно), на что он вовсе не обращал внимания, считая таким же ничтожным пустяком, что и говорить не стоит. Но нет-нет, а расслабленные мечты, мысли о славе уводили его далеко от работы, возвращаться к которой потом становилось все труднее, потому что возвращаться предстояло из сладкого, никогда не наскучивающего плена. Однако, надо отдать мальчику должное, работал он тоже не по годам серьезно, и видя такое напряженное усердие, родители даже заволновались некоторым образом, – не случилось бы чего у мальчика со здоровьем, да и к занятиям в школе стал относиться небрежно, как к чему-то второстепенному, необязательному, стал пропускать уроки, в итоге – в дневнике появились тройки, одно упоминание от которых раньше вызывало бы у мамы ужас, как перед приведением. Папа, тот был покрепче, понимал, что ведь дело мужское, возраст неспокойный такой, когда многое стоит прощать, не замечать, да и работа день ото дня все лучше идет, мальчишка упорно работает над собой, вот и дядя подтверждает, пророча мальчику недурное будущее, хотя – если так пойдет и дальше, добавляет при этом дядя. А как еще оно может пойти? Верно, неисповедимы пути Твои, но все же такой путь должен увенчаться успехом, иначе – но правды нет и выше… Да, так что, особых причин для беспокойства сейчас нет, решил отец. И все шло относительно гладко в том смысле, что ничего не происходило из ряда вон, ничто не потрясало тихую, размеренную, спокойную жизнь маленькой семейки – отец вел благонамеренные, душеспасительные речи, порой слишком сильно приправленные эгоизмом, что по предположению сердобольного папаши должно быть главной чертой одаренной личности. Все делается для себя, даже добро должно делаться с той лишь целью, чтобы окружить себя надежной стеной друзей, отплачивающих добром же, притом сторицей, на этих друзей предполагалось опереться в нужный момент, то есть – всё корысть. И речи эти, естественно, предназначались для ушей мальчика, для его же блага. Его немного коробило поначалу, с непривычки, потом стал постепенно прислушиваться, все внимательней, мотал на ус, а речи становились все решительней, касались теперь таких тем, как – выгодно ли мне? а что я буду иметь? И прочее… В нем почему-то была уверенность, что отец – умная, одаренная, незаурядная личность. Может потому, что это был как-никак его отец? Мать время от времени лихорадочно выискивала очередной повод для беспокойства, без чего она себя не совсем уверенно чувствовала – она беспокоилась обо всем, что так или иначе касалось единственного сына – беспокоилась о его здоровье, не дающем никакого повода для беспокойства, о его уроках, о его будущем, отдыхе, сне, аппетите, словом, обо всем, вплоть до прыщика, который временно мешал ему сидеть нормально за столом. Он привык к этому обилию беспричинных беспокойств, невзирая на мамины тревоги, он работал очень много и успешно; к тому времени они переехали в новый дом, и мастерская под мраморной площадкой лестницы, – маленький закуток, вызывавший улыбку и чувство жалости к ее работолюбивому хозяину, – осталась в детстве, разом отсеченная возрастом и событием переезда. Ему стукнуло уже пятнадцать, и зачастую щемяще-тоскливое, наболевшее в душе определялось созреванием в нем мужчины. Уже и легкий пушок выбивался над губой, и по утрам, когда его будила мать, ему приходилось некоторое время поуспокоиться под одеялом, прежде чем он мог пройти мимо матери в туалет; по часу пропадал в ванной и, выйдя, стыдливо зардевшись, замечал многозначительные переглядывания родителей. Но все это было само собой разумеющимся, все было естественным, как набухание почек на весенних деревьях. Теперь в его распоряжение была отдана целая комната, которую он со вкусом превратил в нечто напоминающее фото-салон и мастерскую скульптора одновременно.

В сентябре он поступил в бакинское художественное училище, и дядя обещал, что если он будет хорошо учиться и упорно, неустанно работать над собой, то он, дядя берет на себя хлопоты, чтобы Зорика после окончания училища направили в Москву, в Суриковский. К тому времени набиралось несколько грамот, дипломов, памятных подарков за лучшие работы по дереву и из глины на республиканских и всесоюзных детских выставках, по телевизору как-то показывали одну из этих выставок и особенно долго – его работу. А раз даже он прочел в молодежной газете заметку о себе. Вот такие мелкие отголоски славы призрачно касались его несколько раз, и каждый раз сердце обливалось радостью. Он верил, что находится в преддверии большого пути, долгого и славного.

Он учился в художественном училище, куда фактически его пришлось устроить, что и сделал дядя, потому что, как оказалось к неописуемому ужасу мальчика, талантливых художников и скульпторов среди закончивших семь или восемь классов общеобразовательной школы было несравненно больше, чем мест в училище. То, что талантливых вроде него, мальчиков оказалось много, и он такой не в единственном числе, так его огорчило, что Зорик на несколько дней был выбит из седла. Неужели все они такие же одаренные, как я? – думал он, чувствуя как гложет его зависть, хотя, казалось бы, к чему?.. Но скоро он попривык к этой, поначалу казавшейся дикой, мысли и твердо решил их всех переплюнуть, перегнать, успеть больше всех, главенствовать над всеми, быть первым среди них, быть лидером. Одно плохо – рисунок не давался. Впрочем, рисунок не давался никогда, рисовальщиком он был из рук вон… А вот лепка шла блестяще. И в училище его работы по лепке всегда отличали среди других. А вот за рисунок, обычно, получал нагоняй от преподавателей. И одно отражалось на другом, снижало другое, хорошие работы по скульптуре сводились в конечном счете на нет неумелыми рисунками, и потому лидера в училище, и даже в своей группе из него не получалось, что его очень злило. Был, конечно, еще выход – можно стать вожаком стайки самых отъявленных здесь сорвиголов, тем более, что Зорик любил подраться и дрался часто, но ведь уже почти шестнадцать, думал он не по возрасту степенно, пора не в драках себя проявлять, не в драках утверждать собственное «я», а в деле, которое выбрал, вот где нужно быть вожаком, и для этой цели стоило помучиться, спать поменьше, работать побольше. Но все-равно, что бы он ни делал, как бы самозабвенно ни работал, он не мог заставить себя полюбить рисование, и на поверку оставался чуть ли не самым худшим рисовальщиком в группе. Рисунок не давался, и теперь к многочисленным беспокойствам матери прибавилось еще беспокойство за этот пресловутый профилирующий предмет. А отец – человек головокружительно далекий от какого бы то ни было вида искусства, не понимающий ни живописи (из которой, однако, ему очень понравилась иллюстрация в номере «Огонька» – дородные, пышные телеса обнаженных женщин в складках пахучей, роскошной, щедрой плоти – Давид), ни скульптуры, счел своим долгом повторить старую истину о том, что трудом и терпением можно многого добиться. То, что живопись предполагает в занимающемся ею еще и талант, отцу, кажется, не приходило в голову. Во всяком случае, об этом умалчивалось. Но в общем, все вроде бы пока шло неплохо, и мальчишка, взявший за хребет свои шестнадцать лет, перекарабкался на второй курс.

Честолюбивые мечты готовили его в далекий, славный путь.

Приехав к себе, Зохраб отпустил шофера, поднялся на третий этаж, отпер дверь и вошел в свою трехкомнатную квартиру, роскошно обставленную, дохнувшую ему навстречу запахами холостяцкой жизни и утонченных наслаждений. Он принял ванну и тут же из ванной комнаты, где стоял золотистый медный аппарат, позвонил родителям.

– Здравствуй, мама, – сказал он, и взгляд его вдруг в одну секунду из озабоченного, почти озлобленного стал глубоко нежным, тихим. – Как ты себя чувствуешь? Я прекрасно, не беспокойся. Нет, два дня был занят. Завтра обязательно зайду. Как отец? Спит? Почему спит так рано? Он что, не здоров? А-а… просто отдыхает… Завтра поужинаем вместе. Мама, что-нибудь нужно вам взять? Ну что ты, мама, ты меня обижаешь… Для кого же, как не для вас… Когда женюсь? Когда скажешь, мамочка… Нет, вполне серьезно. Что ты, какой же я старый, разве тридцать два года – старость? Поговорим об этом завтра… Да, мама, обязательно. Часам к шести. Да что ты, я брошу все дела. Спокойной ночи, мамочка, – он положил трубку и в сплошных зеркальных стенах ванной увидел многократно отраженную расслабленную улыбку идиота. Тут же, будто очнувшись, отогнав тихие, умиротворяющие видения, стер улыбку с лица и зеркал, и почувствовав, что мерзнет, прибавил горячей воды. Отдыхая в ванне, задумавшись, вдруг решительно набрал номер. Зеркальные стены ванной стали запотевать, мутнея, из огромной повторенной в зеркалах она постепенно стала возвращаться к собственной площади, и у него появилось ощущение, что его поймали в капкан. Тряхнул головой, стараясь отогнать это неприятное и навязчивое. Трубку взяли на пятом гудке.

– Ты что так бурно дышишь? – спросил Зохраб, улыбаясь. – Ты с дамой?

– Нет, – ответил запыхавшийся мужской голос. – Я только что вышел из квартиры, спускался уже по лестнице, пришлось бежать обратно…

– Ну вот и отлично, – сказал Зохраб. – Теперь выйдешь из квартиры вторично и направишься ко мне.

– Сейчас?

– А что?

– Нет, ничего.

– Одиннадцатый час только. Успеешь, куда собирался. Бери свое хозяйство, садись на мотор и – ко мне.

– А-а… – в голосе послышалась улыбка. – Ты опять того?..

– Не болтай глупостей, – Зохраб швырнул трубку на рычаг.

Через четверть часа, когда он еще продолжал нежиться в горячей ванне, у входной двери раздался звонок. Зохраб щелкнул выключателем на приборном щитке сбоку от ванны и спросил в крохотный микрофон:

– Кто?

Динамик, вмонтированный в дверь, в меру громко повторил его вопрос. Зохраб тут же переключил передатчик на щитке и услышал голос:

– Это я, Зорик, Вагиф…

Зохраб щелкнул одним из переключателей и сказал в микрофон:

– Входи, Вагиф. Толкни дверь, захлопни за собой и проходи в ванную.

Через секунду он услышал, как хлопнула входная дверь, и еще через мгновение на пороге ванной комнаты вырос Вагиф с полиэтиленовым черным пакетиком в руках.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – Зохраб вылез из ванны ему навстречу. – Вот что, я был в Москве с одной бабенкой…

– Когда? – тут же спросил Вагиф, подстраивась под деловой тон Зохраба.

– Часов десять назад.

– Так, – сказал Вагиф, нахмурившись. – Где ты ее взял?

– В ресторане.

– Кто?

– Официантка, – было забавно видеть приятеля, моментально так четко подладившегося под деловой разговор, навязанный с самого начала Зохрабом во избежание двусмысленных, пошлых шуточек.

– Все в порядке, – сказал Вагиф. – Ты же знаешь – их проверяют.

– Да. Но и ты прекрасно знаешь, что в последнее время я стал ужасно мнительным, – сказал Зохраб. – Так что не сочти за труд, прошу тебя.

Вагиф взял у Зохраба анализ на стеклышко.

– Порядок, – сказал он. – Завтра к вечеру дам ответ.

– Нет, к утру, – сказал, Зохраб, набрасывая на мокрое тело махровый халат до пят.

– Но ведь… – пробовал возразить Вагиф.

Зохраб стремительно вышел из ванной, прошел в свой кабинет, полез в ящик огромного стола и, достав оттуда конверт, протянул Вагифу:

– Твой гонорар.

– Да брось ты… – замялся Вагиф, но глаза его при виде пухлого конверта разгорелись, чувствуя это, он их стыдливо опустил. – Что ты в самом деле? Это такой пустяк…

– Бери. Подмажешь, кого надо, чтобы поторопились с ответом. И спасибо, – сказал Зохраб, засовывая конверт Вагифу в карман.

– Значит, утром… – напомнил Зохраб, провожая врача до двери.

– Да.

Он запер дверь за Вагифом, прошел в спальню, лег на широченную кровать, залез под одеяло и прикрыл глаза. Но сон не шел, несмотря на усталость. Одолевали деловые, неотвязные мысли. А часа через два позвонили. Он снял трубку.

– Это я, – сказал голос. – Все в порядке, как я и полагал. Звоню из лаборатории. Анализ ничего не показал. Порядок, старина. Не будь мнительным…

– Спасибо, – сказал Зохраб и положил трубку.

После этого он заснул крепко, без сновидений, легко огорчившись на миг оттого, что забыл вычистить зубы, и теперь лень было вставать.

Весь следующий день прошел в вихре дел и тревог. Оказалось, что отвозя последнюю четверть товара, шофер конторы на газике, видимо, подгоняемый страхом, нарушил правила уличного движения – поторопился, поехал на красный, понадеявшись, наверно, что ночь и никого не видно вокруг из блюстителей движения транспорта, но тут же был остановлен будто из-под земли выросшим, рядовым желторотым автоинспектором, перепугался, и вместо того, чтобы остановиться, нажал на газ, ну и гаишник на мотоцикле за ним, остановил, наконец, потребовал права, стал заводить свою обычную муру, и тут вдруг его некстати осенило – пошарил неожиданно для опешившего шофера в газике и обнаружил товар – крепко стянутые в большой рулон крупные куски кожи – партия, хоть и четвертушка, была внушительная, – откуда, куда, чей товар? – а шофер, этакий болван, господи, тебе видней, – вместо того, чтобы заткнуть ему его желтенький клюв какой-нибудь десяточкой, на которую с самого начала и посягал тот, пожмотился, видно, стал лаяться, надеясь перелаять, естественно, не перелаял, получил прокол в талон, ну и дальше – больше. Но гаишник – молодой, да ранний – паренек из района, из тех, у кого из нагрудного кармана пиджака выглядывают две авторучки, красная расческа, и кто по вечерам гуляет с транзистором на бульваре, молодой паренек, приехавший в Баку, словно в Париж, забывавший закрывать рот на улицах, и как водится в таких случаях, твердо решивший обосноваться покрепче в этом веселом, большим городе, с тем, чтобы в дальнейшем постепенно перетянуть сюда всех остальных из своего села, паренек этот попался жадный (видимо, не терпелось деньгу прикопить, чтобы поскорее осесть в городе) и давай угрожать, а этот остолоп-шофер, возьми и привези его в контору, мол, сами разбирайтесь. Это все произошло ночью, когда Зохраб сладко спал, а утром ему позвонили из конторы – давай, мол, хозяин, приезжай, расхлебывай, на то ты и хозяин. Зохраб вскочил с постели, вызвал машину, примчался на работу, а тот, парень-автоинспектор уже там, все ждут, беспокоятся, с ног сбились, бегая бесцельно, в панике, одним словом – переполох в курятнике, все нервничают, шофер куда-то слинял от страха, в общем – чепуха какая-то. Зохраб взял парня под руку, чуть поморщился от запаха пота, исходившего от него (при этом он с удовольствием отметил свою проницательность относительно несложной натуры стоявшего перед ним парня и даже пошарил глазами по форме, в надежде обнаружить расческу в кармане), и вошел с ним в свой кабинетик.

– Что? – спросил он довольно сухо, как только закрыл за собой дверь.

– Да, что… – проговорил молодой автоинспектор, явно пыжась казаться солиднее, даже животик свой выпятил. – Вот задержал вашего шофера, нарушил правила движения, а кроме того, возит подозрительные товары, кажется, левый товар, кожа…

– Это моя кожа, – холодно сказал Зохраб. – Понимаешь, дорогой, тетя меня очень просила привезти ей кожу. Хочет пальто себе сшить… Кожаное…

– Но там… там много было… – парень еще не понимал, что его разыгрывают.

– Тетя хотела сшить несколько пальто, – сказал Зохраб и не мог сдержать улыбки. – Для себя и своих дочерей. Понял?

– Ага, – сказал автоинспектор и тоже улыбнулся. – Несколько пальто, да?

– Да, несколько, – повторил Зохраб, не сводя взгляда с глупых, вытаращенных глаз парня, и тут же без всякого перехода (его давно уже угнетали длинные разговоры ради приличия, нужные лишь для прикрытия до поры сути – нет, суть должна быть обнаженной. Дело есть дело) прибавил. – Послушай, ты мне нравишься. Что, если я сделаю тебе небольшой подарок?

– Вы мне взятку предлагаете? – грозно, несколько картинно возмутился парень, придав лицу неподкупное выражение всесильного, призванного блюсти и охранять.

– Да что ты! – сказал Зохраб. – Какая может быть взятка! Я просто хочу тебе сделать подарок. Вижу – хороший парень, молодой, погулять, наверно, любишь, а? – Зохраб заговорщицки мигнул ему, тут же без лишних слов полез в сейф, вытащил конверт. – Вот. От чистого сердца даю. И забудем эту историю. А шофера нашего я заставлю еще раз проштудировать правила уличного движения.

Парень нерешительно вертел в руках конверт.

– Триста, – сказал Зохраб.

Тогда парень поспешно, слишком уж поспешно, сунул конверт в карман.

– Ладно, – буркнул он, не поднимая глаз на, в упор разглядывающего его, Зохраба. – До свидания.

– Сколько тебе лет? – остановил его вопросом Зохраб, когда тот уже шел к двери.

– Двадцать шесть, – удивленно ответил парень. – А что?

– Из какого ты района?

– Из Кедабека, – сказал парень, невольно подчиняясь властному тону, с которым Зохраб задавал ему вопросы.

– Красивое у вас село?

– Очень, – взгляд у парня сделался задумчиво-радостным, мечтательным. – Очень красивое село… природа красивая у нас очень. Особенно весной, когда…

– Так какого же черта, ты не сидишь в своем Кедабеке? – прервал резко его Зохраб. – Что вы все тут потеряли, а?

Парень опешил до того, что грешным делом даже подумал было не отчитаться ли перед Зохрабом о целях своего переезда.

– Ладно, иди, – сказал Зохраб, и парень, не успев сообразить, почувствовал, как крепкая рука Зохраба подталкивает его к двери. – Иди, давай, – повторил Зохраб, распахивая дверь перед носом у парня.

Ворота были раскрыты, и Зохраб, стоя у окна, видел как на улице с лаем бросились на автоинспектора две взъерошенные, грязные дворняги и как одна из них чуть не укусила его за ногу, но тот пнул ее сапогом, подбежал к мотоциклу, и тут стайка наблюдавших за ним из-за угла мальчишек, бросилась врассыпную. Он их заметил, не понял, но бросив взгляд на свой мотоцикл, обнаружил, что все, что можно было поломать, снять и унести, изорвать, было поломано, снято и изорвано. Чертыхаясь, он оглянулся и увидел в окне конторы Зохраба, спокойно ухмылявшегося, скрипнул зубами и повел мотоцикл рядом, а мальчишки улюлюкали, свистели ему вслед, кидали камешки. Все правильно, подумал Зохраб, наблюдавший это из окна, нельзя безнаказанно брать взятки. Это некрасиво.

Потом он поманил пальцем, перебегающего через двор, долговязого парня. Тот теперь был в темной рубашке.

Зохраб протянул ему через окно десятку.

– Отдай это мальчикам. Потом разыщи шофера, скажи, я его увольняю.

Парень взял десятку и выбежал на улицу.

А мне плевать на нее, только обидно вот – ребята задирают, обзывают девственником, а что тут стыдного, не понимаю, ведь мне всего шестнадцать с половиной и у меня все впереди. Правда, не надо было говорить все, как есть, надо было выдумать что-нибудь, как они. Но все-равно все это чепуха, я бы и внимания на них не обращал, тем более, что когда доходит до дела, и если я к тому же здорово рассержусь, они – хоть трое, хоть пятеро – трусят. Одному с третьего курса я влепил как-то – до сих пор меня сторонится. Но вот стоит мне увидеть ее, она тут же начинает глазки строить, и тогда что-то будто обрывается во мне и падает в живот, и на сердце горячо и тревожно. А как-то она подошла и говорит, придешь, говорит, Зорик, к нам на вечеринку, у нас будет вечеринка. Потом помолчала, и чуть тише, чтобы не слышали кто стоял поближе – на переменке было – сообщает: никого, говорит, не будет, папы, мамы не будет, они уйдут в гости. Ладно, говорю, стараюсь говорить спокойно, а сам чувствую, как ладони вспотели, и волнуюсь очень, сердце так стучит – даже больно, а кто, говорю, еще будет? Ну тут она высыпала целый ворох имен своих подруг, а из ребят, выходит – никого. Как же так, говорю. Она помялась, а потом оказалось, что одна, наверно, не придет, другая только сегодня заболела, дома сидит, третья уезжает с родителями куда-то, и так постепенно остались только она и две ее близкие подруги, но одна может тоже не прийти, говорит. Ну, ладно, говорю, а как же ребята? Знаешь, говорит, вздохнула, помолчала, потом – какие же это ребята, рядом с тобой они не смотрятся, ты такой высокий, говорит… Чувствую, что краснею, и начинаю злиться на себя. Ну, что, говорит, придешь? Не знаю. Сержусь ужасно. И что вздумала… Вечеринки устраивает, вечеринки на два человека… Насмотрелась разных шикарных киношек. Но уже знал, что пойду – обязательно пойду. Так и получилось. Назавтра – было воскресенье – договорились встретиться на углу ее дома, это недалеко от нас – три остановки на троллейбусе, или можно пешком, минут пятнадцать, условились в семь, а я с четырех места себе не находил, галстук даже нацепил, хотя ненавижу галстук, и платочек такой же, в горошек – в карман. Вертелся перед зеркалом, как девчонка, и все не мог дождаться половины седьмого, чтобы выйти из дому. Наконец, не вытерпел, вышел двадцать минут седьмого, и вместо того, чтобы шагать себе спокойненько чуть не побежал, то и дело останавливался, постою, гляну на часы, и опять – забываюсь, бегу. Пришел на пятнадцать минут раньше. Покружил вокруг ее дома раз, другой – и все торопливо, будто боюсь опоздать куда-то – если кто увидит, пусть не думает, что девушку жду, пусть думает – спешу по делам. Она пришла тоже чуть раньше, кажется, минуты на три. Привет, говорит, как я рада, что ты пришел. Это тоже, значит, что-то из киношки, светская жизнь, значит. Я что-то пробормотал в ответ, и мы поднялись к ним домой. Там сидела только одна подруга, но мне она показалась гораздо старше Сони, потом так и оказалось – двадцать три года, оказалось, это не ее, а Сониной сестры подруга, старшей сестры, объяснила Соня, но теперь и ее тоже. Они очень дружат. Познакомьтесь. Неля. Очень приятно. Зохраб. Мне тоже очень, очень приятно, много слышала о вас от Сони, как о талантливом художнике… Скульпторе, поправила Соня. Да, да, конечно, извините, я и хотела сказать – скульпторе, поправилась торопливо Неля. Ну, ладно, не смущай его, сказала Соня, садитесь ребятки, будем пить шампанское. А я и не смущаюсь, сказал я с вызовом назло ей, пусть знает, дура, не смущай его, говорит, ну ладно, я ей покажу… Зохраб, будьте добры, это Неля мне, откройте шампанское. Я приготовила пирог, сказала Соня. И, конечно, ты уверена, что он съедобный, говорю. Покраснела, хотела отшутиться, но я смотрел на нее без улыбки, и она осеклась. Вот так вот – один – один. А Неля рассмеялась, когда я сказал про пирог. Соню это заметно обидело. Открывал бутылку и, конечно, пролил себе на брюки. Сидел с мокрой ширинкой, как дурак. Девочки заохали, по этому случаю Соня даже сменила гнев на… Обе встали, повели меня в ванную и оставили наедине с моими мокрыми брюками. Сними и надень халат, сказала Соня через дверь. Нет, нет, я так посижу, ничего. Наденьте, наденьте, не то мы вас не выпустим, сказала Неля. Мне от ее голоса вдруг сделалось зябко будто бы, мурашки пробежали по животу. Я поглядел на себя в зеркало в ванной комнате – лицо бледное, волосы чуть слиплись от пота. Я надел длинный халат и вышел к ним весь махровый, как какой-нибудь махараджа. Девочки смеялись. Соня даже в ладоши захлопала от удовольствия, и мне вдруг стало весело и раскованно, я почувствовал себя уютно, уверенней. Брюки мои тут же были повешены в ванной на вешалку за манжеты. Наконец, уселись, наши шутки насчет моего внешнего вида постепенно иссякли, пили шампанское, разговаривали, слушали музыку. Все здесь мне очень нравилось, но особенно нравилась Неля, и я исподтишка поглядывал на нее, но она замечала, улыбалась некстати среди разговора, и резко обернувшись, глядела на меня, тогда я тут же отводил глаза. Немного кружилась голова от шампанского, совсем чуть-чуть, мы курили мои сигареты – я достал хорошие сигареты, заранее купил, и теперь мы их курили, ничего, сказала Соня, проветрю комнату, потом стали танцевать, я танцевал в халате, хотя брюки мои, наверное, уже высохли, но никто не вспоминал о них и мне не хотелось. Уже стемнело, но свет не зажигали, а Соня принесла из кухни свечку. А когда танцевал с Нелей, она говорит, какие, говорит, у тебя горячие ноги, сквозь халат чувствую. И не красней так, говорит, у мужчин должны быть сильные, горячие ноги. Я видел как Соня все время, что мы танцевали, не сводила с нас взгляда, мне показалось, что смотрела она с неприязнью. Почему? Мы с Нелей уже танцевали третий медленный танец подряд, рассказывали друг другу разное смешное, всякие там анекдоты, смеялись, она чуточку прижималась ко мне, кажется, я отодвигался. Потом Соня вышла в кухню и стала там гладить мои брюки. Поцелуй меня, сказала Неля. Я поцеловал ее в губы. Она усмехнулась и поцеловала меня в ответ так, что у меня дух захватило. Ты такой большой, говорит. Я не понял. Ну да, говорит, рост у тебя хороший, и вообще, даже не скажешь, что тебе шестнадцать. Шестнадцать с половиной, поправил я ее. Она улыбнулась и повторила – даже не скажешь, что тебе шестнадцать с половиной, можно дать все двадцать. Вошла Соня и включила верхний свет, вспыхнуло очень ярко. Вот твои брюки, говорит. Мне показалось, что она сердится, а когда я вошел в ванную переодеться, из комнаты явственно слышались их возбужденные голоса. Я вышел в брюках, и тут же Неля говорит, уже поздно, Зорик, а мне так далеко ехать, ты бы не проводил меня? Я? Да, да, провожу, конечно… Я говорил, и случайно обернувшись на Соню, заметил слезы в ее глазах. Я, кажется, начинал понимать, но все равно ничего не мог поделать – ведь она мне абсолютно, ну вот ни капельки не нравится, эта Соня. И приставучая такая! Вот что меня бесит по-настоящему – это, когда человек вот такой вот приставучий, вроде нее. Фактически ведь она уговорила меня прийти на эту глупую вечеринку, правда, сейчас я об этом вовсе не жалею, и пришел ведь я больше потому, что она обещала – будут подружки. Меня всегда тянула компания девочек, хотя я старался никогда этого не показывать, держался от них подальше, но сколько помню, с самых даже детских лет, я был постоянно и отчаянно влюблен в какую-нибудь знакомую девчонку, до того иной раз сильно влюблялся, что ходил как больной. Но потом, конечно, выздоравливал. И вот теперь я был готов заболеть Нелей, хотя совсем недавно только выздоровел – у нас, в старой школе была девчонка, ну, такая, не красавица, конечно, до Нели ей далеко, но миленькая очень девчонка  – Наргизик. Я влюбился в нее и почти целый год был влюблен, а всего-то удалось с ней два раза в киношку сходить, и то один раз пошли всем классом, так что это не считается, а остается всего один раз, и то во время сеанса, только скажу ей что-нибудь, а впереди – такие противные старушенции! – тут же оборачиваются и делают замечания, тише, мол, не разговаривайте, а сами весь фильм, который я почти что и не видел, можно сказать – не сводил глаз с Наргиз, весь фильм объясняли друг другу всякие глупости, а через несколько минут становилось ясно – вот этот шпион, а вот этот наш, эта его любит, объясняла одна другой, а через минуту, становилось ясно и без их комментариев, – ага! что я говорила! В общем, не дали эти сороки нам, а вернее, мне поговорить с Наргиз. Я держал ее руку, она время от времени отнимала. Я снова брал. Наконец, капризно прошептала – не трогай, у тебя руки потные. Мне, помню, стало немножко больно и обидно. А потом ее и вовсе никуда не выпускали, родители у нее были очень строгие, оба врачи, дочку насчет веселья держали в черном теле. Увидеть ее особенно после того, как я ушел из школы в училище, стало почти невозможно, и любовь моя к Наргизик стала тускнеть, гаснуть, вянуть тухнуть, блекнуть, чахнуть и прочее, и к тому времени, когда я в халате с разгоревшимся от шампанского и смущения лицом танцевал с Нелей под пристальным, жгучим взглядом Сони, от былого чувства не оставалось и следа, я был, что называется, вольная птичка, хотя жить так становилось скучновато – мне было необходимо в очередной раз заболеть. И вот, Неля говорит, чтобы я проводил ее, вернее, просит, а от ее улыбки я чувствую, как холодеет в животе, начинает бешено колотиться сердце, сжимается в груди, горячеют глаза. Соня холодно, неприветливо попрощалась с нами, и мы вышли на улицу, и хоть продолжали машинально говорить о Соне – единственном пока, что более или менее нас связывало – но вовсе о ней не думали. Неля взяла меня под руку, и это было очень приятно, я даже, кажется, покраснел от удовольствия. Вот черт, никогда не думал, что это может быть так приятно. Я чувствовал как покидают меня жалкие остатки смущения, я становился увереннее, и Неля, как-то незаметно, но твердо и естественно – когда словом, когда жестом, – всячески поощряла во мне эту уверенность. Мы теперь болтали о всякой чепухе, не надоедали друг другу, и даже, когда вдруг оба разом замолчали, и так молчали довольно долго, потому, что разговор попросту иссяк, я почувствовал, что даже молчать с ней мне хорошо, и я при этом не ощущаю неловкости и не ищу чего бы сказать. Говорили о ней, ее делах, обо мне, моих планах, о многом и именно о том, о чем говоришь охотно, потому, что это касается тебя. А когда мы проходили безлюдной какой-то улочкой, на которой и фонарей-то нормальных не было, за нами послышались шаги, я обернулся, и тут же нас обогнали трое ребят – двое – примерно одних со мной лет, а третьему на вид лет тринадцать, совсем сопляк, все трое хлюпики, но такие, приблатняющиеся, такие ершистые с папиросками. Один, кажется, анашу курил – самый старший, я запах почувствовал знакомый, у нас на старой улице часто курили взрослые парни, я помню этот запах распустившихся почек. Ну вот, и ребята эти, естественно, не могли мимо спокойно пройти, не могли обогнать нас и не задеть ее. Тем более, что вид у меня был более, чем смирный, совсем домашний был вид, я знаю – в таких ситуациях я начинаю смотреть на себя со стороны. Вот обгоняют нас и самый младший что-то ей сказал нехорошее, я уж не помню что, но другие его тут же поддержали и еще со своей стороны подкинули неприличных слов, из тех, что говорят уличным женщинам. Все трое с вызовом, нагло смотрели на меня, сплюнули по разу, этак небрежно, и пошли дальше, уже помедленней, чтобы никто не подумал, что они убегают. Не связывайся, это хулиганы, говорит Неля и тянет меня в другую сторону, давай, говорит, пойдем по этой улице. Нет, говорю, подожди. Я-то знаю, что такие молодцы храбрые до тех пор, пока не дойдет до дела, а в настоящей драке, если она заварится, им, хоть и втроем, вряд ли устоять. А ну-ка, ребята, стойте. Обернулись. Очень уж их удивило, что предполагаемый маменькин сынок что-то такое провякал. Подошли и, по всей видимости, готовились, как обычно у них водится, к толковище с отборным матом и угрозами. Но не успел еще никто из них заговорить, как я тут же изо всех сил старшего в зубы, он отшатнулся и еле устоял, папироска – в блин во рту, он, кажется, был очень удивлен, что его бьют, вместо того, чтобы выяснить отношения, как он привык; среднего, который почти машинально подался вперед, я ударил в пах ногой, и тут же полез в карман, потому что тот, старший, хоть и с обалделым видом, но вытащил нож. У меня в кармане пиджака был новенький плестиглассовый кастет – я сам его выточил для непредвиденных случаев, может именно для таких, когда трое на одного. Неля закричала от страха, увидев у того нож в руке. Не кричи, говорю, и тут сделал резкий выпад – руки у меня длинные, выручают при таких случаях – и кастетом что есть силы приложился тому, с ножом, к носу, услышал, как хрустнула кость, он выронил нож, и с диким криком убежал; второму пришлось ударить только ногой по заднице, чтобы догнал своего товарища, а третий, хоть и самый младший, а бежал впереди всех. Вот так. Но Неля здорово перепугалась и внимательно посмотрела на меня, когда я прятал кастет в карман. На мне не было ни царапины, я же говорю, что знаю таких ребят, они в драке – пустое место. Но Неля здорово перепугалась. А если б он ударил тебя ножом? Побледнела даже. Я-то знаю, не ударил бы, если б даже захотел, не успел бы. Но, кажется, я здорово вырос в ее глазах. Потом было уже поздно, я поймал такси и поехал вместе с ней в микрорайон, где она жила.

– Через два дня мама уезжает в Москву на неделю, – сказала Неля в машине. – К родственникам. Я буду жить целую неделю одна. Правда, здорово?

– А папа? – спросил я.

– Папы нет, – сказала Неля. – Он ушел от нас.

Мне стало неловко, и черт меня дернул спросить? Но она сказала об этом до того просто и легко, что я тут же успокоился.

– Хочешь, пойдем завтра в кино?

– Хочу, – говорю. – А в какое?

Усмехается. Мы условились назавтра вечером встретиться с ней, она остановила такси возле своего дома, сунула мне трешку, мне стало очень стыдно, я, кажется покраснел, не хотел было брать, но вспомнил, что в кармане всего около рубля мелочью и взял. Выходя, она поцеловала меня в щеку, я заметил, что именно в этот момент таксист глянул в зеркальце, увидел его понимающую ухмылку и разозлился. Потом я, уже один поехал обратно.

Мы встречались с Нелей ещё несколько раз, ходили в кино, гуляли вечерами по приморскому бульвару, я каждый раз провожал ее до дому (и каждый раз мне было неловко из-за отсутствия денег), и часто, прежде, чем сесть в автобус, мы очень долго, медленно шли по его маршруту, и потом, только когда очень уставали, дожидались автобус на ближайшей остановке и садились в него. С ней было хорошо, ну, спокойно, что ли… Она обычно, брала меня под руку, это мне нравилось, мне казалось, что все, кто нас видит ничуть не удивляются, потому, что принимают меня за её сверстника. Мне и в самом деле можно дать года на три, по крайней мере, больше, чем есть. Я абсолютно не чувствовал никакой скованности, если приходилось с ней подолгу молчать, скажем, гуляли молча, или сидели на скамейке. Мы несколько раз ездили с ней в нагорный парк, смотрели на город с высоты, и там, выбрав темную аллею, совершенно безлюдную, садились на скамейку в самый дальний уголок и целовались. Я делал быстрые успехи, это Неля отмечала без всякого ехидства и иронии, говорила просто, как о чем-то само собой разумеющемся, и это мне нравилось. Но предстояло, маячило впереди чем-то не совсем ясным, призрачным нечто, от одних лишь мыслей о котором у меня дух замирал, кружилась голова, яростно билось сердце, и я боялся и желал этого со всем пылом нерастраченных мальчишеских сил. Однажды, целуя её на скамейке, я полез под кофточку и содрогнулся от чего-то необычно-прохладного, шелковистого, скользкого, под которым обнаружилось упругое и жаркое. Кровь кинулась мне в голову. Она не мешала мне, но в то же время не делала ни малейшей попытки помочь. Я чуть не изорвал ей лифчик, пока доставал маленькую, крепкую грудь со съежившимся пятнышком соска. Я не совсем ловко припал к нему губами, она блаженно тихо застонала. Теперь по ночам все женщины, которых я желал, коварно принимали её облик, плоть женская, что тянула меня, не будучи чьим-то определенным телом, была теперь телом Нели – её губами, шеей, грудью, талией. А через несколько дней, как я и полагал, это случилось и я чуть с ума не сошел от радости и счастья. Я был слишком нетерпелив, хоть и немного побаивался того, что уже неминуемо приближалось благодаря именно моему нетерпению, которое подстегивалось ещё сознанием того, что я ей нравлюсь. Это, кстати, так и было. И как она потом призналась, ей ужасно хотелось быть у меня первой. Признаться, я ещё мальчик… Впрочем, я уже говорил. Этого я не стесняюсь, потому что пришел к мысли, что ничего в этом постыдного или позорного нет. Мне неполных семнадцать лет, а все мальчики, мои сверстники и даже те, что младше, считают, что это стыдно… ведь если мальчик в таком возрасте, то обязательно, как водится – не чистый. А я вот теперь думаю, что это ничего, все через это проходят, и вообще, как говорит папа – всему свое время. Мне смешно, откровенно говоря, когда какой-нибудь пятнадцатилетний мальчишка начинает выдумывать про это. Всегда видно – врет. А главное – сам ведь такой, сам мог бы не хуже придумать, нафантазировать, и потому уж точно знаешь – врет. Я иногда раньше в таких разговорах тоже старался что-нибудь приврать, это очень просто – выдумывается что-нибудь запоминающееся, смешная деталь во всей истории, мало того, что запоминается и смешно – обычно, это бывает именно тот спасительный крючочек, который цепляется за реальное, и более или менее заставляет слушателей верить тому, что ты рассказываешь. Но когда долго выдумываешь и стараешься не забыть, чтобы в следующий раз, когда тебе напомнят, не попасть впросак, то невольно со временем сам начинаешь верить тому, что придумал. Получается, что живешь в самим собой придуманной жизни, что немножко мешает жить в настоящем, а какая бы скучная и унылая ни была настоящая жизнь, она все же лучше придуманных сказок, в которых день ото дня все больше запутываешься.

Неля пригласила меня к себе. Я зачем-то купил букетик гвоздик, хотя ни разу не дарил ей цветы, и опять получилось как-то неловко – не дарил, а тут вот, будто только по этому случаю… хотя ничего могло бы и не быть, и даже в какой-то момент я готов был отказаться от того, чего так нетерпеливо ждал – я трусил. Она рассмеялась, открыв дверь и увидев меня с цветами. Я почувствовал, что в тот вечер она тоже была в каком-то оцепенении, все делала будто спросонья, вяло, накрыла на стол, заварила чай, подала, потом мы долго, молча, изредка лишь перебрасываясь незначительными словами, пили чай, временами даже мне в голову приходила такая нелепая мысль, что она должна услышать как бьется у меня сердце. Пальцы у меня были ледяные, и когда я обнял её, она вздрогнула. Вдруг всхлипнула. Что-то оборвалось во мне, и я спросил – а ты правда хочешь, Неля? Я чувствовал, что лишился того, что оборвалось во мне, а Неля его приобрела, и теперь все должно быть, как она скажет. Она ничего не ответила. Но взгляд у нее был такой печальный! И у меня немножко испортилось настроение – она как-будто шла на то, что было выше её сил. А когда я вошел в темную спальню и увидел кое-как побросанную её одежду на спинке стула, мне вдруг стало так отчаянно грустно, хоть плачь, и потянуло к этим вот её вещам, к её платью, чулкам, потому что в них было что-то привычное, почти родное, а то, что ждало меня в постели в замутненных, тоскливых глазах Нели было неясным, мучающим. И совсем уж некстати пересохло в горле – я ведь хоть и умел теперь целоваться, а все равно боялся сделать что-нибудь не так, старался, чтобы все было красиво, как в кино, и тут она обняла меня и у меня помутилось в глазах…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.