Ghenadii Eni
Пробуждение каменных сердец

В древнем городе Ноктюрн, где готические шпили пронзают вечно пасмурное небо, а каменные горгульи молчаливо взирают с замшелых крыш, юная художница Изабель видит больше, чем остальные. Ее влечет скрытая, меланхоличная красота этих гротескных стражей, и она чувствует застывшую в камне жизнь там, где другие видят лишь уродливые изваяния. Однажды ночью, поддавшись необъяснимому порыву и вооружившись лишь альбомом и карандашом, она пробирается на крышу старого собора. Там ее искусство неожиданно пробуждает невероятное: одна из горгулий оживает под ее взглядом.

Так начинается ее тайная, невозможная связь с Люцианом – древней горгульей с глазами цвета грозовых туч и душой, закованной в лед векового недоверия к людям, виновникам страшного проклятия его народа. Люциан, как и его сородичи, обречен проводить дни в каменном плену, оживая лишь под покровом ночи. Он видит в Изабель лишь представительницу враждебного племени, но ее искреннее любопытство, ее уникальный дар видеть душу за каменной оболочкой и ее рисунки, способные коснуться его сути, начинают медленно плавить лед вокруг его «каменного сердца».

Их тайные ночные встречи на крыше собора, полные опасности и хрупкого доверия, перерастают в глубокое, запретное чувство. Но их связь – не просто вызов предрассудкам обоих миров. Она становится катализатором перемен: древнее проклятие, державшее горгулий в рабстве у солнца, начинает необъяснимо слабеть, вызывая хаос и раскол среди горгулий и разжигая панику среди людей. Фанатичный капитан стражи Валериус начинает охоту на «оживших демонов», а злобный горгулья Корвус видит в Люциане и Изабель предателей, угрожающих всему их роду.

Оказавшись между двух огней, Изабель и Люциан должны не только бороться за свою любовь, но и разгадать тайну древнего артефакта – «Сердца Горы», способного изменить судьбу проклятия. Им предстоит сделать тяжелый выбор, который может либо спасти оба их мира, либо окончательно столкнуть их в кровавую бездну. Сможет ли сила искусства и запретной любви растопить вековую ненависть, преодолеть страх и разрушить древнее проклятие? И какую цену придется заплатить за пробуждение каменных сердец в мире, не готовом принять тех, кто отличается от других?

Это готическая история о столкновении света и тьмы, камня и души, о силе искусства, способного видеть истину, и о любви, расцветающей вопреки всем законам и предрассудкам на руинах старого мира.

Генадий Алексеевич Ени

2025

Глава 1: Город Теней и Каменные Стражи

Ноктюрн неизменно встречал запахом сырого, веками не просыхающего камня, прелых листьев в водостоках и едва уловимой, щекочущей ноздри ноткой угольного дыма, поднимающегося от редких очагов. Город, казалось, сам был вытесан из тени и тумана, вздымая к вечно хмурому, свинцовому небу острые, как иглы, шпили соборов и зубчатые короны башен. Он цепко карабкался по пологим склонам окрестных холмов мокрыми черепичными крышами, их выцветшая терракота под моросящим дождем поблескивала, словно бурая чешуя исполинского, спящего дракона. Солнце здесь было гостем редким и скупым, его бледные, акварельные лучи лишь подчеркивали сырую, почти осязаемую глубину теней в узких, горбатых переулках, мощеных скользким, выщербленным булыжником, по которому гулко стучали редкие шаги.

Юная художница Изабель, однако, любила Ноктюрн этой его въевшейся в самые камни меланхолией, его неразговорчивыми, покрытыми патиной времени фасадами, что молчаливо хранили под своими карнизами тысячи нерассказанных историй. Любила слушать его приглушенные звуки: далекий, затуманенный бой часов на ратушной башне, монотонный плач водосточных труб, шелест ветра в пустых глазницах статуй. Особенно же сильно она любила его горгулий.

Для большинства горожан, спешащих по своим мелким делам, они были не более чем уродливыми, пугающими истуканами, гротескным пережитком суеверного и темного прошлого. Фигурки, высеченные из гранита и песчаника, призванные то ли отпугивать неведомое зло, то ли просто служить вечным, навязчивым напоминанием о его постоянном присутствии в мире. Мать Изабель, добрая, но богобоязненная женщина, всегда невольно вздрагивала, проходя мимо особо клыкастых или рогатых экземпляров, украшавших портал центрального рынка, и крепче стискивала ладонь дочери своей сухой, теплой рукой. «Не смотри на них долго, Изабель, дурной знак, не к добру это», – шептала она торопливо, ускоряя шаг. Но Изабель смотрела. И видела совсем, совсем иное.

Сейчас она сидела на своем легком складном стульчике под нависающим каменным карнизом величественного, почти циклопического Собора Полуночи, и ее взгляд был прикован к каменному лицу высоко над головой. Прохладный, влажный ветер трепал выбившиеся из-под простого шерстяного берета каштановые пряди, касался щек ледяными пальцами, пробирался под воротник ее старенького, но теплого пальто, пахнущего лавандой из матушкиного сундука, но девушка, казалось, не замечала ни холода, ни мелкой, назойливой измороси. Карандаш в ее чутких, привыкших к работе пальцах летел по плотной бумаге альбома, послушный ее внимательному взгляду. Она с отчаянным упорством пыталась поймать и запечатлеть не просто внешнюю форму – изгиб мощного, кожистого крыла, похожего на крыло гигантской летучей мыши, чудовищное напряжение скрюченных когтистых пальцев, вцепившихся в замшелый парапет с такой силой, что, казалось, камень вот-вот раскрошится, глубокие, полные мрака провалы теней под тяжелыми надбровными дугами, – но само внутреннее ощущение. Ощущение колоссальной, спящей до поры мощи, скрытой под обманчивой неподвижностью ярости и неизбывной, словно сам серый воздух Ноктюрна, вековой печали.

Эта горгулья на угловом уступе крыши всегда притягивала Изабель больше других своих собратьев. В ее чуть склоненной, почти человеческой позе, в том, как она отрешенно, словно слепая, смотрела на раскинувшийся внизу суетливый город, было что-то от низвергнутого, забытого богами короля, обреченного на вечное созерцание своего безвозвратно потерянного королевства. Другие горгульи вокруг скалились, корчили гротескные, вызывающие рожи, злобно высовывали раздвоенные каменные языки, словно беззвучно передразнивая копошащуюся внизу мелкую человеческую жизнь. Эта – скорбела. Неподвижно, безмолвно и бесконечно величественно в своей застывшей трагедии.

Изабель осторожно провела подушечкой пальца по свежей грифельной линии на бумаге, чувствуя ее легкую, приятную шершавость, словно касаясь настоящего, холодного, но почему-то живого камня. О чем они думали, эти загадочные молчаливые стражи, за те бесчисленные века, что провели здесь, в заоблачной выси, наедине с вольным ветром, хлещущим дождем и далекими, равнодушными звездами? Какие страшные войны и смертоносные эпидемии прокатились под их каменными взглядами? Какие тайные свидания пылких влюбленных и тихие, одинокие смерти они молчаливо наблюдали с высоты своего полета? Если бы они только могли говорить…

Эта мысль – дерзкая, навязчивая, почти сводящая с ума своей невозможностью – преследовала ее уже много недель. Но сегодня, под этим низким, серым, безутешно плачущим небом, она обрела новую, почти невыносимую, обжигающую силу. Что, если… что, если увидеть их не при этом скупом, искажающем суть дневном свете, а ночью? Когда усталый город наконец засыпает, укрывшись тяжелым, влажным лоскутным одеялом тумана, а привычные тени удлиняются, искажаются и густеют, превращая знакомые с детства улицы в пугающий, незнакомый лабиринт тайн и призраков. Старожилы на рынке шептались иногда, понизив голос, что ночью Собор Полуночи оживает по-своему, и дело тут не только в бесшумно снующих летучих мышах и ухающих совах, гнездящихся под его сводами.

Сердце Изабель внезапно забилось быстрее, сильнее, отдаваясь гулким, тревожным стуком в висках. Старая винтовая лестница в северной колокольне… Почти совершенно заброшенная, заваленная мусором и покрытая толстым слоем многолетней пыли и голубиного помета, известная лишь самым отчаянным мальчишкам из бедных кварталов да таким же неисправимым сумасбродкам, как она сама. Лет в двенадцать Изабель, гонимая жгучим, неуемным детским любопытством, тайком пробралась по ней на самый верх, на открытую площадку под самым куполом, пока ее не обнаружил и не выгнал оттуда, грозно размахивая своей клюкой, ворчливый старик-смотритель собора. Но она навсегда запомнила тот захватывающий дух вид на ночной город. И то странное, пьянящее ощущение… головокружительной, почти нереальной близости к низкому, темному небу и древнему, молчаливому камню.

Это было чистое, незамутненное безумие. Непростительная детская глупость, грозящая неизвестно чем. Опасно. Мать бы точно не пережила, узнай она о такой сумасбродной затее своей единственной дочери. Но искушение оказалось слишком велико. Непреодолимо. Увидеть его – ее загадочного, скорбящего каменного короля – в мистических объятиях ночи, под холодным, колдовским светом полной луны. Почувствовать самой, оживает ли в его пустых, высеченных бездушным резцом глазницах та застывшая вековая печаль, когда весь город погружается в сон.

Изабель торопливо, почти лихорадочно собрала свои нехитрые художественные принадлежности, сунула порядком потрепанный альбом в свою старую, видавшую виды холщовую сумку через плечо. Пронизывающий ветер донес до нее первый тяжелый, гулкий удар соборных часов, отбивающих шесть часов вечера. Серые сумерки быстро сгущались. Скоро станет совсем темно. Пора действовать. Она решительно поднялась со своего стульчика, поежилась от холода и предвкушения и быстро нырнула в ближайший узкий, зловонный переулок, почти невидимую щель между высокими каменными стенами домов, который, как она помнила, вел к подножию северной башни собора. В этот момент она чувствовала себя одновременно и азартной охотницей за несметными древними сокровищами, и глупой, наивной овечкой, которая сама, добровольно, идет навстречу своей неизвестной, но оттого еще более притягательной судьбе в пасть голодного волка.

Глава 2: Танец Камня под Луной

Воздух на самой вершине собора, на открытой всем ветрам крыше, оказался пронзительно холодным, кристально чистым и звенящим от высоты. Он пах недавним дождем, мокрым камнем и чем-то еще – едва уловимым, щекочущим ноздри острым запахом озона, оставшимся, возможно, от далекой летней грозы. Луна, наконец-то вырвавшись из рваных, клочковатых объятий быстро бегущих по небу туч, щедро заливала широкие каменные плиты под ногами и застывшие на парапетах фигуры горгулий своим призрачным, нереальным, мертвенно-серебряным светом. Внизу, словно брошенное к ее ногам темное бархатное покрывало, расшитое мириадами мерцающих золотых нитей окон и уличных фонарей, раскинулся спящий Ноктюрн. Ветер, свободный и дикий на этой головокружительной высоте, непрерывно свистел и тоскливо завывал в ажурных каменных кружевах высоких шпилей, словно это переговаривались между собой невидимые древние духи этого величественного, но мрачного места.

Изабель сидела, спрятавшись за широким, покрытым жестким зеленым лишайником парапетом, крепко обхватив руками озябшие колени. Сердце все еще неистово колотилось где-то в горле после долгого, напряженного подъема по темной, винтовой, скрипучей лестнице, пахнущей затхлостью и мышами, где каждый ее неосторожный шаг и каждый случайный шорох отдавались гулким, пугающим эхом и казались таинственными шагами невидимого призрака.

Но открывшийся ей вид… он мгновенно искупал все пережитые страхи и усталость. А главное – они. Горгульи. Здесь, под холодным светом луны, они выглядели совершенно, совершенно другими. Не просто уродливыми каменными истуканами, как днем, а… затаившимися до поры до времени могучими хищниками. Безмолвными, несокрушимыми стражами на невидимой границе между мирами. Их застывшие силуэты казались невероятно резкими, почти вырезанными из самой темноты, а тени под ними были глубокими, живыми, подвижными, словно они вот-вот бесшумно расправят свои огромные кожистые крылья и стремительно сорвутся в чернильное ночное небо.

Взгляд Изабель тут же метнулся к знакомому угловому парапету. Он был там. Неподвижный. Его величественная фигура вырисовывалась на фоне чуть посветлевшего участка неба особенно четко и монументально. Мощные, чуть сутулые каменные плечи, тяжело склоненная голова, словно в вечной думе, огромные крылья, сложенные за широкой спиной, точно тяжелый, растрескавшийся от времени королевский плащ.

Дрожащими от холода и всепоглощающего внутреннего трепета пальцами девушка достала из сумки свой верный альбом и огрызок карандаша. Ей было просто необходимо рисовать. Не для того, чтобы просто запечатлеть увиденное – для того, чтобы почувствовать, попытаться понять, проникнуть за эту непроницаемую внешнюю оболочку. Она снова начала быстро, почти лихорадочно выводить его знакомые контуры, но совсем иначе, чем делала это днем. Теперь она отчаянно пыталась уловить и передать на бумаге не мертвый, холодный камень, а ту живую, темную, вибрирующую энергию, что, как ей явственно казалось, мощно исходила от него. Ту неизбывную вековую скорбь, что теперь, в этом колдовском, преображающем все лунном свете, казалась почти осязаемой, почти материальной. Она рисовала его душу, как она ее себе представляла, – могучую, гордую, закованную в серый гранит древним проклятием, но не сломленную, не сдавшуюся до конца. Она неосознанно вкладывала в каждую нервную, торопливую грифельную линию свое смешанное с первобытным ужасом восхищение его мрачной, нечеловеческой, потусторонней красотой, свое иррациональное, но глубокое сочувствие его бесконечному, невообразимому одиночеству, свой главный, безмолвный вопрос: Кто же ты? Кто ты на самом деле?

И в этот самый момент она услышала его – тихий, но совершенно отчетливый, ни с чем не сравнимый скрежещущий звук. Будто кто-то с неимоверным усилием сдвинул с места тяжелый, неподъемный могильный камень.

Изабель мгновенно замерла, перестав дышать, боясь даже пошевелиться. Ветер? Слуховая галлюцинация? Обман зрения? Или ей просто показалось от холода и нервного напряжения?

Нет. Звук повторился. Громче. Ближе. Несомненно ближе.

Она медленно, очень медленно, боясь спугнуть невероятное видение или, наоборот, подтвердить свой самый страшный, потаенный кошмар, подняла голову. Горгулья… он… определенно шевелился. Это была не игра причудливого лунного света и живых теней. Его тяжелая каменная голова плавно, с едва слышным протестующим скрипом повернулась в ее сторону. Глазницы, днем казавшиеся просто пустыми, безжизненными провалами, теперь смотрели. Прямо на нее. И в их невозможной, пугающей глубине мерцал тусклый, неяркий, нечеловеческий, но определенно разумный свет – словно два багровых, тлеющих уголька в бездонной темноте вечности. Потом он едва заметно пошевелил своими могучими плечами, и огромные, грубо высеченные из камня крылья за его спиной пришли в движение. Они медленно, величественно развернулись с тихим, сухим шорохом, похожим на шелест гигантских пергаментных страниц древней книги, властно закрывая собой изрядный кусок звездного неба.

Воздух застрял в легких Изабель ледяной, колючей пробкой. Карандаш выпал из ее мгновенно ослабевших пальцев, со звоном ударился о каменные плиты и покатился куда-то в темноту. Страх, первобытный, животный, парализующий, сковал все ее тело невидимыми ледяными тисками. Этого не могло быть! Этого просто не могло быть! Сказки старых нянек, городские легенды для туристов, пьяный бред сумасшедших…

Он спрыгнул со своего высокого каменного насеста. На удивление легко, почти невесомо, абсолютно бесшумно для такой каменной громады, мягко приземлившись на плиты крыши всего в нескольких шагах от совершенно оцепеневшей Изабель. Теперь, вблизи, он казался еще выше и массивнее, чем она себе представляла. Сложенный из резких, грубых, угловатых плоскостей серого камня, он производил впечатление существа, не высеченного чьей-то рукой, а скорее выросшего из самой сердцевины этой древней горы, из самой души этой темной ночи. Холодный лунный свет скользил по его неровной поверхности, придавая ей странный перламутровый оттенок, выхватывая из темноты бугры напряженных мышц, острые, как бритва, грани длинных когтей на огромных, мощных лапах.

Девушка до боли вдавилась спиной в холодный, влажный камень низкого парапета, не в силах ни издать ни звука, ни пошевелиться, ни даже просто отвести зачарованный взгляд от этого невозможного видения. Он просто стоял и смотрел на нее. Не двигался, не нападал, не издавал ни звука. Только его странные, тускло светящиеся глаза внимательно, словно взвешивая каждое ее дыхание, изучали ее с головы до ног. В них не было ни явной ярости, ни хищного голода, как в легендах, скорее… читалось вековое, почти философское удивление существа, столкнувшегося с чем-то совершенно неожиданным. И еще – глубокая, въевшаяся за столетия в самую его суть настороженность.

Он сделал медленный шаг вперед. Потом еще один, неотвратимо сокращая разделявшую их дистанцию. Потянуло резким, бодрящим запахом озона, как после очень близкой грозы, и холодным, сырым запахом потревоженного древнего камня. Его огромная, массивная тень легла на съежившуюся фигурку Изабель, полностью накрывая ее с головой, словно погребальный саван. Она судорожно зажмурилась, инстинктивно закрыв лицо руками, ожидая неминуемого – страшного удара, разрывающей боли, мгновенной и неизбежной гибели…

Но снова ничего не произошло. Когда она, почти перестав дышать от страха, снова приоткрыла сначала один глаз, потом другой, он стоял совсем близко, почти вплотную, но по-прежнему неподвижно. Его огромная, узловатая, когтистая лапа медленно поднялась и недвусмысленно указала на альбом, который Изабель все еще судорожно, до побелевших костяшек пальцев, сжимала у себя на коленях. Затем – на нее саму. Жест был совершенно ясным, понятным без слов вопросом.

Ее лихорадочно работающий мозг отчаянно метался в поисках хоть какого-то правдоподобного, рационального объяснения происходящему, пытался уцепиться за ускользающую, привычную реальность. Может быть, это все-таки галлюцинация от кислородного голодания и переутомления? Странный, очень реалистичный сон наяву? Но ледяной холод камня под замерзшими пальцами, пронзительный свист ветра в ушах и тяжелое, невозможное, почти физически давящее присутствие этого невероятного существа перед ней были слишком, слишком реальны.

Изабель все еще не знала, что ей делать. Паника немного отступила, оставив после себя странную, звенящую пустоту и полное оцепенение всех чувств. Единственное, на что у нее хватило сил в этот момент – это еще крепче прижать к себе свой старый альбом, словно этот тонкий бумажный щит действительно мог защитить ее от порождения самой ночи и древнего камня.

Горгулья заметил это инстинктивное движение. Его поднятая рука замерла в воздухе. Мгновение он стоял совершенно неподвижно, его странные, светящиеся глаза, казалось, пытались заглянуть ей прямо в душу, прочесть ее самые потаенные мысли. А потом… он медленно отступил. На шаг, потом еще на один. Слегка склонил свою массивную голову набок, словно в знак извинения или просто пытаясь дать ей понять, что не представляет непосредственной угрозы для ее жизни. С тихим, едва слышным шорохом, похожим на глубокий вздох усталости, сложил свои могучие крылья за спиной, вновь мгновенно став похожим на обычное каменное изваяние – но Изабель-то теперь знала страшную правду. Он был живой.

Рассвет был еще мучительно, бесконечно далеко. Целая вечность холодной, полной тайн ночи лежала еще впереди. Ночь, в которую серый, бесчувственный камень неожиданно ожил на ее глазах, и ее собственный, такой понятный и привычный мир рухнул в одно мгновение, чтобы, возможно, тут же родиться заново – странным, пугающим до дрожи во всем теле и невероятно, головокружительно притягательным в своей непостижимой тайне.

Глава 3: Язык Карандаша и Голос Камня

То, как Изабель добралась домой в ту судьбоносную ночь, почти полностью стерлось из ее смятенной, переполненной впечатлениями памяти. Остались лишь обрывочные воспоминания: гулкие, одинокие шаги по пустым, подернутым предутренним туманом улицам Ноктюрна, оглушительный стук собственного сердца в ушах, казавшийся громче боя соборных часов, и всепоглощающее ощущение полной нереальности, словно она провалилась в чью-то чужую, странную и немного безумную сказку, написанную на языке теней и камня. Образ ожившей горгульи – нет, она твердо решила, она будет звать его Люциан, это имя казалось ему на удивление подходящим, строгое, сильное и бесконечно печальное, – неотступно стоял перед ее глазами. Его невероятная, почти первобытная мощь. Его глубокая, нечеловеческая печаль. И этот взгляд… внимательный, пронзительный, изучающий, бесконечно древний, словно взгляд самой вечности.

Она буквально рухнула на свою узкую, жесткую кровать в маленькой мансарде под самой крышей, даже не сняв сырого, пахнущего дождем пальто, и долго лежала без движения, дрожа всем телом не то от ночного холода, не то от пережитого глубокого потрясения. Горгульи. Они были живые. Не просто выдумка суеверных предков, не просто архитектурное украшение, а неотъемлемая часть скрытой, тайной, ночной жизни старого Ноктюрна. Леденящий, сковывающий душу страх боролся в ней с пьянящим, почти болезненным чувством восторга от прикосновения к чему-то невероятному, запретному, потустороннему. Почему он не напал на нее? Почему просто стоял и смотрел с таким странным выражением в своих светящихся глазах? И этот его последний жест… он совершенно точно указывал на ее альбом? Неужели он каким-то образом понял, что она рисовала именно его? Неужели простой рисунок мог?.. Эта мысль показалась ей совершенно безумной, но в то же время удивительно настойчивой и логичной в своей иррациональности.

Весь следующий бесконечный день Изабель провела словно в густом, вязком тумане. Пыталась читать книгу, помогать матери по хозяйству на кухне, где всегда пахло свежей выпечкой и корицей, но руки не слушались, предметы валились из пальцев, а мысли, словно испуганные птицы, снова и снова возвращались на холодную, продуваемую всеми ветрами крышу старого собора. К нему. К Люциану. Его грубая, но по-своему прекрасная каменная кожа, его таинственно светящиеся во тьме глаза, тихий, величественный шорох его огромных, могучих крыльев. Она снова и снова открывала свой альбом, неотрывно вглядываясь в последний, сделанный в такой спешке и волнении набросок его фигуры. Теперь он казался ей не просто рисунком на бумаге, а… неким магическим порталом. Таинственной дверью в другой, неизведанный, пугающий и манящий мир.

К вечеру панический страх немного поутих, отступил на второй план, уступив место почти невыносимому, жгучему любопытству и странной, совершенно необъяснимой внутренней тяге, похожей на зов крови. Она должна была вернуться туда. Этой же ночью. Она должна была попытаться понять. Что это было на самом деле? Кто они такие, эти ночные стражи Ноктюрна? Почему они обречены веками скрываться во тьме и превращаться в камень с первыми лучами солнца?

Изабель снова решительно достала свой альбом. Если рисунок – это ее единственный доступный язык для общения с ним, она будет говорить на этом языке. Сегодня она снова нарисует его. Постарается сделать это лучше, точнее. И вложит в этот рисунок свой самый главный, самый важный вопрос. Не просто банальное «Кто ты?», а нечто большее: «Почему ты здесь? Почему ты так бесконечно, так безнадежно печален?». И может быть… может быть, если хватит смелости, она осмелится спросить его: «Можно ли мне приходить сюда снова?». Она прекрасно осознавала, что это по-прежнему опасно, что это игра с огнем, чистое, незамутненное безумие. Но великая тайна звала ее, и этот зов был слишком силен, слишком сладок, чтобы ему сопротивляться.

Рассветные лучи неохотно коснулись холодных шпилей собора, и тело Люциана вновь стало тем, чем ему положено было быть при свете ненавистного дня – холодным, неподвижным, абсолютно бесчувственным камнем. Привычный, отработанный до автоматизма за бесчисленные века процесс. Но сегодня он почему-то ощущался совсем иначе. Словно застывая, теряя драгоценную способность двигаться и чувствовать окружающий мир, Люциан отчаянно, из последних сил пытался удержать в своем угасающем сознании ее образ. Хрупкая, почти эфемерная фигурка девушки на фоне темного неба. Ее широко распахнутые, как у испуганного молодого олененка, глаза, в которых первобытный ужас таким странным, непостижимым образом смешивался с чем-то еще – с дерзким, почти вызывающим, чистым любопытством, которое люди давно и прочно разучились проявлять по отношению к его гонимому роду. И ее странный рисунок в потрепанном альбоме.

Он ведь и раньше видел ее днем. Маленькая, совершенно незначительная человеческая фигурка у подножия огромного собора, одна из сотен таких же одинаковых, безликих фигурок, вечно снующих по улицам внизу, поглощенных своими мелкими, суетными заботами. Но ночью, под колдовским, преображающим светом полной луны, она была совершенно другой. Смелой до полного безрассудства. Упрямой. Пробравшейся тайком туда, куда людям вход был строжайше заказан самой историей их вражды. И она не просто испуганно смотрела по сторонам – она видела. По-настоящему видела. И рисовала… рисовала не мертвый камень, а… его самого? То живое, страдающее, что было мучительно скрыто под этой серой, непроницаемой гранитной оболочкой?

Когда ее тонкий черный карандаш скользил по плотной бумаге, Люциан почувствовал это совершенно отчетливо, вне всяких сомнений. Легчайшую, едва уловимую вибрацию внутри себя, странный, давно забытый, чуждый отклик в самой своей окаменевшей, казалось бы, навсегда сути. Словно тончайшая серебряная игла умелой руки коснулась давно онемевшего, глубоко похороненного под веками невыносимой боли нерва. Это было… очень странно. Неприятно. Тревожно. И одновременно… невыносимо, мучительно интригующе.

Люди. Эти слабые, недолговечные, но такие коварные существа. Они были первопричиной их страшного проклятия. Они были безжалостными охотниками, вероломными предателями. Неиссякаемым источником вечной, неутолимой боли и разъедающего, парализующего страха для всего его рода. Его священный долг, как одного из старейших стражей, – охранять это место от них. Его глубинный, вбитый веками инстинкт – немедленно уничтожать любую исходящую от них угрозу. По всем правилам он должен был без малейших колебаний сбросить ее с крыши в ту же секунду, как увидел. Или хотя бы напугать до полусмерти, так, чтобы она больше никогда в жизни не посмела даже приблизиться к их ночному, тайному миру.

Но он не смог. Что-то невидимое, но очень сильное остановило его тогда. Ее очевидная, почти детская беззащитность перед его мощью? Ее странное, почти нечеловеческое бесстрашие перед лицом ожившего ночного кошмара? Или тот непонятный, тревожащий душу отклик, который вызвал ее странный рисунок? Когда она инстинктивно прижала этот свой альбом к груди, как последнюю, жалкую защиту, Люциан необъяснимо для себя самого отступил. В ее широко раскрытых глазах, несмотря на явный панический страх, не было и тени той животной ненависти и отвращения, которую он привык веками видеть в глазах людей, случайно столкнувшихся с ним или его сородичами. Только испуг и… что-то похожее на отчаянную попытку понять? Нет, этого просто не могло быть. Это было немыслимо.

Теперь он снова был камнем. Холодным. Неподвижным. Безмолвным наблюдателем. Терпеливо ждущим спасительного прихода ночи. Древняя, мудрая часть его существа – та, что отчетливо помнила вкус свежей крови на клыках, жар всепожирающего огня и ледяную горечь предательства – настойчиво шептала ему на ухо, что все это хитроумная, искусно расставленная ловушка. Что эта хрупкая, необычная девушка – лишь новая, коварная приманка, очередная изощренная угроза его народу. Но другая, почти задавленная, но не уничтоженная до конца часть его многострадальной души… та, что неожиданно для себя почувствовала легкое, почти фантомное прикосновение ее простого карандаша к своей самой сути… ждала. С непонятной, давно забытой тревогой ждала наступления темноты. Ждала ее возможного возвращения. С тревогой, какой он не испытывал уже много, много сотен лет. И с едва заметным, постыдным, но таким теплым проблеском чего-то еще. Чего-то смутно похожего на… надежду? Какая несусветная глупость. Опаснейшая, почти самоубийственная глупость. Но эта глупость, похоже, уже успела пустить тонкую, но опасную трещину в его давно и надежно окаменевшем сердце.

Глава 4: Голос Камня и Хрупкость Доверия

Вторую ночь подряд подниматься по темной, узкой винтовой лестнице, пахнущей вековой пылью и мышиным пометом, Изабель было уже не так страшно, как в первый раз. Животный, парализующий ужас постепенно уступил место иному чувству – напряженному, почти лихорадочному ожиданию, похожему на то странное волнение, что испытываешь перед неизбежным, но отчего-то желанным прыжком в ледяную, бездонную, темную воду. Она осторожно ступила на залитую холодным, призрачным лунным светом крышу. Он был там. На своем обычном месте у углового парапета, застывший темный, могучий силуэт на фоне далекого, усыпанного мириадами холодных звезд ночного неба.

Он ожил почти мгновенно, стоило Изабель подойти чуть ближе, нарушив невидимую границу его территории. Беззвучно, словно огромная ночная тень, соскользнул со своего каменного постамента, мягко приземлившись на холодные плиты крыши. Сегодня он почему-то казался… чуть менее напряженным? Менее враждебным и угрожающим? Или ей просто отчаянно, до боли в сердце хотелось так думать?

Она остановилась в нескольких шагах от него, не решаясь подойти совсем близко. Сердце гулко и часто билось в груди, отдаваясь тревожным стуком в ушах. Она высоко подняла свой альбом, раскрытый на странице с новым рисунком. На нем она снова изобразила его величественную фигуру под луной, но на этот раз рядом добавила и себя – маленькую, почти незначительную человеческую фигурку, смотрящую на него снизу вверх с явным, немым вопросом во взгляде. И еще – большой, жирный знак вопроса, нарисованный прямо там, где у любого живого существа должно было находиться сердце.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.