Журнал «Юность» № 03/2025

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Иван Удальцов

Родился в 2002 году в Москве. С отличием окончил факультет международной журналистики МГИМО МИД России. Многократный победитель и лауреат всероссийских и международных олимпиад, стипендий, конкурсов в области филологии и истории. Автор двух книг стихотворений, ряда научных публикаций, участник всероссийских и международных научных конференций.

* * *

…А на пятый день, когда утром мы вышли на палубу,
Большой скалистый архипелаг раскинулся слева по курсу.
«Это, —
Рассказывал нам красивый улыбчивый лейтенант,
Приосанившись и заложив за спину руки в белоснежных перчатках, —
Это и есть знаменитые
Острова неисполненных обещаний.
Тот, что ближе всего,
Солитьюд по-английски зовется,
А на местном наречии – Онима.
Там однажды поймали большого
Человека-слона. Представляете?
С хоботом, в шкуре,
Но с достаточным разумом. Впрочем,
Он был болен и скоро скончался.
Да и мы не задержимся здесь».

Он говорил, и соленая влага
Оживляла его красивое улыбчивое лицо.

Ближе к вечеру стало очень прохладно.

* * *

Главная трудность
В обороне воздушных замков:
Под конец они тают.

Растворяются
Прямо у тебя за спиной,
Недвусмысленно
Исчезают у тебя под ногами.

Как же так, —
Кто-то мог бы воскликнуть, —
Нельзя!
Ведь незыблема мощь бастионов,
Ведь надежна
Грозных башен надменная твердь!..
Ведь…

Кто-то мог бы воскликнуть,
Но ты,
Наш священный герой в пыльных латах,
Наш последний герой,
Претерпевший две тысячи битв
И врагов истребивший без счета, —
Да, ты! —
Ты не должен впадать в малодушье:

Ты с начала всё знал,
И, всё зная, вступил снова в битву.

В обреченном бою оправдай неизбежность победы.

Проза

Светлана Швейкина

Родилась в Орловской области. Окончила филологический факультет ОГУ имени И. С. Тургенева. Живет в Подмосковье.

Выпускница курсов Band.

Копирайтер. Пишет рассказы и стихи. Сейчас работает над романом о трех поколениях женщин. Воспитывает двоих детей.

Щёлок

Гошина роза должна была быть нежно-розового, почти пудрового цвета, как с этикетки мыла фабрики «Свобода», бабушка берегла его для купания, а руки мыла хозяйственным.

Саженец быстро дал новые побеги. Веточки и листья с красными, как кровеносные сосуды, прожилками постепенно становились зелеными, и на их концах появлялись бутоны. Я с нетерпением ждала цветов.

– Когда тебе мать наконец подстрижеть? – ворчит бабушка, внимательно высматривая тлю на новой розе.

– Хочу длинные, чтобы прически делать, – говорю я, провожу рукой по волосам и радуюсь, что их скоро можно будет собрать в хвост.

Я недавно посмотрела по телевизору конкурс «Варвара краса – длинная коса», там были девочки с длинными волосами и среди них выбирали самую-самую. У победительницы были волосы почти до пола. В финале папа ей сделал прическу, которую назвали «Обманщица». Волосы как-то спрятали под косу, проходившую вокруг головы, и получилось каре. Помню, даже ведущий воскликнул: «А где волосы?» И теперь я представляла, что смогу сделать такую же, когда отрастут мои.

– Не смеши мои коленки! – Бабушка прищуривается и растирает между пальцами зеленую точку. – Отращиваеть она… Что там отращивать? Три пера? И те как гусями щипанные. Фу! – Ба вновь давит тлю. Цокает и беззвучно ругается. – Вот у мене две косы были, с руку каждая.

С недоверием смотрю на бабушку. Для меня ее слова о косах ничего не значат. Я привыкла видеть ее голову с проплешинами и редкими, черными, вперемежку с седыми волосами, зачесанными гребнем назад, как делают мужчины, когда стесняются своей лысины.

– Ладно, у Тайки тоже три пера, – не отрываясь от куста, продолжает бабушка, – но она хоть кудрявая. А ты вон – под солому крытая.

Жажда возвращает меня в настоящее. Протягиваю руку и нахожу бутылку воды. Движением большого пальца откидываю крышку и делаю глоток. В салонное зеркало вижу, как мотоциклист объезжает пробку, лавируя между машинами. Улыбаюсь своему отражению, асимметричной стрижке и короткому затылку. «Да, ба, совсем не три пера, но сейчас мне нравится так».

Бабушка почти не вспоминала свою мать, только когда приходилось к слову. Иногда называла ее старой бабкой.

Я долго не могла представить, как она выглядела, потому что даже на могиле не было фотографии: там стоял простой крест с завитками на концах, сваренный из трубы, и железное надгробие.

Еще реже она говорила о старшей сестре и никогда не называла ее имени, во всяком случае, при мне. Девушка умерла во время войны от туберкулеза. Бабушка тоже болела, но ее организм оказался сильнее.

– Муська – вылитая Аксинья, – говорила мама после очередного спора с бабушкой. – И чем старше становится, тем больше на нее похожа. Бабка вечно ее цепляла: «Тебе нужно было мужиком родиться. Какая ж ты баба? Ни пол нормально помыть, ни еду вкусно приготовить. Сестра твоя – вот хозяйка!» А вообще Муська внешне на мать очень похожа. Мне кажется, Аксинью это даже раздражало. Она часто старшую дочь вспоминала, говорила: «Моя красавица».

Перескакивая с одной мысли на другую, обращаю внимание на маршрут: навигатор показывает, что пробка скоро закончится и можно будет ехать быстрее. Делаю еще глоток и убираю бутылку в подстаканник.

Розовых кустов у бабушки было немного. В основном алые, бордовые и бледно-розовые. Бутоны-луковки появлялись в конце мая и распускались в махровые чаши в начале лета. Мне всегда нравилось, когда на ветке их было несколько, – готовый букет, который мне вряд ли дадут срезать, но за которым так радостно наблюдать.

Когда-то для меня стало открытием, что у розы пять чашелистиков, словно кто-то собрал пальцы в щепоть и прячет внутри что-то очень важное. Со временем из-за них робко появляются первые бархатные лепестки. Они плотно жмутся друг к другу по спирали, как страницы свернутого в трубку журнала. И вот уже в завитках можно увидеть капли росы, а в солнечный день – пчелу, которая бережно жужжит у самой сердцевины, перебирая лапками.

Кажется, что я сама была этой пчелой: аккуратно прикоснуться к лепесткам, наклониться и вдыхать тонкий сладкий запах розы, раствориться в нем. Трогать шипы на стеблях, острые, похожие на кошачьи коготки.

– Тьфу ты! Веник забыла. – Бабушка стоит в серых галошах на босу ногу с ведром мутной жидкости в руках. – Принеси.

Я бегу в сарай, нахожу у входа веник с короткой ручкой, обмотанной лентами из старого платья. Здесь же стоят открытый чугунок с золой и сито.

– Ба, а что это? – Отдаю бабушке веник и показываю на ведро.

Она несколько минут молчит, всматриваясь в мутную воду, словно пытается увидеть свое отражение.

– Щелок с мылом. Тля его не любить, а розам еще и удобрение. – Бабушка идет в сторону нового куста, я – за ней. – Где-то муравейник, не могу найтить. – Она перехватывает ведро в другую руку. – Муравьи тлю разводють, если сейчас запустить, то бутоны начнуть отваливаться и роза загнется.

Я сажусь на корточки у розового куста. Маленькие бледно-зеленые ромбики с паутинчатыми лапками, как чешуйки еловых шишек, плотно перекрывая друг друга, облепили один из бутонов. Замечаю отдельные точки на стеблях и листьях розы:

– Ба, какие они противные, буэ! – зажмуриваюсь и трясу головой.

Мне кажется несправедливым, что такой красивый цветок могут загубить какие-то насекомые только потому, что их много.

Бабушка ставит ведро на землю, опускает в него веник. Наклоняется над кустом и аккуратно давит тлю пальцами.

– Принесла же вас нечистая. А ты что стоишь? – поднимает на меня глаза бабушка. – Лейку с водой принеси. Раздавить-то я их раздавила, теперь смыть надо.

Я зачерпываю воду из стоящего у края палисадника корыта. За день вода успела согреться, и на фоне вечерней прохлады очень приятно опустить туда руки.

– Много не таскай – грыжа будеть! – кричит мне бабушка с другого конца.

Лейка, большая и тяжелая, неудобно трется об ноги, и мне приходится сильно наклоняться в противоположную сторону, вытягивая руку почти параллельно земле, чтобы иметь возможность идти.

– Я же сказала, много не наливать! – ворчит бабушка, забирая у меня воду. – Вся в Тайку, хоть кол на голове теши – она свое!

Опускаю голову, переводя взгляд на мокрые сандалии.

– Еще и ноги промочила, да? Что за беда с тобой!

Бабушка аккуратно отряхивает розовые побеги, берет лейку и, словно, купая ребенка, бережно поливает листья и бутоны водой. Затем надевает резиновые перчатки, торчащие из накладного кармана полинявшего платья. Берет веник и щедро опрыскивает куст уже из ведра.

– Вот так… хорошо, – шепотом, растягивая слова, говорит бабушка. Оглядывает растение и выливает немного раствора под корень. – Бери лейку. Другие тоже нужно полить.

Скорая помощь со звуком сирены приближается по встречной полосе. Вместе с остальным потоком смещаюсь вправо, освобождая пространство в центре дороги. Провожаю машину взглядом в боковое зеркало и вспоминаю глупую шутку: «Если уж попасть под машину, то под скорую». В детстве это казалось безумно остроумным.

Уже поздним вечером сижу за массивным кухонным столом, придвинутым длинным краем к подоконнику. Сверху он покрыт старой клеенкой, шершавой на ощупь, с порезами в нескольких местах. Мои ноги упираются в тумбу под столешницей, куда бабушка убирает посуду и хлеб. Мне неудобно, и я подгибаю одну ногу под себя. От эмалированной тарелки поднимается сладко-сливочный пар молочной лапши, рядом лежит горбушка простого белого хлеба. Остывая, молочный суп начинает покрываться пленкой, которую я не люблю. Есть я не хочу и делаю вид, что лапша очень горячая. Потом ее можно будет вылить в кошачью миску.

– И все-таки нужно сказать Тайке, чтобы тебе подстригла. – Бабушка сидит напротив и задумчиво смотрит в окно. Ее локти лежат на столе, а пальцы собраны в замок. – Не нравится мне эта туча́, как бы не пришлось снова розы опрыскивать.

Она на минуту поворачивает ко мне голову и снова переводит взгляд в окно:

– Что ты не ешь? Горячо? В коридор снеси, там быстрее остынеть.

Я отказываюсь от ее предложения и продолжаю возить ложкой в молоке и вермишели. Кухню освещает только одна лампочка без плафона в центре потолка. Тусклый свет рассеивается, превращая оконные стекла в полупрозрачное зеркало. Я вижу бабушкино задумчивое лицо, свои неровно отрастающие после прошлой стрижки волосы, отражение лампочки под потолком, темное небо с лоскутами плотных серых облаков и очертания большого палисадника, где мы несколько часов назад опрыскивали розы от тли.

Повисающую между нами тишину чуть слышно разбавляет радио. Приемник стоит в бабушкиной спальне на столе. Дверной проем комнаты закрыт тяжелыми шторами и выходит прямо на кухню. Два мужских голоса ведут неспешную беседу на «Радио России», но я не могу разобрать о чем.

Несколько раз ложкой зачерпываю молоко и выливаю его в тарелку, внимательно наблюдая за бабушкой. Вижу, что слова словно застревают в ее горле. Я знаю эту тишину и жду, когда начнется рассказ.

– Пип, пип, пип… Московское время двадцать часов… – раздается на радио.

– Бам, бам, бам… – вторят настенные часы с маятником в гостиной.

Сигналы точного времени возвращают бабушке голос:

– Вот же ж бываеть. Мы со старой бабкой раньше сами мыло варили и для купания, и для рук. Чистым щелоком стирали. Не было ни шампуни, ни порошка. – Бабушкин голос звучит монотонно и глухо.

Для меня это что-то про магию. Представляю ее над булькающим котлом в остроконечной шляпе, как ведьму из диснеевского мультика. Еле сдерживаю смех и делаю вид, что поперхнулась, но бабушка этого не замечает.

– Золу водой заливали, отстаивали, и получался щелок. Потом топили жир, какой был. Перемешивали со щелоком и – на огонь. – Ба странно усмехается. – Мыло как творог сворачивается, когда нагреваешь. А там снять, пересыпать солью, и можно собирать. Делов-то… – Голова бабушки повернута к окну, но она как будто не видит, что там происходит. – А тогда почему-то не смогли… – Бабушка молчит несколько минут, поджимает губы и с шумом выдыхает. – После войны уже было. Решили купить на рынке. – Машинально трет ладони друг об друга, будто моет руки. – Уж не знаю, что они там намешали, может, щелока слишком много, тогда-то у нас с матерью волосы и вылезли… Что только не делали, но гуще не растуть…

Бабушка снимает гребень, проводит им по редким волосам, снова крепит на затылке и поворачивается ко мне:

– Чего не ешь? Остыло уже.

Я неохотно начинаю есть холодную лапшу, снимаю желтоватую пенку и отодвигаю на край тарелки. В моей голове много вопросов, но вместо того, чтобы задать хоть один, я рассматриваю бабушкино лицо.

Серые глаза смотрят одновременно насмешливо и настороженно, от них стрелами к виску расходятся морщины. Чуть провисшие веки, бесцветные брови, лоб в мелких бороздках, резко очерченные щеки, редкие жесткие волосы над верхней губой и на подбородке. «Тогда-то у нас волосы и вылезли» – эхом звучит в голове и повисает огромной пропастью, которую мне нужно как-то перейти.

– Туча́ ушла. Теперь только через пару дней розы опрыскивать. – Ба улыбается одними губами, как маленькая девочка, которую неожиданно похвалили. Эта стыдливая улыбка, будто взятая взаймы у другого человека, иногда появлялась на лице мамы. – Зацветуть.

Продолжая следить за дорогой, вспоминаю, как случайно спустя несколько лет после того разговора нашла черно-белую фотографию, спрятанную в шкафу. На ней – девушка вполоборота: приподнятый подбородок, яркие брови, большие глаза, прямой нос, густые волнистые волосы, собранные в толстые тугие косы, спокойно лежащие на плечах, и такая знакомая улыбка пойманного врасплох человека.

Дарья Земцовская

Родилась в 1991 году в Северодвинске. Окончила журфак Московского государственного университета печати. Более десяти лет работала с коммерческими текстами как пиарщик и колумнист, обучалась на курсах в школах «Хороший текст», BAND и CWS.

В настоящее время развивает свой блог в «Телеграме» «Даша, которая пишет» (более 5000 читателей) с ироничными заметками о материнстве и не только. Живет в Москве.

Тыква

Лена лежала на боку в темной комнате, в огромных трусах, напоминающих подгузник. Тело затекло и болело, она не чувствовала ногу и руку, от неудобной позы замкнуло шею и гудела голова. Рядом лежал похожий на пустой кожаный мешок ее живот. Грудь разливалась жгучей болью от соска до подмышки. Но сильнее всего свербела между ног свежая рана, о которой она ни на минуту не могла забыть. Думая о ней, Лена представляла кратер вулкана. Она так и говорила: не «я родила», а «я взорвалась». И то, что от нее осталось, теперь мучительно болело.

Лена была заложницей. И не только потому, что за шторами блэкаут она уже несколько недель не видела дневного света. Ее сосок крепко сжимал маленький беззубый рот дочери. Лена не могла освободиться, потому что та сразу же начинала кричать. Если дочь не ела или не спала – она кричала. Днями и ночами. Когда-то на Лену кричала мама, потом начальник, а теперь дочь. И от этого крика хотелось сбежать. Хотя бы дойти в конце концов до туалета.

За неделю до родов муж сделал жене подарок – огромную плазму, которую он повесил напротив кровати. Цвета были такие яркие, что все происходящее на экране казалось абсолютно нереальным. Изо дня в день Лена смотрела один и тот же сериал, пыталась следить за сюжетом, периодически проваливаясь в сон. Красивый рыжеволосый мужчина в килте все время скакал на лошади, оголяя мускулистые бедра. Он то и дело кого-то убивал.

Дочь зашевелилась. Маленькая ручка сдавила грудь, а губы плотнее сжали сосок. Лена почувствовала острую, обжигающую боль. К горлу подступили слезы. Она физически ощущала, как у нее отнимали тело, по кусочку, словно резали, и больше всего на свете ей хотелось вернуть себе этот чертов сосок. Насовсем.

Мужчина в килте посадил испуганную женщину к себе на лошадь. Лене нравились яркие рыжие волосы героя, которые так красиво блестели на экране. Она потянулась свободной рукой за телефоном, чтобы уточнить имя актера.

Шотландия восемнадцатого века, путешествия во времени… Лена медленно двигала экран вниз, к отзывам. Держать телефон одной рукой было очень неудобно.

«Взяли на роль такую старуху…»

«Ее портит нависшее веко, неужели нет денег на операцию…»

«Она выглядит как его мамочка…»

Женщины на форумах в один голос кричали, что веки актрисе нужно отрезать. Лена снова посмотрела на экран плазмы. В это время рыжеволосый мужчина уже развязывал тугой корсет героини, и сквозь тонкую ткань сорочки отчетливо вырисовывалась слегка приунывшая грудь. Телефон неловко выскользнул у Лены из рук, и в комнате раздался громкий плач младенца.

* * *

Раньше в жизни Лены было почти все, чего она пожелает. Карьера успешного маркетолога, дорогой кондиционер для белья и одежда с «Алиэкс-пресс». «Кухня на районе» привозила завтраки и ужины, кофе она пила исключительно в дрип-пакетах, а на волосы и лицо наносила трехступенчатый корейский уход. На работу Лена ездила на такси, чтобы не застудить ноги, которые она смело оголяла даже в минус. Оплачивала квитанции на свет и воду не глядя, поскольку так и не разобралась в этих бесконечных столбиках с загадочными аббревиатурами. В конце концов, в жизни столько интересного, кроме ХВС и ГВС.

И все-таки для полного счастья ей чего-то не хватало. Пытаясь заглушить звук тикающих часов в голове, Лена каждую ночь выпивала два бокала каберне совиньон и листала фотографии потенциальных партнеров в приложениях для знакомств. Свайп влево, свайп вправо. Главное не ошибиться. Но она ошибалась много раз, ведь пальцы предательски затекали. И однажды, свайпнув «не туда», Лена познакомилась с Гришей. А еще через год – родила от него.

Младенец родился в январе, после двух дней мучительных схваток, которые в акушерстве называют патологическим прелиминарным периодом. На потугах, чувствуя, как голова ребенка никак не прорвется через ее зажатое от страха тело, Лена истошно закричала, что хочет умереть. На шум сбежались врачи из соседних боксов, с чаем и печеньем, они равнодушно глядели на нее, словно на экспонат за толстым стеклом музея. «Тут все понятно, рожать не умеет».

Но Лена не умерла. На следующий день она с Божьей помощью дошла до душа, где наконец-то смогла прикоснуться к тому, что когда-то было ее промежностью. Через пару дней она, ребенок и муж были уже дома. А еще через два дня Лене стукнуло тридцать. Сидя на одной ягодице, чтобы не порвать швы, прижимая капустные листья к груди, Лена смотрела на сиротливый кусочек торта на тарелке и думала только об одном: «Успела».

Раньше Лена думала, что женщины после тридцати превращаются в тыкву. Но она ошиблась – женщины после родов превращаются в тыкву. Следующие две недели ей было больно ходить, а от недосыпа голова плыла, словно оторванная от тела. Каждый день она пыталась дойти хотя бы до кофейни и каждый день с позором и в слезах возвращалась домой, потому что дочь начинала орать. Орала она постоянно, днем и ночью. Ночи Лена все же ждала больше – вместе с ней с ребенком прыгал муж. Но утром он целовал ее в лоб и исчезал за дверью, на которую она потом смотрела целый день, как брошенная собака. Там, за дверью, осталась вся прошлая жизнь – офисные будни в надушенной блузке, перспективы повышения до руководителя проектов, йога по средам и пятницам, бранчи с коллегами, свидания с загадочными тиндерменами, посиделки с пивом у друзей. А главное – возможность взглянуть на себя в зеркало и порезаться о собственные скулы.

Теперь Лена старалась в зеркало не смотреть. Но она хорошо видела свой живот, по которому белыми линиями растекались растяжки. Почему-то Лена была уверена, что живот должен был исчезнуть сразу, а он болтался перед ней, мягкий, как желе. Куда это вообще может исчезнуть?

В свой день рождения она помыла голову под крики дочери, которую, не придумав ничего лучше, просто положила рядом в ванной на пол. Между мыльными пальцами застревали клочья волос. По ногам стекали сгустки крови. Вода обжигала трещины на сосках. Дочь кричала все громче и громче, и Лена представляла, как с волосами и кровью смывает себя всю, до конца.

Лена злилась на мужа. В своих самых черных мыслях она говорила ему все, что думает.

– Ты изуродовал меня. Я тебя ненавижу.

Он был рядом в роддоме. Он приносил и менял судно. Он вставал по ночам, готовил завтраки по утрам. Он на раз-два менял подгузники и придумывал незатейливые колыбельные. Он любил ее и любил их дочь. Он был такой хороший, но это ни фига не помогало. Лена злилась еще сильнее. Он как будто был создан быть папой, а она… Лене казалось, будто он обманом затянул ее в эту игру, а у нее недостаточно очков, чтобы пройти на следующий уровень.

* * *

– Тебе бы сходить куда-нибудь, Ленка. Отвлечься.

– Да куда я пойду? У нас даже молокоотсоса нет.

На следующий день муж вернулся с большой коробкой. Это был двойной электронный молокоотсос, который мог даровать Лене свободу. Засовывая грудь в силиконовые воронки, она морщилась от боли. Молоко шло медленно. Очень медленно. В первый вечер она нацедила каких-то пять миллилитров, которые в отчаянье вылила в раковину.

А еще через пару дней Лена впервые с начала беременности натягивала на себя тонкие черные колготки. Под капроном заметно бугрился целлюлит – раньше его почти не было, а теперь с ней жили еще пятнадцать килограммов. За колготками последовало красное платье на запах в мелкий белый горошек – единственное, что садилось на ее новые формы и хотя бы чуть-чуть скрывало живот. От платья чувствовался еле уловимый запах старых духов – табак и ваниль, как из прошлой жизни. Волосы высушила феном. Сразу нанесла тональник, без крема. Он давно закончился, а заказать новый не было ни времени, ни сил. В ванной она долго разглядывала лицо, как будто увидев впервые. Отечное, уставшее – оно казалось безжизненным, чужим, старым. Хуже всего выглядели веки. Они словно набрали воды и свисали так, что Лена физически ощущала, как тяжело держать глаза открытыми. Ресницы решила не красить – старая тушь все равно уже высохла.

Лена поцеловала дочь на прощание. На руках у отца та мирно лежала и смотрела как будто в никуда, мимо матери. Когда дверь закрылась, Лене на секунду представилось, что она уходит от них навсегда.

– Как у вас тут хлебом пахнет, – радостно сообщил таксист.

– Да, у нас тут хлебопекарный завод. – Лена пристегнулась.

– А я уже хотел вас съесть…

Она попыталась разглядеть лицо водителя в зеркале заднего вида, но там мелькал только ровный ряд белоснежных зубов. И неожиданно для себя назвала не адрес кафе, где ее ждала подруга, а знакомого бара. Лена смотрела в окно, в котором сквозь капли на стекле проступал любимый город. Можно ли открыть? Не спрашивая, она нажала на кнопку, и мокрый снег посыпался в салон. То ли от холода, то ли от страха сердце Лены пропустило удар.

Сколько часов она провела в этом баре, разглядывая лица мужчин напротив, в поисках «того самого». Сколько мартини фьеро выпила. И еще свежо было воспоминание, как каких-то десять лет назад именно здесь она залезла на барную стойку и качала бедрами под благодарные аплодисменты первокурсников Бауманки. Сегодня она пришла сюда в новом статусе – жены, матери. Теперь у нее был секрет. Она родила нового человека, новую женщину. Лена и сама не могла до конца в это поверить.

Людей было мало. Все-таки будний день и время еще не позднее. Лена аккуратно залезла на высокий стул у барной стойки и испуганно уставилась в меню. Швы между ног болезненно натянулись. Мысли прыгали, и она еще не понимала, зачем приехала, зачем поменяла адрес. Бармен, мускулистый парень с татуировками на лице, смотрел на нее с любопытством, как-то неприятно разглядывал. «Каберне совиньон, пожалуйста». Лена словно слышала себя со стороны.

С первым глотком вспомнила день, когда узнала, что беременна. Лена даже не думала, что такое может случиться с ней, с ее телом. Есть женщины, которые созданы быть матерями. Они всегда вроде бы были где-то рядом, но оставались ею не замеченными: эти скучные жены коллег с уставшими лицами, которым обычно совершенно нечего сказать. Если какая-нибудь из ее подруг становилась мамой (таких было немного), она обычно исчезала бесследно. И как-то страшно, да и по правде не очень интересно было узнавать: как оно там?

И вот две полоски. И чувство ужаса и страха, нестерпимое желание отмотать все назад. Она не была готова. Лена точно знала день и час зачатия: они с Гришей были немного пьяные. Природа, шашлыки и безудержное желание съесть друг друга. Их близость казалась абсолютно сакральной. Гриша сказал: «Пофиг, давай сделаем ребенка». А давай! Когда она размышляла о своих яичниках и матке, ей казалось, все это уже давно не рабочие инструменты, вышедшие из строя без регулярного техобслуживания. Лена хорошо помнила, как, попав в больницу с разрывом кисты, то и дело слышала слово «старородящая». Она не сказала об этом Грише. В глубине души она знала, что у них ничего не получится.

Но у них получилось. С первого раза.

Колокольчик над дверью зазвенел, и Лена вздрогнула. Рядом шумно приземлился парень с блестящими рыжими кудрями. Лицо с идеальной мраморной кожей. На рукаве черной замшевой куртки еще блестели поразительно четкие снежинки. Он бросил рюкзак под стул и начал бить ладонями по стойке словно от нетерпения. «Бармен, наливай». Парень без конца болтал и смеялся. Его кудряшки тряслись и мерцали на свету, как новогодние огоньки. Переливались от коричневого к почти красному. И даже пространство вокруг него радостно подрагивало.

«У нас все хорошо, не переживай». Эсэмэска от мужа должна была пристыдить, ведь она ни капли не переживала. Наоборот, Лена чувствовала, как тепло разливается по телу от горла до поясницы. И с каждым глотком ощущала себя чуть больше собой, в привычном месте, в знакомой обстановке. Может быть, весь этот кошмар ей просто приснился? Может быть, она не превращалась в тыкву?

«Вы одна?» Рыжий обращался к ней. В глазах искрился смех, а в уголках губ сложились морщинки, и было сложно понять: ему за двадцать или за тридцать. Лена почувствовала, как во рту пересохло и язык потяжелел. Через полчаса она уже знала о нем почти все: работал в маркетинге, придумывал слоганы для машинного масла. Играл в группе, ну это так, хобби. Квартиру снимал с актрисой и поваром, души не чаял в своем коте по кличке Бильбо. Еще один фанат «Властелина колец». Из тех людей, кому нравилось потрепаться, неважно с кем. Он болтал и болтал, а Лена, хмелея, постепенно теряла суть разговора, любуясь этой вибрирующей энергией, которой постепенно заряжалось все вокруг. Но не она. Он был как праздник, в котором она не могла принять участие, оставалось только наблюдать. Лену не покидала мысль, что они герои того самого сериала: она рядом с ним слишком нелепая, слишком старая. Одним словом, тыква.

Ей очень сильно захотелось потрогать его волосы. Можно? Лена коснулась мягких невесомых кудрей, пальцы проскользнули в них, как в теплую мыльную пену. Пару лет назад она пошла бы за ними на край света, ну или хотя бы до рюмочной, куда он сейчас собирался. Лена знала этот сюжет наизусть. Сначала села бы с ним в такси и сама не заметила бы, как его рука проникла под ее расстегнутое пальто. Дома с любопытством разглядывала бы его красивое тело. Утром сфотографировала бы курящим на балконе через запотевшее стекло – на ее старой квартире всегда сильно топили. Это было бы очень кинематографично. А потом он бы постепенно исчез из кадра, как и многие другие до него.

– Это моя дочь. – Сама не зная зачем, Лена достала телефон и показала ему фотографию утопающего в зимнем конверте младенца.

– Она прекрасна, – улыбнулся рыжий.

– Моя дочь, – повторила Лена и почувствовала, как на тонкой ткани платья проступило молоко, и от зарождающегося чувства стыда кожа на лице вспыхнула.

Что она здесь делала? Сбежала в надежде, что наконец-то поймет, как склеить прошлое с настоящим? Но этот разрыв, как и рана у нее между ног, продолжал кровить.

Швы натянулись. Кажется, она действительно себе больше не принадлежала. И ей вдруг очень сильно захотелось скорее оказаться дома.

Прямо с порога Лена ощутила знакомый запах дочери – молоко с медом. Муж спал, скрючившись в неловкой позе. Кое-как запеленутый ребенок сопел в метре от него, обложенный подушками. На полу – тряпки, подгузники, бутылочки с недопитым молоком. На экране плазмы продолжал скакать на лошади рыжеволосый мужчина в килте. В этой неуютной обстановке было столько нежности и столько жизни. Совсем другой жизни, к которой Лена пока не могла почувствовать себя причастной.

Она разделась, легла, прижалась животом к теплой спине мужа.

– Лен, ты?

– Если я отрежу себе веки, ты будешь меня любить?

– Лен, какие веки? – И еще через пару секунд: – Конечно, буду.

Ибрагим Шаов

Родился в Майкопе. Кандидат юридических наук, доцент.

Преподаватель Адыгейского государственного университета. Публиковался в литературных журналах «Сибирские огни», «Дарьял», «Литературная Кабардино-Балкария», «Южный маяк». Финалист литературной премии «Гипертекст» (2024); длинный список Международной премии имени Ф. Искандера (2024).

Старый друг
Рассказ

В больших супермаркетах мне почти всегда не везет с покупательскими тележками. То скрипит, как старая подвода, то криво едет и лихорадочно бьет колесом. И еще бывает пластиковая ручка измазана чем-то липким. Современные люди, вышедшие на охоту за едой, – существа торопливые и малоопрятные.

Казалось бы, сменить тележку проще простого. Отставь в сторонку и возьми другую. Но не так все просто. Я лучше буду мириться с ее недостатками и демонстрировать остальным, что дефекты тележки не столь значительны, чем признаю ошибку в выборе. Это как со сварливой женой, пилящей мужа на протяжении лет этак тридцати. Живешь по привычке, мучаешься втихомолку, но не разводишься, доказывая окружающим, что все у нас в порядке: она занимается хозяйством, воспитывает детей, в то время пока я хожу на охоту и добываю мамонтов. С виду все прекрасно. И хотя дети давно выросли, живут отдельно и перед глазами уже маячит долгожданная пенсия, да и с женой мы чаще неприязненно молчим, чем говорим, но я все равно не разведусь и радости вам не доставлю. Не дождетесь. М-да… Видимо, нелепое сравнение жены с магазинной тележкой – это предел моих творческих способностей.

В этот раз, можно сказать, повезло. Мне досталась с виду новая, блестящая заводским серебром красавица. Я радостно ухватил ручку обеими руками, вытянул тележку из цепких железных недр ей подобных и покатил в сторону товарных рядов, манящих изобилием.

Мне улыбнулась удача, и я почти победил. Почти. Потому что хоть эта нержавеющая гадина не скрипит и едет ровно, но мелко вибрирует, отчего неприятно дрожит ручка и зудят ладони. Должно быть, у одного из колес бракованный подшипник или их просто забыли смазать. Но факт остается фактом – мне по-прежнему не везет с тележками.

Я свернул в бакалею, чтобы купить сахар, чай и кофе – главные составляющие трудовых будней работников умственного труда. С утра кофе, в обед сладкий чай, к концу рабочего дня снова кофе, в промежутках перекур – и пора домой. В магазине было немноголюдно. Только я и еще несколько редких покупателей. Навстречу мне, с такой же тележкой впереди, катился одинокий мужчина примерно моего возраста. Завидев меня, он едва заметно кивнул лысеющей головой и прищурил глаз. Из приличия я кивнул в ответ. Незнакомец тут же расплылся в улыбке и ускорил шаг. Надо же. По всей видимости, мы знакомы.

– Неужели это ты? – радостно воскликнул мужчина метров за пять до меня.

– Да! Я – это я, – как-то по-детски пролепетал я, пытаясь узнать незнакомца.

– Сколько ж мы не виделись?! – окончательно сближаясь, выкрикнул пока еще не опознанный мужчина.

«Пациент, скорее всего», – подумал я, ругая себя за плохую память на лица. Я – хирург, мне привычнее видеть внутренние органы человека. По ним я без труда опознаю каждого, кто прошел через мои руки.

– Лет тридцать! Не меньше, – радостно воскликнул незнакомец.

«Тридцать? Что-то он слишком жизнерадостен для больного!.. Тю ты… Та-а-ак… Это кто-то из моих одноклассников! В этом году как раз тридцать лет окончания школы», – подумалось мне.

– Наверное тридцать, – уже более уверенно ответил я.

– А ты совсем не изменился! – похвалил он меня.

– Ты тоже! – соврал я, оглядывая располневшего одноклассника с редеющими рыжими волосами. «Точно Генка! Эх, Гена, как же тебя потрепала жизнь! Один нос остался, да и одет невзрачно», – подумал я. И почти сразу вспомнил его кличку Ржавый. Он с детства был огненно рыж, с веснушчатым, точно обсыпанным ржавчиной лицом. Учился Генка неважно. Помню, как на уроке природоведения его спросили, куда деваются мухи зимой. Он долго думал, прислушиваясь к классу, а потом, воспользовавшись моей подсказкой, ляпнул, мол, улетают на юг. Конечно, его подняли на смех.

– Как там твои детки? У тебя же старший мальчик и младшенькая девочка? – неожиданно спросил он.

«Та-а-ак, стоп! Откуда ему известно про детей? Ведь я женился только после института. Значит, это не Генка. Хорошо, что не назвал его по имени», – прикинул я в уме. Одновременно с этим образ одноклассника Генки как-то размылся, распался на частицы и исчез. Передо мной вновь возник незнакомый мужчина.

– Да нормально. В медицинском учатся, – рассеяно ответил я, тщетно силясь вспомнить собеседника.

– По твоим стопам, значит, пошли! Династия, – обрадовался он.

«Выходит, он знает, что я врач», – промелькнуло в голове.

– А как твои? – осторожно поинтересовался я, слов но не беседовал, а играл в морской бой.

– Все прекрасно. Отучились, работают. Дочка недавно обрадовала внуком. Но врачами не стали, хоть я и хотел, чтобы они выбрали нашу профессию, – с грустинкой в голосе ответил незнакомец.

«Фух, пока непонятно, “ранил” или “убил”, но попал! Получается, у него есть дети и он тоже врач! Стало быть, коллега. Елки-палки, как я сразу его не узнал?! Это ж наш реаниматолог Сан Саныч. Мы когда-то давно работали в одной больнице. Он на третьем этаже, а я на втором. Даже пару раз встречались семьями. Он послал по пьяни главврача, и его попросили на выход», – вспомнил я.

– Ну, ничего! Наша работа – не сахар. Совсем замордовали отрасль. Протоколы лечения меняют каждый год. Писанины прибавилось, только и поспевай. Так что не горюй, может, оно и к лучшему. Уверен, твои добьются успехов на выбранном поприще, – ободряюще подытожил я.

– Надеюсь, – разводя руками, ответил Сан Саныч и добавил: – Ты чего здесь? За продуктами?

– Ага, я часто сюда захаживаю. Живу неподалеку.

– Не знаю, как за такими ценами угнаться? Все страшно подорожало, – возмутился Сан Саныч.

– Особенно в последнее время, – согласился я.

– Мы-то с тобой закаленные, а вот за детей страшно. Не привыкшие они. Помнишь, как в общаге перебивались с хлеба на воду? Зато весело было! Я наши студенческие деньки вспоминаю с теплом. А ты?

В этот раз вместе с вопросом исчез реаниматолог Сан Саныч, который был старше меня на десять лет и никак не мог учиться со мной в одной группе.

«Как неудобно получается. Это мой однокашник по медухе, а я его не признал. Хотя неудивительно, ведь двадцать пять лет минуло с той поры. То-то я смотрю, лицо знакомое, но вот имя не вспомню. Он похож на моего одногруппника Максима, но Макс разбился на машине лет десять назад. Не мог же он восстать из мертвых, чтобы сходить в магазин за продуктами. Не-ет, это не он. Тогда кто?» Я вновь нырнул в чертоги памяти, словно где-то там, на глубине, затерялась древняя амфора с запечатанным внутри именем.

– Студенчество – лучшая пора в жизни! – согласился я с моложавой готовностью.

– Ведь все успевали! Первая любовь, рассветы, гулянки в промежутках между учебой. Спорт, в конце концов… Ты, кстати, смотрел вчера, как наши сыграли? – спросил однокашник.

– Обижаешь. Я с тех пор ни одного матча не пропустил. Скажу тебе по секрету, и на дежурствах посматриваю, – негромко проинформировал я старого друга.

– Дружная у нас была компания. Серега, Ванька, Марат. Вот бы повидаться всем вместе, – мечтательно сказал однокашник.

– Да, было бы неплохо, – радостно ответил я, хоть и не помнил Марата.

– Давай обменяемся номерами? – предложил студенческий друг.

– С удовольствием!

Я достал телефон, однокашник продиктовал номер, я тут же ему набрал, и он зафиксировал мой. Записывать имя я не стал, просто пометил «однокашник» и тут же сунул трубку в карман.

– Не забудь передать мое почтение супруге! – немного склонив голову, сказал пока безымянный однокашник.

«Его звали Миша. Точно Миша. Хотя нет, у Мишки уши были торчком, а у этого как приклеенные. Вот незадача. У меня с именами всегда было плохо. Хоть тесты на деменцию сдавай! А может, Паша? Нет, у нас вообще не было Павлов», – продолжил я в уме поиски подходящего имени.

– Конечно, передам! – ответил я, понимая, что сказать жене, от кого конкретно прилетел привет, не получится. – Ты тоже своей передавай!

– Нина, к сожалению, ушла. Почти десять лет назад. Онкология. Она часто тебя вспоминала, особенно перед смертью. С добром, конечно. Ведь ты тогда нам здорово помог… Пришлось самому поднимать детей, а после я так и не женился, – тяжело вздыхая, печально сообщил он.

– Да ты что! Сочувствую, мой друг! Я и не знал.

И ведь никто не сообщил, – возмутился я напоследок, хотя даже примерно не представлял, почему его жена Нина меня помнила и благодарила. – Если нужна помощь, можешь на меня рассчитывать…

– Спасибо тебе за поддержку! Я уже отошел, пережил, переболел, – не дав мне договорить, ответил он.

– Ну, контакты теперь у нас есть. Будем на связи. – Я откатил в сторонку тележку, шагнул навстречу старому другу и обнял его.

– Поговорили так, будто вчера расстались. Вот что значит настоящая дружба, – едва не прослезившись, пробормотал однокашник.

– Мне в рыбный, – похлопывая по плечу друга, сказал я.

– А я уже на выход. Набрал полную тележку. Дети обещали быть, – ответил он.

– Тогда до встречи! – сказал я.

– Увидимся, – откликнулся старый друг.

Мы крепко пожали руки, взялись за тележки и пошли в разные стороны. Сделав с десяток шагов, я обернулся и посмотрел ему вслед. Он, будто почувствовав на себе мой взгляд, приостановился и тоже оглянулся. Наши глаза встретились, мы еще раз внимательно всмотрелись друг в друга и все поняли. Через мгновение он улыбнулся и махнул рукой, я радостно кивнул в ответ и, подхватив тележку, двинулся в рыбный отдел, размышляя по пути о том, что судьба не просто так послала мне этого незнакомца. Надо непременно созвониться в эти выходные. Не верю я в то, что слепой случай мог случайно свести траектории наших тележек в одну точку. Кстати, о тележке – вибрация-то ушла, и ручка больше не дрожит. Значит, сегодня не такой плохой день и мне все-таки повезло.

Андрей Никоноров

Родился в 2002 году в городе Жуковском. Выпускник МГИМО. Победитель Всероссийского литературного конкурса «Класс!». Сотрудник «Редакции Елены Шубиной» и пресс-службы книжного фестиваля «Красная площадь».

Белый, белый день

Я всего лишь тень, той, что не сбылась Белый, белый день. Черный, черный наст.

Соня Касатова

– Думаю, если чувствуешь скорую смерть, постучаться к соседям по лестничной клетке все же не очень навязчиво.

– Ну, как тебе сказать…

Дверь открыл заспанный мужик в семейниках и майке – классика, вырвали из ложа.

– Саня, ты чего? Полвторого.

– Ген, ты не пойми меня неправильно, но тебе не нужна какая-нибудь помощь?

Гена потер глаза и приоткрыл рот. Он щурился, всматриваясь в лицо соседа, – то ли силясь понять, что Саня от него хочет, то ли стараясь привыкнуть к тусклому подъездному свету. Зеленые стены, серые коробки датчиков, вечный запах кошачьей мочи. Жестоко по отношению к проснувшемуся. Слишком враждебная среда.

– Не понял, Сань.

– Слушай, ну мне до смерти нужно сделать какое-то доброе дело.

– Досмерти?

– Нет, до смерти. Я, кажется, скоро окочурюсь.

Гена оперся локтем о дверной косяк, потряс головой. Сны у Гены в последнее время были веселые: вчера ему приснилось, что он, стоя ногами на ободке унитаза, серфит по волнам районного пруда. Одна волна все высится и высится, а потом накрывает неудачливого серфингиста с головой. В мутном прудике обильная флора и фауна, какие-то причудливые водоросли, изредка плавают обреченные, словно уже жареные окуни. Гена сперва решился пояснить им, что те живут только в проточной воде, да не стал. Пускай себе плавают.

Локоть поехал, Гена еле удержался на ногах.

– Что тебе нужно, говоришь, Сань?

– Да добро тебе сделать, добро!

– А-а-а… Ну, будь добр – дуй отсюда, ладно?

В глубине пруда Гену встретил Посейдон, внешне напоминавший участкового топлес, вручил Гене свидетельство о смерти и отправил сохнуть на поверхность, в заросли тростника.

– Так как она тебе сказала?

– Что-то типа «Ты хоть что-то хорошее совершил в жизни?».

– А ты?

– А я без понятия, совершил или нет. Мне пиво пить нравится. Кино люблю смотреть, скандинавское. Вот недавно глянул «Белый, белый день».

– Думал, что про водку?

Майская ночь интересна тем, что свет есть всегда. Сначала до полуночи солнце никак не может зайти. Потом часа на полтора зажигаются фонари, а если повезет – луна, как у Куинджи, освещает дворы, панельки, всякое такое. Саня стремился помочь небесным светилам, освещая свою морду огонечком сиги, а землю – фонариком на мобильнике.

В два начнет светлеть. В четыре рассветет. И тогда Сане каюк.

– Слушай, а ты не вылезешь из меня, как Веном?

– Ты дебил? Я только в твоей голове.

– Ладно… И что нам делать?

Саня сидел на лавочке и мерз. Кто знал, что девушка его реально проклянет, да так, что какая-то потусторонне-библейская хрень залезет к нему в башку и начнет убеждать в неминуемости смерти. Причем, важно заметить, на трезвую.

– Ну, Сань, если без дураков, жизнь у тебя реально тупая. Ни хрена ты никому хорошего не сделал…

– Так ведь ну и плохого не сделал!

– Аргумент. Но либо ты за пару часов совершишь что-то чудесное и, как мученик, попадешь в рай, либо просто сдохнешь.

* * *

Дворы спальных районов во тьме похожи на корневища деревьев – запутанные, искореженные, через которые неудобно и страшно переступать. В детстве Саня думал, что каждая костлявая лапа корня схватит его за лодыжку и утащит куда-то под дерево, в адское царство. Там его будут ждать семь подземных королей, гномы и золотые горы. Реальность оказалась проще: во вскопанном и огороженном лентами участке двора мрачнели канализационные трубы.

По тишине разлетелся звук шаркающей подошвы – кеды, задевая мелкую крошку на асфальте, куда-то шли, торопливо и боязно.

– Александр, ну это ваш шанс, – подбодрил голос в голове.

Саня пошел на звук. Шаги учащались. Дворы жались друг к другу, и, чтобы попасть от ближайшей полночной автобусной остановки вглубь квартала, приходилось почувствовать себя сказочным героем. Вот двор с живой водой, потому что тут спокойно и тихо, вот с мертвой, потому что там на лавочке какая-то компашка – ну совершенно точно консилиум маньяков, а вот чан с теплой водой, после которой можно выпрыгнуть омолодившимся. Или постаревшим. В случае этого района.

* * *

Соне предстоял первый из указанных чанов.

Когда боковым зрением она заметила силуэт, вылезший откуда-то со стройплощадки, уже, грешным делом, прокляла всю миграционную политику государства. С пустой проезжей части, в небольшой проход между припаркованными холодными машинами, она юркнула на тротуар. Обернулась – силуэт за ней. Перспектива впереди – как коридор из фильма ужасов: темная дорога, справа редкие островки освещенных подъездов. Около одного моргала лампочка. Соня шла все быстрее.

Саня нагнал ее у светлого участка.

– Девушка! Девушка, вас проводить?

Соня, пошатываясь, развернулась. На минуту она потеряла равновесие, рукой оперлась о спинку скамейки и плюхнулась на самый край.

– Я буду кричать!

– Зачем?

– Вы хотите меня изнасиловать! Убить! Ограбить!

– Нет, вы что. Я, наоборот, хочу вам помочь. Проводить, например, до дома.

От девушки сильно пахло спиртом. Сильнее всего существенную степень алкогольного опьянения выдавал взгляд – немного потерянный, блуждающие глазки. Соня щурилась, пытаясь сфокусироваться на Сане.

– Зачем тебе мне помогать?

Саня сел рядом.

– Да умру я скоро, представляешь.

– Соври про какой-нибудь рак, – посоветовал голос.

– Рак у меня, жить недолго осталось. Решил внести в жизнь хоть какой-нибудь смысл.

– Ого! Достучаться до небес.

– Технически небеса до меня достучались, но концепт в целом верный… Вот, короче, хочу что-то хорошее сделать.

Соня откинулась на спинку, закрыла глаза. В голове возник улыбающийся крокодил Гена, мультяшный персонаж, который одевался точь-в-точь как дед Сони, в красное коверкотовое пальто и матерчатую кепку-восьмиклинку. Морда лица деда вытянулась, став похожей на крокодилью, и он, пустив соответствующие слезы по судьбе своей внученьки, заунывно запел: «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете. В голубом вертолете».

– Кажется, мы с тобой где-то пересекались.

В голубом вертолете.

* * *

Она уехала от Миши около восьми вечера: дальше электричка, душное метро с металлическим запахом ладоней, вышла, не доезжая северной конечной. Саша приехал в Москву ненадолго, ночевал в пустой квартире друга. Соня согласилась переночевать вместе.

Быт чужой квартиры: пыльные полки, мокрые полотенца в стиралке, стопки книг и признаки жизни – помятый плед на кровати. «Однушка», самая обычная. Узкая прихожая, тумбочка, на которой лежали ключи. Из прихожей видно кухню. Хотя так назвать язык не повернется. Барный столик в полметра шириной и два стульчика. Комната с двуспальной кроватью. Узкая, даже тесная ванная с душевой и всего двумя тюбиками: зубная паста и шампунь три в одном. Квартира одинокого человека.

Саша приехал чуть раньше, и Соня застала включенный ноутбук. Саша занимался Скандинавией, всегда держался напряженно и меланхолично – так предмет изучения проникает в характер. На ноуте была открыта статья. Кажется, он говорил, что изучает саги.

Взгляды и молчание. Иногда улыбки. За окном темнело, в балконное стекло ветками упиралась береза, как будто склоняя для поцелуя руку. Выходили, курили – дым сигареты обжигал края языка, с непривычки Соня хотела кашлять. Курила она не в затяг, курила так, киношно.

– Забавно очень… В скандинавской мифологии, – после этой фразы, в общем-то, говори любую муть и вся будет реалистична, – есть такая штука, фюльгья.

– Фигня?

– Можешь называть фигней, ага. Короче, что-то типа души, ангела-хранителя, дословно переводится «идущая по следу». Она собой представляет занимательную штуку – существует сама по себе, может являться в чужие сны… Но при этом душа, привязанная к одному. И выглядит либо как зверь, либо как красивая девушка. Только сам владелец ее не видит.

– Да, и правда, фигня еще та.

– Согласен. Но знаешь, когда хозяин может увидеть свою душу?

– Ну?

– Перед смертью.

– Своевременно.

– Так-то оно так, но ты подумай, как красиво получается: если любовь – это найти родственную душу и ее разглядеть, то смерть придет и у нее будут твои глаза.

– Главное взглянуть ей в глаза, разрыдаться и никогда не умереть.

– Не знал, что ты так хорошо знаешь поэзию.

– Этих двоих грешно не знать, Саш.

Саша отводил взгляд, потому что грешно было не только не знать стихи, грешно было находиться здесь. Грешно было смотреть на ее волосы до плеч: белые, как цветы жасмина, как тополиный пух. На плечи – острые, особенно если ставит на стол локти и слегка склоняет голову.

Соня пыталась поймать Сашин взгляд, чаще ловила повернутую боком, опущенную голову. Или глаза, внимательно изучающие люстру. Люстру изучать не стоило: два плафона, пластиковая шапочка.

К четырем утра с кровати, минув банки с пивом – вернее, уже без него, – они переместились на кухонный пол. Постелили плед, бросили подушку. Ноги не получалось вытянуть – маленькая, маленькая кухонька. Сашу трясло то ли от холода, ползущего из форточки, то ли от волнения. Он гладил Сонины руки, спину, плечи, боясь, боясь идти дальше. Белая кожа. Духи: не то кофейные, не то сливочный ликер. Рассветало.

Соня тоже дрожала – от касаний. Саша обнимал ее, гладил, с ним было тепло, и, кажется, он ее любил. Успокаивала себя мыслью, что с ним ей нежно и тепло, что это настоящая любовь, а там – привычка, ошибка, да что угодно, потому что так быть не может.

Она уехала от Миши около восьми вечера, до этого проведя с ним в постели все утро. Миша держал ее за волосы и шею, хватал за талию и бедра. Саша – едва касался. Сони было две.

В кухонном окне светало – белый-белый день.

* * *

Соня открыла глаза. Ее полночный спутник все еще ждал спасения.

– Знаешь, сейчас было бы очень хорошо выпить еще… И спать… Тока магазины все закрыты.

– Не все.

– В смысле?

– Идем за мной.

«Дельта» была островком гуманизма среди бездушных магнитов и пятерочек. Здесь алкоголь продавали без паспорта круглые сутки, всем униженным и оскорбленным. Хотелось бы однажды составить список душ, спасенных милейшей продавщицей Зинаидой, которая из раза в раз все равно не переставала конспирироваться.

Конечно, только избранные знали, что здесь ведется торговля из-под полы. И Саня даже задумался, что вся его жизнь нужна была ради двух таких моментов: чудесным образом через кореша войти в список доверенных лиц магазинчика «Дельта» и купить этой несчастной полуночнице бутылочку вина. И вот думай: а можно ли такой жизнью быть довольным?

Зинаида молча сидела за прилавком, полностью отдав свое внимание политическому шоу в экранчике телефона. Голоса умных, громких дядек облетали этот ларек с миллионом газировок, чипсов, с парой затаренных мутным пивным пластиком холодильников. Голоса пролетели и мимо Сани с Соней.

– Здравствуйте! – начал Саня.

Зинаида молча кивнула. Парочка осматривала прилавок с вином.

– Есть недорогое. «Молоко любимой женщины».

– Эдип обнаружен.

– Почему?

– Грудным молоком детей кормит мать, тебя же девушка не станет…

– Ну да, какое-то странное название… Зато оно в прикольной голубой бутылке. – Саня указал на выделяющееся среди «Алазанской долины» и урожаев Крыма вино. – Я помладше был, всегда мечтал, что вот купишь вино в такой бутылке, и оно тоже будет синим.

– А на деле какое?

– На деле белое.

– Радуйся, значит, без пищевых красителей.

И без канцерогенов.

Саша многозначительно взглянул на девушку – отыгрывать роль нужно было до конца.

– Ой…

Зинаида, памятник эпохи (от памятника в ней была статичность и безразличие к мимо текущей жизни), игнорировала присутствие покупателей.

– А можно нам вон то вино?

– Молодой человек, продажа алкоголя с восьми утра до одиннадцати вечера запрещена.

– Наоборот.

– Не важно, оговорка не выступает источником международного права.

Саня стушевался и почесал лоб.

– Зинаида, но вы же всегда мне продавали. И Гене продавали.

– Да я вас вообще первый раз вижу. И вообще, ничего у нас в неположенное время не продается. Всего доброго.

Саня почувствовал, как дрожат его руки, как постепенно тусклый магазин уходит в зеленое. Звуки политиков становятся глуше, но гульче, складываются в свинцовый шар, вытягиваются, попадают пулей в живот – чтобы больно, но жить можно. В этом мареве видит, как перегибается через прилавок Зинаида, как с ней сорокой тараторит Соня. Саню тянет к земле, но вместо почвы – пусть даже и зыбкой – кафель магазина, грязный после сотни ног. Сборный запах дешевых продуктов утягивает на дно ларька.

Под руку, вроде даже аккуратно, его берет Соня, и зелень магазинной лампы растворяется темнотой ночи. Холодный воздух приводит в чувства, как и холодная вода, а теледяди сменяются многоголосьем птиц спальных районов. Как бы Саня хотел научиться различать птиц по голосу.

– Вот это ты актер, конечно! Здорово!

– Чего?

– Ну она так твоего припадка испугалась, что бутылку нам всучила. Я сказала, что это ты с похмелья сейчас откинешься.

– Я не играл. И в похмелье ты разбираешься плохо.

Отойдя, пошатываясь, от «Дельты» во двор, Саша сел на лавочку. Детская площадка пахла новым прорезиненным покрытием. Над панельками начинало тихонечко светать, и очертания горок, лазалок и причудливых фигурок животных даже в ночи казались вычурно яркими: желтыми, зелеными, красными.

– Это ты, дружочек, начал умирать, – вынес вердикт голос.

– То есть это сейчас за доброе дело не засчитается?

– Почему, засчитается. – Соня села рядом, погладив его по плечу.

Из дамской сумочки на скамейку друг за другом вышли: кошелек, перцовка, упаковка пластырей и швейцарский ножик. Повезло, подумал Саня, что против него это не использовалось. В швейцарском ноже отыскался штопор.

Вино неплохое. На вкус фруктовое, сладкое. Прекрасно сочетается с немного сливочными духами Сони и свежестью окраинного утра.

Саня сплюнул в клумбу кровью. Соня пила из горла.

– Так ты правда, что ли, скоро того?

– Ну, типа. Дай пригубить, – утерся Саня и потянулся к бутылке.

Он потянулся к бутылке, но будто передумал и не стал пить.

– Ты его любишь, скажи?

– Да, можно сказать, что люблю. – Соня смотрела на небо.

Черемуха и уголок пятиэтажки играли в перетягивание облака. Дом побеждал и засасывал его в темноту своего прямоугольника.

– А меня?

– И тебя.

Вокруг детской площадки какой-то гений насажал жасмина: чудесно, что тополиный пух и цветение жасмина совпали по времени. Теперь у детей сначала должен оказаться полный рот горьких пушинок, а потом разболеться голова. Такая плата за первый месяц тепла.

– Может, тогда мне лучше пойти?

– Домой?

– Нет, в смысле – совсем.

Она достала сигарету, щелкнула зажигалкой. В перерывах между тягами по-женски отводила руку, подставляя запястье бледному свету фонаря.

– Ты знаешь, это все так странно – как будто меня существует сразу несколько и тебя сразу несколько. Когда нужные «я» и «ты» встречаются, все хорошо и спокойно, а когда неправильные – тишина и неприкаянность дебильная. Идешь, как ежик в тумане: «Лошадка!»

– Было бы хорошо, конечно, если бы нас было несколько. – Саша поднялся.

Холодало, а он, как дурак, вышел в шортах. Хотя кто знал, что Сирожиддин откажется от заказа, а следующее такси ждать десять минут.

– Было бы хорошо, – усмехнулась, затушила сигарету о зеленый бок мусорки, оставив пепельный шрамик. – Да что ты знаешь о хорошем? Ты хоть что-то хорошее сделал мне, сделал? Ты говоришь, говоришь, смотришь по углам, отводишь свой сраный взгляд и еще так многозначительно молчишь, как будто самый многозначительный человек на планете. Говно ты на палке, понял?

Саша понял. В общем-то, он делал много, но вряд ли имело смысл сейчас препираться. Он смотрел на Соню. Тушь потекла, прямо осенняя слякоть на белых кроссовках. Несколько капель сползли по щекам и упали на лавочку. Когда тебя две, одна явно должна умереть. Но вместе с ней умрет и часть второй.

В тихий двор заехал желтый седан, замер и стал недовольно бурчать двигателем, как будто это он ждал десять минут.

– Твое.

Соня взяла сумку и молча пошла к машине. Клетчатая кофта надулась от порыва ветра, свободной рукой Соня пыталась прижать ее к животу.

Исчезла за хлопнувшей дверью. Мотор откашлялся, фары загорелись красным. Спустя пару секунд во дворе снова стало тихо. Саша поднял голову, пытаясь найти среди темных окон свое.

Не нашел. Значит, оно его не ждет и можно померзнуть еще немного. Достал наушники, ткнул на последнюю добавленную песню и закрыл глаза:

«Когда все это кончится? Я постоянно лгу».

Соня сидела прямо за водителем, плакать уже не хотелось. За эстакадами светало, в наушниках та же самая песня, что включил Саша. Она ему и посоветовала.

«В моей большой песочнице нет места никому».

Надо было поцеловать его на прощание.

«Нет места никому».
Нет места никому.

– Распиваем?

Синий и красный маячки беззвучно закрались во двор за «Дельтой», как делали уже много раз. Если ночь совсем безрыбна, нерадивых алкоголиков всегда можно схватить здесь, почти что дома, тепленьких и сонных.

– Распиваем.

– Зато честно. – Инспектор присел на лавочку рядом с Саней. – По какому поводу распиваем?

– Отмечаем скорую смерть. – Соня слабо улыбнулась.

– Да ладно вам, – вмешался второй полицейский, вышедший с водительского места и только перешагнувший через заборчик на площадку. – Протокольчик, обезьянник. Как комарик.

Только тогда Саня заметил, что полицейские абсолютно одинаковые. Разве что у одного родинка под правой ноздрей, а у второго – под левой.

– Нет, просто у Сани рак и жить ему осталось где-то неделю.

– Как это печально, – в унисон отозвались блюстители.

Саня поник. Он пытался выпросить у голоса в голове, что ему теперь делать: сейчас ведь заберут в участок, разлучат с Соней, а уже светает. Там, в участке, он и ляжет. Никому не принесший счастья.

Голос предательски молчал.

– Что хоть пьете? Боже, немецкое вино…

– А вы прямо гурман, – хихикнула Соня.

– Ну, не гурман, но в вине уж явно побольше вашего понимаю. Все свое детство мы с братом…

– А вы братья? – Саня протер глаза.

– Сестры, – вмешался другой полицейский.

– Все свое детство мы с братом провели в небольшом местечке под названием Самара́ во Франции, где наша матушка воспитала нас в духе христианской культуры, назвав Петром и Павлом и привив любовь к прогулкам в виноградниках.

– Какое название местечка чудесное, волжское.

– Нет-нет, уверяю вас… Как вас, к слову?

– Я Саня. Это Соня.

– Так вот, уверяю вас, гражданин Саня, что речь идет именно что про Францию. В гористом уголке Прованса расположились три городишки: Апт, Гуль и Руссийон. Где-то между ними безмятежно пряталась и наша вилла. Блаженны детские годы. Но полно. Теперь наш долг блюсти законы.

– И вы, – вновь вступил Павел, – эти законы нещадно нарушили. Распитие алкоголя в рассветное время, да еще и в одиночестве.

– Ну, хотите – арестовывайте. Мне уже наплевать, ребята, мне недолго осталось.

Полицейские переглянулись. Сидящий на лавочке Петр резко поднялся и принялся ходить по площадке из стороны в сторону.

– Я же тебе говорил, брат, что вот мы охраняем границы дозволенного, а границы здравого смысла никто не охраняет, и потому на свете такая суета. Взгляни на этих молодых людей. Милейшая пара, которая вынуждена ютиться на скамейке морозным утром, поскольку нормы морали не позволяют им выпивать открыто на городских улицах, а тяжелые жизненные события не позволяют остаться дома. А мы заладили.

– Мы не пара, – ответил Саня.

– Какая разница, в общем-то. Мы люди опытные, умеем разглядеть, в чьих глазах горит любовь, а в чьих потухла.

– Да что бы вы знали о любви, ребята?

Саша поднялся с лавочки, взял в руки бутылку и поплелся к карусели. Встал на нее одной ногой и, отталкиваясь, поехал по кругу. Мир вертится, вертятся дома, деревья, два полицейских, севших по обе стороны от Сони.

Резко затормозил и поставил на карусель вторую ногу, пытаясь удержать равновесие.

– Я, может, любил в жизни один раз, но зато как. Мне, понимаете, вот эти всякие домики венецианские, вот этот всякий плющ, окошко, мне это не надо. Настоящая любовь на стыке! Когда вы встречаетесь вместе ночами, чтобы ее парень не понял, и говорите до утра, и ты держишь ее руки. Окрыленный, счастливый. А потом она уезжает, и ты, чтобы занять пустоту, начинаешь делать миллион вещей. И если на следующий день она с ним увидится – ты будешь горд, ведь она в том же платье, что и вчера, а, значит, не была дома.

Саша снова начал отталкиваться от земли, раскрутив карусель в противоположную сторону.

– И вот на этом стыке и живешь, когда достаточно счастлив, чтобы идти дальше, но с надломом, чтобы не тратить жизнь напрасно, а что-то делать. У меня бывает иногда чувство: хочу сесть, держа сигарету указательным и средним, мизинец и безымянный загнуть, оттопырить большой, сидеть, курить, и чтобы меня как будто сбоку кто-то снимал, вот, мол, что с людьми делает любовь, томительное ожидание, ожидание счастья. И вся жизнь – поход в тумане, попытка не разбить лоб об углы.

Саня не договорил, поскольку голова закружилась и он рухнул с качелей на прорезиненное покрытие. Полицейские сидели молча и думали. Пели птицы. Соня подошла к упавшему и села рядом. Положила его голову себе на колени и гладила волосы, отряхивая от резиновой крошки.

– Хватит уж вам, – робко помешал им Петр. – Давайте до дома довезем и без штрафов всяких.

– А еще лучше проводите девушку сами, гражданин Саня.

Саня посмотрел на Соню. Она улыбалась. В рассветной дымке неба ее волосы казались пепельными, чуть темнее облаков и чуть светлее выси.

– Я не буду тебя провожать, ты сама улетишь.

– Мой любимый вид коммуникации – выстроенный на цитатах из песен, так что давайте мы вас все же развезем. – Петр хлопнул ладонями по коленкам и поднялся.

* * *

В патрульной машине оказалось намного теплее, чем на улице. Ехали медленно, Соня с Саней держались за руки. Павел повернулся через плечо:

– Музыку включим, не помешает?

– Пожалуйста.

Петр, одной рукой держа руль, что-то щелкнул в телефоне и отдал свою дубинку Павлу. Зазвучала песня «Пилота», полицейские запели.

– В небе глаз широка печаль! Проводи меня…

Запели, как и подобает двум мужчинам средних лет, исполняющим русский рок: мимо нот, срываясь на крик, но зато вкладывая всю душу.

– Мне поможет твоего окна свет вернуться издалека…

Петр отстукивал ладонями по рулю, Павел переоборудовал дубинки в барабанные палочки.

– Времени мне подари, Господь! Чтоб черпать с колодца.

Павел, как очень резвый голубь, качал головой вперед-назад.

– Мыслей светлых свод, да дорога вьется!

Дорога и правда вилась. Город просыпался: одинокие дома, во дворах холодно горели автоматы с водой. Встречные машины не попадались, по пустынной дороге плелась патрульная машина, сверкая в такт музыке проблесковыми маячками.

– Скорая мигнет огнем, дернет с места. Да поманит кружевом вечная невеста…

Его память абсолютно перемежалась с воображением: сплетенья рук и деревянные лавочки, мерное гудение холодильника на кухне квартиры друга и окуни в пруду – все путалось, шло кувырком, машина закручивалась в подзорную трубу, в сверток бумаги, которую сворачивают, чтобы прихлопнуть муху. Маячки не то скорой, не то Павла и Петра добавляли белой кутерьме в голове Сани инфернальные оттенки синего и красного. Соня держала его руку, и это оставалось единственной вещью, удерживающей на земле, не дававшей торнадо закрутить и унести его голову-воздушный-шарик к тому единственному облаку, которое дому не удалось сожрать.

– Что сказать я должен был, Господь? Все напутал. Дай хотя бы повидать следующее утро…

– Остановите…

Петр дал по тормозам. Саша вывалился из машины на тротуар и лег, распластав руки. Соня сидела, облокотившись на открытую дверь. Павел с Петром вышли, присев рядом.

– Совсем тяжко? Вроде ж даже не допили на двоих. – Павел аккуратно забрал из руки Сани бутыль с остатками вина, из которой немного вылилось на асфальт, поставил рядом.

Бутылка цокнула донышком.

– Тяжко, ребят. Боюсь за ваш салон.

– А тебе точно от алкоголя? Может, тебя в больницу нужно? – спросила сонно Соня.

– Не переживай, – ответил Саня.

С помощью полицейских он приподнялся, зацепил бутылку и переместился на ступеньки хлебного магазина. Тот еще был закрыт, но совсем скоро начнется рабочий день.

– Отвезите ее домой, а потом, если по пути будет, за мной заходите, ладно?

– Хорошо, гражданин Саня. Пусть мы всегда страдаем от нашего гуманизма, но все же ты нам как-то приглянулся.

– Соня, оставишь номер?

Пальцы стучали мимо клавиш с цифрами, приходилось задеревеневшим большим жать на «стереть». С горем пополам записал. Номер определился сам – «Соня». Чудеса в решете.

Машина тронулась. Соня пообещала, что будет ждать звонка, полицейские пообещали вернуться через пару минут – жила Соня недалеко.

* * *

– Ну что, пора? – уточнил Саня у голоса.

– Ну, типа.

– И все мое добро свелось к бутылке вина?

– Да нет. К тому, что ты вовремя ушел.

* * *

Солнце пыталось пробиться сквозь затянувшую небо полупрозрачную дымку. Лучи пронизывали кроны, рассеивались, и асфальт под деревьями белел, как изображения на старой пленке. Цвела черемуха, цвел жасмин. Пеплом летал тополиный пух. Ветер то подносил его к самой земле, то подхватывал кверху.

Казалось, будто солнце сжигает действительность, но не было огня – сплошной белый дым. Саня закрыл глаза – темным-темно, по векам изнутри плавают фиолетовые и причудливые круги, овалы, скользят полоски. Как будто пытаешься рассмотреть воду под микроскопом. Саня крепко зажмурился и решил аккуратно нащупать бутылку вина. Он закинул ее вертикально вверх, но по горлышку стекла только пара капель.

Саня лег на ступени. Саша лег на ступени. Их ребра болезненно упирались в его – нет, так долго не пролежать. Поскорее бы приехали Павел и Петр, а то развалился тут на входе в хлебный, скоро пойдут первые трудяги, начинать свой рабочий день.

Белый, белый день.

Владимир Лидский

Окончил ВГИК, сценарнокиноведческий факультет. Поэт, прозаик, драматург, историк кино.

Автор романов «Русский садизм», «Избиение младенцев», «Сказки нашей крови», повестей, рассказов, сборников стихов, киноведческих книг.

Лауреат Русской премии (2014, 2016), премий «Вольный стрелок: Серебряная пуля» (США), Премии имени Алданова (2014, 2015, США), «Арча» (Киргизия), премий журналов «Знамя» и «Дружба народов», премий имени Бабеля, имени Левитанского, имени Ф. Искандера, «Антоновка. 40+», премии нижегородского литературного фестиваля «Данко», конкурса имени Короленко, драматургических конкурсов «Баденвайлер» (Германия) и «Действующие лица», финалист «Национального бестселлера», Премии Андрея Белого, Бунинской премии, Волошинского конкурса, лонг-листер «Русского Букера», премии «НОС» и др.

Проклятие простофили

…граф вскочил, завопил, выставив руки, запричитал, заплакал, забился в истерике, но ассистент, словно не слыша, держал ружье против лица соперника и тяжело сопел, – набычившись, смотрел в лицо Мулера и сопел, – как бык, готовый кинуться на тореадора, – не убивай, сказал Мулер, я тебе еще сгожусь, – но пан Войтек сопел и дрожал в пароксизме мести, едва сдерживая себя, а Мулер, разглядев кровь на руках, стал машинально отирать руки, пытаясь стереть кровь, взял белье и медленно отирал руки, но не вытирал, – размазывал, и такой запах крови стоял округ, что обоих мутило и головы их рвались от отчаяния; пауза все длилась и Мулер уже хотел отойти, видя, как ружье дрогнуло, опустившись, но пан Войтек заметил это, поднял ствол, вновь уставил его в лицо визави и прижал пальцем крючок спуска… дело было, как случается, из-за бабы, той самой, которая с простреленным животом лежала уже возле Мулера, не дыша, – виноват был Мулер, потому что дам он любил больше дела, а дамы, чего уж там, любили его, – Давид Мулер владел фотографией, которую основал в Лиде его отец аж в конце того века, в котором был изобретен дагеротип, – отец отца, то есть дед Давида, был химик и как раз занимался дагеротипами по уже известным человечеству схемам, но процесс был настолько дорог, что дед лишил семью средств и едва не пустил жену с детьми по́ миру; габай просил деда бросить химию, ребе просил бросить дагеротипы, заняться, что ли, торговлей, открыть лавку хоть скобяных изделий или продавать муку, но тот не хотел муки, не мечтал гвоздей, а только химикатов, реактивов, разных жидкостей, порошков и не пойми чего ради получения нестойких изображений сожителей и соплеменников, – так от него и осталось с десяток мутных картинок, на которых чинно сидели какие-то канувшие в бездну истории лидчане, – картинки ныне в Минском областном краеведческом, да две, говорят, в Лидском музее, – я не видел, мне сказывали, верю, впрочем, где же еще? – Давидов дед передал страсть Давидову отцу, и Давидов отец, не будь дурак, поставил дело как следовало быть: добыл ростовых денег и арендовал флигелек с крышей из стекла, пристроенный к «Гранд-отелю» Беньямина Ландо – на Виленской, недалеко от костела, и так его прибрал, то есть флигелек, что он засиял невиданной красой: дальнюю стену занимал задник, изображающий гладь моря с пальмами на берегу, пред ним стоял ампирный столик, рядом со столиком – римская ваза с кариатидами, разумеется, псевдоримская, на окнах – тяжелые шторы темного золота, на одной из стен – бронзовый канделябр со свечой, а на полу – ковер, изображающий траву; в прихожей была конторка с образцами тисненых паспарту, где юный Давидик брал заказы; конторская суета была ему невмочь, потому, способствуя отцу, стал он прибиваться к делу и, поднаторев, добился места копировщика, то есть печатал фотографии, и заодно делал подсобную работу – монтировал фоны, бутафорию, двигал мебель, камеру, менял объективы и даже чистил зимой стеклянную крышу после обильных снегопадов; позже Давид стал ретушером и с удовольствием правил отцовы негативы; тут он считал себя художником и знакомым дамам говорил гордо: я художник, а скоро стану фотографом, – и стал – по смерти отца; похоронив отца, а вскоре мать, перенял студию и уже водил дружбу с Беньямином Ландо, с другими пафосными панами Лиды и даже с городским старостой Леоном Висмонтом, который приходил запечатлеть себя ради истории веков, – являлся на съемки с дочкой Беатой семнадцати годов, красавицей, на которую Давид сразу глаз и положил, – вздыхая по ней, думал: чужого поля ягода, не по зубам будет, хороша, мол, Маша, да не наша, и эта Беата на него даже не смотрела, да зато другие смотрели, и он утешился, потому что ему, может, и не важно было, кто именно смотрит, а другие смотрели да поощряли – взглядом, прикосновением, вздохом, и так смотрели, что сердце ухало, томясь, и все тело томилось, сжигая в томлении разум и один только ориентир оставляя слепым чувствам: ладони парня делались влажными, мысли расслабленными, голос приобретал бархатные нотки и весь вид его говорил о стремленье обольстить, подчинить, завладеть, и женщинам это нравилось, – они специально приходили в студию, чтобы увидеть Давида, перекинуться словом и отдаться в его мастеровитые руки; став полноправным хозяином студии, завел он особую манеру общения с дамами: сажая их в кресло, поворачивая так, сяк да еще эдак, невзначай касался их рук, поправлял пряди волос под шляпками, разглаживал складки платьев и осторожною ладонью выпрямлял их слегка ссутуленные спинки; дамы млели под его нежными руками, краснели и смущенно опускали ресницы, а он, чувствуя власть, снова вертел их под камерой, кружился вкруг штатива, не давая опомниться, – ставил свет, менял объективы, ходил туда-сюда в поле съемки, завораживая, гипнотизируя этим ритуальным танцем, и дамы в изнеможении ощущали приливы счастья, порой буквально, а он все не мог успокоиться, танцевал, вертелся, снова и снова ставил свет, поправлял прядки, складки платьев, трогал пухлые ручки и наконец, взволнованный, завершал процесс, сделав снимок… дамы, облегченно вздохнув, в крайнем возбуждении покидали студию, чтобы спустя время явиться вновь за впечатлениями; мужчин и детей он не обхаживал, в них был модельный интерес, не более того, но женщины… женщин он обожал, и многие женщины обожали его; за съемочным павильоном была у Давида каморка, где он поставил кровать, повесил над ней сиреневый полог, а в углу поместил украшенный резьбою столик, на котором всегда были фрукты, фужеры и бутылка с вином, – здесь он принимал ангелочков, которые благоволили ему; место было тайное, дамам не резон было болтать, а сам Давид и вообще был не в интересе; в 1909-м поехал он в Германию, бросив женщин, – в Шарлоттенбург к Адольфу Мите, который только вернулся из Египта; три месяца Давид постигал в его фотомеханической школе азы цветной фотографии, надеясь сразить новыми навыками не только Лиду, но и Минск, а может, чем черт не шутит, даже Петербург, не зная, впрочем, что Петербург уже и сражен известным маэстро Прокудиным-Горским; Мите так любил Давида, что снабдил его чертежами камеры для цветной съемки, обучил всем тонкостям процесса, и вскоре нагруженный бесценным багажом знаний ученик благополучно возвратился в Лиду, где, как говорил классик, начал продолжать

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.