Евгений Рудашевский
Горит камыш

худож. Вольга Пранкевич

© Рудашевский Е. В., текст, 2025

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2025

* * *

Времыши-камыши
На озера береге,
Где каменья временем,
Где время каменьем.

Велимир Хлебников

Весь же точный смысл жизни и всемирная круглая радость

должны томиться в груди роющего землю.

Андрей Платонов

Глава первая. Головоломка с чёрным пятном

– Хорошо бы неглубоко. – Малой повернулся к Андрею. – У меня руки болят.

– Копай. – Андрей протянул младшему брату лопату.

– Думаешь, надо глубоко? – Малой воткнул лопату в сухую дернину и, сделав плачущее лицо, повторил: – У меня руки болят.

Андрей с опаской посмотрел на двух сидящих у подъезда толстух. Не забыл вчерашнюю новость про школьников, которые шли по Железнодорожному району с музыкальной колонкой. Музыка гремела, и они наверняка огрызались на замечания и всё же просто шли, никого не трогали, а за вдовьим фондом была гулянка, и оттуда выскочил землекоп с наградным кайлом. Он набросился на школьников, и трое слегли в больницу с перебитыми ногами. Землекопа тогда успокоили друзья. Он ещё часа полтора веселился на гулянке, пока его не забрали. Могли бы забрать раньше, но участковый не захотел попасть под кайло и спрятался за трансформаторной будкой.

Следы крови и раздолбанную колонку показали в новостях. Трансформаторную будку тоже показали. Участкового за ней уже не было, зато толпились местные. Покачивая головой, дохленький старичок говорил, что землекоп с кайлом вообще-то неплохой парень, раньше на людей не бросался, и его можно понять, ведь музыка гремела, и ладно бы хорошая, а гремела паскудная, колонку хотелось раздолбать многим, но духу хватило только у землекопа, и тут он молодец, но калечить школьникам ноги – это, конечно, зря.

Андрей догадывался, что старые толстухи – не то чтобы старые, но толстухи, – вряд ли полезут драться, однако забава детей, вышагивающих по двору с садовой лопатой, им явно не понравилась.

– Нельзя же так, когда там люди! – сказала одна.

– Нельзя! – согласилась вторая. – Там люди, а они!..

– Вот да.

– И чем они занимаются?

– Да какая разница, если столько горя!

– Им бы всё шуточки. Копать – дело серьёзное.

– Серьёзное!

Малой напоминал о себе редкими всхлипами, но лопату не выпускал. Ждал, что брат на него посмотрит, и готовился притворно заплакать. Брат смотреть отказывался, и плакать не было смысла, к тому же руки в действительности болели несильно. Вот в лагере «Юный землекоп» они бы отваливались от боли, и плакать никто бы не разрешил. Андрей рассказывал, что там за всхлипы дают подзатыльник, а если не успел вовремя раскопать яму на нужную глубину, тебя оставляют в ней ночевать, и сиди по пояс в грязюке – сам виноват, что руки кривые. Только Андрей в «Юном землекопе» не был, Малой ему не верил и продолжал мечтать о поездке в лагерь. Может, следующим летом получится. После лагеря он весь двор перекопает, как Андрею не снилось, и ничуточки не устанет.

– Мы точно? – спросил Малой. – Уже четыре раза мимо.

– Ориентиры совпали, – отозвался Андрей.

– Они и раньше совпали. И почему опять я? Давай ещё раз проверим.

– Проверили. Копай.

К толстухам прислушалась женщина из окна на втором этаже. В домашнем халате и с бигудями, она навалилась на подоконник, и Андрей узнал тётю одноклассника, с которым никогда особо не дружил, хотя пару раз бегал на пустырь за хлебозаводом. Тётя одноклассника неожиданно начала ругаться с толстухами, доказывая, что дети очень даже правильно поступают, что занимаются ерундой, летом им и заняться больше нечем, а то, что вокруг столько чужого горя, – не повод одеваться в глухой траур, ведь чужого горя всегда с избытком.

– Мы живём, чтобы детям было хорошо! – крикнула тётя одноклассника.

Её лицо скривилось, побагровело, а ещё она так высунулась из окна, что Андрей разглядел её пухлую грудь. Затаив дыхание, ждал, что полы халата разойдутся и грудь выползет целиком, ну или наполовину, но халат держался крепко, и Андрей разочарованно вздохнул.

– Ты чего? – спросил Малой.

– Надо уходить.

– Почему?! Я глубоко! – Малой по локоть засунул руку в яму и подогнул кисть, чтобы рука вошла чуть глубже.

– Потом ещё выкопаешь. Идём.

– Куда?

– По ориентирам.

– Мы уже пять раз ходили!

Женщины продолжали ругаться, и Андрей, забрав лопату, повёл брата к кустам. Знал, что у одной толстухи из забоя вернулся сын. Не хватало, чтобы тот выскочил во двор и принялся размахивать наградным кайлом, если у него есть наградное кайло, или чем-нибудь не менее грозным вроде пневматической лопаты или отбойного молотка. Добравшись до кустов, Андрей соврал Малому, что у тёти одноклассника от злости разошёлся халат и на подоконник вывалилась её гигантская грудь.

– Настоящие дойки! – восхитился Андрей.

Малой перестал жаловаться. Обернулся в надежде что-нибудь увидеть. Ничего не увидел, потому что Андрей затащил его в кусты. Малой решил, что брат всё выдумал, однако представил, как расскажет друзьям про дойки, и заискивающе попросил описать их поподробнее. Андрей, усмехнувшись, ответил, что Малой слишком мал для подробностей, и дёрнул его дальше, к дороге. Напоследок они услышали, как со второго этажа доносится срывающийся голос:

– Мы живём для детей!

Тётя одноклассника не сразу заметила, что братья убежали, а когда заметила, расстроилась. Хотела бы догнать, обнять, заодно угостить чем-нибудь сладким. Своих детей у неё не было. Обнимать и угощать она могла только чужих. Прокричала толстухам, что те хуже любой заразы, после чего захлопнула окно и задёрнула шторы. Отчасти из-за таких мегер тётя одноклассника и сделала аборт, хотя в первую очередь, конечно, из-за страха, что однажды придётся с прилюдными слезами хоронить ребёнка, как хоронили большинство матерей в Сугаклееве. После аборта она полюбила чужих детей, особенно племянника, и теперь обхаживала его не хуже родной матери.

Задрав головы, толстухи молча смотрели в окно на втором этаже. Им казалось, что из-за штор кто-то выглядывает. Они ждали, что тётя одноклассника опять откроет окно, и готовились встретить её новым потоком ругани. Возможно, из-за штор в самом деле кто-то выглядывал, но окно осталось закрытым, и одна толстуха, опустив голову, жалобно протянула:

– Нельзя же вот так, когда там люди?

– Нельзя, – согласилась вторая. Она отказывалась опустить голову, потом тоже сдалась и повторила: – Нельзя.

Когда толстухи ушли, двор опустел. Лишь возле переполненных мусорных баков копошились тощие кошки да по деревянным головам Кощея, Бабы-яги, Змея Горыныча и каких-то ещё уродливых истуканов прыгали ворóны. По стенам пятиэтажек ползли тени от хлипких облаков. На балконах покачивалось вывешенное для просушки бельё. От моста доносился грохот металлических пластин на деформационных швах, отмечающий появление любого транспорта, и особенно громко – грузового, громыхающего так, будто там не грузовик проезжает, а забивают сваи.

По асфальтовой дорожке на велосипеде проскочил курьер. Из кустов за ним наблюдал Андрей. Подождав, пока курьер метнётся в подъезд и обратно, сверится с телефоном и, отправившись по следующему заказу, скроется за поворотом, Андрей вытянул за собой брата. Они в шестой раз проделали путь от моста. Ориентиры вновь привели во двор. Напуганные их появлением, кошки юркнули за мусорные баки. Вороны, напротив, с интересом уставились на братьев.

– Твоя очередь, – проскулил Малой. – У меня руки болят.

– Теперь не ошибёмся.

– Почему?

– Видишь, где у песочницы отбили борт?

– Вижу.

– Вот от него и надо считать. Только ногами не размахивай. Шагай пяткой к носку. – Андрей сунул Малому лопату.

– Хорошо бы неглубоко…

Глубоко копать не пришлось. Пока Андрей пересчитывал шаги от песочницы и вслух повторял ориентиры, Малой почувствовал, как лопата уткнулась во что-то твёрдое на глубине, едва ли превышающей длину металлического полотна лопаты. Позабыв усталость, Малой несколько раз копнул по сторонам от нащупанного предмета, затем повалился на колени и попробовал разгрести землю руками. Твёрдая и колючая из-за мелких камней, она поддавалась плохо, и Малой ещё повозился, прежде чем разглядел спрятанную под целлофан деревяшку.

– Я сам. – Малой загородил яму.

Развеселившись, Андрей взял лопату и притворился, что хочет копнуть.

– Сам! – Малой повалился на яму животом.

Андрей позволил брату самостоятельно вытащить увесистую шкатулку. Малой смахнул земляную крошку, стянул уже отчасти порванную целлофановую обёртку. Не увидел ни замка, ни защёлки, ни ручки. По краю шкатулки были в ряд приклеены четыре кубика, от которых через всю крышку тянулось чёрное пятно с зубчатым очертанием, сбоку ещё обнаружилось подобие кнопки, и Андрей понял, что ориентиры привели к настоящей головоломке.

Ломать голову Малой поленился. Предпочёл бы сломать шкатулку, но, добротно слаженная, она легко выдержала напористые попытки добраться до её содержимого. Прорычав от недовольства, Малой перестал суетиться и осмотрел головоломку с полагающимся вниманием. Выяснил, что кубики не приклеены, да и были вовсе не кубиками, а подвижными стержнями квадратного сечения. Они с различимым щелчком выходили из крышки, если за них потянуть, – правда, выходили не целиком – и, если надавить, с таким же щелчком уходили вглубь, оставляя на поверхности сантиметровые «кубики», то есть свои верхушки.

– И как? – Малой вытягивал и заталкивал с виду одинаковые стержни.

Андрей готовился забрать шкатулку прежде, чем брат сломает какой-нибудь стержень, но краем глаза зацепился за тёмную фигуру у подъезда. Незнакомец лишь сейчас обратил на себя внимание, словно и не прошёл вдоль дома, а просто выделился из тени под балконом первого этажа. На нём был чёрный землекопный костюм. В ногах стоял скособоченный чёрный рюкзак. Лицо, шея и кисти рук, пропитанные пылью, тоже чернели, под тёмной панамой угадывалась чёрная пакля слипшихся волос, и только белки́ немигающих глаз светились сахарной белизной да в губах держалась неподкуренная белая сигарета.

Андрей, шагнув, загородил Малого. Подумал, что видит сына толстухи, явившегося на ругань и теперь помышляющего наброситься на них с кулаками, ну или с кайлом, затем тяжело выдохнул и кинулся к подъезду. Малой озадаченно проводил брата взглядом. Андрей подбежал к чёрному мужчине и вроде бы хотел прыгнуть к нему в объятия, но резко остановился и замер.

– Папа, – в одиночестве прошептал Малой. – Папа…

Прижал шкатулку к груди. Попробовал запихнуть под футболку и завязать шнурок на шортах так, чтобы она не вывалилась. Отошёл от ямы, вернулся. Расплакался и повалился на колени. Затолкал шкатулку в яму, наскоро присыпал землёй и, на ходу протирая глаза грязными ладонями, наконец помчался к отцу.

Глава вторая. Зашифрованное послание

Солнечный свет падал на развешанные по детской комнате плакаты с цветными изображениями бульдозеров-рыхлителей, экскаваторов-погрузчиков, грейферных экскаваторов и прочих землеройных машин. Они висели без видимого порядка, иногда перекрывали друг друга и кривились, и лишь один, самый большой плакат, отпечатанный на плотной бумаге, был закреплён со всем тщанием. На нём красовалась двухтысячетонная громадина шагающего экскаватора-драглайна, оснащённого ковшом на двадцать пять кубических метров и способного на своих гигантских опорных лыжах-башмаках проходить до шестидесяти метров в час.

Справа от окна располагался стол с компьютером, выдвижными ящиками и надстройкой из книжных полок. Слева томился стол попроще: без полок, без ящиков, снабжённый подставкой под клавиатуру, но компьютера лишённый. Дальше вдоль стен стояли кровати, и правая кровать была аккуратно заправлена, а под покрывалом левой читался рельеф скомканного одеяла. По углам за ними возвышались платяные шкафы. Между шкафами открывалась тонкая щитовая дверь в смежную спальню.

После обеда в детскую забежал Малой. Он покрутился возле своего простенького стола, разгрёб сваленные в кучу тетради и отыскал альбомный лист, на котором по заданию учителя нарисовал отца в защитном костюме и с поднятым на плечо пневматическим отбойным молотком. Бережно разгладил заломившийся уголок, кинулся обратно к двери, но задержался, чтобы выудить из шкафа шкатулку-головоломку. Опустившись на ковёр, без успеха подёргал деревянные стержни, с силой надавил на кнопку, после чего переключился на склеенный из спичек сваебойный копёр. Андрей почти закончил копёр и только подыскивал ветку, чтобы выстругать длинную сваю. Малой ещё минуту повозил по узорам ковра игрушечные самосвалы, затем его позвала мать, и он, прихватив альбомный лист с рисунком, убежал.

Детская комната опустела.

Голосá из кухни и коридора долетали глухие, смазанные. Переместившись в гостиную, они сделались более отчётливыми, и теперь в детской можно было разобрать, как дядя Саша воскликнул:

– Да там пластилиновая страна, понимаешь?! Какие ботинки?! На них по килограмму налипает! Не земля, а говнолин сплошной. По килограмму! На тебе столько земли, будто заранее похоронили, и ты, похороненный, мыкаешься куда послали. Понимаешь? Одежда, бельё – всё в земле. Всякой хиродобы хватает, а многие именно от грязи ломаются. Ходят одинаковые, как из толчка, потом валятся в полном невменозе. Из-под ног каждый шаг ползёт. Вот кукуха и едет. Ещё с жары у тебя хлюпает, и ты в этой грязи месяцами киснешь без продыха. Так что сапоги, и не выдумывай. Куда там? Ну куда?!

Мать Малого и Андрея что-то неразборчиво ответила. Андрей тоже что-то сказал. Малой, рассмеявшись, радостно крикнул: «Говнолин!» Потом мать с дядей Сашей перебрались в спальню. Они говорили тихо, но в детской их голоса раздавались ясно. Мать пожаловалась, что муж ещё не произнёс ни слова, а с его возвращения прошло два дня, и пора бы что-нибудь сказать. Добавила, что он вообще кажется подменышем. Муж и в прошлом году, когда приезжал в отпуск, ходил чужой, но тогда хотя бы говорил.

– А если правда подменыш?

Дядя Саша шикнул. Мать расплакалась и сбивчиво прошептала, что мужу старая одежда не годится по размеру.

– И ладно брюки, рубашки. Но ботинки?! Так бывает?

– Что?

– Чтобы они на размер большие?

– Значит, бывает.

– А если правда подменыш?

Дядя Саша опять шикнул.

– Подменыш не подменыш… Ему дали благодарность за добросовестное исполнение обязанностей, понятно? Благодарность с подписью начальника сектора кому попало не дают!

Мать заговорила о подруге, у которой в командировочном центре посеяли документы. Выяснилось, что муж подруги почему-то числится не как машинист четвёртого разряда, а как «прочий». Вроде бы радостно, что вернулся, но документов нет, и денег не хватает даже на лекарства, потому что «прочим» выплаты по возвращении не положены. Подруга уволилась из магазина, чтобы ухаживать за мужем, и они живут на пенсию тёщи.

– У нас будет так же?

– Не будет, – ответил дядя Саша.

– Мне на заводе отпуск за свой счёт дали, представляешь? Знают, что Валя приехал. Всё равно за свой счёт.

– Нашла чем удивить. Говнари.

– Хлеб у нас пекут хороший.

– Но говнари. Могли и нормальный отпуск дать.

– А дали за свой счёт…

Они ещё пошептались и вернулись в гостиную, где дядя Саша продолжил говорить о пластилиновой стране. Ругался на каких-то ему одному известных людей, но ругался с шутками, и Малой с Андреем отвечали смехом. К вечеру голоса переместились на кухню, опять сделались неразборчивыми. После ужина мать привела Андрея в детскую, закрыла дверь и запретила мучить отца расспросами. Покраснев и нахмурившись, Андрей кивнул.

– Если захочет, сам расскажет. Неужели непонятно? Не надо ничего выпытывать.

– Ты как? – спросил Андрей.

– Хорошо. Очень даже хорошо.

Мать прошлась к столу Малого. Сложила в стопку несколько тетрадей, словно захотела навести порядок, но быстро передумала и, повернувшись к Андрею, повторила:

– Очень даже хорошо.

Мать ушла, и в детскую юркнул Малой. Опустившись на ковёр, окружил себя игрушками и спросил, за что Андрею прилетело. Андрей хотел сорваться, ведь Малой опять трогал спичечный копёр, но сдержался. Завалился на кровать и попросил брата не мучить отца расспросами. Добавил, что отец, если захочет, сам что-нибудь расскажет, а выпытывать ничего не надо.

– Почему? – спросил Малой.

– Неужели непонятно? – Андрей вперился в потемневший на закате потолок.

В коридоре хлопнула входная дверь. Прислушавшись, Андрей догадался, что отец с дядей Сашей ушли. Щель под дверью между детской и спальней осветилась разноцветным мельтешением – мать легла смотреть новости. Без звука, но с самодостаточными кадрами и бегущей строкой. Раньше она новостями не интересовалась, а когда отца три года назад отправили в забой, проводила его на вокзал и первым делом включила телевизор. С тех пор смотрела постоянно, и разноцветное мельтешение под дверью иногда продолжалось всю ночь.

Заскучав с игрушками, Малой взялся за шкатулку. Положил её на колени и спросил:

– В унитазе чёрное видел?

– Это кровь, – отозвался Андрей.

– Папа писает кровью?

– Да.

– А почему она чёрная?

– По кочану.

Отец вчера долго стоял под душем и всё равно вышел какой-то грязный. Мочалка и полотенце почернели, да и ванна перепачкалась, и мать её отмывала, а вот у дяди Саши черноты не было, хотя Андрей у него не ходил в туалет – может, там унитаз тоже чёрный. Отмахнувшись от тревожных мыслей, он спрыгнул с кровати, включил в комнате свет и перехватил у Малого шкатулку.

Ногтем поскрёб пятно с зубчатым очертанием. Поэкспериментировал с выдвижными стержнями. Удостоверился, что щелчки, с которыми они выходят из крышки, обозначают и фиксируют их конкретную высоту. Разница между двумя щелчками не превышала сантиметра, и три стержня справа вытягивались на семь щелчков, то есть семь дополнительных сантиметров, а стержень слева единственный вытягивался лишь на один щелчок. Андрей тряхнул шкатулку. Стукнул по крышке пальцем. Испугался, что короткий стержень застревает, но быстро убедился, что тот изначально вырезан именно коротким. Вытянув его на всю длину, издал задумчивое «хм». Попробовал нажать на боковую кнопку.

Малой не сводил глаз с головоломки. Нащупал игрушечный самосвал и принялся вслепую водить им по ковру, не слишком уверенно попадая в колею узора. Всякий раз, когда Андрей повторял задумчивое «хм», Малой застывал в предвкушении, затем разочарованно отправлял самосвал в новый рейс. Между тем Андрей приподнял шкатулку, и тень от короткого стержня точно по граням легла в левый зубец чёрного пятна.

– Хм, – уже более уверенно хмыкнул Андрей, и самосвал в руках Малого забуксовал.

Андрей постарался вытянуть второй стержень так, чтобы его тень в свою очередь заняла соседний зубец, но сделать это на весу оказалось непросто. Пришлось опустить шкатулку на ковёр, вытянуть стержень на предполагаемую высоту в четыре сантиметра и вновь поднять шкатулку к люстре. Четырёх сантиметров не хватило. Андрей вытянул стержень ещё на один щелчок. Тени обоих стержней идеально повторили левую половину пятна.

– Хм!

Малой затаил дыхание. Не совсем понял, что происходит, но вдохновился предвкушающим хмыканьем брата.

Андрей подогнал на нужную высоту оставшиеся стержни. Их тени, объединившись, целиком воспроизвели чёрное пятно. Андрей надавил на боковую кнопку, и в шкатулке что-то провернулось с утробным металлическим звуком.

– Я сам! – взвился Малой.

Взял головоломку у Андрея. Бережно поставил перед собой.

– Я сам…

Пальцами подцепил края крышки. Она легко поддалась. Мгновением позже крышка с опустевшим прямоугольным вырезом под четыре стержня упала на ковёр, и Малой уставился в открытую шкатулку. На дне прятался синий самодельный конверт. В конверте лежала жёлтая бумажка, развернув которую Малой озадаченно прочитал выведенную крупными буквами строку:

8М3С7Q УКРQ!!4 736Я Ж937 9РУГQ3.

– Шифр, – промолвил Андрей.

– Шифр, – согласился Малой.

– Ты молодец. Нехило так продвинулся.

– Нехило.

Малой старательно выписал загадочную строку в тетрадь, провёл стрелочки, сложил из букв новые слова: ЖУК, КРУГ, МУЖ, МЯСО. Андрей отметил, что в шифровке нет буквы О. Малой заявил, что на роль О вполне годится Q, и переключился на цифры, однако ничего не добился. Несколько раз запер и по теням от выдвижных стержней отпер шкатулку, потом мать попросила зашторить окна, выключить свет, и братья легли спать.

Малой быстро уснул. Андрей ворочался, просыпался и поглядывал на разноцветное мельтешение под дверью, в ночной темноте ставшее особенно ярким. Проснувшись в очередной раз, обнаружил, что дверь в спальню распахнута. На пороге стоял отец. Он не шевелился. Со спины высвеченный экраном телевизора, казался чёрным зубчатым пятном. Андрей убедился, что видит именно отца с расширенными белыми глазами, смотрящими прямиком на Малого, и ему стало не по себе.

Раньше они с отцом были близки, и Андрей искренне ждал его возвращения из командировки, но отец изменился. Из него будто вынули хребет. Спина ссутулилась, лицо поникло и утратило прежние знакомые черты. Больше всего изменились глаза. Они были пустые, и сейчас отец напоминал дедушку в его последние дни. Дедушка сидел перед телевизором такой же поникший, со стеклянными глазами навыкате. Отец теперь постоянно смотрел вдаль на сотни недоступных Андрею километров, пусть в действительности смотрел на что-то в упор, или шёл куда-нибудь, или улыбался своей ломаной улыбкой. В редкие мгновения, когда ему удавалось вырваться из тумана рассеянности, его взгляд делался острым. Отец начинал смотреть исподлобья, чуть косо, словно примеряясь совершить стремительное движение, и это пугало ещё больше.

Он долго стоял на пороге детской. Не поворачивая головы, наблюдал то за младшим, то за старшим сыном. Точнее, за тёмными бугорками на кроватях, отмечающими положение их тел и в отсветах телевизионного экрана напоминающими могильные холмики.

Из спальни донеслись шорохи, затем приглушённые шаги. К отцу подошла мать. Осторожно взяла за руку и увела, потом вернулась, чтобы закрыть дверь. Разноцветное мельтешение под дверью пропало, и детская утонула в темноте. Андрей ещё дважды просыпался. Отца на пороге не замечал и быстро проваливался обратно в сон.

Утром детская опять опустела. Игрушки переместились с ковра в пластиковый контейнер. Спичечный копёр перекочевал на стол Андрея. На столе Малого разрисованные листы и тетради легли в стройные стопки. Один лист, исписанный буквами и цифрами, лёг отдельно. Обе кровати оказались аккуратно заправлены, шторы разведены по углам и заткнуты за торцы столов. Из окна было видно, как во дворе дети разного возраста выкапывают ямы. Те, кто постарше, раздобыли настоящую штыковую лопату с полотном из рельсовой стали и порой опускались на такую глубину, что из детской комнаты удавалось разглядеть лишь взъерошенные волосы их макушек.

У кустов на дальней границе двора собрались четверо чёрных. Они изредка переминались, в прочем стояли неподвижно и молча таращились на самую глубокую яму с полноценным насыпным банкетом, защищающим откос от возможного стекания воды. Из окна противоположной пятиэтажки за ними наблюдал тридцатидвухлетний Жаргал. Он не выходил на улицу с того дня, как его дверь опечатали. Бумажку с печатью Жаргал не тронул. Через балкон соседа перебрался к себе в квартиру, первое время старался не подавать признаков жизни, потом привык вызывать курьеров и просил складывать заказ в свешенное на верёвке ведро. Купил бинокль и в скучные дни частенько сидел у окна. Выяснив, что над ним, в окне пятого этажа, так же томится двадцатишестилетняя Эльвира, Жаргал расстроился бы, потому что задрать бинокль и следить за ней не получилось бы, а следить за Эльвирой ему бы понравилось. Она узнала о скором возвращении мужа и с дрожью присматривалась ко всем мужчинам во дворе.

Муж давно бы приехал, но угодил в больницу. Он работал в обвальном корпусе и хвастал Эльвире, что из дозорных поднялся до координатора сектора, обещал купить фиолетовый кроссовер с системой автоматической парковки, а из больницы начал писать, что, вернувшись, непременно убьёт. Кидал эсэмэски, в деталях описывал, как именно убьёт, и чаще повторял, что просто задушит. Муж и прежде душил Эльвиру. Она хотела воспользоваться его командировкой, чтобы оформить развод, однако не решилась, как сейчас не решалась уехать в Ольховку к сестре.

К вечеру дети и чёрные разошлись. Даже если Жаргал с Эльвирой продолжали наблюдать за опустевшим двором, из детской комнаты разглядеть их уже не удавалось. Вскоре пропал и высвеченный фонарями двор, потому что Андрей задёрнул шторы. Рухнув на кровать, он потянулся к тетради. Пробежал глазами по задачке, где требовалось рассчитать расход обтирочных материалов для бульдозеров с разными показателями тягового усилия. Отвлёкшись от тетради, прислушался к едва различимому разговору на кухне и вспомнил, как утром мать сказала, что отцу нельзя оставаться одному.

– Мы соберёмся, и ему будет попроще, – прошептала мать, пока они ехали в такси.

Из поездки к дяде Саше, где собрались старые друзья отца, ничего хорошего не вышло. Мать понадеялась, что он заговорит, но отец упрямо молчал, так ещё и обтекал чернотой, как в бане. Весь диван дяде Саше вымарал, а ведь перед поездкой мать загнала его в ванную и не выпускала, пока он не отдраился до пунцовой красноты. Обычно загоняла Малого, когда тот прибегал с улицы, теперь и отца загнала.

В детскую вошёл Малой. Непривычно тихий и хмурый. Проигнорировал контейнер с игрушками и магнитный планшет для рисования на полторы тысячи магнитных шариков. Не открыл книгу о приключениях юного землекопа Хан-Цая, не попросился поиграть на компьютере. Сразу лёг в кровать.

– Есть идея. – Андрей предпочёл бы разобраться с заданной на каникулы задачкой, но достал шифровку и сел на ковёр.

– Мы отложили до субботы, – буркнул Малой.

– Нет.

– Отложили.

– Ну, теперь взяли обратно.

– Почему?

– Потому что раньше были малышковые ребусы, а теперь настоящий шифр. Всё серьёзно. И папа вернулся, можно не растягивать.

– Можно, – согласился Малой, но с кровати не спустился. – И ребусы не малышковые…

– Так вот, есть идея. Она твоя и хорошая.

– Моя? – Малой приподнялся на локтях.

– Ты словá складывал и некоторые буквы подгонял. Я ещё возмутился, что ты неправ. И зря.

– Зря?

– Помнишь, какие буквы заменил?

– Q на О…

– Вот и ключ к шифру!

Малой спрыгнул на ковёр, сел поближе к жёлтой бумажке и уставился на головоломное:

8М3С7Q УКРQ!!4 736Я Ж937 9РУГQ3.

Бессильный что-либо понять, опять нахмурился.

– Ты был прав, – подбодрил его Андрей. – Здесь надо всё ненормальное поменять на похожее нормальное.

– Я был прав. – Малой кивнул, но хмуриться не перестал.

– На что похожа восьмёрка?

– На В?..

– Верно! – Андрей смело подписал букву В под восьмёркой. – А семёрка?

Малой запыхтел от натуги.

– На Т, – подсказал Андрей.

– Верно!

– Тройку меняем на Е и получаем…

– ВМЕСТО! – Малой сцепил руки и прижал их к груди. – ВМЕСТО!

– На что похожи два восклицательных знака?

– Ну… на П?

– На П!

Они с Андреем заменили цифры, спаренные восклицательные знаки и Q на обычные буквы, и загадочное «8М3С7Q УКРQ!!4 736Я Ж937 9РУГQ3» превратилось в чуть менее загадочное:

ВМЕСТО УКРОПА ТЕБЯ ЖДЁТ ДРУГОЕ.

– Я был прав! – ликовал Малой.

Андрей подождал, пока брат перепишет взломанную шифровку в тетрадь, заодно попытается восстановить недостающие буквы всего шифровального алфавита, после чего сказал ему, что он большой молодец.

– А что с укропом? – поинтересовался Малой.

– Ну, тут просто. Я уже понял.

– И я!

– Тоже понял? – прищурился Андрей.

– Да!

– И что ты понял?

– Пока не знаю. Но тут просто.

Глава третья. Вместо укропа

Сметая мусор полипропиленовой метлой, уборщик бормотал:

– Лучше уже не будет, а хуже уже некуда.

Ему нравилось убирать в овощном павильоне, и он задерживался здесь дольше нужного, перед тем как отправиться в мясной, где бетонный пол грязнее, а вместо сухих листьев и шелухи попадаются потроха и кости.

– Лучше уже не будет. – Уборщик посмотрел на выцветший транспарант «Котлы остановят заразу» с изображением полностью экипированного землекопа рабочей бригады и такой же выцветший транспарант «Рыть котлы патриотично» с изображением мастера-взрывника взрывной бригады.

Уборщик задумался, почему на транспарантах изображают рядовых землекопов и мастеров-взрывников, иногда попадаются машинисты и механики-водители, а вот диспетчеров сектора или, например, раздатчиков складского отдела он ни разу не видел. Толкового объяснения не нашёл и, сметая подсолнуховую лузгу, двинулся дальше между торговыми рядами. Да, в овощном павильоне ему определённо нравилось больше, чем в мясном или, например, вещевом, где вроде бы из мусора попадались только одноразовые стаканчики, бумажки и целлофановые упаковки, но всегда воняло дешёвой резиной, и надо ещё прикинуть, что воняет хуже: дешёвая резина или гниющие потроха.

Года два назад в вещевом павильоне все торговали сапогами – даже те, кто держал на прилавке какие-нибудь сумки и сапогами обычно не промышлял. Однажды там появились латексные маски стариков, надев которые любой издалека начинал походить на пожилого человека, но с масками быстро расправилась полиция, и что-то такое сейчас удавалось купить только из-под полы, хотя, наверное, уже не удавалось вовсе.

На рынке вообще многое переменилось. Раньше в любом павильоне встречались мелкие, втиснутые между обычными прилавками лотки изобретательных кустарей. Они предлагали домашний робот-пылесос, переделанный в радиоуправляемый рыхлитель грунта, другую хитроумно переоснащённую бытовую технику или, например, какие-нибудь мешочки с пахучей химией, которые не вредят человеку при жизни, а после его смерти, разложенные по карманам, отпугивают лис и собак. Кустарей давно прогнали, и за всем подобным теперь ходили в специальные магазины, где на каждом товаре красовалась гостовская печать. Ну или почти на каждом. От того времени на рынке остались бэушные телевизоры, микроволновки, постельное бельё и прочее, бэушным совсем не казавшееся, иногда запакованное в свежую обёртку и перетянутое подарочной лентой.

Всё землекопное вроде защитного костюма «Землеройка» перекочевало в экипировочный павильон. На входе там повесили транспарант с машинистом обвальной бригады и прощально обнимающей его женой. Ну или просто женщиной. Но зачем на транспаранте изображать какую-то непонятную женщину? Уборщик для себя вывел, что машиниста всё-таки обнимает именно жена и машинист, судя по надписи, говорит: «Я сильный». Жена ему отвечает: «И бог с тобой».

Ещё уборщик гадал, правда ли, что бэушные защитные костюмы сняты с погибших под обвалами землекопов, и правда ли, что по ценнику бэушные, а с виду вполне новые телевизоры вывезены из расселённых частных секторов, но тут ничего однозначного для себя вывести не мог. В любом случае убирать в экипировочном павильоне ему тоже нравилось. Проходя под транспарантом с женой машиниста, он непременно шептал:

– Я сильный, и бог со мной.

У экипировочного наблюдался единственный минус. Там иногда для демонстрации жгли землекопные свечи. Коптили они нещадно. В городе поговаривали, что некоторые землекопы пропитываются чернотой как раз из-за свечей. Греются в забое и пропитываются. После командировки у них на лбу, шее, да и по всему телу проступает чёрный пот. Вот сама кожа здоровая, насколько бывает здоровой кожа у землекопа, а голова вдруг трещит, в ушах шумит – и, на тебе, выходит чёрный пот, текут чёрные слёзы, из ушей сочится жидкость, как сукровица, только чёрная. Уборщик не верил, что во всём виновата копоть, но, когда продавцы зажигали землекопные свечи, предпочитал в экипировочном павильоне не задерживаться.

– А хуже уже некуда, – прошептал он и, покончив с овощным павильоном, нехотя побрёл в мясной.

У прилавка, где мешками отпускали картошку, протиснулся между покупателями и услышал, как Малой с надеждой сказал брату:

– Может, в следующем году.

– Может быть, – ответил Андрей.

На уборщика они внимания не обратили. Картошкой тоже не заинтересовались. Остановились из-за плаката с рекламой детского лагеря «Юный землекоп», куда давно мечтал попасть Малой. Он жадно всмотрелся в изображение розовощёких, одетых в защитную «Землеройку» и экипированных лопатами детей. Шевеля губами, прочитал о «лучшем примере мужского воспитания», «погружении в мир землеройных машин» и «обучении, построенном в форме квеста с элементами компьютерных игр». Мать не хотела отправлять его в лагерь. Ни в подарок на Новый год, ни в подарок на день рождения. Ни в один общий подарок за Новые годы и дни рождения на три года вперёд. Больше трёх лет Малой не предлагал. Прикинул, что цена за двухнедельную поездку выйдет слишком высокой. Теперь лишь надеялся, что лагерь добавят в список льгот.

В новостях постоянно говорили, что семьям землекопов дают льготы по оплате детского сада, разрешают не платить за школьные обеды и продлёнку, позволяют бесплатно отправлять в котлы посылки до десяти килограммов, по чёрным праздникам выдают палку колбасы и спальный мешок, по красным праздникам отгружают кузов дров или целого барана, за особые успехи в забое ставят в очередь на бесплатное жильё, а про «Юного землекопа» ни разу не сказали.

– Может, в следующем году? – спросил Малой.

– Идём. – Андрею надоело уворачиваться от тележек с пыльными мешками картошки.

Малой ещё застрял перед рекламой назначенного на двадцать третье июля парада землеройных машин, но Андрей утянул брата дальше, и вскоре они добрались до овощника. Мать всегда набирала у него полные сумки и в подарок, сколько Андрей себя помнил, получала пучок укропа.

Ходить к овощнику Андрей не любил. Укроп он тоже не любил, но дело не в укропе. Андрей злился, что мать выдаёт для рынка старые плетёные сумки, с ними ощущал себя законченным уродом и нарочно возвращался домой так, чтобы не попасться на глаза друзьям, а сегодня утром добровольно вызвался за покупками, достал плетёную сумку из-под раковины и даже не покривился. Надпись «ВМЕСТО УКРОПА ТЕБЯ ЖДЁТ ДРУГОЕ» не оставила ему выбора. Андрей сразу понял, о чём тут речь, и позавчера всё разжевал брату. Малой поначалу не поверил и спать ложился какой-то кислый, потом вскочил с кровати, перечитал шифровку и с таким видом повторил слова Андрея, будто сам допетрил пойти к овощнику и на подарок вместо укропа попросить что-нибудь другое.

– Нехило мы продвинулись, – засыпая, произнёс тогда Малой.

Мать попросила набрать лука, помидоров, огурцов, заодно купить грунтовые баклажаны, чтобы порадовать отца. Отец любил запечённые в керамических горшочках баклажаны, и прежде мать часто их готовила. Затеянная возня с горшочками Андрею показалась глупой. Мать сама сказала, что отец после возвращения не чувствует вкуса. На днях, проголодавшись, разогрел в микроволновке и съел полуфабрикаты картофельных котлет, а те котлеты нужно минут пятнадцать жарить на сковороде. Мать пожаловалась на это дяде Саше. Он приезжал каждый день. Помогал что-то починить, передвинуть, потом сидел на кухне и говорил про забой. Вчера объяснил Малому, как в откосе выкопать нишу для укрытия, которую землекопы называют волчьей норой.

– Тесная она, как мразь, – усмехнулся дядя Саша, – зато сухо, и если снаружи завалит, то тебя откопают живого.

Малому понравилось. Он даже предложил Андрею обзавестись собственной волчьей норой и там заночевать.

Из кухни дядя Саша шёл в спальню. Пытался расшевелить отца, уводил его на улицу, и Андрей порой вообще забывал, что тот уже приехал из командировки. Вчера отец где-то пропадал и вдруг позвонил с мобильного на домашний, как раньше звонил из забоя. Предупредил, что у него минута, забросал Андрея вопросами о погоде, друзьях, школе. Андрей растерялся, но ответил. Ёмко и быстро. В забое всегда была очередь, говорить разрешалось не больше минуты, и отвечать приходилось только так – ёмко и быстро. Когда отец позвонил опять, к трубке подошла мать. Порадовалась его внятной речи и от волнения накрутила телефонный провод на палец, к третьему звонку подогнала Малого, а вечером отец вернулся и насилу выдавил лишь несколько слов. Вновь стал безмолвным, ничуть не напоминал себя прежнего, каким был до забоя, и смотрел пустыми выпученными глазами. Если бы не определитель номера, Андрей решил бы, что домой звонил не отец, а незнакомец, зачем-то подделавший его голос.

Дядя Саша твердил, что нужно дать ему время, и он очухается. Андрей верил и почти не переживал. Малой же отца явно побаивался. Точнее, побаивался его странностей. Отец украдкой таскал из вазы и складывал под кровать «Жачёвские» шоколадки, носил с собой запасные носки и перчатки. Выходя из квартиры, распихивал по карманам батарейки, зажигалки, брал несколько пачек сигарет. Когда вчера на кухне засвистел чайник, вдруг напрягся и дёрнулся так, словно хотел ударить стоявшего рядом Малого. Малой от неожиданности повалился на пол.

Дядя Саша свернул с чайника свисток, заодно выкрутил пищалки из всего, что пищало, и отец больше не дёргался, но мать заодно запретила Андрею включать колонки компьютера и попросила выковырять из радиоуправляемого экскаватора-погрузчика батарейки. Экскаватор был дурацкий, не мог толком проехать по ковру, но звуки издавал забавные, к тому же задорно мигал, поэтому Малой от досады набычился, а сегодня утром, когда отец натянул «Землеройку» – натянул полный комплект, даже сунул в нагрудный карман алюминиевую флягу, – Малой вовсе распсиховался, и Андрей повёл его на рынок. Истерить он перестал, но всю дорогу спрашивал:

– Папа уедет?

– Нет, – отвечал Андрей.

– А если уедет?

– Не уедет.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Когда шли по мосту через Сугаклеевку, Малой увидел ярко-красную растяжку с героями фильма «З – значит забой» и опять спросил:

– Папа уедет?

На рынке Малой притих. Андрей вслух рассуждал о том, что они получат вместо укропа, а ближе к прилавку овощника засомневался, правильно ли понял зашифрованную подсказку из шкатулки. Ему стало неуютно от одной мысли попросить вместо укропа что-нибудь другое. Вот овощник отсчитает сдачу, привычно спрячет улыбку под густыми усами и бородой и протянет в подарок пучок укропа:

– Передавай маме привет.

На прощание добавит что-нибудь вроде:

– И скажи, что сейчас вкусные кабачки. Очень рекомендую.

Андрей качнёт головой и, к удивлению покупателей, ответит:

– Давайте лучше не укроп, а что-нибудь другое.

Тáк, что ли? Если Андрей ошибся, будет полный трындец. Полнее некуда. Но разве можно как-то иначе понять строку «ВМЕСТО УКРОПА ТЕБЯ ЖДЁТ ДРУГОЕ»? А если овощник забудет про подарок? Вот отсчитает сдачу, улыбнётся:

– Передавай маме, что сейчас вкусные кабачки. Очень рекомендую.

И всё. До свидания, и никакого укропа. Что тогда? А если достанет петрушку, потому что укроп закончился? Всё равно сказать: «Давайте лучше не укроп, а что-нибудь другое»?

Андрей слепо уставился на перфорированный ящик с помидорами. Малой тёрся рядом, но брата не поторапливал. Знал: когда брат волнуется, его лучше не трогать.

– Что берём? – овощник отпустил покупателя и обратился к Андрею.

– Помидоры, – выдавил Андрей.

– Помидоры, – подтвердил Малой.

– Ещё лук, огурцы и баклажаны.

– Баклажаны для папы!

– Вот как? – овощник нарвал несколько пакетов и протянул их Андрею. – Пока набирайте, а баклажаны я сам.

Андрей медлил. Как учила мать, принюхивался к плодоножкам помидоров. Разницы не улавливал, но нюхал и давал понюхать Малому. Нащупывал упругие огурцы, выбирал лук покрепче. Проследил, как овощник взвешивает набитые пакеты, стучит по кнопкам калькулятора. Задыхаясь от волнения, сунул пакеты в уродливую плетёную сумку, расплатился купюрами, на сдачу получил россыпь монет. Поймал знакомое движение овощника. Сейчас он достанет пучок укропа. Вот, достал. И протянул Андрею.

– Передавай родителям привет.

Андрей возьмёт пучок – и всё закончится.

Горло сузилось. С таким горлом ничего толком не скажешь.

– Спасибо, – выдавил Андрей. Услышав недовольное пыхтение Малого, отдёрнул руку и едва слышно произнёс: – Давайте не укроп. Что-нибудь другое.

Андрей покосился на женщину с набранными в пакет перцами.

– Вóт как? – усмехнулся овощник. – Укроп ты всё-таки возьми.

Андрей взял.

– Я уж думал, ты не попросишь. Сюда. – Овощник запустил Андрея и Малого к себе.

Пока он отпускал женщину с перцами, Андрей и Малой обменялись торжествующими взглядами. Они не ошиблись, верно поняли зашифрованное послание и минутой позже развязали бумажный свёрток. В свёртке лежала деревянная коробочка.

– Ещё одна головоломка! – восхитился Малой.

Овощник не помешал братьям спрятаться за пустыми ящиками и, опустившись на бетонный пол, заняться изучением головоломки.

Коробочка была меньше и легче шкатулки. Никаких кнопок, чёрных пятен или выдвижных стержней. Она состояла из причудливым образом соединённых половинок. На каждой из четырёх сторон одной половинки красовались трапециевидные вырезы, куда входили соразмерные выступы-трапеции другой половинки, но входили неплотно – половинки немного гуляли и открывали щель, впрочем, недостаточно широкую, чтобы разглядеть содержимое коробочки. Из вырезов и выступов получались надёжные замки. Они не позволяли раздвинуть половинки по горизонтали и, разумеется, мешали разнять их по вертикали.

– Как её вообще собрали? – удивился Андрей.

Малой тряхнул коробочку. Попробовал развести половинки силой. Пыжился, пыхтел. Ничего не добился. Отдал коробочку брату. Андрей заметил, что три угла гуляют чуть свободнее. В щели четвёртого, более тугого, различил серебристый блеск – там пряталось нечто вроде металлического штырька. Догадался, что нужно им воспользоваться, и выпросил у овощника скрепку. Постарался, просунув её в щель, надавить на штырёк.

Овощник к коробочке интереса не проявлял. Лишь изредка поворачивался к братьям, улыбался им едва уловимой под усами и бородой улыбкой. Увидев Светлану, вздохнул и о братьях позабыл. Покупатели, пропуская Светлану, расступились. Она жила неподалёку, её многие знали, вот и расступились, а те, кто не знал, безропотно последовали их примеру, ведь, в свою очередь, знали иных женщин, перед которыми все расступались.

– Одного за другим, – Светлана обратилась к овощнику. – Вначале старшего и младшего, потом мужа и среднего. Всех похоронила. Скоро похороню брата. Он каждый день звонит на минутку, но я понимаю, что похороню, даже венки купила. У них хорошие скидки, если покупаешь, а я покупаю, потому что всех похоронила. Вот и брата похороню. Он и сам понимает, поэтому звонит.

Покупатели смотрели на Светлану. Ждали, что она посмотрит в ответ, и готовились посочувствовать, но Светлана смотрела на овощника, и покупатели молчали. Пока она говорила, овощник складывал в пакеты морковь, перцы, помидоры. В Емцах на севере от города, Малиновке на востоке, Отрадном на юге, Ольховке на юго-западе, Головине на западе или каком-нибудь ещё посёлке большие семьи на три-четыре взрослых сына встречались чаще и подобные истории никого не удивляли. Туда приезжал школьный автобус, в него загоняли тех, кому в командировочном центре оформили путёвку, а таких набиралось с полпосёлка, потом почтальоны разносили по семьям гробовые карточки. Обычное дело.

– Я на выплаты закрыла ипотеку, да. У нас ещё автокредит. И кредит на стиральную машину. Младшему в кредит купили телефон. Мне его тело отдали без телефона. Кредит остался, а телефона нет. Я продала украшения, когда мужа собирали, и продать нечего. Если бы телефон нашёлся, я бы продала, но нет ни телефона, ни украшений. И сыновей нет. Я всех похоронила. Одного за другим. Старшего похоронила первым, хотя средний умер первее.

Светлана замолчала, и овощник перестал наполнять пакеты.

– Сейчас чеснок пошёл, только у меня закончился, – пожаловался он. – Вот завтра привезу.

– У меня ещё старый кредит на ремонт, но там уже мало.

Овощник подсунул в пакеты по большому огурцу и отдал пакеты Светлане. От денег отказался. Светлана всё равно положила на ящик с помидорами одну сложенную купюру. Когда она ушла, овощник призвал покупателей не стесняться и набирать овощи самостоятельно.

– Давай сломаем, – предложил Малой.

– Крепкая, не сломается. – Андрей опять подсунул скрепку к металлическому штырьку.

Они по-прежнему возились с коробочкой и на Светлану внимания не обратили.

– А молотком? – спросил Малой.

– Сломается.

– Давай молотком!

– Нет.

– Почему?

– А ты подумал, что внутри может быть так, что если сломать, то ничего не останется?

– Не подумал, – признался Малой. – А что там?

– Вот откроем и узнаем.

– А как открыть?

– Не молотком.

Андрей сильнее надавил на штырёк, и скрепка, соскочив, целиком проскользнула внутрь.

– Зашибись не встать, – выдохнул Андрей. Тряхнул коробочку и услышал, как в деревянных внутренностях глухо бьётся скрепка. – Ну хотя бы точно, что там пространство.

– А зачем оно?

– Откроем и узнаем.

Не справившись с головоломкой, Андрей подхватил набитую овощами сумку и вывел брата из-за прилавка. На прощание овощник сказал им:

– Не забудьте привет родителям. И скажите, что сейчас идёт чеснок. Очень рекомендую.

Глава четвёртая. Новая подсказка

На втором этаже Первой городской больницы было душно и тихо. Большинство пациентов предпочитали молчать. Если кто-то в очередях говорил, то шёпотом. Если играл на телефоне, то без звука или в наушниках. Малой рассеянно щёлкал головоломкой, но никого не раздражал, потому что сидел в конце коридора у закрытого и бездействующего тридцать пятого кабинета. За последние годы врачей в больнице поубавилось. Им оформляли штатную путёвку в медико-эвакуационную службу, они и сами добровольно отправлялись в котлы внештатниками. Некоторых, наоборот, обеспечивали приглашениями на несуществующий медицинский конгресс, снабжали блокнотами и ручками с вымышленной эмблемой, чтобы всё выглядело как можно более правдоподобно, и увозили подальше от любых котлов. Ни те, ни другие возвращаться пока не собирались, и бездействующих кабинетов на этажах Первой городской насчитывалось с два десятка.

Врачи и пустующие кабинеты Малого не интересовали. Томясь в одиночестве, он вертел коробочку и удивлялся, до чего простой оказалась головоломка. Малой не ошибся, когда предложил воспользоваться молотком. Ну, в каком-то смысле не ошибся. Главное, навёл брата на правильную мысль. Андрей без Малого не справился бы, а вот Малой без Андрея справился бы легко, потому что сразу подумал в нужном направлении. Ему чуточку не хватило терпения. Андрей сам так сказал.

Бить молотком не понадобилось. Достаточно было ударить пальцем по углу, где в щели просматривался штырёк, который оказался не штырьком, а металлическим шариком. Шарик магнитился к пятимиллиметровой ямке и, примагниченный, выпирал из неё на половину своего диаметра. Когда Малой ударял пальцем, шарик отлетал от магнита, целиком нырял в противоположную, куда более глубокую ямку и уже не мешал раздвинуть половинки коробочки, только раздвигать их приходилось по диагонали, чтобы четыре выступа сверху одновременно вышли из соразмерных углублений снизу. Малой безостановочно открывал и, возвратив шарик в изначальное положение, закрывал коробочку, причём делал это не глядя. От скуки читал висевшее у двери тридцать пятого кабинета объявление благотворительного фонда «Мечта землекопа».

Сотрудники фонда заверяли, что с их помощью любой ампутант обучится водить радиоуправляемую землеройную машину. «Протезирование нижних конечностей заставит вас пройти через трудную пору испытаний без прогулок с детьми на свежем воздухе и других приятных нагрузок, но в результате вы ощутите свободу передвижения даже на большие расстояния. Тем, кто потерял возможность ходить, мы подарим возможность копать! Ваша жизнь станет опять благополучной и счастливой, а события в ней – значительными и замечательными». Малой прикинул, что из любви к радиоуправляемым машинам вроде рыхлителя грунта или траншейного расширителя согласился бы ампутировать себе что-нибудь не очень важное, например мизинец левой руки. Перечитав объявление, понял, что ампутировать требовалось именно ногу. Целиком. Без всяких «хорошо, отрежьте мизинчик, он всё равно кривой». Задумался, какой ногой пожертвовать.

Рассудил, что жертвовать ногами не захотел бы, даже если бы наверняка узнал, что ему доверят настоящий рыхлитель, хотя в соседнем объявлении поздравляли ампутантов с наступающим Днём всенародного забоя и по случаю праздника обещали двадцатипроцентную скидку на второй протез, тридцатипроцентную на третий, а ещё дополнительную скидку для родных и друзей. Нарисованные в объявлении протезы Малому понравились, такие они были красивые, роботизированные, и он допустил, что ампутантам, если не считать «трудной поры испытаний без прогулок», живётся неплохо. Гулять Малой любил, особенно в городском парке, куда в последнее время его водили непростительно редко и куда с условием, что он без нытья сходит с семьёй в больницу, его обещали отвести сегодня.

Мать сказала, что они с отцом быстренько заглянут к врачу и освободятся. Быстренько не получилось. Пришлось долго ждать в очереди, и дядя Саша увёл Малого подальше от сидевших у двадцать седьмого кабинета людей к запертой и никому не нужной двери тридцать пятого. Под распахнутым окном в конце коридора дышалось легче, и никто не мешал Малому заниматься своими делами, только своих дел у него, собственно, не было. Знал бы, что всё затянется, захватил бы магнитный планшет. Дядя Саша с Андреем куда-то запропали, и Малой крутил коробочку-головоломку, безучастно прощупывал вырезанную в потайной полости шифровку:

У Н4С 3С7Ь 6У9У11133 !!QК4 МR1 !!QМНNМ 3ГQР4 N С748NМ 3МУ Ц837R1.

Больше он ничего не нашёл, если не считать скрепки, которую Андрей ещё на рынке по неосторожности пропихнул внутрь.

Женщина с короткими волосами подошла к двери двадцать седьмого кабинета, и Малой оживился, но женщина лишь захотела послушать, что там, за дверью, происходит. Малой поёжился от одной мысли о врачах с их иголками и ножами. Посочувствовал отцу. Соседка по лестничной площадке давно сказала, что его надо сводить в больницу. Мать не захотела, а сегодня ночью все проснулись от жуткого крика. Кричал отец. Андрей сразу кинулся в спальню родителей. По его словам, отец кричал во сне и так размахивал руками, что едва не зашиб мать. Малой не поверил. Отец не стал бы зашибливать – или зашибивать? – мать. Нет, он бы ничего подобного не сделал даже во сне, а вот простыню обмочил, и она покрылась чёрными пятнами. Отец и раньше пачкал простыни, потому что сильно потел чёрным потом. Теперь испачкал и матрас. Мать расстроилась. Пожаловалась, что матрас не отмыть, повернула его чистой стороной вверх и признала, что соседка права: отцу пора лечиться. Позвонила дяде Саше, заодно попросила сыновей поддержать отца и пойти в больницу.

Малой не понял, чем он, умирая от скуки, поддерживает отца, и уже усомнился, что прогулка по городскому парку оправдает его мучения. Подумал заодно выклянчить у матери рожок «Жачёвского» мороженого. С клубникой, если будет, или с черникой. Главное, чтобы дядя Саша больше не просил говорить всякие нежности. Когда они тарабанили от дома, Малой по его просьбе сказал отцу, что беспокоится и хочет, чтобы у них с матерью всё было пучком. Разнервничался до икоты, но сказал. Отец не ответил, и Малой повторил погромче. Отец всё равно не ответил, хотя в последние дни уже немного говорил – спускался во двор к чёрным, и они что-то тихо обсуждали. Ну как – обсуждали… Перекидывались парой слов. Малому ещё не встречались болтливые чёрные.

Когда отца вели в больницу, прохожие с ним иногда здоровались. Он их не замечал. За него здоровалась мать, и Малой чувствовал, что ей неуютно. Отец постоянно застревал. Отказывался наступать на газон. Там и не газон, а дюжина дохлых травинок, но нет – отец поворачивал в обход по асфальту. Шарахался от припаркованных машин. Пугался картонных коробок на помойке за магазинами. В общем, шёл медленно, как одноклассник Андрея, сломавший ногу и месяца два ковылявший на костылях, только у отца ноги работали и костылей не было. Или вот он вставал на углу дома, и дальше ни шагу. Мать его спрашивала, что случилось. Отец ворочал головой, ничего не объяснял, а дядя Саша вслух описывал, что кроется за поворотом, и отец успокаивался. Или не успокаивался. Вылупливал – или вылуплял? – глаза, и Малой видел, как у него по лбу текут струйки чёрного пота. Старался не смотреть на отца, но смотрел, потому что пытался понять, почему отец вдруг такой.

– Надо подождать, – говорил дядя Саша.

С ним никто не спорил. Все соглашались подождать, пока отец осмелится зайти за угол, и Малой развлекался тем, что в уме рисовал последнюю шифровку:

У Н4С 3С7Ь 6У9У11133!! QК4 МR1!! QМНNМ 3ГQР4 N С748NМ 3МУ Ц837R1.

По одной заменял цифры и чужие буквы на похожие нормальные буквы, путался, сбивался, в итоге просто повторял заученную расшифровку:

У НАС ЕСТЬ БУДУЩЕЕ, ПОКА МЫ ПОМНИМ ЕГОРА И СТАВИМ ЕМУ ЦВЕТЫ.

И вновь радовался, что они с Андреем на шаг продвинулись в поиске сокровищ. Между тем отец отмирал и делался вялым. Руки свисали, голова опускалась. Дядя Саша его придерживал. Закурив, отец постепенно очухивался, соглашался зайти за угол дома, а по дороге в больницу таких углов было много, и отец ещё дважды намертво стопорился, будто выпадал из жизни, и лучше бы они взяли такси, но дядя Саша сказал, что отцу надо больше ходить пешком. Может, он и у врача сейчас застопорился?

Женщине с короткими волосами надоело ждать. Она опять подошла к двери двадцать седьмого кабинета. Другим женщинам, сидевшим в очереди со своими чёрными мужьями, тоже надоело ждать, но они остались на скамейке и молча наблюдали, как женщина с короткими волосами прислушивается к тому, что творится в кабинете, а в кабинете поначалу ничего не творилось. Через тонкую дверь было слышно, как гудит вентилятор и пищит какой-то медицинский прибор. Возможно, пищал тоже вентилятор. Минутой позже скрипнула дверь в запроходное помещение, где врач осматривал пациентов, послышались шаги и наконец раздались различимые голоса. Женщина с короткими волосами напряглась. Женщины на скамейке ничего толком не услышали, но тоже напряглись.

– Оля, у вашего мужа чернокровие, – сказал врач.

– Ой, Михаил Сергеевич, как же так? – воскликнула мать.

– У вашего мужа чернокровие, вы понимаете?

– Нет.

– Ну смотрите.

Послышались шелестящие звуки перебираемой бумаги.

– Видите?

– Как же так, Михаил Сергеевич?

– Тут клональное заболевание кроветворной системы. Понимаете?

– Нет.

– Ну давайте попроще. У вашего мужа появились испорченные, точнее мутировавшие, клетки крови. Они не должны попадать в кровеносное русло, но по какой-то причине не проходят правильную дифференцировку и попадают, причём не только в кровь, но и в костный мозг. Понимаете?

– Не понимаю…

– Хорошо, давайте ещё проще. У вашего мужа – чёрные кровяные шарики. Их очень много, и кровь чёрная. А потеет кровью, потому что из-за чёрных шариков у капилляров повысилась проницаемость и кровь из капилляров попадает в потовые железы. Почему так, я не скажу. Этого никто не знает. Чернокровие у нас изучено мало.

– Ой, Михаил Сергеевич, и что же нам делать?

– Как что? Лечиться!

– И как же нам лечиться?

– А этого тоже никто не знает, потому что данных нет. Но вы попробуйте гимнастику для глаз.

– Гимнастику?

– Я сейчас покажу и дам бумажку. Делайте каждый день. Вы, главное, поймите, надо просто расслабиться. И да, хорошо бы поработать над ассоциациями. Понимаете?

– А гимнастику для глаз – это мне или мужу?

– Мужу. Пойдёмте, я вам всё покажу. И бумажку дам.

Вновь скрипнула дверь в запроходное помещение, и голоса отдалились. Женщина с короткими волосами вернулась на скамейку. Другие женщины выжидательно уставились на неё, но женщина с короткими волосами, даже захотев, не смогла бы пересказать услышанное, а пересказывать она ничего не хотела и только обняла своего безучастного чёрного мужа.

С лестницы в коридор вышел Андрей. Посмотрев на скамейку у двадцать седьмого кабинета, он зашагал к скамейке у тридцать пятого. Малой встретил его замученным взглядом. Сев рядом, Андрей достал из рюкзака тетрадь и пухлый томик решебника. Догадывался, что в больнице всё затянется – в больнице всё всегда затягивалось, – и, в отличие от младшего брата, подготовился. Положив тетрадь на колени, принялся старательно переписывать развёрнутые решения заданных на каникулы задачек.

Малой сел к Андрею поближе и пришёл в восторг от формулировок вроде «расчёт автотранспорта для вывоза основного объёма грунта» и «радиус резания грунта на уровне дна выемки». Малой такое любил. Знал, что подрастёт и будет сам, без решебников, высчитывать продолжительность рабочего цикла автосамосвалов, длину рабочей передвижки экскаватора, ширину лобовой проходки, и одноклассникам начнёт помогать с домашними заданиями, потом поступит куда надо и отправится штатником в котёл получше, а не как отец – внештатником под линию обвальной зоны.

– Число автосамосвалов, занятых на вывозке грунта, – пробормотал Андрей, переписывая решение, – составляет ноль шестьсот сорок пять часов, делённое на ноль сто шестьдесят два часа, и равняется трём и девяносто восьми штукам. Округляется в бóльшую сторону и принимается равным четырём.

– Четырём, – повторил Малой.

Андрей управился с двумя задачками, утомился и сунул тетрадь Малому. В нетерпении прогулялся по коридору. Мельком взглянул на транспарант «В забое не бросаем», рекламу мраморных и гранитных памятников, список из десяти самых полезных продуктов для землекопов-вегетарианцев и подборку советов от опытного протезиста. Послушал, как в очередях шепчутся о всяком. Вспомнил, что Ташкин из параллельного класса однажды назвал тех, кто сидит в больничных коридорах, грустными уродами, которых следует немедленно убрать в далёкую тишину. Андрей тогда завистливо поддакнул, потому что отец Ташкина руководил взрывным отделом и приезжал домой когда хотел, ну или не когда хотел, но часто, и в больничных очередях по своему положению, конечно, не торчал, а сейчас Андрей поддакивать не стал бы, и пусть бы Ташкин сам проваливал в свою далёкую тишину или куда подальше.

– Он людей слóжил, как бычки в пепельницу, абы как, – прошептал землекоп у девятнадцатого кабинета. – Ехать было километров сорок, а там километры длиннее, потому что по гов…, то есть по бездорожью, и нас вытрясло до кишок.

Ему кивнули, и он повторил:

– Как бычки, ей-богу. Там каждую кочку своей ж… ну, собой чувствуешь. Нет бы нормально полóжить, так нет – как бычки в пепельницу.

– Деревья всё. Одни кочерыжки. Без веток, без ничего, – прошептал землекоп у семнадцатого кабинета. Он шептал давно, и все устали кивать, но кивнули, только неприметно, чуть поведя головой.

У пятнадцатого кабинета говорили, что в котле под обвалом у каждого пятого рвётся барабанная перепонка и глухих теперь как никогда много. У двадцать первого обсуждали появление в городе глубоких ям. У двадцать восьмого твердили, что хуже всего нюнькаться с ожоговыми, ведь они приезжают плаксивые, не то что ампутанты, которых запросто обучают водить радиоуправляемые землеройные машины. Ожогового поди чему-нибудь обучи, если он капризничает и пускает сопли.

– Чем больше кричишь, тем меньше, считается, тебе нужна помощь, а им важно сортировать, кого сразу вывезти – иначе вытечет, – а кого нет смысла, потому что там уже всё, и это видно, поэтому я молчал. Хотя сейчас лучше: на «мотыге» раз – и дёрнули. Если меня память не ошибает, раньше на одеялах таскали.

– И жбан рвёт, я начинаю орать.

– Деревьев нет, одни кочерыжки.

– Лишь сделал себе урон в сердце… Там и минуты дольше. Два часа, а тебе что целые сутки. Как бычки, ей-богу.

Устав от вездесущего шёпота, Андрей вернулся на скамейку к Малому. Вскоре к ним присоединился дядя Саша.

– Ты следи, чтобы отец не пил, – попросил он, почёсывая щетину. – Шукай по местам, заглядывай за батарею. У Оли забот по горло, а ты помогай.

Андрей не сказал, что отец после выпивки иногда вспоминает, как нормально говорить, и мать этому радуется, хотя, конечно, пить ему запрещает. Хотел ответить серьёзно, чтобы не прозвучало глупо. Не подобрал слов, лишь посмотрел на дядю Сашу, как смотрят взрослые, и кивнул. Помедлив, пихнул Малого локтем, чтобы брат перестал елозить на скамейке, и отнял тетрадь.

– Сядь нормально!

Малой послушался, но, когда дядя Саша отправился за отцом с матерью, достал коробочку, принялся привычным ударом по углу открывать её и, переворачивая, закрывать.

– Не думал, что летом добровольно попрусь в школу, – усмехнулся Андрей.

– Ага, – хихикнул Малой. – А точно?

– Точнее некуда.

– У НАС ЕСТЬ БУДУЩЕЕ, ПОКА МЫ ПОМНИМ ЕГОРА И СТАВИМ ЕМУ ЦВЕТЫ.

Малой вслух прочитал вырезанные в коробочке слова.

Изначально обрадовался, что в подсказке говорится о нём, ведь его самого звали Егором, потом понял, что речь идёт о каком-то другом Егоре, и немного расстроился. Если бы новую подсказку пришлось искать в местах, известных ему одному, тогда Андрей не корчил бы из себя великого умника и смирно ждал, пока брат управится с загадкой.

– Летом добровольно в школу, – повторил Андрей.

– Вот-вот, – кивнул Малой.

Раньше на пути к сокровищам им попадались ребусы, иногда муторные, но в целом простые, и там с ходу читалось, куда идти, а теперь всё усложнилось. Они выкапывали головоломку, решив которую получали шифровку, расшифровав которую узнавали загадку, и над загадкой надо было хорошенько подумать, прежде чем продвинуться дальше. Малой, как и мечтал, превратился в настоящего следопыта-землемера. Главное, не запутаться, как с тем ребусом, когда Малой повёл Андрея аж до хлебозавода, но ошибиться с Егором было трудно. Подсказка явно вела в школу, к одной из мемориальных парт, украшенных стандартной надписью «Пока мы помним прошлое, у нас есть будущее». Вряд ли это совпадение.

– Что делать, когда найдём? – спросил Малой.

– Вспомним Егора и поставим ему цветы.

– Это как?

– Вот завтра и узнаем.

Из двадцать седьмого кабинета вышли мать, отец и дядя Саша. Женщины на скамейке оживились. Андрей ещё задержался, чтобы убрать решебник с тетрадью в рюкзак, а Малой помчался к родителям и на ходу прокричал, что хочет клубничное мороженое.

– Если нет, можно черничное.

Глава пятая. Тайна мемориальной парты

Пробиваясь через грязные стёкла, солнечный свет ложился на учительский стол и делал покрывавшую его пыль различимой. В тенях между партами на старом линолеуме угадывались чёрные пятна затоптанной жвачки, чёрные прорехи и оставленная подошвами располосица – тоже чёрная. В дальнем углу томился разлохмаченный веник. Под меловой доской стояла бутылка для полива горшочных растений. Вода, оставив белёсый налёт, испарилась. Горшки с растениями на лето перекочевали в учительскую, но в щели закрытых окон просачивался уличный воздух, и духоту классной комнаты, несмотря на стойкий запах дээспэшного шкафа, смягчали ароматы цветущих васильков.

На задней стене, пряча отслоившуюся штукатурку, висела карта ста тридцати семи забойных котлов, из которых усилием сотен тысяч съехавшихся со всей страны землекопов народилась Большая Покровская засечная черта. Рядом висела схема её маточного котла с наглядным цветовым разделением на зелёную, жёлтую и красную зоны. Мультяшными значками на схеме были обозначены пункты постоянной дислокации землекопов, насосные станции, вышки обвального дозора, оплоты тревожной группы, полевые кухни и постовые будки КПП – их точное расположение с прошлого года требовалось указывать на экзаменах по истории. Под потолком висели обобщённые карты засечных черт прошлого, не раз останавливавших заразу и потому прославленных. Среди них, разумеется, выделялась Великая Верхнерецкая, с которой сейчас если не по масштабу, то по значимости равняли Большую Покровскую черту.

Из пятнадцати парт в классной комнате семь были переделаны в мемориальные. Переделка свелась к тому, что на столешницу наклеили соразмерную биографическую наклейку, а переднюю панель выкрасили в землистый цвет и отметили надписью «Пока мы помним прошлое, у нас есть будущее», но парты всё равно считались мемориальными, и учиться за ними надлежало с удвоенным рвением, чтобы не оскорблять памяти сидевших здесь в свои школьные годы землекопов. Подгонять слабых учеников получалось не всегда, и учителя придумали рассаживать учеников в зависимости от успеваемости. Отличникам доставались парты наиболее выдающихся выпускников, чьи имена встречались и на общем транспаранте в школьном вестибюле, и на памятных табличках в сквере неподалёку от городского морга.

Наклейку для столешницы заказывали стандартную. Слева красовалась портретная фотография землекопа в защитном костюме, указывались полное имя, служебное положение, годы жизни и годы, когда землекоп сидел за отмеченной его именем партой. Справа приводились полученные им награды, а также печатались детские снимки, обложки любимых книг и всё прочее, что там умещалось, и если с наградами было туго, то умещалось многое. По центру наклейки шло краткое жизнеописание землекопа с обязательным упоминанием об «активном участии в школьной самодеятельности», «отличиях в спортивных секциях», «поощрениях благодарственными письмами за подписью директора школы», дисциплинированности, порядочности и «постоянном нахождении в окружении сверстников». Несколько строк в конце отводилось занимательным обстоятельствам службы и местоположению могилы на забойном участке городского кладбища.

Когда дверь распахнулась, с потоком свежего воздуха в классную комнату залетели крики игравших на школьной площадке детей. Андрей пропустил вперёд Малого, выглянул в коридор и, закрыв за собой дверь, восстановил тишину.

– Ну и вонь, – поморщился Малой.

Он сегодня говорил так в каждой классной комнате, потом добавлял: «Как кот нассал». Садился за учительский стол и, зыркнув на Андрея, шёпотом выкрикивал: «Камышников, к доске!» Откидывал стул на задние ножки, силился придумать что-нибудь не менее смешное, ограничивался простым: «Камышников, двойка! Выйди вон», – и наконец шёл помогать брату.

– Как кот нассал, – подходя к учительскому столу, буркнул Малой.

Проникнуть в школу оказалось несложно. Андрей готовился сидеть в засаде, наблюдать за охранником, ловить момент, когда тот пойдёт в туалет или куда-нибудь ещё, например в столовую, хотя в столовую он вряд ли бы пошёл, потому что даже в учебное время обедал на скамейке у турникета, да и столовая летом, наверное, была закрыта. В любом случае засада не понадобилась. Охранник говорил по телефону и неторопливо накручивал круги по дорожке, так что Андрей с Малым, никем не замеченные, беспрепятственно зашли в школьный вестибюль. Могли бы сразу подняться на второй этаж, но Андрей, миновав раздевалку, резко обернулся и с притворным ужасом бросил:

– Идёт!

И рванул вперёд.

– Подожди! – кинувшись следом, по-поросячьи взвизгнул Малой.

Андрей заставил его прятаться за диваном в малышковом крыле, за бетонными колоннами у дверей актового зала, затаив дыхание, ползти по коридору мимо учительской комнаты и вставать на унитаз, чтобы заглянувший под дверку охранник не увидел его ног. Подумывал завести Малого на крышу. Крыша оказалась закрыта. В конце четверти Андрей с одноклассниками сбили замок и нацепили так, чтобы со стороны не удалось понять, что он сбитый, но замок уже поменяли. Может, и к лучшему. Хватило, что Андрей пугал брата выдуманными звуками шагов. Малой и рад пугаться, иногда сам в тишине различал пыхтение ошалевшего от погони охранника и, притаившись, сидел до того бледный, что Андрей невольно сомневался, нет ли там и вправду охранника, не ошалевшего, конечно, но явно обеспокоенного появлением непрошеных гостей.

Набегавшись, они отправились по классным комнатам в поисках Егора из зашифрованной подсказки. Начали с класса, где учился пристававший к Малому придурок, и за створкой меловой доски оставили ему очень даже незашифрованное послание – пусть в сентябре порадуется. Малой был в восторге, но после осмотра первых семи классов его восторг притупился. Андрей почувствовал: ещё чуть-чуть, и придётся опять устроить забег по коридорам, и хорошо бы теперь убегать от кого-нибудь пострашнее охранника. Например, от нагрянувшей в школу «психически неравновесной», как говорил Малой, директрисы с её причёской наподобие гнезда.

– Камышников, к доске! – опустившись на учительский стул, шёпотом крикнул Малой.

Проигнорировав брата, Андрей приблизился к первой парте третьего ряда. На мемориальной наклейке красовался насупленный Найдан Бадмаев. Андрей о нём слышал. Точнее, слышал о его матери. Она к Восьмому марта получила открытку от Городского совета народных депутатов: «В канун праздничного весеннего дня желаем Вам быть обаятельной и добросердечной! Храните замечательные качества, благодаря которым ваша жизнь становится светлее, и примите наши искренние соболезнования тому горю, что постигло Вашу семью. Пусть память о доблести сына греет Вас и дальше. Успешной реализации жизненных планов, любви, добра и счастья! С праздником Весны. Ура!» Поздравительная открытка пришла за несколько дней до гробовой карточки, а когда пришла карточка, матери Найдана уже не было в живых, потому что её хватил инфаркт и она умерла.

Родные собирались похоронить мать Найдана вместе с сыном, но выяснилось, что сын жив и продолжает вгрызаться в грунт Бобровского семьдесят третьего забойного котла, на третьей полосе продвижения, то есть в относительной безопасности на границе между зелёной и жёлтой зонами. На могилу матери поставили венок «от сына», хотя про её смерть Найдану не сказали, а через месяц в город пришла повторная гробовая карточка с его именем. Родные не поверили, пошли в командировочный центр ругаться, но Найдан в самом деле погиб: то ли отравился в зелёной зоне, то ли погорел под горизонтом контролируемого пожара в жёлтой, то ли перевёлся в красную и задохнулся от неконтролируемого выхода газа в траншее, – детали Андрею не запомнились.

После того случая гробовые карточки одно время разносили под присмотром врачей. Иногда подгоняли скорую помощь, чтобы сразу после вручения обколоть нужными уколами и, если потребуется, забрать в больницу. Вот только карточек приходило много, врачей было мало, и от подобных премудростей отказались. Теперь скорую гоняли разве что к старикам.

– Камышников, двойка! Выйди вон, – захихикав, Малой откинул стул на задние ножки и тихонько шлёпнул ладонью по учительскому столу.

Андрей прошёлся по двум другим мемориальным партам третьего ряда. Егора не встретил, но задумался, как бы сам смотрелся на фотографии в защитном костюме и каким бы получилось его собственное жизнеописание. Активно в школьной самодеятельности не участвовал, да и не очень понимал, о какой самодеятельности идёт речь. В спортивных секциях не отличался. Многократных поощрений от директрисы не выхватывал, зато однажды выхватил смачный подзатыльник, и потом полшколы ходуном ходило от смеха. Дисциплинированностью не выделялся. В целом был порядочным, и да – зависал в окружении сверстников, если не считать последнего месяца, когда к нему намертво прикрепился Малой. Такое себе жизнеописание…

На первой мемориальной парте второго ряда красовался улыбчивый Кашин. Андрей слышал, что Кашин из землекопа-обвальщика выбился в лаборанты склада взрывных материалов и мог бы со временем стать заведующим зарядной мастерской. На наклейке так и написали. О том, что для похорон Кашина кое-как насобирали пять обугленных килограммов, – вот об этом нет, об этом не написали. И про Цыреторова на соседней мемориальной парте умолчали, что он в обвальном корпусе подорвался вместе с Кашиным. Ему пробило голову осколком. «Повезло вам, – сказали матери Цыреторова. – Благодарите, что лицо сохранилось и можно в открытом гробу». Правда, о его сгоревших руках не предупредили. На похоронах мать заметила, что они связаны за спиной, и полезла положить их на грудь, потому что в открытом гробу руки обычно лежат на груди. Сняла верёвку, потянула за плечи и вытянула чёрные культяпки. Пока не видела их, особо не плакала, а как увидела, с воем повалилась на землю.

Ещё на парте не упомянули, что в своё время Цыреторов прикидывался иностранцем и, пока тугодумы из командировочного центра соображали, что к чему, успевал от них драпануть. Или это не Цыреторов? Когда началось заземление, многие ловчили как умели. Переодевались в женское, покупали медицинские справки или натурально себе вредили. По кодовому слову в чатах оформляли липовое обследование, улетали за границу на липовую операцию и не возвращались. На машинах ехали к дальним погранзаставам, где ещё по рассеянности или за деньги выпускали из страны. Кем угодно прикидывались и на каком угодно языке говорили, лишь бы уклониться от заземления, но это не всегда помогало. Вот Цыреторова сдала мать, которая потом вытягивала его сгоревшие руки и выла на земле у гроба.

Цыреторов с женой жили на квартире где-то в Чугунковском районе. Командировщики пришли по прописке в Октябрьский. Им открыла мать, и она могла сказать что угодно, а сказала, что сын переехал на Чугунку, продиктовала адрес, заодно назвала адрес в Малиновке, где у жены Цыреторова была дача и куда они подумывали перебраться, чтобы переждать заземление, даже место его работы назвала, чтобы уж наверняка. Считала, что сын, как и положено внештатнику с болячками, поедет в тренировочный лагерь плести противообвальные кольчужные сети или в худшем случае отправится в тревожную группу какого-нибудь тихого котла на окраине засечной черты, а его без подготовки отправили прямиком в красную зону сорок шестого котла рыть расширительную траншею.

Когда мать узнала, не поверила. Когда поверила, с невесткой написала жалобы в командировочный центр, в прокуратуру, бросила заявки на сайте Совета депутатов, главного инженера засечной черты, ответственного инженера сорок шестого котла и даже отправила возмущённое письмо инженеру котловой зоны. Ничего не добилась. Похудела до скелетных выступов и поседела – Андрей сам видел, потому что она работала учителем в младших классах и к ней тогда ходил Малой. Стала гулять по церквям и сильным бабкам, что-то вымаливать, заклинать. По слухам, начала общаться с птицами. Или это другая женщина? Мать Андрея, когда отец ещё не вернулся, тоже иногда придуривалась. С птицами не общалась, но могла сказать: «На балкон прилетела сорока. К чему бы? Надо понаблюдать», – и они с Андреем наблюдали. Получив эсэмэску, что сына переводят в обвальный корпус, мать Цыреторова немного успокоилась. Через месяц ей вручили гробовую карточку. Вот обо всём этом на парте, конечно, не написали.

Андрей перешёл к первому ряду и на первой же мемориальной парте увидел Егора Суховеркина. «ПОКА МЫ ПОМНИМ ЕГОРА»! Притворился, что никакого Егора нет. Знал, что Малой следом пойдёт перепроверять парты. С наигранным разочарованием уставился в окно на цветущие клумбы. Вскапывал их на летней отработке и всей душой ненавидел, как ненавидел физрука, который одним за банку краски засчитывал отработочные часы, а другим давал лишнего пинка, чтобы успели дополнительно отработать за тех, кто откупился краской. Андрей с одноклассниками сговорился в ноль вытоптать клумбы и завалить каким-нибудь дерьмом, чтобы воняло на весь школьный двор. Уже выбрали ночь, но двое слились. У них вернулись отцы. Потом слился ещё один, опять же из-за отца. Теперь вот у Андрея тоже вернулся отец. Всем как-то стало не до клумб.