Анна Гумерова, Валентина Сергеева
Я разожгу огонь

Худож. С. Дзюба

© Гумерова А., Сергеева В., 2025

© ООО ТД «Никея», 2025

Пролог

Старики рассказывали об этом так: в конце лета, вскоре после того дня, когда начинают печь хлеб из зерна нового урожая, один юноша заблудился в холмах. Быть может, после деревенского праздника, на котором парни хвастались, как водится, силой и удалью, он чувствовал себя особенно храбрым, а может быть, не обошлось тут без недобрых чар, но взбрело же ему в голову пойти вслед за черной птицей, которую он повстречал на окраине деревни. Птица была вроде ворона, только очень уж большая, и глаза у нее отливали золотом, вот он и подумал – не иначе как сторожит она где-нибудь на холме или в лесу чудесный клад. Теперь главное не упустить ее, дождаться, когда она сядет наземь, схватить и не выпускать из рук, пока не укажет птица дорогу к сокровищу. Птица, конечно, оказалась хитрее: перепархивала себе с камня на камень, с куста на куст, а потом, как стало смеркаться, взмахнула крыльями и улетела. Пешком за ней разве угонишься? Тут-то парень и смекнул, что попал в беду: места кругом незнакомые, солнце село, да еще и волки стали подвывать. Направо болото, налево овраг – некуда податься.

Испугался парень, стал кричать – вдруг отзовется добрый человек, выведет на дорогу? Вышла к нему из березняка девушка – видно сразу, что непростая: волосы черные, как вороново крыло, глаза золотом отливают, платье длинное, а за сучки не цепляется, подол словно сам по земле плывет. Спросила: «Как забрел ты в мои владения и зачем меня беспокоишь?» Юноша взмолился, чтоб вывела она его на тропу или дала приют до утра – худо человеку ночью без пристанища. Согласилась девушка, но сказала, что даром помогать не станет. Парень со страху клянется-божится, сулит ей стадо овец пригнать или лучшего отцовского быка. А девушка говорит: «Не надо мне твоих овец и быков, у меня в лесу свои стада. Сделай меня своей женой, тогда будешь жив». Парню девушка приглянулась, протянул он ей руку и обещался; тогда отвела она его к себе домой, и пробыл он там до рассвета, а поутру вернулся в деревню. Отец с матерью стали расспрашивать, где ночью был, да он как-то отговорился – мол, заснул после праздника в чужом амбаре.

День прошел, другой, там и год минул – и пришла в деревню прекрасная девушка, волосы черные, как вороново крыло, глаза золотом отливают. Не одна пришла – с ребенком на руках. Прямо в дом, где жил ее нареченный, явилась и сказала: «Прими своего сына, муж мой, пусть он растет среди людей». Отец с матерью испугались чуть не до смерти, а как опамятовались, сказали твердо: не будет того, неведомому отродью в деревне не место. Парень, может, и согласился бы взять ребенка, да против родительской воли идти не посмел. Только и сказал: «Иди своей дорогой, а что меж нами было – забудь, нет у меня ни жены, ни сына». Тогда уронила девушка на лицо ребенка две слезинки и предрекла обманщику великое горе. Тут вспыхнуло пламя в очаге и погасло, а когда зажгли свечу и осветили комнату, увидели, что пропала гостья вместе с младенцем, и следа не осталось.

Так и вышло, как она сказала: года не прошло, слег парень в горячке и помер, а за ним и мать с отцом с тоски по единственному сыну. Юноша-то был и смельчак, и красавец, и работник на все руки, и невесту ему подыскали, да вот не судьба.

Много лет с тех пор минуло, уж и забыли все о том. Да вот однажды, незадолго до того дня, когда пекут хлеб из нового зерна, налетела на деревню стая злых черных ворон. Не пришлось людям собрать урожай: истребили птицы все до колоска. Отгоняли их камнями и палками, многих убили, но всю стаю одолеть не смогли. Собрались тогда люди на сход, посудили и решили так: чем помирать голодной смертью, надо перебираться в другие края. Место это, видно, проклято, и не будет здесь удачи. Никто такого прежде не видал, чтоб вороны клювами колосья выдергивали и лапами в землю втаптывали. Так и не стало деревни, разбрелась вся. Теперь уж небось и дома повалились, поле кустами поросло. И памяти никакой не осталось!

В старину говорили: держи слово, кому бы ты его ни дал – человеку, зверю или жителю Холмов.

Глава I

В каменной лачуге, какие строят себе звероловы и пастухи, у огня сидел старик.

Лицо у него было морщинистое, цвета дубленой кожи. Жилистая рука, похожая на узловатый корень, лежала на рукояти посоха. Но среди седых волос, похожих на спутанную пряжу и спускавшихся почти до пояса, виднелись черные пряди. Старик был дряхл, однако сидел прямо и смотрел ясно. Старость не лишила его сил, хотя и оставила глубокие морщины на лице. Губы его беззвучно шевелились, и этим он тоже был похож на всех стариков, которые греются вечером у огня. Почти семьдесят лет он прожил в этой хижине в горах. И вот что странно – никто не застал его юношей или хотя бы мужчиной средних лет. Три поколения окрестных пастухов и звероловов помнили его стариком, как будто этот странный человек никогда и не был молод.

Дряхлели и умирали они сами, рождались и взрослели их дети и внуки. А тот, кто обитал в хижине у ручья, в конце узкой горной тропы, оставался все так же сед и так же прям. Пускай он и ходил, опираясь на посох, – это было больше для вида, чем по необходимости.

К нему привыкли, и никого уже не удивляло, что он не стареет. Все его считали колдуном и, встречаясь с ним в горах, боязливо уступали дорогу. Хотя хозяин хижины у ручья не был похож на других колдунов и отшельников. Он не лечил, не помогал советом, не предсказывал будущее, но зато и не трогал никого, не наводил порчу, не морил скот. Разве что любил пугнуть, если незваные гости подходили слишком близко.

Старик жил один. Сам собирал хворост, сам носил воду, сам себе стряпал на очаге. И надо сказать, в котле у него кипела вовсе не жалкая похлебка из кореньев. Охотой он мог бы добыть и оленя, но предпочитал кроликов и куропаток – такую добычу, которую можно поймать самому, не прибегая к оружию. В человеческом обличье он охотиться не любил.

Его мать была девой-птицей из свиты Королевы Холмов, а отец – смертным. Так появился на свет бессмертный перевертыш, получеловек-полуптица – Ворон.

Матери Ворона пришлось носить дитя в человеческом облике – ей ведь предстояло дать жизнь человеку, а не птице. Человеческое тело оказалось слишком слабым – после рождения сына она начала угасать. Ворону рассказывали: отец отрекся от него, едва увидел, и отцовы родичи прогнали мать с ребенком на руках из деревни. Предательство подкосило ее окончательно, оправиться она так и не смогла. Мальчика вырастили девушки из свиты Королевы.

Дикие вóроны не приняли бы полукровку как равного и не стали бы слушать. Зато у него хватило сил и сметливости, чтобы добиться уважения двоюродных братьев и сестер – ворóн. Среди них он и завел себе друзей. И спустя много лет, когда его стая сделалась велика и сильна, наконец отомстил за мать – навел воронью стаю на деревню и на корню истребил весь урожай.

Старик сидел, глядя на огонь, над которым в котелке булькала похлебка. Он даже не дрогнул, когда распахнулась дверь. Дохнуло холодом, и порог перешагнул рослый одноглазый молодец. Это был Ураган из свиты Короля. Ему пришлось пригнуться, чтобы не удариться о низкую притолоку. Старик невозмутимо помешал ложкой в котелке.

– Я за тобой, Ворон, – гулко сказал Ураган.

– Я знаю.

Брызнули искры, и появилась высокая светловолосая женщина – Гроза, сестра Урагана.

– Возьми с собой то, что сочтешь нужным, и пойдем, – приказала она. – Тебя ждут.

– Неучтиво торопить старика, который расположился поужинать. Я сегодня натрудился и проголодался, – ответил тот, к кому она обращалась.

Ураган и Гроза промолчали. Они неподвижно стояли у порога, пока старик неспешно хлебал суп и обгладывал птичьи косточки.

Король неспроста прислал за ним этих двоих. Их с Вороном разделяла давняя вражда, и, если бы он теперь заупрямился, Гроза и Ураган притащили бы его к Королю силой. Ведь именно из-за Урагана Ворон семьдесят лет назад оказался здесь, в горах… Отчасти он сам навлек на себя немилость. Ворон всегда был боек на язык, и его шутки не отличались добротой. На пирах, в присутствии Короля, он с удовольствием доводил Урагана до бешенства. Однажды тот особенно сильно вспылил и заметил, что негоже сыну смертного задирать нос перед жителями Холмов. Ворон был так оскорблен грубым напоминанием о своем происхождении, что немедля обратился в птицу и клювом выбил Урагану глаз. За это и поплатился: государь изгнал его из свиты, несмотря даже на заступничество Королевы.

Ворон, впрочем, не возражал: ему нравилось уединение. И вот он снова прогневал Короля.

Ворон закончил ужин и встал, опираясь на посох.

– Я готов.

* * *

– Сколько двоюродных братьев и сестер ты погубил ради мести? – спросил Король.

Старик поклонился, насколько позволила окостеневшая спина. Он ничего не ответил, но черных прядей в его волосах стало намного больше. В углу зала захлопали крылья, и на плечи ему опустились две вороны. Только тогда на губах старика показалась улыбка, как будто он встретил любимых друзей. В следующее мгновение вместо старика перед Королем оказался невысокий темноволосый мужчина: по человеческому счету еще молодой, худощавый, с упрямой складкой на лбу, в простой одежде охотника. Такой облик Ворон принимал при дворе Короля, если неудобно было оставаться птицей.

Почти до пола тяжелыми складками спускался черный плащ, заколотый на плече серебряной пряжкой в виде птичьего крыла. По шее змеился шрам – еще одно напоминание о бурных годах молодости. Когда-то Ворон сошелся в смертельном бою с вожаком стаи за молодую ворону по имени Морна. Тот вожак не уступал сопернику в силе: его кривые когти, похожие на рыболовные крючки, чуть не разорвали ему горло. И все-таки Ворон завоевал себе красавицу Морну и летал с ней два лета, пока ее не растерзал филин.

Ворон ненавидел филинов.

Король нахмурился и махнул рукой. По залу пронесся морозный ветер. С плеч Ворона сорвало плащ, сбросило друзей-ворон. Они хлопали крыльями и тщетно пытались справиться с бешеным напором этого ветра, швыряющего их, как пушинки.

Перед Королем стоял теперь юноша лет пятнадцати. По доброй воле Ворон не принял бы этот облик, но Король, очевидно, был в гневе и хотел напомнить ему, кто тут старший.

– Не шути со мной, Крылатый, – предупредил Король, опуская руку.

– Ты будешь судить меня? – спросил тот.

– Не знаю, Ворон, – искренне ответил Старейший. – Объясни, зачем ты выгнал людей из деревни? Зачем лишил их хлеба и крова?

– Я отомстил тем, кто нарушил слово. Тем, кто выставил за порог женщину с ребенком. Если бы моей матери нельзя было вернуться в Холмы, если бы ее не приняли при дворе Королевы, она умерла бы под открытым небом, а меня, наверное, растерзали бы волки! Она и так жестоко поплатилась за то, что связалась со смертным, а люди еще и приблизили ее смерть! Их следовало проучить. Зачем ты за них заступаешься? Справедливо ли это?

– Человека, который был виноват перед твоей матерью, судьба давно покарала за обман. По-твоему, этого мало?

– Зачем ты за них заступаешься? – упрямо повторил Ворон. – Это было мое дело.

Король вновь вскинул руку, и Ворон замолчал. Спорить со Старейшим можно было лишь до поры до времени. В гневе владыке Холмов ничего не стоило метнуть в ослушника копье. От такого не оправился бы даже Ураган, а уж тем более Ворон.

– Наказание и месть должны быть соразмерны преступлению, – произнес Король. – Ты бы понимал это, будь ты полностью фаэри. Будь ты до конца человеком, ты бы тоже это понимал…

Он помолчал и наконец выговорил:

– Ты человек, хоть и не полностью. Ворон хрипло и отчаянно каркнул:

– Я Ворон!

– Ты сын человека! Ворон опустил голову.

– Моя вина, что я позволил растить тебя здесь, а не подыскал тебе приемных родителей среди смертных, – продолжал Король. – Если бы ты вырос среди своего народа, ты не презирал бы людей.

– Я их не презираю. Мне нет до них дела.

– Ты их не знаешь.

– Да. Разве это преступление? Король вздохнул.

– Послушай, Ворон. Ты наказал тех, кто этого не заслуживал. Ты наслал голод на деревню, которая давно расплатилась за то, что сделал твой отец. Тот, кто имеет большую силу, не должен действовать впопыхах. Мало того что ты расправился с людьми – ты и собственных друзей не пощадил, погубил половину стаи, лишь бы добиться своего! Ты говоришь, что тебе нет дела до смертных – но тебе и до нас нет дела.

– Не вы ли, – тихо спросил Ворон, – твердили мне с детства, что я – не вашей крови?

Он снова каркнул, и над его головой несколько раз хлопнули крылья. Друзья не решались приблизиться. Они боялись гнева Короля, но все-таки давали понять: мы здесь, рядом.

– И что теперь? – спросил Ворон.

– Ты уйдешь к людям. Довольно одиночества, Крылатый. Живи среди людей. Тебе нужно учиться.

– Это навсегда?

– Пока я не решу иначе.

Ворон хлопнул себя ладонью по груди:

– Ты пошлешь меня к смертным… в этом обличье? – поинтересовался он, не скрывая неприязни. – Я приду к ним мальчишкой, недостойным уважения? Позволишь ты мне повзрослеть и набраться сил, владыка?

– На твой первый вопрос я отвечу – да.

– Мне… – Ворон нагнулся за упавшим плащом, скрывая внезапно подступивший страх. – Мне придется отказаться от Даров фаэри?

– Да, но не вполне. Сделать тебя обычным человеком я не могу – зато могу ограничить в Дарах. Трижды за то время, пока ты будешь жить среди людей, я позволю тебе превратиться в птицу. И пробыть ею ты сможешь лишь один полный день. Используй этот Дар только при крайней надобности.

– А если я сделаю это в четвертый раз, что будет со мной?

– Тебе не нужно этого знать, Ворон.

– Ты жесток, Старейший.

– Нет, я мудр. Кроме того, можешь просить – я выполню три твоих желания. Подумай хорошенько, что тебе нужно.

– Оставь мне умение разговаривать с птицами.

– Нет, Ворон, нельзя. Ты злоупотребил этим умением, чуть не погубив стаю. Твои родичи впредь не должны гибнуть из-за тебя.

Крылатый криво улыбнулся.

– Я уже истратил зря одно желание?

– Нет. Проси, – великодушно сказал Король.

– Позволь моим друзьям навещать меня хотя бы иногда.

Он поднял голову, и одна ворона спустилась к нему на плечо. Чуть помедлив, к ней присоединилась вторая.

– Позволяю. Что еще?

– Дай мне оружие.

– Ты получишь меч, если хочешь.

– Да, хочу.

– Что еще?

Ворон ненадолго задумался.

– Дай мне умение понимать человеческие шутки. Насколько я знаю людские обычаи, это может оказаться полезным.

Теперь уже Король не сдержал улыбки.

– Да будет так. Прими свое человеческое имя, Бреннан, сын Бро́наг.

И в третий раз Ворон издал короткое злое карканье.

– Ты обрекаешь меня на смерть, государь.

– Нет, Бреннан. Я обрекаю тебя на жизнь.

Глава II

Сначала нужно было пройти по длинной тропе меж холмов. Потом – миновать вересковую пустошь, на которой торчали остроконечные белые валуны, похожие на волчьи зубы. Потом – не ошибиться на развилке и не угодить в топь. Путник, преодолевший все эти препятствия, рано или поздно увидел бы на высоком скалистом утесе шотландскую деревню Скару. С трех сторон она была неприступна: отвесные скалы не раз отбивали у недобрых людей охоту лезть на приступ. С четвертой стороны находились ворота, к которым можно было подойти лишь поодиночке. Там всегда стояли караульные. Нападающие понесли бы немалый урон, если бы решили прорваться в Скару по этой узкой тропе. Когда-то ее проложило русло горного ручья, а человеческие руки сделали еще теснее и опаснее.

За воротами стояли два десятка крытых соломой и дерном хижин, наполовину утопленных в землю. Посередине высился просторный дом князя, сложенный из круглых сланцевых плиток, под треугольной крышей. В западном конце поселка, в том единственном месте, где природная стена утеса была чуть более пологой, стояла надежная каменная ограда. Вот как выглядела крепость Скара, обиталище клана Макбрейнов.

Здесь жили воины, охотники и пастухи. Жители пасли овец, собирали в холмах за воротами сушняк на растопку, выращивали ячмень в укрытой от ветра лощинке. Женщины и дети ходили за ягодами и кореньями, мужчины приносили рыбу и мясо. Каждый мальчишка в Скаре силками или пращой мог добыть кролика. Каждая девочка знала, как сварить похлебку из кореньев и трав, чтобы семья не осталась голодной, если охота не удалась. Мужчины строили дома, ковали котлы, тачали сапоги, вырезали из дерева посуду и колыбельки, в которых их жены баюкали детей. Женщины ткали, шили и украшали одежду, пряли. Руками они сучили нитку, ногой качали резную люльку, напевали, да еще присматривали за едой на очаге, чтобы похлебка не выкипела. Даже пятилетние дети умели ловить на отмелях проворных крабов и отковыривать от камней съедобные ракушки. И все твердо помнили, что вечером, едва начнет темнеть, обитателям Скары надлежит укрыться под защитой ворот и утесов.

В сумерках пастухи собирали овец в загоны, поближе к дому. Охотники возвращались в поселок. Женщины, которые забрели далеко в поисках кремней или сладких ягод, торопились обратно, хотя бы и с пустыми руками. Ну а те, кого ночь настигала под открытым небом, не отходили от огня и не выпускали из рук оружие. Кроме недобрых людей и хищных зверей в холмах и на пустоши водилось всякое. Никакое оружие не помогало, если страннику не сопутствовали удача и покровительство народа Холмов. Не доживет до рассвета тот, кто встретится с темными злыми духами – Неблагим двором. Да и Благой двор, возглавляемый Королем, не всегда расположен к тем, кто бродит по ночам.

Зимой в хижинах допоздна засиживались при свете очага. Иногда в один дом сходились чуть ли не все жители Скары. Дело находилось каждому: в Скаре не привыкли сидеть сложа руки. За работой пели песни, рассказывали сказки или просто так балагурили, перебрасываясь словами. Если вдруг наступала тишина, люди тревожно прислушивались, не раздадутся ли за дверью чужие шаги. Долго молчать никому не хотелось. Поэтому они поскорей затягивали новую песню или начинали следующую историю.

Дети сидели у материнских колен и слушали раскрыв рот… Иной раз какая-нибудь древняя старуха, сморщенная и недобрая, принималась шепотом рассказывать о тех, кто выходит ночью из холмов или проносится в небе над пустошью. Упасите боги заплутать в темноте или встретить на дороге черного пса с огненной пастью – не сносить головы несчастному путнику! От очередной истории о таком бедолаге мороз продирал по коже и детей, и взрослых. Рассказчица, зловеще покачивая головой, шепелявила: «И что с ним сталось, я вам и сказать не могу» – и тогда взвизгивали не только малыши, но и взрослые девушки. Женщины ахали и потом наперебой просили бабку не рассказывать больше таких страшных вещей.

Недаром над дверями хижин висели железные подковы и ветки рябины – того и другого, по слухам, боялись незваные ночные гости. И мало кто решался отведать горячего хлеба, только что вынутого из печи, или начать в доме новое дело, не поставив в углу миску с молоком. Все знали: иначе обиженный домовик изведет мелкими пакостями. Ну а девушка, оставившая на ночь кудель на прялке, нередко получала от сердитой матери колотушек. Ведь поутру такая кудель обычно никуда не годилась – проказливые духи сбивали и спутывали ее, а заодно и пряхины волосы.

Все знали, что случилось с ленивой Морэг из Комханна, у которой хватило смекалки зазвать к себе горных гномов. Она поручила им всю домашнюю работу, посулив в уплату много вкусных горячих лепешек. А вот избавиться от волшебных коротышек у нее ума не хватило. Бедняжка Морэг целый день и целую ночь не покладая рук пекла для гномов лепешки. Она извела два мешка муки и уже падала с ног от усталости, а гномы все покрикивали: «Есть хотим, есть хотим!» Повезло девице: на заре запел петух, и маленькие человечки исчезли. А если б не испугались они пения петуха, кто знает – может быть, и утащили бы гномы глупую Морэг и до скончания века заставляли бы стряпать где-нибудь глубоко под землей.

Ночью к самому порогу домов подходили странные существа с горящими глазами. Порой было слышно, как кто-то то ли чесал бока о каменную кладку, то ли искал вход, то ли точил оружие. В холмах и на пустоши подвывало и попискивало. А иногда путники даже днем слышали странную музыку и пение, разносимое ветром, то веселое, то заунывное. Умные люди тогда ускоряли шаг. Редкие смельчаки задерживались, чтоб своими глазами поглядеть, кто же это поет и играет. Зря, конечно. Почти все они пропадали без вести или возвращались к людям спустя много лет, обезумев от долгих скитаний в недрах земли.

Вот, например, Черный Дугальд из Мохлина, которого в Скаре хорошо помнили старики. Его пятнадцать лет кряду считали погибшим. Так вот, Черный Дугальд вернулся неизвестно откуда – рассказывал потом, как жил в волшебном королевстве. В великолепной подземной зале его, мол, принимала сама Королева фаэри – так он ее называл – и он пил с нею чудесный мед и танцевал под звуки невидимых арф. Ему верили и не верили. Но где-то же, в конце концов, носило Дугальда целых пятнадцать лет! Дугальд тосковал по своей Королеве и волшебному меду, который пил под землей. Недаром зачах и помер с тоски, прожив среди людей совсем недолго…

В Скаре слушали и длинные-длинные истории – о королях, воинах, колдунах, чудесных зверях, волшебном оружии. В этих историях речь шла о давних-предавних временах. Поэтому рассказывать их, не путаясь и не ошибаясь, могли только мудрые люди – главным образом, конечно, бродячие барды. В Скаре, как и в любом другом поселке, бардов принимали с почетом и сажали по правую руку от князя за пиршественным столом. Залучить к себе на зиму барда, уговорить его остаться до весны считалось делом чести и счастливым предзнаменованием.

Уже совсем стемнело, когда к дозорным, стоявшим у ворот Скары, явились припозднившиеся пастухи. Обычно они давали знать о себе короткими возгласами, похожими на птичьи вскрики. В этот раз еще издали дозорный Энгус услышал злобное ворчанье пастушьих псов.

– Они кого-то ведут с собой, – сказал молодой Дункан.

– Знаю, – буркнул Энгус.

Он не желал признаваться, что давно уже не так зорок, как прежде. А после удара дубинкой, полученного в стычке с сыновьями хромого Маккормака, начал слабеть и слух. Энгус не только не разглядел в сумерках бредущую за пастухами фигуру, но и не сразу расслышал рычанье собак. Не боясь хозяйской дубинки, они ворчали – глухо и настороженно.

«Молодчина парень… держит ухо востро, не зевает. Хороший воин из него растет». Энгус подумал: еще два-три года, и юноша окончательно заменит его у ворот Скары. Дункан будет расставлять дозоры и вести разведку, а он, Энгус, сын Алана, отправится греть больные кости у очага и слушать, как врут о былых подвигах другие старики. В добрый час он взялся когда-то учить воинскому делу мальчишку-сироту, хотя и случилось это после того, как он потерял в бою двух родных сыновей. Самому Дункану, однако, было еще рано знать, что Энгус готовил его себе в преемники. Старик уже мысленно примерялся, как бы поторжественней в должное время обставить эту церемонию.

Но сейчас Энгус ворчливо продолжал:

– Слышишь, так иди отпирай… ну?!

Старший пастушонок, лохматый, на ходу чинивший кожаную петлю пращи, кивком указал на едва различимую в потемках фигуру. Гостя пошатывало. То ли он устал, то ли был нездоров, то ли его успели подрать собаки.

– Вот… привел. Говорит, заплутал.

Чужак – темноволосый, остролицый, с недобрыми черными глазами – был еще юн, вряд ли старше пятнадцати зим. Он стоял сгорбившись, точно нахохлившись, и придерживал правой рукой левую. Набрякший от дождя бурый плащ был схвачен на плече серебряной пряжкой в виде птичьего крыла. На шее висела на шнурке алая бусина – то ли ягода, то ли капля крови. От любопытных взглядов незнакомый юноша не смущался – не хмурился и не отворачивался. Он их как будто не замечал.

– Как тебя зовут? – спросил Дункан.

– Бреннан, – ответил чужак; помолчал и добавил: – сын Бронаг.

– Откуда ты?

– Из Ирландии.

– Далеко залетел.

– Бывает и дальше.

– А куда идешь?

– Никуда… Все равно.

«Изгнанник, что ли? – подумал Энгус. – Пес его знает, с кем свяжешься… Не слишком ли юн, чтобы стать убийцей? Впрочем, бывает всякое. Говорят, что хромому Маккормаку шел двенадцатый год, когда он впервые убил человека… Хотя вернее всего, отец этого мальчишки кого-нибудь зарубил, и теперь он спасается от кровной мести».

– От чего ты бежишь? – напрямик спросил он.

Повсюду – в горах, в холмах и на побережье – на такой вопрос отвечают честно. Те, на чью добрую волю странник вынужден положиться, обычно бывают милостивы, если на чужаке нет крови их родичей и друзей. Гость получит и ночлег, и пищу, и защиту, если нуждается в них. Если же он не просит ни о чем, его отпустят с миром, больше не расспрашивая.

И Бреннан ответил:

– Я ни от чего не бегу. Не бойся.

Он поморщился, прижимая к груди руку. Энгус решил, что дальнейшие расспросы подождут.

– Отведите его к Иннесу кто-нибудь.

– Иннес ушел в Мелду, там кого-то бык забодал. Раньше утра не вернется, – сказал Дункан. – Один Гильдас дома.

– Ну так к Гильдасу отведи! А ты, Рэналф, сходи к князю.

На этом суровость с лица Энгуса как рукой сняло. Свой долг он выполнил, а странник был ранен, слаб и слишком юн, чтоб долго терпеть лишения. Повернувшись к Бреннану, старик снисходительно спросил:

– И как тебя угораздило? Пастушата заговорили разом:

– Это он на старой вырубке… Наверно, за Лысым холмом с тропы сошел, она там – надвое. Одна к жилью, а другая туда. Чуть не убился…

Бреннан ушел вместе с Дунканом, а Энгус стал расспрашивать мальчишек. Те рассказали, что наткнулись на чужака в сумерках, услышав, как кто-то кричит из ложбины в холмах. Пастушата побоялись злых духов и не рискнули лезть в туман. Они велели выходить на голос, и путник кое-как выбрался на тропу. Оказалось, что незнакомец сбился с дороги еще засветло, забрел на старую заболоченную вырубку, долго путался там, попал ногой в затянутую мхом промоину и с размаху ударился плечом о пень. Когда смерклось, он заметил на дальнем утесе огоньки селения, а потом услышал в холмах голоса и стал звать на помощь. Пастушеские косматые псы приняли путника неласково. Они злобно захрипели и принялись обходить его с двух сторон, как волка. Пришлось отгонять их камнями. Пастухи разрешили чужаку идти следом за ними до жилья, только не подходить слишком близко, чтоб собаки не искусали.

Бреннан оказался неразговорчив. Вот и шагая рядом с Дунканом, на все вопросы он отвечал коротко и как будто сердито. Дункану хотелось разузнать побольше про Ирландию, откуда захаживали порой веселые рыжеволосые, зеленоглазые молодцы. Но Бреннан помалкивал, и Дункан наконец неохотно успокоился. Про себя он решил, что, наверно, этот угрюмый чужак вовсе и не ирландец, а так себе, бродяга без роду без племени. Таких немало болтается по дорогам в неурожайный год.

Дункан постучал в дверь небольшой каменной хижинки. Возле нее на деревянной раме, на какой обычно сушат звериные шкуры и вялят рыбу, висели длинные связки трав. Бреннан отстал на шаг, растер листок между пальцами, понюхал. Травы здесь пахли иначе и ночь звучала по-другому.

– Гильдас, ты спишь? Помощь нужна.

В доме стукнули кремнем, зажигая светильник.

– Кто такой Гильдас? – негромко спросил Бреннан, едва ли не впервые нарушив молчание.

Вместо Дункана ему ответил мальчик, появившийся на пороге с масляной плошкой в руках:

– Лекарь.

Дункан усмехнулся.

– Дорасти сперва. Покуда сын лекаря.

В хижине было небогато. Очаг посередине, скамья, лежанка в углу, ларь для зерна, незатейливые полки из каменных плиток. Войдя, Бреннан опустился на скамью, потянулся левой рукой к застежке плаща. Вся его одежда, в темноте казавшаяся черной, на свету оказалась бурой, как и плащ – цвета палой осенней листвы. Она сидела как-то неладно, точно не на него была шита. Больше всего гость, съежившийся от боли и от холода, походил на сверток тряпья или на взъерошенную мокрую птицу. От прикосновения Гильдаса он вздрогнул, отстранился и с какой-то неожиданной злобой произнес:

– Я сам.

Гильдас кивнул и встал, сложив руки на груди: сам так сам. Бреннан стал возиться с застежкой, но тут же охнул и перегнулся чуть ли не вдвое, баюкая больное плечо. Сын лекаря подступил еще раз. Он помог гостю снять плащ и вытащить руку из рукава. Бреннан больше не сопротивлялся. Он сидел не двигаясь и даже почти не морщился.

– Отец придет утром, – сказал Гильдас. – Дай я посмотрю, что там такое. Я умею, не бойся.

Бреннан молча пожал плечами. Точнее, одним плечом: шевелить вторым было слишком больно.

Вправив кость и наложив повязку, Гильдас раздул угли в очаге. Он поставил котелок на огонь, развел в воде мед, добавил пряных трав. При свете очага стало видно, что юноша крепок, хотя и невысок ростом. Только по голосу он казался младше Бреннана.

Гость по-прежнему сидел неподвижно, сдвинув плечи, словно никак не мог согреться. Смотрел куда-то в одну точку, склонив голову набок. Гильдас сначала не понял куда… Стена как стена, ничего на ней особенного.

– Рябина-то засохла, – наконец произнес Бреннан.

– Что? А…

Гильдас вытянул руку, пошарил на полке над входом… Под пальцами что-то зашуршало, закрошилось. Он вытащил веточку рябины – совсем сухую, ржавого цвета. Листья свернулись от старости в трубочку. Рябину забыли там уже давно, наверно, с тех пор, как Иннес начертил над дверью крест. Как Бреннан ее углядел? Заметить веточку на полке было невозможно не только сидя, но и стоя.

– Ну, вы скоро там? – спросил Дункан. – Я сведу его к князю. Князь должен знать, кто ночует в Скаре. И рассудить, не будет ли от него вреда.

– Пусть сначала выпьет меду. И ты, Дункан, выпей, а то, наверное, продрог в дозоре.

Дункан ухмыльнулся и заметно подобрел.

– Есть такое дело…

Бреннан разомкнул посеревшие губы:

– Мне нечего предложить в уплату.

Дункан и Гильдас переглянулись. Хриплый и отрывистый голос гостя всякий раз звучал так неожиданно, что они невольно пугались.

– Мне ничего и не нужно, – ответил Гильдас. – А мой отец не вправе требовать с тебя платы, раз ты не застал его дома.

Бреннан помолчал.

– Чего захочет в уплату ваш князь, если позволит мне остаться здесь? Дункан решительно встал.

– А об этом ты спросишь у него сам.

* * *

– Что ты умеешь делать? – поинтересовался князь Макбрейн. Юноша ответил не сразу.

В общем зале пахло дымом, шкурами и жареным мясом. Сидя на скамьях вокруг деревянных столов, пировали и горланили дружинники Скары. Старый князь был крепок, как дуб, весь желто-смуглый, изрезанный морщинами. Бреннан стоял под его тяжелым и пристальным взглядом и не спеша осматривался.

Князь подумал, что повадки у мальчика странные: все, что было вокруг, он рассмотрел, повернувшись боком, сначала одним глазом, потом другим… Зато гость был не пуглив и не торопился с ответом. Это князю понравилось – болтунов он не любил.

– Может быть, на родине тебя обучали искусству барда? Или ты носил копье за каким-нибудь знатным воином? – подсказал он.

– Нет, – честно ответил Бреннан. – Я умею добывать себе пропитание охотой, но сейчас я болен и слаб. Я никогда не был рабом и слугой, и, надеюсь, ты не поручишь мне дела, которое меня унизит.

Князь испытующе взглянул на него. «Уж не сын ли это одного из ирландских королей?»

– Сочтешь ли ты унизительным, если я велю тебе зарабатывать свой ужин, ухаживая за тем, кто стар и немощен?

И вновь Бреннан ненадолго задумался. Наконец он сказал:

– Нет. Не сочту.

Он стоял прямо, не кланяясь, и князь не выдержал:

– Ты рожден на троне?

– Нет. Но не рожден и на соломе. Мой отец кормился трудом своих рук, однако моя мать была хорошего рода и служила одной знатной женщине. Я воспитывался в ее доме.

«Теперь понятно, – подумал Макбрейн. – Незаконный ребенок. Когда он подрос, обе семьи захлопнули перед ним дверь и велели искать счастья, где сам хочет. Пахарям не нужен белоручка, а знатной семье – напоминание о том, что их родственница связалась с простолюдином. И все-таки, почему он не остался на родине, почему не попытал счастья при королевском дворе?»

– Ты слишком смело держишься для того, чей отец не носит корону, – сухо заметил князь. – В чужом доме принято кланяться хозяину и благодарить за гостеприимство.

Только тогда Бреннан склонил голову.

– Не сочти меня невежей, князь. Я рос в уединении и не знаю ваших обычаев.

– Обычаи в Ирландии так отличаются от наших? Гость поклонился вновь, как будто не найдя ответа.

«Э-э, дружок, ты, кажется, не так прост. Или ты перешел дорогу законным наследникам и бежал, спасаясь от чужой зависти, или решил отомстить родным за небрежение. Кто знает – может быть, тебе это и удалось… Судьба порой благосклонней к юношам, чем к взрослым мужчинам».

– Если ты свободнорожденный и никогда не был рабом или слугой, я буду рад видеть тебя здесь, Бреннан, сын Бронаг, за нижним столом, где сидят твои сверстники, – сказал князь. – А когда ты придешь в силу и станешь настоящим воином, у тебя будет возможность доказать, достоин ли ты по заслугам места вблизи меня.

Бреннан, сын Бронаг, поклонился в третий раз.

Глава III

Бреннана поселили в хижине у старика Грейга и его жены Айли. Те, одинокие и дряхлые, обрадовались постояльцу. Конечно, сначала они поворчали для порядка: куда это годится, брать в дом чужака не гостем, а нахлебником. Кто его знает, к каким разносолам и к какой постели он привык. Чего доброго, не угодишь. Тогда он обязательно посмеется и над бедной лачужкой, которую строил Грейг еще в молодости, и над простыми пресными лепешками, которые ели старики. Айли пекла их всю жизнь: сперва отцу и братьям, а потом мужу.

Бреннан, впрочем, не думал смеяться. Он держался учтиво и, казалось, был рад и лепешкам, и кореньям, и обрезкам мяса. По вечерам их приносил из княжеского дома какой-нибудь мальчишка. Пока чужак не доказал, что достоин места за общим столом, его кормили остатками, из милости. Так кормят странников, больных и безродных. Правда, хватало и остатков: Скара не голодала.

У самой Айли теперь доставало сил только на лепешки: старуха почти не вставала. Когда старики совсем ослабели, одну-единственную козу и трех кур пришлось отдать соседке. Зато уж та не забывала Грейга и Айли: приносила то свежее яичко, то чулки из козьего пуха. Больше всего старуха, не привыкшая сидеть без дела, горевала по своей любимице хохлатке. Однако, поплакав, она махнула рукой: «Без скотины в доме чище будет, да и хлопот меньше. А то больно возни много».

Поутру, охая и едва шевеля больными, иссохшими ногами, Айли подымалась. Она нарочно устроила постель возле самого очага, чтобы не ходить далеко. Старуха толкла в ступе зерно, месила тесто, пекла лепешки на горячем камне и снова ложилась… Бреннан как-то предложил помочь, но хозяйка замахала на него руками: «Нельзя, нельзя!»

– Гейс[1], – коротко сказал слепой Грейг, сидевший у очага.

Бреннан понял: в этом доме хлеб пекла одна только хозяйка. Кто знает, что случится, если за ступку возьмутся чужие руки?

– Что будет, когда твоя жена умрет? – спросил он.

– Я тоже умру, – спокойно ответил Грейг.

– Наверное, ты радуешься, что твоя смерть не за горами. Что за удовольствие жить слепым и слабым?

– Когда-то я был силен и крепок, – сказал Грейг.

– Мы пережили четверых детей, семерых внуков и любимую правнучку, – подхватила Айли. – Рада ли я, что скоро умру? Рада. Одни говорят – на небе, другие – внизу, под землей, но я свижусь с ними.

– И ты не хотела бы жить вечно? Айли усмехнулась.

– Посмотри вокруг. Что в мире бессмертно? Даже камни меняют облик с годами. Ты бы хотел быть камнем?

– Да, – сказал Бреннан. – Камень не знает горя и болезней.

– А я бы не хотела. Камень терпит снег и ветер и не может стронуться с места.

– Если ты с радостью ждешь смерти, я могу сделать тебе такой подарок.

– Ты убийца?

– Нет.

– Тогда не предлагай мне то, что ты не имеешь права дарить. Я подожду, ничего. Осталось не так уж долго. Старики знают, когда придет их срок.

Дел у Бреннана было немного. Поутру он топил очаг, приносил ведерко воды для Айли, чинил ограду, если из нее от старости вываливались камни, потом садился с Грейгом за работу. Грейг вырезал из дерева незатейливую посуду – миски, плошки. Точнее, теперь сначала он указывал Бреннану, как разметить и обстругать чурбачок, а затем брался за дело сам. Старик доводил вещицу до ума – шлифовал ее куском пемзы и достругивал маленьким ножичком, который держал не за рукоятку, а прямо за лезвие. Несмотря на слепоту, орудовал им Грейг умело и ловко, хотя и неспешно. Нехитрую науку Бреннан освоил быстро. Заготовки у него выходили грубоватые, особенно поначалу, но вполне сносные.

В это время он много думал. О том, чему ему нужно научиться, если он надеется вновь вернуть милость Короля. Старейший был умен! Он знал, какое наказание окажется самым чувствительным. Он догадался не просто запереть Бреннана в человеческом теле, но и лишить сил; он даже не позволил ему стать взрослым мужчиной и воином, достойным уважения. Теперь повелитель птиц стал слабее тех, на кого всегда смотрел как на пыль под ногами. Король вынудил Крылатого с благодарностью принимать от людей помощь и хлеб… Если бы его не выручили пастухи на вырубке, может быть, он погиб бы там. Если бы мальчишка – сын лекаря не вправил ему плечо, он остался бы жалким кособоким калекой, вынужденным просить милостыню, чтобы не умереть от голода. Как смеялся бы над ним тогда Ураган! И без того Бреннан был вынужден рассчитывать каждый шаг, укрощать свои желания и сдерживать гнев. Каждую минуту он с болью вспоминал о том, что за спиной у него больше нет крыльев.

Он сделался беспомощнее смертных. Бреннан думал – и почти всегда молчал.

Иногда он хотел покончить со всем разом – выйти ночью на пустошь, где бродили голодные волки, или броситься в море с утеса. Люди с их бессмысленными разговорами, грязными жилищами, шумом, глупыми песнями и странными нуждами были ему ненавистны. Их точили болезни, и у Бреннана это вызывало особое отвращение. Князь, лучший воин Скары, был крепче остальных, но и он сильно страдал от прежних ран и подступающих старческих недугов. Ни один человек не оправился бы от такой раны, какую некогда получил Бреннан в бою за красавицу Морну. Тело у людей заживало медленно, а шрамы не сходили вовсе. Еще их постоянно мучил голод или жажда. Бреннану казалось, что люди непрерывно хотят есть и пить, совсем как животные. Он страшно удивился, когда понял, что теперь сам не может долго обходиться без пищи! И более того – тело юноши как будто требовало ее постоянно… Бреннан не находил у людей ничего хорошего.

Убранство их домов было безобразно, одежда вечно обтрепана, ноги в грязи. Украшения никуда не годились по сравнению с теми, что носили девушки из свиты Королевы. На краткий миг его внимание привлекла юная Мэрид, дочь Бригта: ей сравнялось тринадцать зим, и издалека она, светловолосая и сероглазая, походила на деву фаэри. Но стоило ей стать рядом и заговорить, как Бреннан отвернулся от нее с презрением. Рядом с девушками из народа Холмов бедная Мэрид казалась дурнушкой. Непонятно было, отчего соперничают за нее местные мальчишки. Особенно лез из кожи вон чумазый Бойд – однажды приятели даже увидели, как он тащил за ней бадью с водой, и осыпали его жестокими насмешками. Энгус вразумил мальчишек, строго сказав, что мужчине вовсе не постыдно трудиться по хозяйству; только несмышленые дети удирают со двора играть, вместо того чтобы нарубить дров и наносить воды. Бойд с тех пор задрал нос – как же, его назвали мужчиной. «И все-таки, – думал Бреннан, – разве Бойд мог подарить Мэрид белого как снег коня или драгоценный венец, прекраснее которого нет на свете?»

Когда люди пели, Бреннан едва сдерживался, чтобы не вскочить и не броситься прочь из дома. Он думал, что даже волки воют приятнее. И эти нестройные выкрики под сиплый стон дудки или бренчанье струн люди смеют называть пением! Бреннан вспоминал нежный голос Королевы, который разносился меж холмов под звуки арф. А если Король запевал охотничью песнь, его голос летел меж небом и землей, как звон литой стали.

Бреннан усмехался украдкой, и в то же время ему хотелось плакать.

А какие глупости люди болтали, когда рассказывали о случайных встречах с Иным народом… Иной народ – так они называли Короля, Королеву и их свиты. Бреннан молчал, не вмешивался – чтобы не выдать себя. Он думал: пускай люди тешатся. Что им еще остается? Их похвальба не опасна, а смешна. Пусть себе считают, что обладают какой-то властью над жителями Холмов. Пусть думают, что способны призывать их по собственному желанию и подчинять своим законам. Им невдомек, что на самом деле это фаэри снисходят к ним, если пожелают. Королеве случалось забавляться человеческой музыкой, но лишь по своей воле…

Люди ничего не знали. А власть они имели разве что над неуклюжими произведениями своих рук – плошками, табуретками, котелками, прялками. И даже здесь они боялись шалости домовиков, ведь тогда эта грубая утварь перестала бы им подчиняться. Людей охранял только собственный страх. Они оставались целы и невредимы, пока соблюдали извечные законы жизни.

Эти законы были просты и всем известны. Человеческие дети узнавали их с младенчества, раньше, чем учились говорить. Не выходи ночью на перекресток. Не оставляй на столе два скрещенных ножа. Не забывай запереть дверь, когда стемнеет. Не оставляй пряжу на ночь. Не выплескивай воду за порог в субботу. Держи за притолокой ветку рябины или кусок железа.

Бреннан думал: люди не знают подлинной свободы. Они всего боятся – зверей, темноты, друг друга. У них нет Даров. Нет бессмертия или хотя бы долголетия. Нет телесной крепости и здоровья. Нет даже тех мелочей, которые по-настоящему отличают низших от высших, младших от старших, вроде умения видеть в темноте или понимать язык птиц. Как они вообще могут жить в своем убожестве и слабосилии… и в такой грязи?

Бреннан, раньше никогда не пачкавший рук в золе и в навозе, не смеялся над людьми только потому, что законы гостеприимства, которые соблюдают и хозяева, и гости, обязывали его молчать. Как-никак Скара приютила его, поэтому следовало прикусить язык.

Король при расставании не сказал Бреннану, что будет, если он пожелает расстаться с человеческим обликом раньше времени, сведя счеты с жизнью. Король ничего не сказал… но наверняка разгневался бы. Он отправил Крылатого к людям жить, а не умирать.

Хорошо, если Король примет его дух и вернет Крылатому прежний облик… А если не сможет? Фаэри не властны над тем, каким путем люди идут после смерти. Неужели ему предстоит вечно скитаться в виде бесплотной тоскливой тени, которая пугает путников на болотах? Или, еще хуже, вдруг он превратится в отвратительного слуа – живого мертвеца?

И тогда Бреннан решил: так уж и быть, он готов учиться. Готов терпеть людей и принимать от них пищу. Ведь кормят же они ловчих птиц, привязанных к насестам. Он даже перестал кривиться от насмешливых взглядов. О, каким неумехой, наверное, казался жителям Скары этот будто бы ирландский чужак! Он ведь не был воином, охотником или мастером. Так себе, мальчишка-приемыш, которого они взялись кормить и обихаживать из милости…

Король был мудр. И поэтому Бреннан решился терпеть и ждать – лишь бы ему позволили вернуться. Хоть когда-нибудь.

Вернуться туда, где Бреннану не позволяли забыть, что он – сын смертного (а значит, хуже и ниже остальных). Туда, где из прихоти у него отняли крылья. Где запретили быть тем, кем он был всегда. Где ему не оставили никакого выбора. Не оставили вообще ничего, кроме безграничного отчаяния…

Однажды под вечер к Грейгу и Айли зашел рыжий Дункан. Пожелав старикам здоровья и спокойного сна, он обратился к Бреннану:

– Князь удивляется, отчего тебя до сих пор не было видно в его доме. Ты носишь оружие и уже достиг тех лет, когда мальчик становится мужчиной. Твои сверстники охотно бывают на княжеских трапезах. Князь чтит славных воинов, но не обделяет и юношей, которые еще не совершили ни одного подвига.

Дункан не так давно сам сидел вместе с юношами за дальним столом и теперь был не прочь намекнуть, что в Скаре его уже считают отличным воином.

Бреннан удивленно поднял бровь.

– Меня не звали. Дункан усмехнулся.

– Неужели правду болтают, что ты сын ирландского короля? Ты пришел к нам в Скару, а не мы к тебе. Князь приглашает на пир только тех, кому хочет выказать особое почтение. Остальные сами приходят и просят их принять. Ты что думаешь, князь будет первым кланяться мальчику, который ничем еще не успел себя прославить? Ведь ты здесь никому не известен. Хоть ты и явился с оружием, но, может, и не умеешь с ним обращаться.

– Я приду к князю сегодня, – коротко сказал Бреннан. – Вот только закончу.

Дункан хмыкнул и ушел. Старики молчали. Бреннан в тишине обтесал заготовку для миски, отложил ее в сторонку и встал. Он шагнул к двери… и на пороге столкнулся с Гильдасом.

– Я слышал, тебя хотят видеть в доме князя? – переводя дух, шепотом спросил тот.

– Да.

– Возьми с собой оружие.

– Ты думаешь, мне придется драться?

– Я думаю, тебя могут испытать сегодня. Дункан не зря намекнул, что тебя ждут.

Бреннан смерил сына лекаря подозрительным взглядом. Но тот, видимо, не шутил.

Тогда он застегнул на себе пояс с ножнами. Гильдас тем временем уселся на его место у очага и обвел глазами хижину.

– Тебе хорошо живется здесь?

– Жаловаться не на что. Меня сытно кормят, и спать мне не жестко. Я доволен моими хозяевами. Они хорошо выполняют приказ князя.

Гильдас спросил негромко и словно с усмешкой:

– А они тобой довольны? Бреннан пожал плечами.

– Я тоже хорошо выполняю приказ князя. Мне велено заботиться о них, и я это делаю.

Гильдас поворошил угли в очаге.

– Я побуду здесь, пока ты не вернешься. Нехорошо оставлять стариков одних.

Бреннан хотел было спросить почему – и не стал. Лекарю виднее. Положив руку на рукоять меча, он шагнул за порог, в сумерки.

Возле дома князя, под навесом, где сушились шкуры, его ждали. Первым навстречу вышел Дункан. За спиной у него виднелись еще двое – из тех, кто был не старше Гильдаса и сидел за нижним столом. Бреннан вспыхнул от негодования: неужели ему придется драться с мальчишками?

– Явился-таки? – спросил Дункан. – Гордости тебе не занимать… Не кланяешься князю, не хочешь сидеть среди воинов, не приветствуешь тех, кто входит в дом. А ведь ты сам живешь в нем из милости. Кто ты такой, молчун?

– Бреннан, сын Бронаг, – был ответ.

– Бронаг – не мужское имя. Это твоя мать?

– Да.

– Почему ты не называешь себя по имени отца?

У вас так не принято?

– Это не твое дело.

– Мне кажется, ты не только заносчив, но еще и робок, как женщина, – ехидно сказал Дункан. – Может, поэтому ты носишь материнское имя вместо отцовского?

– Нет, не поэтому! – крикнул Бреннан.

Меч со свистом вылетел из ножен, и два клинка столкнулись в воздухе.

В то же мгновение зычный голос князя произнес:

– Довольно.

Дункан послушно отступил на шаг. Бреннан остался стоять с мечом в руке.

С какой стороны ждать удара?..

– Меч в ножны, сын Бронаг, – велел князь. – Дункан не осмелился бы осмеять имя, которое ты носишь: он оскорбил тебя по моему приказу. Прости меня за это. Я не нашел другого способа испытать тебя. Я вижу, ты и вправду привык носить оружие. Ты не раб и не сын раба. Ты отвечаешь ударом на удар, не спуская оскорблений. Можешь зайти в мой дом и сесть за стол с равными.

Бреннан убрал оружие. Несколько мгновений он стоял неподвижно. В его глазах читалась затаенная угроза. Дункан и его приятели опасливо положили ладони на рукояти мечей. А вдруг этот странный ирландец решит, что над ним издеваются, и предпочтет довести дело до конца? Но чужак наконец поклонился князю. Почтительно, хотя и неглубоко.

Тогда рыжий Дункан дружески хлопнул юношу по плечу:

– Давно бы так!

Бреннан словно через силу улыбнулся…

После пира он проводил Дункана до дома, а сам зашагал к хижине Грейга. Бреннан вспоминал о прощальных подарках Короля. Возможность видеться с друзьями, меч, способность понимать человеческие шутки… А последний ведь и впрямь оказался не бесполезным: без него трудно было бы разобрать, над чем хохочут сидевшие за столом мальчишки и юноши. Бреннан не видел ничего забавного в том, что кто-то свалился с дерева, или надел чужую одежду, или по ошибке украл собственную овцу. Чего доброго, пришлось бы переспрашивать, и тогда смеялись бы уже над ним.

Еще на пиру до Бреннана вдруг дошло: старый князь, затевая испытание, на свой лад старался избавить гостя от унижения – не зря он велел встретить Бреннана юношам, а не взрослым воинам. Главным в испытании меж тем выступил Дункан – уже сидящий за столом с воинами. Высокомерному чужаку предлагали схватку с равными. Князь ведь не знал, что человеческое обличье, которое Бреннан принял бы по доброй воле, было бы, самое малое, на десять лет старше…

Когда Бреннан открыл дверь, Гильдас, мешавший что-то в котелке, удивленно взглянул на него.

– Вот как? Я думал, после первого пира ты вернешься не раньше утра.

– Многие остались ночевать под столом, – признал Бреннан. – Скажи, сын лекаря, зачем ты предупредил меня? Зачем велел взять оружие?

– Не хотел видеть тебя униженным, – ответил Гильдас. – Ты чужой здесь, тебе и так трудно.

Так Бреннан обрел место среди равных.

Айли умерла утром. Грейг вечером. Чутье, велевшее остаться, не подвело Гильдаса. Когда стариков похоронили, он предложил Бреннану:

– Перебирайся к нам. Отец согласен. Нехорошо жить одному в чужом доме.

И добавил, не удержавшись:

– Грейг и Айли больше не смогут выполнять приказ князя.

Бреннан задумался, даже как будто хотел отказаться… Но все-таки явился со своими немудреными пожитками и даже принес с собой оставшиеся после работы у Грейга заготовки. Как ни в чем не бывало он уселся у очага и начал резать из чурбачка миску. Иннес, посмотрев на юношу, одобрительно кивнул: хорошо, что гость хочет быть полезным в доме. Никто не спрашивал, намерен ли Бреннан покинуть Скару: было видно, что идти ему некуда.

Поработав некоторое время, Бреннан поднял голову и спросил Гильдаса, сидевшего по другую сторону очага:

– Почему вы позвали меня к себе? Князь вам ничего не приказывал.

– По-твоему, было бы лучше, если бы ты ночевал под оградой или в сарае?

– Ты жалеешь меня? – сердито спросил Бреннан.

Гильдас честно ответил:

– Нет. Но я думаю, что человеку не годится проводить осеннюю ночь на улице.

Он присмотрелся: Бреннан держал нож не за рукоятку, а за лезвие, вплотную к изделию.

Гильдаса вдруг осенило…

– Рукоятка рябиновая, – сказал он.

Бреннан, удивленно приподняв бровь, взглянул на него – и вытянул руку с ножом. Гильдас понял, что сказал глупость: чужак безбоязненно сжимал в руке железо. Не могло быть такого, чтобы существо из Иного народа боялось рябины, но не боялось железа… Бреннан всего-навсего держал нож так же, как Грейг, который обучил его ремеслу. Старик, ослепнув, полагался только на осязание – за работой он хотел чувствовать каждое древесное волокно. Бреннан просто усвоил его привычку, решив, что именно так и надо.

– Произнеси свои заклинания и убедись наконец, что я не злой дух, – насмешливо произнес Бреннан.

Гильдас не выдержал:

– Если ты и человек, то странный. Ты вошел в наш дом, не поздоровавшись, и сел за стол, не поблагодарив. Ты ведешь себя так, словно оказываешь хозяевам большую честь. Но закон гостеприимства имеет свои пределы. Ты не боишься, что однажды тебя побьют за неучтивость? Или же с тобой случится то, что случилось со старым Гэвином.

– А что случилось со старым Гэвином? – с удовольствием спросил Бреннан. Он внезапно понял, что хочет послушать эту историю.

– Гэвин был известный бездельник. Однажды он попросился переночевать к одной вдове, но, вместо того чтобы уйти поутру, прожил у нее всю весну и все лето. И так-то она не разгибала спины, чтобы прокормить голодных ребятишек, а тут еще надо было угождать гостю и нести ему все, что он требовал. Соседи советовали ей нарушить обычай и выставить старого плута за дверь. Однако вдова только головой качала. Так все и шло до осени. Настало время, когда женщины делают из соломы жгуты, которыми вяжут снопы. Вдова принесла в дом охапку соломы и попросила Гэвина помочь. Она стала подавать ему солому, а он вить из нее веревку. Веревка удлинялась, и с каждым шагом Гэвин отступал все дальше назад. Так пятился он, пятился и незаметно дошел до порога. Порог был высокий, и он споткнулся. Мало того что кубарем выкатился во двор, так еще и упал в лохань, куда хозяйка сливала помои для свиньи. А вдова заперла за ним дверь, и никто больше в тех краях не пускал Гэвина ночевать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гейс – запрет делать определенные вещи под страхом гибельных последствий. Иногда он был наследственным, передававшимся в семье из поколения в поколение, иногда его принимали добровольно, чтобы умилостивить высшие силы, а иногда назначали в наказание. Вот примеры гейсов: «не охотиться на птицу», «не смотреть через левое плечо», «не переезжать верхом через реку», «не есть мяса собаки». Считалось, что человек, нарушивший гейс, умрет до конца года.

Вернуться