# Падение Башни Искушения

Аньинь Ду

Судьба всех живущих такова, что их стремления по сути своей абсурдны, мечты в конце концов растворятся в потоке времени, а участь непременно будет трагична.

Эта история произошла много-много веков тому назад, в эпоху Южных и Северных династий. В мире, где власть сосредоточилась в руках Сына Неба, а территории поделены между императором и его верными советниками, равновесие пошатнулось.

Ради собственных амбиций люди готовы были пойти на что угодно. Чиновник императорской канцелярии Цао Гуй восстал против императора, погубив не одну душу: его друг чиновник Мужун Синь умирает, выпив отравленное вино, а его жена, не способная вынести такого позора, сжигает родовое поместье и сама сгорает в огне.

Как бы сильные мира сего ни стремились получить желаемое, нельзя пренебрегать волей Небес. Император Юйвэнь Ху, упивавшийся величием, позабыл об этой простой истине. Развращенный богатством и человеческими страстями, он решил, что сможет обрести бессмертие… И помогать ему в этом готова прекрасная Цин Няоло. Девушка, способная на самые гнусные поступки, чтобы сохранить статус любимой наложницы императора.

Так начинается падение рода Юйвэнь и ознаменование новой эпохи, начавшейся с создания Дворца Божественного Величия.

大梵宫

©杜安隐 2019

Original Chinese copyright © 2019 by 四川文艺出版社有限公司

Russian copyright © 2025 by EKSMO Publishing House

Russian translation edition arranged with 四川文艺出版社有限公司


Иллюстрация на обложке WEYPi


© Янченко П., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *


## Пролог

Судьба всех живущих такова, что их стремления по сути своей абсурдны, мечты в конце концов растворятся в потоке времени, а участь непременно будет трагична.

Наступил четвертый месяц, была весна, небо и земля пробудились, и все вокруг благоухало.

Сановник Мужун Синь в одиночестве прогуливался по дорожкам, вымощенным белым мрамором, размышляя о предстоящем пиршестве во Дворце Благополучия, где обычно обсуждались дела столичного города Дундучэн, а сегодня должны были собраться чиновники, созванные его величеством Юйвэнь Ху.

В четвертом месяце Дундучэн начинал зеленеть, уже были слышны песни первых птиц – весна уверенно вступала в свои права. Однако у Мужун Синя было неспокойно на сердце, вместо весенней красоты он видел сплошную пустоту. По обеим сторонам от каменных ступенек в живописном беспорядке были высажены пионы цвета бирюзы. Повернутые против ветра, они словно хвалились своей грациозностью. Краем глаза Мужун Синь заметил впереди фигуру в красном одеянии: это чиновник императорской канцелярии Цуй Жусу остановился и как раз сосредоточенно рассматривал цветы. Мужун Синь замедлил шаг.

– Господин Цуй тоже думает о делах сердечных, когда смотрит на пионы? – Он овладел беспокойством и попытался слегка пошутить.

– Сановник Мужун – главный красавец на сто ли[1] вокруг Восточной столицы, это вас считают самым завидным женихом, куда уж мне, в мои-то годы, тягаться? – неопределенно ответил чиновник Цуй. Мужун Синь запнулся, не зная, что сказать.

Он недовольно посмотрел вдаль, но никого не увидел. Почему же сановник Цао еще не пришел, как было условлено?

– Пион – самый прекрасный из цветов, кто же не расчувствуется при виде него? Его величество собирается выставить свою любимую «Бирюзу семейства Оу» на всеобщее обозрение, в этом есть что-то таинственное, вы так не считаете, сановник?

Цуй Жусу двумя руками поправил свой форменный головной убор, вернув к реальности Мужун Синя, охваченного грустными думами.

«Бирюзу семейства Оу» впервые вырастил в городе Пинчэн садовник по фамилии Оу. Он подкармливал ростки белых пионов специальными снадобьями, благодаря чему распускавшиеся цветы приобретали светло-бирюзовый оттенок. Это был чрезвычайно редкий и ценный сорт пионов, их использовали в качестве подношений и ежегодно поставляли только государеву двору.

– Ныне в государстве царит мир, простой народ наслаждается честным трудом и спокойной жизнью, а государь предпочитает весело проводить время с приближенными. О каких тайнах может идти речь!

Мужун Синь был полностью согласен с мыслями Цуй Жусу, но ему оставалось только изо всех сил скрывать это.

– Мне недоступно угадать мысли государя, я всего лишь его слуга. Слышали, что сегодня сановник Цао собирается подарить его величеству красавицу, искусную в танцах и игре на бамбуковой флейте? Разве он не презирал тех, кто пытался с помощью женской красоты получить расположение правителя? Отчего же такая перемена?

Кончик носа Цуй Жусу прикоснулся к лепестку пиона, а его лицо приобрело вопросительное выражение.

– Если у правителя есть увлечение, подчиненные должны разбираться в нем. Неужели господин Цуй подозревает, что у меня есть скрытые намерения? – Крепкий коренастый сановник Цао со слегка позеленевшим от недовольства лицом стремительно подошел к ним и, не давая ответить Мужун Синю, принял удар на себя.

– Ну как можно, сановник. А где же сама красавица? – За изворотливость и скрытность Цуй Жусу получил прозвище Лис Цуй. Сейчас он обратил лицо с натянутой улыбкой за спину Цао Гуя.

– Можете не беспокоиться, господин Цуй, красавица уже отправлена во дворец. Вы сможете ее увидеть во время пира. – За спокойным тоном Цао Гуй тщательно скрывал тревогу.

– Хорошо, в таком случае позвольте откланяться. – Цуй Жусу с насмешкой поклонился, соединив руки перед собой, и ушел.

Мужун Синь и Цао Гуй стояли рядом, любуясь «Бирюзой семейства Оу». Легкий ветерок разносил в воздухе нежный аромат пионов.

– Хэйюй, оставь ты это. Полжизни уже борешься, пора успокоиться.

Мужун Синь обратился к Цао Гую, используя его детское имя[2]. Тот родился со смуглой и гладкой кожей, с самого детства любил нырять и плавать по дну озера, так что такое имя ему точно подходило. Мужун Синь поднял голову и взглянул на небо – у горизонта плыла черная как смоль туча. Подступала духота.

– Ты еще не видел этот мой новый красный наряд? Людям нравится зеленый цвет, такой, в котором отчетливо чувствуется энергия инь. Я же больше склоняюсь к красному цвету, такому, что горит как огонь, сверкает как огонь и как огонь пылок.

Цао Гуй провел рукой по изображениям чудесных зверей, искусно вышитых на его алом одеянии. Его лицо было суровым, а голос звучал хрипло, будто он уже приготовился к новой жизни после смерти.

– Огонь? Но ведь он легко может и тебя спалить, Хэйюй. – Видя упрямство Цао Гуя, Мужун Синь решил не тратить силы на уговоры.

– Ничего, счастье или горе, успех или поражение – это мы очень скоро увидим! – Цао Гуй поправил воротник Мужун Синя, в его голосе звучала решительность.

– Хэйюй! – тихо сказал Мужун Синь, не двигаясь с места, и два ручейка слез вдруг хлынули из его глаз. Он вспомнил то время, когда они вдвоем поступили на военную службу, вместе проливали кровь на поле битвы, рискуя жизнью. Один из них был кочевником-сяньбийцем, а другой – ханьцем[3] из срединных земель, их характеры и привычки различались, что вовсе не мешало крепкой дружбе, завязавшейся между ними.


Во Дворце Благополучия уже собрались и расположились друг напротив друга гражданские и военные чиновники, а над ними, возвышаясь, на троне дракона сидел его величество Юйвэнь Ху. На нем был искусно сделанный парадный головной убор, но кожа на вытянутом, как кабачок, лице была дряблой, под глазами висели темные мешки – то была усталость, вызванная распутством и пьянством. Только взгляд ярко сияющих глаз правителя был тигриным[4], внушая трепет и уважение, и хотя в нем не было гнева, у любого, на кого обращался этот взор, по коже пробегал холодок.

Мужун Синь робко сидел на своем месте. По правую сторону от него удобно расположился титулованный полководец Юйчи Гун, главнокомандующий армией на восточной границе. Про себя Мужун Синь поразился, что вместо того, чтобы охранять жизненно важные окраины государства, Юйчи Гун примчался в столицу. Зачем ему это надо? Место слева пустовало. Оно принадлежало брату правителя Юйвэнь Чжоу, который никогда не заботился о соблюдении церемониала и этикета, свойственного культуре срединных земель, опоздания были для него в порядке вещей, поэтому Мужун Синь не придал большого значения его отсутствию.

Потолок зала был украшен разноцветной глазурью, которая обычно излучала красивое загадочное сияние, но сейчас была прикрыта слоем бюризового тюля. Проходя сквозь него, черные тени приобретали форму жутких чудищ. Мужун Синь вдруг подумал о бирюзовых пионах, беспокойно качавшихся на ветру, готовых вот-вот упасть. Беспокойство еще сильнее охватило его: обычно светлый и просторный зал государева дворца сегодня был совсем иным.

Тут перед его взором проплыли белые одежды. Под звуки циня и сэ[5], сопровождаемые переливами шэн и юя[6], выплыла группа красавиц, одетых в скромные платья для танца байчжу[7]. На них были украшения из жемчуга и самоцветов, и жемчугом же были расшиты их туфли. Следуя звукам музыки, девушки высоко вскидывали длинные рукава, порхая по залу, словно богини, спустившиеся с небес.

– Как же все-таки хорошо в столице! Давно уже у меня не было возможности полюбоваться танцем байчжу.

Юйчи Гун взял в руку чарку с вином. Хотя волосы его уже поседели, но хищный взгляд барса остался при нем. Покрасневшими глазами он пожирал грациозных девушек, танцевавших в центре зала. Когда Юйчи Гун открывал рот, оттуда вместе со вздохами восхищения вырывался крепкий запах алкоголя.

Мужун Синь пил вино, склонив голову, и делал вид, что ничего не слышал: он не хотел вступать в разговор. Когда-то этот Юйчи Гун был его противником на поле боя, но в обычной жизни они почти не пересекались.

– Играет бровями, а рукава ее платья кружат точно снег, на свете прелестниц, подобных ей, нет. О, как ценна и редка ее красота, страну покорить способна она[8]. Цитра и гусли еще не запели, а на душе у меня уже скорбь. Как же мне тесен наряд этот пышный, лишь через силу владею собой и вспоминаю тот танец чудесный и все тоскую по ней – неземной! Пора уж кружить, но она замирает, будто в раздумья надолго ушла![9] Служанки из приграничных постоялых дворов часто танцуют байчжу, но в их исполнении сложно увидеть истинную красоту. Покорно благодарю его величество за оказанную милость, благодаря ей я, можно сказать, прозрел.

На щеках Юйчи Гуна проступил румянец, будто след от ледяного ветра с пограничной заставы. Он продолжал болтать без разбору, и от лести и заискиваний, таившихся в его речах, Мужун Синю стало неприятно. Даже славные мужи, геройски проявившие себя на поле боя, покорно сдаются удобствам столичной жизни.

Охранять рубежи государства – дело неблагодарное, Мужун Синь на себе испытал ледяной холод пограничных застав. Он поднял чарку с вином за Юйчи Гуна, прикрыл половину лица рукавом чиновничьего халата и украдкой бросил взгляд на Цао Гуя – тот тоже смотрел на него! До дна! Он запрокинул голову и, закрыв глаза, осушил чарку. На душе стало пусто и холодно от всплывших в голове печальных стихов: «Завтра горы разделят с тобою нас на долгие-долгие дни»[10].

В центре зала танцовщицы вскидывали к потолку руки, белоснежные мягкие рукава их платьев развевались, будто качаясь на ветру. Девушки склонялись и кружились в волнующем танце, рукава их платьев то прикрывали им лица, то резко взлетали ввысь, то расправлялись, подобно паре крыльев. Танцовщицы улыбались и бросали на зрителей быстрые взгляды, полные тоски и печали. Из-под завесы белых рукавов проглядывали очертания их прекрасных лиц, взгляды танцовщиц очаровывали и завораживали, а движения обольщали и кружили голову. Государь и присутствовавшие аристократы и чиновники пировали и веселились от души, наслаждаясь атмосферой единения с подобными им самим талантливыми и добродетельными мужами.

После того как танцовщицы в белых одеждах покинули зал, звучно и наперебой, словно дождевые капли, загрохотали барабаны, и в центр, кружась на белоснежных босых ногах, выбежала танцовщица, одетая в платье из легкой прозрачной красной ткани. Лицо этой девушки было холодно и неотразимо, в середине лба была нарисована киноварная точка, бирюзовые глаза, тонкие губы и грациозная фигура выдавали в ней чужеземку, таинственную и манящую.

Мужун Синь понял, что это была та самая красавица, которую Цао Гуй преподнес государю в подарок. Она исполняла танец бхаратнатьям[11].

Вдруг в ушах Мужун Синя словно застучали барабаны, лоб покрылся холодным потом, и он в страхе опустил голову. Словно порыв сурового ветра, его охватили невиданные прежде ужас и волнение: краем глаза он увидел, что перед огромными дверьми зала молчаливо выстроились солдаты. Как это понимать? Он опустил чарку с вином и на всякий случай крепко взялся за рукоять меча, висевшего на поясе.

Барабанный бой неожиданно прервался. Государь встал с трона дракона, украшенного витиеватыми узорами, и поднял золотой кубок в виде лотоса. Тигриные глаза сияли высокомерием и силой правителя Поднебесной. Посмотрев сверху вниз на подданных, сидевших в зале, он громогласно произнес:

– Как коротка жизнь! Она подобна утренней росе – приходит без предупреждения и исчезает без следа. А бесконечные войны ее только больше укорачивают. Так давайте поднимем наши кубки и выпьем за нашу доблесть!

Он подал всем пример и опорожнил свой золотой кубок.

– Многие лета, ваше величество! – наперебой закричали сидевшие в зале сановники и дружно опустошили свои чарки под непрекращающийся бой барабанов. Мужун Синь не находил себе места от напряжения, как вдруг танцовщица в красных одеждах издала пронзительный вопль. От испуга он вскочил на ноги, перед глазами мелькнул сияющий луч – то было тонкое, как игла, сверкающее лезвие, которое красные губы танцовщицы выплюнули, целясь в государя.

Дворцовый зал словно захлестнуло волной из криков ужаса, солдаты, охрана, танцовщицы и музыканты бросились врассыпную, и беспорядочный топот их ног застучал в ушах Мужун Синя.

Цао Гуй подготовил покушение на его величество! Мужун Синь хотел было выхватить меч, но крупные руки Юйчи Гуна крепко схватили его, не давая шелохнуться.

– Ты переворот задумал? – злобно закричал Мужун Синь, пытаясь вырваться.

– Это ты бунт устроил! – Юйчи Гун выглядел как довольный кот, схвативший мышку.

Мужун Синь в отчаянии огляделся, пытаясь найти глазами Цао Гуя. Тот уже был схвачен и связан стражами, а его охранники пали от острого меча Юйвэнь Чжоу, их головы, словно мячи, раскатились по полу во все стороны. Тут Мужун Синь увидал самого Юйвэнь Чжоу, так и не занявшего свое место. Уголки его рта были приподняты в кривой усмешке, словно прятавшей удовлетворение от успешно выполненного хитрого плана.

Рот Цао Гуя заткнули скомканной тряпкой, но он мычал и рвался, пытаясь сказать хоть слово. Его взгляд, полный ненависти, остановился на Мужун Сине: друг сдал его! Тот не успел и слова сказать, как его крепкое тело оказалось вжато в стол Юйчи Гуном, теперь ему самому нужна была помощь.

– Подвести сюда мятежника Цао Гуя. Мы хотим знать, как в его жалкую голову пришла мысль устроить переворот. – Юйвэнь Ху сжимал рукоятку меча по имени Режущий Драконов. Лицо правителя было бледным как полотно. У его ног поперек зала лежал труп танцовщицы в красной одежде, душа покинула ее тело. Капли крови, стекавшие из зиявшей в ее спине ране, были похожи на земляных червей, извивавшихся на лотосовом орнаменте пола.

Старший евнух и служанки были заняты уборкой места убийства, их лица ничего не выражали.

Мужун Синя накрыла паника. Кто выдал секрет Цао Гуя и его намерение устроить переворот? Как бы иначе государь смог принять меры и разрушить его планы? Вспомнив странный силуэт, мелькнувший за окном прошлой ночью, Мужун Синь ощутил близость бога смерти.

Тюлевый занавес под потолком был рассечен острыми мечами, и несметное множество вооруженных воинов спустилось в зал и плотно окружило государя, готовое защищать его.

Цао Гуя пинками подвели и бросили в ноги Юйвэнь Ху. Тот подал знак рукой, и один из воинов выдернул тряпку изо рта Цао Гуя. Глаза Гуя пылали гневным огнем, он холодно огляделся по сторонам. Все собравшиеся, от слуг до чиновников, погрузились в гробовое молчание и ждали, что же скажет сановник Цао, осмелившийся покуситься на жизнь правителя.

– Во все времена победитель становился владыкой, а проигравшего прозывали разбойником. Юйвэнь Ху! Сегодня мне пришел конец, но не пройдет и десяти лет, как и твоя песенка будет спета!

Ни один мускул в лице Цао Гуя не дрогнул во время этой яростной тирады, но от его слов у Мужун Синя сердце кровью обливалось. Замолчав, Цао Гуй окинул взглядом окружавших его людей, и тут из его рта брызнула кровь, он упал навзничь и, тяжело дыша, забился в конвульсиях, как загнанный зверь. Увидев эту попытку самоубийства через откусывание языка, Юйвэнь Чжоу растянул губы в улыбке, обнажив крепкие зубы.

– Мятежник не достоин легкой смерти! Вывести бунтаря Цао Гуя из зала, пускай он прочувствует, как десять тысяч стрел пронзают его сердце! – Юйвэнь Ху мрачно вынес смертный приговор.

Мужун Синь давно знал о жестокости Юйвэнь Ху. Вот и сейчас тот явно решил устроить показательную казнь, чтобы вселить страх в прочих сановников. Слуги выволокли Цао Гуя из зала и сразу отбежали в стороны – в ту же секунду воздух со свистом пронзили острые стрелы, выпущенные лучниками, заполнившими все пространство вокруг. Мужун Синь был не в силах смотреть на это, отвернулся, и тут в его ушах прогремели предсмертные слова Цао Гуя: «Тот, кому суждено потрясти мир, долгие годы хранит молчание; тот, кому суждено сверкать молнией, долгие годы плывет по нему тихим облаком».

В следующий миг Цао Гуй стал похож на соломенное чучело, на котором лучники тренируют меткость. Сотни отравленных стрел пронзили его, из ран рекой хлынула кровь, и душа покинула его преклоненное тело.

У Мужун Синя сердце сжалось от чудовищной участи, постигшей близкого друга, но он не посмел пустить и слезинки. Его величество Юйвэнь Ху волком смотрел на него, не произнося ни слова.

По спине пробежал холодок: Цао Гуй решил, что он предатель, у его величества тоже возникли подозрения… Видимо, ему самому, да и всему роду Мужун придется несладко.


## Глава 1. Юйвэнь Кай: подслушивающий

Юйвэнь Кай не походил на остальных членов рода Юйвэнь.

Отвага и искусность в бою у сяньбийцев в крови. Отец Юйвэнь Кая Юйвэнь Цзэ был прославленным воином из Дундучэна, получившим за заслуги титул сановника. Его старший сын, Юйвэнь Сюн, сопровождал отца в боевых походах и поклялся повторить его героическую судьбу. Рожденные в семье полководцев, отец и сын славились мастерством в верховой езде и стрельбе из лука, и тут на свет появился Юйвэнь Кай – единственный в роду, кого заинтересовало чтение книг, кто стал разбираться в древних текстах и законах и обожал мастерить руками. Эти таланты он унаследовал и смог развить благодаря своей матери – девушке по фамилии Ли из ханьского рода ремесленников, проживавшего на юго-западных границах.

Как-то раз в сундуках матери Юйвэнь Кай обнаружил старую книгу, плотно завернутую в сатин, расшитый облаками. Это была книга знаменитого ремесленника Лу Баня «С одним изъяном»[12]. Один раз перевернув ее страницы, Юйвэнь Кай уже не мог оторваться. Он старательно возился с каждой поделкой и всякий раз, когда завершал новую, бежал к матушке похвастаться результатом.

Мать Юйвэнь Кая звали Ли Чжэньмэй[13], она была истовой буддисткой. В ее родных краях круглый год стояла весна, все люди поголовно чтили Будду, поэтому каждый день, проснувшись на рассвете, она совершала обязательный ритуал – наливала свежую воду в чашу перед статуей Будды, украшала алтарь композициями из живых цветов и раскуривала благовония, совершая молитвы. В это время Юйвэнь Кай почтительно сидел, выпрямившись на складном деревянном стуле, и дожидался, пока матушка завершит поклонение Будде. В комнате, облицованной сандаловым деревом, он наблюдал ее утонченный силуэт, затем матушка разворачивалась, и на ее щеках он замечал зарево румянца, напоминавшее модный в то время «макияж цветов персика». Прическу матушки дополняла шпилька с серебряными подвесками в виде бабочек, они раскачивались, следуя ее движениям, сталкивались и издавали легкий звон, который хотелось слушать бесконечно.

У Ли Чжэньмэй были глаза феникса[14], излучающие свет нежный, как сияние звезд. Мягким голосом она позвала: «Кай, сынок, позволь маме взглянуть», – а договорив, села напротив сына. Юйвэнь Кай почтительно подал ей самодельную фигурку беседки.

– Ах, да она точь-в-точь как настоящая! Милый Кай, когда вырастешь большой, посвяти себя вот этому занятию. Не повторяй за своими братьями, которые только и знают целыми днями упражняться с пиками и драться палками. Боюсь, добром они не кончат, – так Ли Чжэньмэй наставляла сына, вращая в руках и расхваливая фигурку беседки.

– Матушка, старший братец Юйвэнь Сюн – настоящий герой. Он уже в двенадцать лет мог скакать на лошади, пуская стрелы направо и налево, смелости и ловкости ему не занимать, он быстр как ветер. Братец часто говорит мне: «Испокон веков из уст в уста передаются имена великих полководцев: Хань Синь, Бай Ци, Вэй Цин, Хо Цюйбин[15]. Однако я изучил их тактику и не испытал никакого восхищения. Будь они моими современниками, я бы не позволил этим мальчишкам в одиночку прославиться!»

– Вот как он говорит? А много ли смертей видел твой брат? Сколько горя я пережила, пока твой отец отчаянно сражался, вновь и вновь оказывался на грани смерти, беспощадно проливал кровь. Я желаю только одного: чтобы ты жил мирно и в покое.

Юйвэнь Кай увидел, как лицо матери побледнело. Армия ее отца была разбита, она своими глазами видела, как он был обезглавлен. Сумев сбежать, она, по несчастью, натолкнулась на Юйвэнь Цзэ – генерала вражеского войска, тот взял ее в плен и сделал своей наложницей.

– Со времен Совершенномудрых[16] очень мало было тех, кто, не обладая талантами к искусствам и военному делу, мог достичь в них успеха. Среди благородных мужей и настоящих героев Поднебесной найдется немало отважных, но безрассудных, и они тоже могут стать полководцами. Кай, сынок, в роду Юйвэнь и так хватает тех, кто может командовать войсками и сам идти в бой, тебе совсем не обязательно подражать им. Эти грозные так называемые командиры на самом деле обычные сорвиголовы, которые не понимают, как тонка грань между жизнью и смертью. Тоже мне, великие главнокомандующие! Раз они такие храбрецы и жизнь им надоела, так пусть и идут в бой, отчаянно сражаться друг с другом!

Лицо матушки залилось румянцем, приняв взволнованный вид. Судьбу людей, живущих в смутные времена, невозможно предугадать: она жена человека, убившего ее отца, и этот убийца души в ней не чает. Как можно распутать и объяснить это сложное переплетение любви и ненависти, близости и вражды?

Тут к ним подошла служанка Биюнь. В руках у нее был чайный поднос, на котором стояли две чаши на маленьких ножках, сделанные из белого фарфора и расписанные орнаментом в виде цветов лотоса.

– Госпожа, это свежий чай «хуанъя»[17], который по приказу генерала собрали на юго-западе. Его заварили на воде из горных источников, затем остудили и дали настояться. Прошу, отведайте!

Чай «хуанъя» очень высоко ценился, его часто использовали в качестве подношений императору, но в поместье Юйвэнь только матушка любила этот сорт.

Ли Чжэньмэй отпила глоток, ее лицо приняло умиротворенный вид. Все-таки то был вкус родных краев.

– Да, чай действительно хороший. Кай, хочешь тоже попробовать?

Юйвэнь Кай отрицательно помотал головой. Он был намерен следовать повелению своего отца Юйвэнь Цзэ – всем мужчинам рода Юйвэнь надлежало пить алкоголь.

– Матушка, я люблю пить только лихуачунь!

Лихуачунь[18] – вино высшего сорта, которое изготавливают из цветков груши, когда те находятся на пике цветения. Оно крепкое, сладкое и освежающее, ведь среди всех прелестных цветков цветы груши – самые прекрасные. Юйвэнь Кай любил их за то, что, когда грушевые деревья расцветали в полную силу, они выглядели одновременно полными жизни и молчаливыми.

– Настоящий мужчина действительно должен уметь оценить хорошее вино! Кай, дорогой мой, матушке только одно известно: чтобы завоевать власть, правителю нужны генералы, а когда правитель уже твердо восседает на троне, ему нужны ремесленники. Новый император приводит новых министров, дворец перестраивается. Так заведено с давних времен. Новому правителю нужен дворец, который будет еще больше, еще роскошнее, чем у предыдущего, разве не так? Кто из властителей не считает себя самым достойным? Если думать о будущем, тебе лучше стать непревзойденным мастером, этим ты тоже не посрамишь честь семьи. – Матушка всеми силами убеждала Юйвэнь Кая остаться при ней и изучать ремесленное дело, а он беспрекословно повиновался, ведь ему и так нравилось это занятие.

– Братец Кай, ты где? Пошли с нами, мы отправляемся на гору Дахэйшань! Цуй Вэньтин уже выехал. – Будто гора, сдвинувшаяся с места, рослый старший брат Юйвэнь Сюн вошел в молитвенный зал, нарушая тишину. Его всегда за версту было слышно, он не договаривался о встрече, а просто появлялся, когда приходило время.

– Поезжай с ними. Твой старший брат нетерпелив, так что собирайся быстрее! – Ли Чжэньмэй приняла свой обычный вид, со смехом торопя сына.

– Слушаюсь, – Юйвэнь Кай послушно подчинился.


Отправляясь охотиться на Дахэйшань, Юйвэнь Сюн обязательно звал с собой Юйвэнь Кая. С ними всегда был еще один попутчик – Цуй Вэньтин, сын чиновника императорской канцелярии Цуй Жусу, получивший хорошее образование. Эта троица была известна на всю столицу как «Три мечника». Старший брат говорил нескладно, поэтому вести диалог с Цуй Вэньтином мог только начитанный Юйвэнь Кай.

Гора Дахэйшань находилась за пределами столицы, ее склоны густо поросли масличными соснами. Куда ни глянь, дремучий сосновый бор погружал высокие горные пики в темноту, поэтому гору и назвали черной[19]. Здесь обитало бесчисленное множество животных: фазаны, зайцы, кабаны – вся самая ценная для охотников дичь.

Порядок действий трем охотникам был заранее известен: подняться на гору Дахэйшань, поодиночке пострелять дичь, собрать добычу, встретиться в условленном месте – под сосной у подножия горы, а там пожарить мяса, выпить и обсудить все на свете.

Юйвэнь Кай решил пойти на восток и углубился в лес. Земля здесь была устлана плотным ковром из рыхлых сосновых игл, кто бы ни ступал на них – лошадь или человек, – звуков шагов не было слышно. Он вытащил стрелу из колчана, висевшего за поясом, вложил ее в лук и прицелился в голову тучного зайца с темно-серой шерстью, сидевшего перед ним под деревом. За миг до того, как Юйвэнь Кай пустил стрелу, заяц насторожился, осмотрелся вокруг и, будто очнувшись от оцепенения, стремглав умчался в чащу, а там и след его простыл. Свет слабо просачивался между плотно стоящими соснами, будто редко нанизанные на нить светящиеся бусины. Подул ветер, и деревья тихонько застонали. Юйвэнь Кай убрал лук и стрелы, лег на спину коня лицом вверх и позволил тому идти куда глаза глядят.

– Абсурд! Ты, видимо, хочешь, чтобы из-за меня все имущество моей семьи было конфисковано, а нас самих перебили!

Неожиданно раздавшийся вопль вспугнул Юйвэнь Кая, он быстро натянул поводья и соскользнул с коня на землю. Огромное дерево, ствол которого могли обхватить только несколько человек, загораживало ему обзор. Юйвэнь Кай подполз к нему и затаив дыхание прислушался.

– Подумай хорошенько! Я уже твердо решил, что намерен действовать! Ты уже в курсе дела: если не присоединишься и все провалится, тебя покарают, а если дело выгорит, тебе тоже не избежать расправы.

На расстоянии вытянутой руки друг друга стояли двое. Худой юноша в зеленой чиновничьей одежде и официальном головном уборе сжал кулаки и, казалось, угрожал кому-то. Крепко сложенный юноша в синих одеждах и с собранными в узел волосами молча стоял напротив, опустив голову: было похоже, что он что-то напряженно обдумывает.

В голове Юйвэнь Кая резко вспыхнула мысль – силуэты и одежда этих двоих точь-в-точь как у Цуй Вэньтина и Юйвэнь Сюна! Он не мог обознаться. Подстегнув коня, Юйвэнь Кай помчался к дереву, у которого было условлено встретиться. Вглядываясь в даль, он увидел, что под раскинувшейся зонтиком масличной сосной никого не было.

Юйвэнь Кай, перевернувшись, скатился с лошади, открыл флягу и, сев на землю, осушил остатки вина, чтобы успокоиться и взбодриться. Ему было абсолютно безразличны дворцовые интриги, но действия отца и старшего брата определяли, будет ли их род процветать или погибнет, поэтому у Юйвэнь Кая не осталось выбора – теперь он должен быть начеку.

Подул ветер и закружил облако песка, заполнившее пространство вокруг. Вместе с ветром до Юйвэнь Кая долетел голос Юйвэнь Сюна, распевавшего во все горло:

Мой челнок, вдаль уходящий, догоняет песни стон,
С крыши башни высочайшей та поет, в кого влюблен.
Так красива, будто фея или божество реки,
Но пропала за туманом, и вокруг лишь тишь тоски.

Юйвэнь Сюн ничего не стеснялся, вел себя совершенно свободно и поступал как заблагорассудится. Когда ему было радостно, он потрясал оружием, пел во весь голос и танцевал; когда ему было грустно, он бранил всякого, кому не посчастливилось подвернуться ему под руку.

Тут же появилась свора охотничьих собак, бешено лаявших на связанных и отчаянно бившихся фазанов. Показались и слуги: кто-то тащил на плечах ветки, кто-то нес охапки хвороста, у кого-то в руках была дичь. Каждый знал свое дело, поэтому работа началась незамедлительно: разжечь огонь и закрепить на подпорках вертел, чтобы пожарить мясо, заточить ножи, выпотрошить дичь, снять кожу и отрезать лучшие куски мяса – дел невпроворот.

Верхом на скакунах друг за другом показались Юйвэнь Сюн и Цуй Вэньтин.

– Ну, братец, как у тебя с добычей? – позвал Юйвэнь Сюн своим мощным голосом. В ярких лучах солнца его расшитая синяя накидка источала ослепительный блеск.

Юйвэнь Кай словно очнулся ото сна – от силуэта за тем деревом исходил такой же слепящий блеск. Это точно был он! У Юйвэнь Кая от боли сжалось сердце: ну зачем брат ввязался в интригу, рискуя втянуть и погубить всю семью? И почему он притворяется и ведет себя как ни в чем не бывало?

– Куда уж мне тягаться со старшим братом! Я в охоте не силен, только одного зайца подстрелил, да и то с трудом, – Юйвэнь Кай изо всех сил старался ответить непринужденно.

– Ха-ха-ха, вот я голову-то и ломаю: все мужчины рода Юйвэнь – могучие степные скакуны, так откуда взялся такой мягкотелый чудак, как ты?

Юйвэнь Кай давно уже привык к насмешкам и придиркам Юйвэнь Сюна, так что в ответ он просто промолчал.

– Братец Юйвэнь, не стоит так говорить. – Цуй Вэньтин спрыгнул с лошади, отряхнул с рук пыль, снял с пояса флягу и кинул ее в сторону Юйвэнь Кая. – Это вино лихуачунь выдерживали пять лет!

– Лихуачунь? – Юйвэнь Кай невероятно обрадовался, одним махом вскочил на ноги и ловко поймал флягу руками. Кто же поможет развеять горе? Только Ду Кану[20] это под силу.

– Братец Юйвэнь, «Шесть секретных учений» и «Три стратегии»[21] хороши по-своему, так почему же ты недооцениваешь устремлений младшего брата? Тридцать лет деревня была на восточном берегу, а как течение поменялось, оказалась на западном, – все течет и меняется, кто знает, быть может, в анналах истории сохранятся подвиги Юйвэнь Кая, а ты же, Юйвэнь Сюн, оставишь потомкам лишь дурную славу.

Казалось, что в дружеском подтрунивании Цуй Вэньтина скрывались коварные намеки. Юйвэнь Кай понял – это точь-в-точь голос одного из тех двоих, чей разговор он слышал в лесу! От притворства этой парочки ему стало дурно, а от выпитого алкоголя, смешавшегося со страхом, закружилась голова.

– Пусть слава и дурная, ну и что с того? Как ни верти, все равно сохранюсь в памяти потомков! Подумаешь, в анналах запишут подвиги! Все равно финал у всех один – могильный холмик! – беззаботно ответил Юйвэнь Сюн, явно не согласный с рассуждениями Цуй Вэньтина.

– Ты мало что жизнью не дорожишь, так еще и честь не бережешь! – На лице Цуй Вэньтина мелькнула шутливая улыбка.

– Если благородный муж будет чрезмерно осмотрителен в своих поступках, то разве сможет он оказывать влияние на других? – Юйвэнь Сюн всегда был самонадеян, его понимание законов выживания в этом мире шло вразрез с общепринятым.

– Генерал, мясо готово. Прошу, присядьте и отведайте, – доложил один из слуг, приблизившись к говорящим.

Троица разошлась. Они сели, скрестив ноги, и принялись отрезать кинжалами куски прожаренной зайчатины, посыпать солью и, отрывая зубами кусочки поменьше, пережевывать их. Рядом с каждым из молодых господ стояла фляга с вином. Хотя ели мясо и выпивали все вместе, атмосфера была неестественная.

– Братец Цуй, ты у нас вроде любитель порассуждать? Ну-ка расскажи, а мы послушаем – кто очернит себя дурной славой, а кто станет героем, чье имя увековечат в анналах истории? – Юйвэнь Сюн с поразительной скоростью сгрыз заячью лапку, отер рот от жира рукавом и с интересом обратился к Цуй Вэньтину.

– Так ты разве не определился уже? Вот и очерняй себя дурной славой. – Застольные манеры Цуй Вэньтина отличались утонченностью: он разрезал мясо кинжалом на маленькие кусочки и медленно ел их, тщательно пережевывая.

– Я имею в виду, среди четырех великих кланов нашего времени: род Юйвэнь, правящий срединными равнинами, род Цуй, правящий в Хэнани, семья Мужун из северной пустыни или та семья, что правит в Лунси, – кто с кем скрестит мечи? – Юйвэнь Сюн разгладил рукой усы и бороду и бросил на собеседника дерзкий взгляд.

– А что думает братец Кай? – Цуй Вэньтин обернулся к усердно поглощавшему мясо Юйвэнь Каю.

– Я всего лишь ремесленник, куда мне рассуждать о судьбе страны? – Тот поднял рукав платья, чтобы стереть каплю жира с уголка губ, и отрицательно помахал рукой, не желая отвечать.

– Братец Кай, ты больше всех нас учишься, что мешает тебе высказаться? – спросил старший брат в приказном тоне, и Юйвэнь Кай уже не мог отмалчиваться, ведь Юйвэнь Сюну было важно сохранить лицо.

– Род Юйвэнь строго блюдет нравственность, ныне правящий государь, да проживет он тысячу осеней, талантлив и решителен. Исходя из этого, страна все-таки будет в руках рода Юйвэнь! – дал ответ Юйвэнь Кай, подчинившись.

Юйвэнь Сюн повернул голову и взглянул на Цуй Вэньтина: ему не терпелось услышать его точку зрения, ведь он доверял суждениям Вэньтина.

– Речи братца Кая разумны: род Юйвэнь процветает и обладает огромным влиянием, его позиции сложно пошатнуть. Однако предположим, что сановник Цао Гуй и князь Мужун захватят страну и сменят род Юйвэнь, один из них будет издавать указы и составлять законы, а другой – проявлять доблесть в военных походах. Если эти двое объединят усилия, как долго в наших землях еще будет царить мир?

Когда Вэньтин договорил, все трое молча выпили.

Юйвэнь Кай даже думать боялся: если вдруг старший брат Сюн будет вовлечен в мятеж, что станет с их ветвью рода Юйвэнь? Что с ним самим будет?

Поднялся ветер. Знамя хэнаньского рода Цуй – змея, обвившая шею льва (его смысл – «мудрость и величие»), и знамя рода Юйвэнь – грозный черный медведь, твердо стоящий на лапах с высоко поднятой головой («сила и гордость»), затрепетали под его свирепыми порывами.

– Ох, ветер переменился! – в один голос сказали все трое.


## Глава 2. Мужун Цзялань: нож, отсекающий мужские головы

Весенний дождь очистил мир[22].

После дождя небо над Дундучэном посветлело и стало казаться еще необъятней. В резиденции рода Мужун гремела музыка. Пара молодых ласточек[23] пролетела через ворота, затем над каменным экраном из известняка с резьбой в виде цветов и зверей, пронеслась через дворик с беседкой и декоративной горкой, свернула в центральный зал и приземлилась на цветущую яблоню, росшую напротив галереи главного здания. Птички принялись внимательно рассматривать распустившиеся на каждой веточке белые, как мука, цветки, а затем, присоединившись к всеобщему веселью, радостно запели.

Двухэтажные покои принадлежали второй дочери сановника Мужун по имени Мужун Цзялань[24]. Дверные столбы и галерея были украшены цветами из красного шелка, а сама хозяйка, одетая в свадебный наряд из красной шелковой блузы и красной юбки в складку с золотым шитьем по подолу, сидела перед туалетным ларцом с зеркалом. Несколько служанок вились вокруг, помогая ей с прической, а ее матушка Цуй Минчжу наблюдала за процессом со стороны.

Волосы четырнадцатилетней Цзялань были собраны в высокую выразительную прическу, которую с одной стороны украшала золотая шпилька с подвесками в виде цветов груши, инкрустированными нефритом. Черты лица подчеркивал макияж Шоуян: брови напоминали очертания гор вдали – густые и симметричные, на лбу золотым порошком был нарисован нарядный цветок груши[25]. Изящество и одухотворенность облика Цзялань никого не оставляли равнодушным.

– Цзялань, тебе правда так нравятся цветы груши?

Цуй Минчжу[26], родившаяся в Цинхэ в знатном роду Цуй, была красива и одевалась изысканно. На ней была длинная шелковая юбка бирюзового цвета, подол которой стелился по полу, так что цветочный узор на ней покрывался рябью, словно поверхность озера. С талии свисала темно-синяя кисточка, украшенная сплетенным из жемчуга, самоцветов и нефрита цзиньбу[27].

– Матушка, цветы груши нежны и невинны, вашей дочери милы их скромная простота и изящество, что льются из бутонов, из самого сердца цветков.

Мужун Цзялань взглянула в бронзовое зеркало на горделиво улыбающуюся красавицу, но горькие думы о предстоящем замужестве роем вились у нее в голове. Неосознанно она вполголоса проговорила стихи:

Места, где сотни предков уснули вечным сном,
отсюда далеки,
А мне пришлось в столице весны сосчесть деньки.
Цветет у дома груша, и месяц в ручейке
Нашептывает будто: «Ты гостя нынче жди».
Ах, кто ж этой ночью явиться должен мне?

– Младшая госпожа, что вы такое говорите? Сегодня вечером явится жених! Кому еще приходить?

Чжаоюнь была личной служанкой Цзялань много лет, и хотя формально одна девушка была госпожой, а другая – прислугой, на деле они были близки словно сестры. Чжаоюнь немного знала грамоту, обладала легким характером и любила подшучивать.

– Ты разве не слышала, какие о нем ходят слухи?

Мужун Цзялань надула губы – по дошедшим до нее слухам, ее будущий муж выглядел специфически. Узнав это, она не на шутку взволновалась – лишь бы он не оказался уродом, с которым на людях стыдно показаться. Ладно еще, если он просто лицом не вышел, но если у него и характер с причудами, то совместная жизнь будет просто невыносима. А ведь узы брака нерушимы, как же прожить с человеком, если ваши сердца не близки?

– Цзялань, этот брак твой отец устроил, матушка и слова вставить не смогла. Ты ведь понимаешь мою боль лучше других, знаешь, как твой отец обычно относится ко мне. Теперь и ты пострадала, это все моя вина. – Цуй Минчжу понимала чувства дочери и, чувствуя полную беспомощность, нервно крутила в руках изящный шелковый веер.

Цзялань ничего не ответила. Вопрос ее замужества был решен отцом. В женихи ей он выбрал На Лояня, сына чиновника одного из придворных ведомств На Цинчжао, который много лет был ему предан. Отец доблестно сражался на полях битвы, знал множество людей, он опытен, так что выбранный им жених наверняка будет хорошим. Да и, в конце концов, мужчина мужчину насквозь видит. Мужун Цзялань верила, что отец подобрал ей достойного человека.

По мнению Цуй Минчжу, лучше всего было бы породниться с одной из четырех знатных ханьских семей: с родом Чжэн из Хэцзяня, с родом Цуй из Цинхэ, с родом Гао из Бохая или с родом Ян из Лунси. Она была бы рада выдать дочь в любую из этих семей, но из-за своего шаткого положения в доме Мужун Синя Минчжу никак не могла повлиять на решение о браке, хоть и была родной матерью Цзялань. Если твой отец суровый и деспотичный сяньбиец, то какой бы способной ни была твоя мать, все равно придется смиренно подчиняться его приказам.

– Матушка, прошу, не корите себя. Браки детей заключаются Небесами, ваша дочь покорно следует их воле.

Слова Цзялань утешили матушку. Она слышала, что один знахарь-гадальщик предсказал, будто облик будущего мужа дочери специфичен, не такой, как у других людей. Слово это, «специфичный», очень уж расплывчатое. Ладно, ладно, хватит. Дело уже сделано, нужно просто подчиниться.

– Чжаоюнь, принеси цзиньбу с подвесками в виде цветов груши. – Увидев украшение на поясе матери, Цзялань вдруг вспомнила, что и у нее есть цзиньбу с цветами груши – подарок отца на ее день рождения, когда она достигла возраста ношения шпилек[28].

– Ну почему ты не согласна с мамой? Пионы так благородны, цветы яблони так очаровательны, а магнолии так изящны! Какой ни возьми, все лучше, чем цветы груши. – Цуй Минчжу с детства воспитывалась на срединных равнинах, их культура оставила в ней глубокий отпечаток. Она во всем стремилась искать счастливые знаки и избегать предзнаменований несчастья. А ведь груша – символ разлуки[29]! Конечно же, Цуй Минчжу считала ее дурным предзнаменованием.

– Госпожа Мужун, вы слишком переживаете! Цветы груши на самом деле означают влюбленных, которые всю жизнь оберегают друг друга и никогда не расстаются. – Чжаоюнь всегда была на стороне Цзялань. После этих ее слов госпожа Мужун больше не возражала.

– Цветы груши правда символизируют это? – Мужун Цзялань была в смешанных чувствах. Беззаветная вечная любовь – какая девушка в нашем суетном мире не мечтает о ней? Видя, что отец стал пренебрежительно относиться к ее талантливой и красивой матушке после того, как привел в дом новую супругу, Цзялань втайне молилась, чтобы ее будущий муж был связан с ней одной, чтобы их любовь продлилась долгие годы.

Чжаоюнь принесла цзиньбу с буровато-желтой кисточкой. Из всего разнообразия цветов, что существуют в нашем мире, Цзялань милее всех был желтый цвет: декоративная точка на лбу была золотисто-желтой, а кисточка – строгого буроватого оттенка. Повязанная поверх алого свадебного платья, она дополнила благородный желто-красный колорит.

– Цзялань, мы и так из-за ливня задержались, чего же ты сидишь и не торопишься – ведь счастливый час для свадьбы будет после полудня? – громко раздался хриплый голос Мужун Синя. Все, кто находился в покоях, услышали его, но никто не посмел и слова молвить. Только Цзялань совершенно не испугалась, а вот ее матушка, услыхав голос супруга, изменилась в лице, даже «макияж цветов персика» не смог скрыть, как она побелела от страха. Она стремительно поднялась и торопливо зашагала по комнате.

Прямо перед выходом Цзялань еще раз пристально посмотрела на свое отражение в бронзовом зеркале. Овальное лицо с белоснежной кожей, длинные иссиня-черные брови, большие чарующие глаза, аккуратный нос с высокой переносицей, рубиново-красные губы, густые черные волосы, заколотые подвеской в виде грушевых цветков. Хороша, словно богиня, посетившая наш суетный мир!

Пришло время прощаться с родителями.

Цзялань нерешительно поднялась. Подол юбки беспокойно зашуршал по полу, будто откликаясь на противоречивые чувства в душе девушки. Чжаоюнь ловко подхватила край юбки, расправив его, чтобы он не мешался. Будучи дочерью благородной семьи, Мужун Цзялань с детства усвоила – ее брак будет заключен с целью объединения двух сильных кланов. Это неизбежная участь всех детей аристократов, от нее самой здесь ничего не зависело. Цзялань беспокоилась только о матушке. После ее ухода как матушка будет уживаться с отцом, изменившимся в чувствах, и его старшей женой-любимицей?

Люди восхищались ее отцом, носившим яркие цветные доспехи. За привлекательную внешность он получил прозвище «Красавец Мужун» – врожденные благородство и величавость проявлялись во всем его облике. Отец был мужествен и внушал уважение, но в той же степени был ветреным и влюбчивым. Он одновременно женился на двух ханьских девушках, безжалостно сдав предыдущую жену и детей вражеским войскам. Матушка, урожденная Цуй, такая красивая, такая одаренная, по мнению окружающих, должна была получить всю его любовь и милость, но на деле все было совсем не так.

– Дочь замуж выходит, а не в пасть к тигру отправляется, в конце-то концов. Жених – благородный муж, я сам подобрал ей достойную партию. Чего ты, женщина, тут расплакалась? Неужто беду накликать хочешь?

Едва спустившись, Мужун Цзялань увидела, как недовольный отец бранит матушку. Та, опустив голову, молча сидела по правую сторону от алтаря в главной зале, изо всех сил сдерживая боль и возмущение.

На стене главного зала висел длинный свиток с картиной «Весеннее путешествие» – нарисованные горы, поросшие лесом, и реки с чистой водой идеально дополняли друг друга. Рядом с пейзажем была выведена каллиграфическая надпись в стиле кайшу[30], гласившая: «Чистой водой смой мирскую суету, в тени сосны прими благословение Будды». Это была работа главы канцелярии правящего императора, давнего друга ее отца по имени Гао Чэндао.

– Батюшка, матушка, – Цзялань сделала вид, что не заметила спора родителей. Грациозно и легко она приблизилась к ним, почтительно совершила полный поклон. От волнения у нее перехватило дыхание.

– Цзялань, подойди ко мне. Матушка подарит тебе пару из белого нефрита – дракона и феникса. Желаю вам с супругом гармонии в браке и долгих лет совместной жизни. – Цуй Минчжу отвязала от висевшего на поясе цзиньбу два куска нефрита, дополнив пожеланиями свой подарок. Служанка поднесла заранее подготовленную коробочку из парчи, положила в нее нефрит и передала Цзялань.

– Матушка, берегите себя! – Цзялань приняла двумя руками парчовую коробочку, не сдержалась и разрыдалась. Мать и дочь чувствовали друг друга. Цзялань прекрасно знала о потаенных мыслях матушки, которые та не осмеливалась высказывать, знала, как та страдает, не получая любви отца, окруженная лишь его бесчувственностью и высокомерием.

Резкость сошла с лица Мужун Синя, когда он увидел слезы дочери. Ласково он произнес ей в утешение:

– Цзялань, отец тоже хочет сделать тебе подарок. Ты только не плачь, а то всю красоту испортишь и жениху не понравишься!

Слова Мужун Синя попали в точку – Цзялань ценила свою красоту и умела ею пользоваться. Девушка перестала плакать и бросила взгляд на Чжаоюнь. Сообразительная служанка тут же подала ей бронзовое зеркало, и, глядя в него, Цзялань поправила волосы и прикрыла белилами следы слез.

Мужун Синь достал красное саше с вышитым узором из уток-мандаринок, играющихся в воде. Он хотел было протянуть его Цзялань, но в последний момент отдернул руку и с нескрываемым удовольствием произнес:

– Да вы только посмотрите, какой я растяпа! Твоя старшая матушка[31] положила в это саше лекарственные травы для защиты от нечистых сил и подарила его мне. Нет, не могу передать тебе.

– Батюшка! – натянутым голосом позвала Цзялань, сердито намекая, чтобы отец перестал так открыто задевать матушку. Цуй Минчжу и так ревнивая, а тут еще отец, как нарочно, без передышки хвалит старшую матушку – такая-то она хорошая, такая-то она умелая.

Старшая матушка была всего лишь простолюдинкой из ханьской семьи Го. Она завоевала любовь Мужун Синя тем, что готовила вкусный суп из свиных потрохов, по характеру была покладистая и родила ему одного за другим четырех сыновей. Матушка Цуй Минчжу принадлежала знатному роду из Цинхэ, гордилась своими талантами и красотой, как она могла снести такую обиду? Она бы в жизни не подумала соперничать с какой-то простолюдинкой Го! Если бы речь не шла о благополучии семьи, с чего бы ей снисходить до брака с Мужун Синем?

На самом деле матушка любила отца, любила его выдающиеся качества, его храбрость и силу. Так почему же, почему он любил эту безродную госпожу Го намного сильнее, чем матушку?

Прежняя супружеская любовь и нынешний холод вновь смешались – Цзялань почувствовала, как разгорелся пожар накопившейся в душе матушки ревности. Она не осмеливалась проявить свой гнев только из-за вспыльчивого и бескомпромиссного нрава отца. Матушка лишь отвернулась и, не говоря ни слова, пристально посмотрела на висевшее на стене «Весеннее путешествие», сохранив изящество и достоинство, как и полагалось женщине из знатного рода.

– Цзялань, отцу следует поведать тебе о пороке, которому подвержены все мужчины. Если мужчина талантлив, желает творить великие дела и добиться всяческих заслуг, как же он может привязать свое сердце к одной-единственной женщине? Мужчине необходимо повсюду чувствовать себя как дома, повсюду иметь по жене! – Мужун Синь разгладил легкие складки на парадном наряде из яркой тонкой ткани, и выражение его лица смягчилось. Батюшка от природы ценил красоту: не только он сам должен быть красив, но и женщина, которую он полюбит, должна быть прекрасна.

Эти слова отца были абсолютно верными. Куда ни глянь, крупные и мелкие придворные, гражданские и военные чиновники – у всех было по несколько жен и наложниц. Даже те простолюдины, кому удавалось собрать на несколько доу[32] зерна больше, уже задумывались о новом браке, что уж и говорить об отце. Однако то, что Мужун Цзялань сразу ничего не возразила, вовсе не означало, что она согласна с таким положением дел.

– Батюшка, мой супруг ни за что не заведет себе толпу наложниц, он будет великим и могущественным воином, способным снискать славу и подарить стране новые земли, и при этом будет заботлив и верен по отношению к своей женщине. К своей единственной женщине. – Говоря это, Мужун Цзялань слегка раскраснелась, щеки стали цвета персика, глаза сверкали, а тон голоса был твердым. Казалось, она уже знает, как ей заполучить такого супруга, и не сомневается в своем успехе.

– Еще замуж не вышла, а такие глупости говоришь! Совсем жизни не знаешь, неужто не боишься быть пристыженной семьей мужа за такие речи? – Цуй Минчжу резко изменилась в лице. Какой еще брак с одной женщиной? Да это же преступление, небылицы, куда такое годится? Какой мужчина на такое согласится?

– Молчи, жена! Настоящие дочери рода Мужун вот такие – храбрые, сильные духом! – Лицо отца было радостно: он любил гордость и решительность Цзялань, в этом она пошла в него.

Тот, кто намерен достигать высот, должен быть непокорным. К чему считаться с болтовней бесчисленных бездельников? Мужун Синь прожил долгую жизнь, так что славу и почет, бедность и уныние – все это он испытал на себе, но ни под чем не согнулся.

– Матушка, даже батюшка со мной согласен. Чего мне бояться с его поддержкой? – ласково произнесла Цзялань, взяв маму за локоть. Ее будущий муж – сын подчиненного ее отца; судя по его происхождению и положению в обществе, очевидно, что он пытается повысить свой статус.

– Я не совсем то сказал. Доченька моя, пойми, если женщина тверда характером и бесстрашна – это хорошо, но если она перейдет черту, это сразу вызовет недовольство. Если же женщина неизменно покладиста и уступчива, это тоже нехорошо. Мужчины любят только тех женщин, которые сочетают в себе жесткость и мягкость, обладают чувством меры, ведут себя разумно.

Наставления Мужун Синя были резонными, но казалось, что он говорит это все для матушки. Мужун Цзялань внимательно выслушала, обдумала и не нашла, чему возразить.

– Отец хочет подарить тебе вот этот кинжал. Не думай, что это мелочь! В молодости я этим кинжалом заколол не меньше пятидесяти диких волков и потому назвал его «нож, отсекающий волчьи головы». Дарю его тебе для самозащиты, приручай мужчин с его помощью! Когда речь идет о покорении мужчин, нежность – основное женское оружие, но твердость ровно так же важна. Что ж, давай покамест переименуем его в «нож, отсекающий мужские[33] головы»!

Мужун Синь вынул из колчана для стрел кинжал, рукоять которого была инкрустирована драгоценными камнями. Он надеялся, что его дочь действительно будет поступать так, как говорит, и станет выдающейся женщиной своего времени, ни в чем не уступающей мужчинам. Главное, чтобы она ни в коем случае не повторила судьбу старшей сестры Мужун Цзятань[34], которая плохо кончила.

Во дворе кто-то из родственников будущего мужа позвал голосом высоким, как морские волны: «Пора начинать!» Время пришло.

Мужун Синь и госпожа Цуй вдвоем встали перед дверьми главного зала. Цзялань сделала шаг во двор, переступила порог и внезапно обернулась. Отец и мать стояли рядом – как редко это бывало! Оба смотрели на нее с надеждой и нетерпением. Цзялань про себя попросила благословения Будды – пускай он поможет батюшке и матушке прожить до старости в любви и согласии.

– Хороший день! Брак Цзялань – это большое событие. Позовите старшую жену Го, пускай поскорее пожарит оленину и подготовит закуски к вину! – Услышав распоряжения, которые отец, желавший поскорее перейти к веселью и выпивке, отдавал свите, Мужун Цзялань грустно вздохнула – батюшка неисправим. Лишь бы он только больше не гневался на матушку.

Тут Цзялань увидела и покрытое пудрой лицо матушки. Она выходит замуж, в доме Мужун остается лишь ее младшая сестра Мужун Цзялянь[35], но она еще совсем малышка. У матушки не будет даже человека, с кем можно было бы по душам поговорить, а у ветреного отца на уме только старшая жена, которая будет с ним ночи напролет предаваться вину и веселью. Прежде их с матушкой любимой забавой было готовить цветочное вино, а потом пускать по воде наполненные чарки, чтобы те плыли, будто маленькие лодочки. А что теперь? Ненавистная госпожа Го отняла и это. Будь Цзялань на месте матушки, она бы тоже возненавидела такого человека.

– Цзялань, доченька! – Она только собиралась сесть на лошадь, как матушка подбежала к ней.

– Матушка! – Цзялань распахнула объятия и крепко прижалась к матери, слезы ручьем полились из ее глаз.

– Пусть твой отец всласть повеселится, боюсь, немного ему осталось счастливых дней, – Цуй Минчжу злорадно прошептала проклятия на ухо дочери.

– Матушка, что вы? – пораженная, Цзялань резко оттолкнула ее. Неужели в трудную минуту мать бросит отца? Неужели в семье начнется смертельная вражда?

Вдруг откуда ни возьмись прилетела стайка неизвестных черных птиц, множеством голосов разнеслись их горестные крики. Птицы покружились пару раз над двором усадьбы и вдруг бесследно исчезли, скрывшись в облаках.

– Даже чудо-птицы явились к нам на праздник, какая радость! – Из покоев старшей матушки госпожи Го донесся громкий и радостный смех отца. Матушка вся задрожала от злобы, и Цзялань подхватила ее под руку, не зная, как утешить.

– Госпожа, вы уже полдня на ногах, пойдемте в покои – отдохнете. Только сделали миндальное молоко, надо пить, пока горячее, – вперед с поклоном выступила Амань. Она все понимала и в нужный момент подоспела, чтобы успокоить досаду Цуй Минчжу.

– Цзялань, доченька, твой отец сказал, то были чудо-птицы, а ты как думаешь? – Лицо матушки вспыхнуло, она будто не заметила руку помощи, протянутую ей Амань.

– Матушка, это просто стайка обычных птиц, и все, к чему беспокоиться? – скривилась Мужун Цзялань, не желая, чтобы мать уклонилась от начатого разговора.

– Какие еще чудо-птицы – то были вороны, питающиеся падалью! Эти птицы приносят беды, они прилетают только в те места, где скоро кто-то умрет, – презрительно пробормотала Цуй Минчжу.

От услышанного у Цзялань кровь застыла в жилах. Обида матушки оказалась глубока, как черная бездна.

– Амань, господин Мужун сказал, что стайка черных птиц, что только что улетели, – это чудо-птицы, верно? – Цуй Минчжу все не унималась.

Цзялань хорошо знала Амань – матушка привезла ее с собой из родительского дома. Служанка с молоком матери впитала культуру срединных равнин и, конечно, понимала, что означают эти «чудо-птицы», но не могла прямо сказать об этом, ведь ей нужно было успокоить госпожу. Да и к тому же в культуре кочевников ворона и правда чудо-птица, приносящая добрые вести.

– Я глупа, не смею говорить нелепицы. Сегодня свадьба второй младшей госпожи – счастливый день! Так давайте и будем думать, что то были чудо-птицы. – Амань стояла на коленях перед госпожой Цуй и мягким шепотом успокаивала ее.

– Думаю, эти птицы не связаны с Цзялань. О, как долго мне еще наблюдать его бесцеремонность? – злобно бросила матушка. Она сняла маску, которую обычно надевала при Мужун Сине. Настоящая, она была красавицей, но жестокой и ревнивой.

Мужун Цзялань в растерянности смотрела, как матушка дает волю яду ревности, скрытому от глаз посторонних. Она безмерно сочувствовала ей, женщине, лишенной любой власти, в распоряжении которой осталась лишь ревность. Это в самом деле ужасно.

Она не будет похожа на матушку.


## Глава 3. Мужун Синь: силуэт перед окном

Темная ночь, подобно дикому зверю, поглотила поместье рода Мужун, которых звали Правителями Великой Пустыни. В главном зале поблескивало пламя свечей, озаряя мягким прозрачным сиянием алтарь и фигуру тонкой работы в форме лежащего Будды.

Благородный Правитель Великой Пустыни Мужун Синь поглаживал изящные бороздки резьбы на статуэтке Будды, выполненной из цельного куска белого нефрита. Складки одеяния были вырезаны аккуратно и плотно прилегали друг к другу, сохраняя отпечаток гандхарского стиля Древней Индии. И резьба, и сам материал были уникальной ценности.

Мужун Синь, до этого долго погруженный в раздумья, наконец, поднял лицо и, глядя на сидевшую напротив него Цуй Минчжу, не проронившую прежде ни слова, безучастно произнес:

– Отдать Цзялянь замуж за Юйвэнь Сюна или подарить его величеству? Вопрос правда непростой.

– И вы лишь сейчас об этом говорите? А о чем же вы раньше думали? Цзялянь не для того училась играть на пипе[36], чтобы выступать на потеху, как какая-нибудь певичка. Так ради чего вы решили похвастаться ею на публике? Сами и пригласили стаю волков в наш дом! Нам уже и дары со сватами прислали, как теперь выкручиваться будете?

Цуй Минчжу в высокомерной позе держала в руках веер из павлиньих перьев и с нескрываемым презрением смотрела на мужа. Фигурка Будды была подарком от Юйвэнь Сюна, старшего сына Правителя Срединных Земель, посватавшегося к Мужун Цзялянь.

– Ты бы лучше помогла мне вместо того, чтобы сетовать на судьбу. Мы сейчас между двух огней, необходимо выбрать меньшее из зол. Выдать дочь в род Юйвэнь неплохой, но и не лучший выбор.

Мужун Синь поправил серое атласное платье ручной работы, покрывавшее его могучее тело, и взял со стола чайную чашку из лунцюаньского фарфора, всем своим видом выражая неприязнь к красавице-жене.

– Вы уже все давно решили, так к чему сейчас эти лицемерные вопросы о моем мнении? Цзялань, Цзялянь – разве они не просто ступеньки, по которым вы карабкаетесь наверх? Да даже женитьба на мне была союзом, заключенным лишь ради выгоды. Когда дело доходит до брака, мы, женщины, себе не хозяйки.

Прекрасные глаза Цуй Минчжу насквозь видели отчаяние, в котором находился ее супруг, и она с отвращением отвернулась от него. На ее семью, как вороны, налетели сладострастные мужчины, а его жестокое сердце даже для родных дочерей не сделало исключения. С черствостью и бездушием мужа она уже была знакома.

Мужун Синь не обратил внимания на гнев жены. Пропасть между супругами разверзлась в момент, как их старшая дочь Цзятань внезапно скончалась, только-только войдя в императорский дворец. С тех пор их отношения уже было невозможно наладить.

Мужун Синь безучастно посмотрел на свиток с картиной «Пастбище», высоко висевший на стене главного зала. По безбрежным полям мчался табун белых скакунов под седлами его родичей, на плечах всадников примостились ястребы. Это была его родная земля, его предки – кочевники, не имевшие крова, не знавшие покоя и сытой жизни. Все это он уже давно оставил позади.

Если хочешь, чтобы твои потомки были долгие годы связаны с верховной властью, пользовались могуществом и наслаждались богатством, то можно пойти несколькими путями: можно положиться на придворные титулы и ранги, переходящие из поколения в поколение, а можно породниться с правящей семьей. У Мужун Синя было четыре сына и три дочери. Старшая дочь Мужун Цзятань вышла замуж за старшего сына его императорского величества, за будущего законного наследника, уверенно шедшего к расцвету своей власти. Однако жизнь полна неожиданностей: спустя три месяца после вхождения во дворец дочь неожиданно скончалась.

Ради богатства и знатности Мужун Синь смог отказаться от супруги и ребенка, пойти за покойным прежним императором. И по сей день его первая жена и сын находились в заложниках у неприятеля из земель Ляобэй, чьи войска расположились на горе Бэйманшань. Сколько языков шепталось за его спиной, обвиняя в бесчувственности! Но что такое иметь чувства? Процветал бы клан Мужун, был бы ему присужден титул сановника, если бы не его бесчувственность, если бы не кровь, которой он омывал поля сражений, если бы не его осторожность и трепет в отношении бывшего друга, теперь ставшего императором? Смог бы его род оставить в прошлом бесприютную жизнь в пустынных степях и поселиться на плодородных срединных равнинах, купаться в их изобилии?

Мужун Синь очнулся от глубоких раздумий, усилием воли собрался и твердо сказал:

– Постройка нового гарема его величества вот-вот завершится, ему понадобятся красавицы, что пополнят ряды наложниц. Сейчас все гражданские и военные чиновники ломают голову над тем, как бы ввести во дворец девушку от своего имени и получить милость таким образом. Это шанс, и я обязан за него ухватиться!

Мужун Синь крепко сжал кулаки, еле сдерживаясь: если бы у него был выбор, разве он послал бы свою плоть и кровь на верную смерть?

– Почему же ты никак не войдешь в мое положение? Почему ты отказываешься понять, что я все силы прикладываю, чтобы найти наилучший выход? Разве я делаю это не ради рода Мужун, не ради вашего же благополучия?

Мужун Синь и впрямь вышел из себя – госпожа Цуй целый день попрекала его смертью Цзятань.

– С какой стати я должна входить в положение такого бессердечного человека и пытаться понять его благие намерения? Старшая дочь Цзятань уже на том свете, а он хочет и Цзялянь погубить! Ты-то хоть раз подумал о моих чувствах? Я же их мать!

Цуй Минчжу задела его за живое. Она швырнула веер из павлиньих перьев в лицо Мужун Синя, но тот успел поймать его и в два счета разорвал на кусочки. А когда-то этот веер он преподнес ей на помолвку.

– Такова уж ее судьба! Неудачлива, да и недостойна она была стать императрицей, другого исхода и быть не могло!

В раздражении Мужун Синь откинул обрывки разорванного веера. Они медленно закружились в воздухе и, покачиваясь, плавно опустились на землю. Их с Цуй Минчжу любовь так же разлетелась на куски.

– Это все потому, что они дочери, а не сыновья? Почему же ты своих родных сыновей во дворец не пошлешь? – Жемчужные украшения на голове Цуй Минчжу покрылись обрывками перьев, а лицо перекосилось от злобы – вид потешный, как у шута. Но если бы это было возможно, огонь в ее глазах превратил бы Мужун Синя в пепел в считаные секунды.

– Глупая ты женщина! Ты и сюда свою ревность приплела? Да это просто смешно!

У Мужун Синя пропало всякое терпение. Он понял, что нет смысла пытаться что-либо объяснить жене. За все нужно платить, а дорога к императорскому трону пропитана кровью. Принести в жертву одну-единственную жизнь Мужун Цзятань – да это мелочь в сравнении с гибелью на поле боя многотысячного войска!

В борьбе за власть три красавицы-дочери были козырями в его рукаве. Полмесяца назад он выдал вторую дочь, Цзялань, замуж за менее знатного На Лояня по прозвищу Ледяной Богатырь. Знающие люди говорили, что в будущем этот юноша добьется бесподобного успеха, а таким предположениям полезно верить. Вторым козырем после смерти Цзятань стала младшая дочь Мужун, Цзялянь.

Его величество Юйвэнь Ху был его товарищем в юности. Став императором, Юйвэнь Ху погряз в удовольствиях, жил на широкую ногу, и Мужун Синь, желая угодить ему, за большие деньги отправил Цзялянь учиться игре на пипа к прославленной мастерице музыки Лин Босян, хотя ранее та никогда не принимала учеников.

На банкете в честь своего пятидесятипятилетия Мужун Синь приказал Цзялянь показать свои умения, чтобы развлечь гостей. Однако истинным его желанием было продемонстрировать дочь представителям знатных семей, чтобы однажды подарить ее государю, закрепив таким образом свое положение. Кто знал, что его плану помешает Юйвэнь Сюн, старший сын Правителя Срединных Земель, сановника Юйвэнь Цзэ.

Среди четырех великих семей Дундучэна Правители Срединных Земель, род Юйвэнь, сохранили чистоту сяньбийской крови. Семья Юйвэнь Цзэ приходилась государю Юйвэнь Ху родственниками по боковой линии. Старший сын, Юйвэнь Сюн, был хорош в боевых искусствах, крепок телом и обладал исключительной отвагой – его можно было считать достойным человеком. Однако, чтобы обеспечить род Мужун богатством и славой, одного Юйвэнь Сюна недостаточно, несмотря на всю его силу и отвагу. Мужун Цзялань должна стать императрицей государя, а уж кто будет этим государем, значения не имеет. Любой другой мужчина может только мечтать о ней! Мужун Синь уже принял решение.

– Чем отправлять нашу малышку Цзялянь во дворец на верную смерть, не лучше ли выдать ее за Юйвэнь Сюна? Так она всю жизнь не будет ни в чем нуждаться. Прошу тебя! – Цуй Минчжу подняла утопленные в слезах глаза, рухнула на колени и обхватила мужа за колени, отчаянно умоляя его.

– Да что ты понимаешь, женщина! Завтра утром я тотчас подарю Цзялянь его величеству, а не то время будет упущено и все мои планы пойдут насмарку! – Мужун Синь не на шутку разозлился.

– У тебя ни сердца, ни совести нет! Ты не достоин быть отцом Цзялянь! Думаешь, что на престоле, которого ты так жаждешь, полежат горы из золота и серебра – как же ты не видишь, что это просто грязь и нечистоты?

Увидев, что муж тверд в своем решении, Цуй Минчжу пришла в ярость. Она поднялась с земли и была готова ударить супруга. Мужун Синь прекрасно понимал, что Минчжу и любит, и ненавидит его. Любит за неординарную внешность, за его талант полководца. Ненавидит за его неверность, за холодность и бессердечие. Он прекрасно понимал, что ее чувства – это тесное сплетение любви и ненависти, поэтому не придал никакого значения ее словам и со вздохом повернулся к ней спиной.

– Господин, разрешите доложить. Сановник Цао прибыл с визитом, – объявил с поклоном Цуй Хао, личный телохранитель Мужун Синя. Мужун Синь и Цуй Минчжу тут же сделали вид, что между ними ничего не произошло.

– Пригласите гостя в тайные покои. Статуэтку Будды украсьте и поместите в молитвенный зал. И проводите госпожу в ее покои: она устала.

Цао Гуй был товарищем, с которым они вместе росли в уезде Чжэньчуань, он же был его благодетелем, спасшим Мужун Синю жизнь на поле боя, – к такому человеку нельзя проявлять неучтивость. Отдав распоряжения, Мужун Синь пошел встречать гостя.


Цао Гуй, покрытый черной вуалью, и хозяин дома перешептывались, сидя вплотную в узкой тайной комнате.

– Братец Цао, так не подобает, время еще не пришло. Прошу тебя, наберись терпения, дождись удобного случая и только потом действуй, – увещевал друга Мужун Синь, хмуро сдвинув брови.

– Нет времени ждать, братец Мужун. Через три дня уже наступит четвертый месяц, к тому времени вся природа будет цвести.

Тощее тело Цао Гуя, много повидавшего на своем веку, было одето в плотно облегающую черную рубаху, еще больше подчеркивавшую его худобу. Он откинул вуаль – его руки дрожали от страха, – лицо оказалось изможденным и будто восковым. Только глаза испускали зловещий блеск, который, казалось, проникал под кожу.

– Ты уверен, что хочешь… хочешь беспорядок устроить? – Мужун Синь с большим усилием подавил в себе желание произнести слово «бунт». Глядя на боевого товарища, он почувствовал прилив неимоверной скорби.

– Настоящий владыка не заботится о своей безопасности, он стремится к могуществу и ради него ни перед чем не остановится, готов даже жизнью рискнуть! Обширные земли, которыми правит он, удобно усевшись на троне, – разве не мы с тобой их завоевали? И что же мы получили за это?

Риторические вопросы Цао Гуя отзывались в душе Мужун Синя: он был согласен со словами товарища.

– Он только заполучил императорский трон, как сразу отобрал у меня всю военную власть. Да еще и вручил ее Юйвэнь Чжоу – этому льстецу и подхалиму, этому заносчивому человечишке, безнравственному и бездарному! – Цао Гуй заговорил о наболевшем.

– Дело уже сделано, нет смысла ворошить былое. Таков уж наш мир.

Только эти слова вылетели у Мужун Синя, как он поймал себя на мысли, что это те самые избитые фразы, которыми госпожа Цуй часто докучала ему самому. Юйвэнь Чжоу приходился императору старшим братом, неудивительно, что он получил важный пост.

Император Юйвэнь Ху заменил восьмерых приближенных, завоевавших ему страну, и сделал их сановниками. Кроме того, он особенно выделил Мужун Синя и Цао Гуя, пожаловав каждому титул советника по военным делам. С виду казалось, что теперь их полномочия безграничны, однако на деле у обоих постепенно отняли всю военную власть, оставив лишь намек на былое величие.

# Примечания

1

Ли – китайская мера длины, равная приблизительно 0,5 км.

2

Детское имя – прозвище, даваемое маленьким детям в Китае, чтобы уберечь их от злых духов. «Хэйюй» дословно означает «Черная рыбка».

3

Ханьцы – крупнейшая народность в составе Китая.

4

Иероглиф «Ху» в имени правителя означает «тигр».

5

Традиционные струнные китайские инструменты, по форме напоминают длинные гусли.

6

Традиционные духовые китайские инструменты, по форме напоминают связку свирелей с единым дульцем.

7

Традиционный женский китайский танец, исполняется под мелодичную музыку в платьях с длинными рукавами.

8

Цитата из стихотворения Ли Бо (701–762/763) «Три стиха о байчжу», ок. 726 г.

9

Цитата из стихотворения Тан Хуэйсю (2-я пол. V в.) «Три песни о байчжу».

10

Цитата из стихотворения Ду Фу (712–770) «Посвящаю Вэй Ба, живущему на покое», 758 г.

11

Бхаратнатьям – классический индийский танец, каждая композиция которого рассказывает некую историю из мифологии.

12

В традиционной китайской культуре считалось, что одаренные люди испытывают недостаток в личной сфере: они либо рано вдовеют, либо бездетны, либо одиноки в старости (из-за того, что дети живут далеко от них), либо они калеки (глухи, слепы, немы, отсутствуют конечности). Все вышеперечисленное считалось в Древнем Китае изъяном, отсюда и название книги.

13

На китайском «Чжэньмэй» созвучно словосочетанию «истинная красота».

14

«Глазами феникса» называли миндалевидные глаза с приподнятыми кверху наружными уголками.

15

Хань Синь (231–196 гг. до н. э.) – военачальник Лю Бана, внес большой вклад в основание династии Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.). Бай Ци (III в. до н. э.) – выдающийся полководец царства Цинь в период Сражающихся царств (V в. до н. э. – 221 г. до н. э.). Вэй Цин (II в. до н. э.) – генерал династии Хань, получивший известность в борьбе с кочевниками хунну. Хо Цюйбин (140–117 гг. до н. э.) – выдающийся генерал династии Хань, разгромивший войска хунну на территории современной провинции Ганьсу.

16

Совершенномудрыми в Китае называют легендарных правителей, живших в III тыс. до н. э.

17

Один из сортов желтого чая, название переводится как «желтые побеги».

18

Название переводится как «весна грушевого цвета».

19

Дахэйшань переводится с китайского как «Большая черная гора».

20

Ду Кан – изобретатель вина, покровитель виноторговцев и виноделов в китайской мифологии.

21

Два из семи классических китайских военных трактатов.

22

Строчка из стихотворения танского поэта Мэн Хаожаня (689/691–740) «Покатался на озеро Цзинху с Цуем, написал об этом Бао Хэ».

23

В китайской культуре ласточка – предвестник весны, символ удачи, а также счастливого брака.

24

Второй иероглиф имени «Цзялань» означает «орхидея».

25

По легенде, традиция украшать лоб небольшим рисунком возникла после того, как принцесса Шоуян отдыхала в саду и ветер принес ей на лоб цветок сливы, который впоследствии никак не смывался. Позднее «макияж Шоуян» стал очень популярным.

26

«Минчжу» переводится как «чистая жемчужина».

27

Цзиньбу – традиционное женское китайское украшение, издававшее звук при слишком резких движениях. Его носили знатные девушки и женщины, чтобы контролировать мягкость и плавность движений.

28

В Древнем Китае девушкам, достигшим брачного возраста (14–16 лет), начинали укладывать волосы с использованием шпилек.

29

По-китайски слова «груша» и «разлука» произносятся одинаково.

30

«Уставное письмо» – один из стилей китайской каллиграфии, наиболее близкий к современному написанию иероглифов.

31

Обращение детей от других жен или от наложниц к старшей жене отца.

32

Мера измерения объема, равная приблизительно 10,35 литра.

33

В китайском языке слова «волк» и «мужчина» имеют одинаковое произношение.

34

Второй иероглиф имени «Цзятань» означает «эпифиллум», цветок с длинными узкими лепестками. Первый иероглиф не имеет специального значения, это фонетик. В Китае детям одного пола часто давали (и дают) имена с одинаковым первым или вторым иероглифом.

35

Второй иероглиф в имени «Цзялянь» означает «лотос».

36

Пипа – четырехструнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни.