Сергей Нижегородцев
РШ-12

1. Я не боюсь умереть

Чёрное небо сливалось с чёрной водой. Граница между ними существовала только в воображении. Олег стоял на палубе своей яхты, вцепившись в поручень побелевшими пальцами. Ветер трепал его седеющие волосы, забирался под лёгкую куртку. Он не замечал холода.

Море дышало вокруг – огромное, безразличное существо. Яхта покачивалась на волнах, словно песчинка на ладони великана.

"Я не боюсь умереть," – произнёс Олег в пустоту. Слова растворились в шуме волн. "Я боюсь, что после смерти не найду тебя."

Он вглядывался в темноту, будто мог различить там знакомый силуэт. Пять лет прошло, а он всё ещё говорил с ней. Пять лет пустоты.

Звёзды проступали сквозь облака – далёкие, холодные точки. Олег поднял голову. Настя любила звёзды. Говорила, что они как люди – кажутся близкими, а на самом деле между ними бездна.

Волна ударила в борт, обдав лицо солёными брызгами. Олег не вытер их.

"Тебя нет уже пять лет. А я всё ещё здесь. Зачем?"

Яхта скользила вперёд, разрезая тьму. Он был один посреди океана. Ближайший берег – в сотнях миль. Ближайший человек – в тысячах.

"Я сдержу обещание, Настя. Даже если это последнее, что я сделаю."

Компас в рубке указывал на восток. Туда, где ждал его безумный контракт. Его последняя миссия.

Олег спустился в рубку. Стены из тикового дерева отделяли его от бесконечности снаружи, создавая иллюзию безопасности. Радиоприёмник потрескивал в углу – монотонный белый шум без голосов и музыки. Он повернул ручку настройки. Треск усилился, затем ослаб. Никаких станций, никаких переговоров. Только пустота эфира.

Корпус яхты скрипел, сопротивляясь напору волн. Каждый звук отдавался внутри Олега эхом. Эти звуки стали его единственными собеседниками за последние дни.

Он проверил навигационную систему. Зелёные цифры равнодушно сообщали координаты. Всё работало безупречно – техника не подводила. Но приборы казались мёртвыми предметами, просто железом и пластиком, лишённым души.

Волна ударила в борт сильнее обычного. Что-то упало на пол – фотография в рамке. Олег поднял её. Настя смотрела на него сквозь стекло, улыбаясь так, как умела только она – глазами, всем лицом. Снимок сделан за год до болезни. Тогда он ещё не знал, что время можно измерять такими категориями – "до" и "после".

Он поставил фотографию на место и открыл бортовой журнал. Ровные строчки записей – курс, координаты, погода. Сухие факты. Ничего о том, что происходило внутри.

Рация зашипела, выплюнув короткий всплеск статики. Олег вздрогнул, потянулся к ней. Снова тишина. Только ветер выл снаружи, обтекая корпус яхты.

В этой изоляции было что-то первобытное. Человек против стихии. Человек внутри стихии. Без опоры, без связи с миром.

Олег посмотрел на карту. До точки встречи оставалось три дня пути. Три дня абсолютного одиночества. Три дня наедине с морем и воспоминаниями.

Он вышел на палубу. Небо и море слились в единую тёмную массу. Яхта казалась крошечной точкой в этом бескрайнем пространстве. Уязвимой. Незначительной.

Олег проверил приборы в третий раз за час. Навигационная система работала без сбоев, но что-то не давало ему покоя. Взгляд зацепился за наручные часы – швейцарские, подарок от Насти на сорокалетие. Секундная стрелка двигалась рывками, как будто преодолевая невидимое сопротивление.

Он сверил их с хронометром на приборной панели. Разница в три минуты. Его часы спешили, хотя ещё утром шли точно. Олег нахмурился, подкрутил заводную головку. Возможно, сказывалась качка или перепады давления.

На столике лежала раскрытая книга – старый потрёпанный том Бродского, который он перечитывал в минуты бессонницы. Олег мог поклясться, что оставил её на странице с "Письмами римскому другу". Теперь же книга была открыта на "Сретенье" – стихотворении о смерти и встрече с вечностью.

"Странно," – подумал он, но не стал зацикливаться. Должно быть, забыл или перевернул страницу машинально. Память иногда подводила его с тех пор, как не стало Насти.

Он вышел на палубу. Ветер усилился, гнал по небу рваные облака. Яхта разрезала волны, оставляя за собой пенный след. В шуме ветра ему почудилось что-то – едва различимый шёпот, будто кто-то произнёс: "Олег".

Он резко обернулся. Никого. Только ветер и волны. Воображение играло с ним злую шутку. Или одиночество. Или и то, и другое.

Олег глубоко вдохнул солёный воздух. Возможно, стоило отдохнуть. Усталость накапливалась – он почти не спал последние два дня, проверяя курс, слушая прогнозы погоды, просчитывая риски.

Вернувшись в рубку, он заметил, что часы теперь отставали на минуту. Это противоречило законам физики и здравому смыслу. Механические часы могли спешить или отставать, но не менять направление хода за несколько минут.

Олег снял их с запястья, положил на стол. Секундная стрелка дёрнулась, замерла, потом продолжила движение – теперь уже в нормальном темпе.

Он потёр глаза. Усталость. Просто усталость и игра воображения. Ничего больше.

Но где-то в глубине сознания эти мелкие несоответствия фиксировались, складывались в узор, которого он пока не видел.

Олег вернулся в каюту, сбросил куртку на кресло. Усталость наваливалась свинцовой тяжестью. Он решил просмотреть навигационные карты ещё раз, чтобы убедиться в правильности курса. Выдвинул ящик письменного стола – и замер.

Среди карт и документов лежал конверт. Простой белый конверт без марок и штемпелей. На нём – его имя, написанное знакомым почерком с характерным наклоном букв и завитушкой над "л".

Почерком Насти.

Сердце пропустило удар. Он медленно взял конверт, ощупал его пальцами, словно мог определить подлинность на ощупь. Бумага казалась обычной, реальной. Не галлюцинация.

Олег не помнил, чтобы брал с собой какие-то письма. Особенно от неё. Особенно сюда, в море.

Пальцы дрожали, когда он вскрывал конверт. Внутри – сложенный вдвое лист бумаги. Он развернул его.

Всего одна строчка, написанная тем же почерком:

"Если ты читаешь это – не иди до конца."

Олег уставился на письмо. Перечитал фразу. Ещё раз. И ещё. Буквы расплывались перед глазами.

– Ты же умерла… – произнёс он вслух. Голос прозвучал хрипло, чужим эхом отразился от стен каюты.

Он поднёс письмо к свету, изучая каждую букву, каждый изгиб линий. Сомнений не было – почерк Насти. Тот самый почерк, который он видел в её дневниках, записках, поздравительных открытках. Почерк, который не мог подделать никто.

Письмо, которого не могло существовать.

Олег опустился на край койки, всё ещё держа лист в руках. Реальность вокруг вдруг стала зыбкой, ненадёжной. Как море за бортом – только что было твёрдым, а в следующий момент ускользает из-под ног.

– Не иди до конца, – прошептал он, повторяя слова с листа. – Что это значит? Куда не идти?

Яхта качнулась на волне. Где-то наверху что-то скрипнуло. Обычные звуки корабля в море, но сейчас они казались зловещими, наполненными скрытым смыслом.

Олег положил письмо на стол, аккуратно, будто оно могло рассыпаться в пыль от неосторожного движения. Его пальцы всё ещё ощущали текстуру бумаги – обычной, материальной бумаги. Не сон, не видение.

Он отвернулся от стола, потёр лицо ладонями. В маленькой кухне-камбузе закипал чайник – ещё одна привычка, сохранившаяся с тех времён, когда Настя была рядом. Зелёный чай с жасмином – её любимый. Олег заваривал его каждый вечер, словно ритуал, словно она могла присоединиться к нему в любой момент.

Чайник свистнул. Олег залил кипятком сухие листья, наблюдая, как они раскрываются, отдавая воде свой цвет и аромат. Запах жасмина наполнил тесное пространство каюты, создавая иллюзию домашнего уюта посреди бескрайнего океана.

Он взял чашку и вышел на палубу. Ночь обступила его – плотная, почти осязаемая. Звёзды проступали сквозь редкие облака, их отражения дрожали на поверхности моря. Олег сделал глоток. Горячий чай обжёг горло, вернул в реальность.

Яхта покачивалась на волнах. Ветер стих, оставив после себя лишь лёгкую рябь на воде. Тишина была абсолютной – той особой морской тишиной, которая не является отсутствием звука, а скорее его чистейшей формой.

"Я не сошёл с ума," – прошептал Олег, глядя в темноту. – "Это просто память. Просто память играет со мной."

Но его лицо, наполовину скрытое тенью, выдавало сомнение. Морщины у глаз стали глубже, губы сжались в тонкую линию. Он не был уверен – ни в своих словах, ни в своём рассудке.

Чай остывал в руках. Олег смотрел на горизонт, где чернота неба сливалась с чернотой моря. Там, впереди, ждала его цель – безумная, невозможная миссия, обещание, данное умирающей женщине. Позади оставалась прежняя жизнь – пустая, бесцветная, но безопасная.

А здесь, в настоящем моменте, существовало только море, ночь и письмо, которого не могло быть.

Олег допил чай одним глотком. Горечь осталась на языке – как напоминание о реальности, о том, что не все чувства можно объяснить рационально.

Он молчал, вслушиваясь в тишину. Ожидая, что она заговорит с ним снова.

2. Вместе у экрана

Тампа, 2004 год. Пятничный вечер окутал дом Мартыненко мягким светом настольных ламп. За окнами моросил тёплый весенний дождь, отбрасывая причудливые тени на стены. Олег развалился на диване, ноги вытянул на журнальный столик. Настя устроилась рядом, подтянув колени к груди, укрывшись клетчатым пледом.

Перед ними на экране разворачивались сцены "Хеллбоя" – фильма, который Олег выбрал после долгих споров с видеопрокатом.

– Ты заметил, какой у него револьвер? – Настя кивнула на экран, где главный герой целился из огромного оружия.

Олег подался вперёд, приглядываясь.

– Вот это монстр. Смотри, как лежит в руке. Идеальный баланс.

– Ты и правда видишь в этих железках красоту? – Настя улыбнулась, не отрывая глаз от экрана.

– Вот это я бы в коллекцию забрал, – Олег указал на экран. – Такие вещи делают не просто так. В них история, мысль, душа.

Настя покачала головой, но в её глазах светилось понимание. Она протянула руку, коснулась его волос, слегка взъерошила.

– Тебе бы историю оружия преподавать, а не код писать.

– И кто будет нас кормить? – Олег поймал её руку, поцеловал запястье.

Настя потянулась к чашке с чаем, сделала глоток. На экране Хеллбой снова достал свой револьвер, и Олег невольно залюбовался оружием.

– Интересно, это реальная модель или придуманная для фильма?

– Ставлю на придуманную, – отозвалась Настя. – Слишком уж… кинематографично.

Олег покачал головой:

– Нет, такие пропорции, механика… Это что-то настоящее. Может, прототип.

Она прислонилась к его плечу, тёплая, живая. Олег обнял её одной рукой, вдыхая запах волос – жасмин и что-то неуловимо её, Настино. Простое, совершенное счастье.

– Знаешь, – тихо сказала она, – мне нравится, как ты увлекаешься. Даже если это пистолеты и ружья.

Он молча поцеловал её в висок.

Настя задумчиво посмотрела на мужа. Его лицо, освещенное голубоватым светом экрана, выдавало искреннее восхищение. Она редко видела Олега таким – с этим мальчишеским блеском в глазах, с этой нескрываемой страстью. Обычно он был сдержан, расчетлив. Но сейчас, разглядывая оружие в руках киногероя, он словно преобразился.

Настя улыбнулась про себя. Эта его черта – способность восхищаться вещами, которые другим казались странными или даже пугающими – всегда трогала её. В его увлечении оружием не было ничего кровожадного. Для него это была форма искусства, история, заключенная в металле.

– Ты серьёзно? – спросила она, приподняв бровь. – Именно этот револьвер?

Олег пожал плечами, не отрывая взгляда от экрана.

– Просто интересно. Красиво сделано.

Настя ничего не ответила, только смотрела на него чуть дольше обычного. Что-то в его словах, в этом простом "красиво сделано", заставило её задуматься. За годы совместной жизни она привыкла к его коллекции, к тому, как бережно он относился к каждому экземпляру. Но сейчас в его голосе прозвучало что-то особенное – не просто коллекционерский интерес, а нечто большее.

Она отпила ещё чая, продолжая наблюдать за мужем. Фильм шёл своим чередом, но Настя уже не следила за сюжетом. Она запоминала этот момент – как он сидит, подавшись вперёд, как внимательно рассматривает детали на экране, как его пальцы непроизвольно повторяют хват оружия.

Возможно, это была просто мимолётная фраза. Но что-то подсказывало ей, что эти слова значили для него больше, чем он сам осознавал.

Фильм закончился. Титры медленно ползли вверх по экрану, но ни Олег, ни Настя не спешили вставать. Комната погрузилась в приятный полумрак. Снаружи всё ещё шелестел дождь, барабаня по крыше и оконным стёклам. Настя потянулась к пульту и выключила телевизор. Внезапная тишина окутала их, словно тёплое одеяло.

– Знаешь, – сказала она, поворачиваясь к мужу, – иногда я думаю, как быстро летит время. Кажется, только вчера мы переехали в этот дом, а уже сколько лет прошло.

Её голос звучал мягко, почти мечтательно. В темноте Олег не мог разглядеть выражение её лица, но чувствовал тепло её тела рядом.

– Пока ты рядом – неважно, – ответил он, находя её руку своей.

Настя положила голову ему на плечо. Он ощутил лёгкий запах её шампуня, знакомый и родной.

– Даже когда мы состаримся? – спросила она с улыбкой в голосе.

– Особенно когда состаримся, – Олег легко поцеловал её в макушку. – Представь: мы с тобой, два седых пенсионера, сидим вот так же на диване и смотрим фильмы про супергероев.

Настя тихо засмеялась, и этот звук отозвался теплом где-то глубоко внутри него.

– Ты будешь таким же восторженным мальчишкой, когда увидишь красивое оружие?

– А ты будешь так же подшучивать над моими увлечениями?

Она не ответила, только крепче прижалась к нему. В этой тишине не нужны были слова. Их руки переплелись в темноте – знакомый, почти ритуальный жест, который они повторяли тысячи раз за годы вместе.

– Я люблю тебя, – сказала она наконец, и эти простые слова прозвучали в тишине дома как самая важная истина.

Олег закрыл глаза, впитывая этот момент. Время действительно летело слишком быстро, но в такие мгновения оно словно замирало, позволяя ощутить полноту жизни, её хрупкую и совершенную красоту.

Олег отвернулся и потянулся за чашками, собирая их со столика. Хрупкий фарфор тихо звякнул в его руках. Он двигался неторопливо, по-домашнему, как человек, уверенный, что завтра будет таким же, как сегодня, и послезавтра тоже.

Настя осталась сидеть на диване, обхватив колени руками. Её взгляд был прикован к чёрному экрану телевизора, отражавшему слабые контуры комнаты. В этой темноте она видела что-то своё – не настоящее, но возможное.

Тишина обволакивала их, прерываемая лишь звуками дождя за окном и мягкими шагами Олега на кухне. Настя не двигалась. В её глазах застыло странное выражение – не тревога, но предчувствие, словно она заглянула дальше этого вечера, этого дома, этой жизни.

Она провела пальцем по краю пледа, задумчиво поджав губы. Мысль пришла неожиданно, но с удивительной ясностью: "Я запомню. Если с ним что-то случится – напомню. Или наоборот." Эта мысль не была страшной или болезненной – просто тихое обещание самой себе, клятва, которую никто не слышал.

Настя перевела взгляд на дверной проём, откуда доносился звук льющейся воды. Олег мыл чашки, напевая что-то себе под нос. Такой обыденный, домашний момент – и такая необъяснимая глубина чувства внутри неё.

Она улыбнулась, но улыбка получилась задумчивой. Возможно, именно такие мелочи – фильм, револьвер, который так восхитил мужа, эта тихая пятница – и были самым важным. Тем, что стоило запомнить.

3. Последнее желание

Болезнь пришла незаметно – сначала небольшая усталость, затем боли, которые Настя списывала на возраст. Когда врачи наконец поставили диагноз, время уже было упущено.

Олег переоборудовал их спальню. Стерильность больничной палаты смягчалась знакомыми вещами: фотографиями на стенах, книгами, маленьким радиоприёмником, из которого лилась тихая музыка. Шторы были постоянно прикрыты, создавая мягкий полумрак, в котором Насте было легче.

В комнате стоял особый запах – лекарств, антисептиков и тех цветов, которые Олег приносил каждое утро. Он менял воду в вазе, стараясь не шуметь, когда Настя дремала.

– Опять тратишь деньги на эти букеты, – сказала она однажды, не открывая глаз.

Олег вздрогнул – думал, что она спит.

– Они тебе нравятся.

– Мне нравится, что ты их приносишь, – её голос звучал тихо, но твёрдо. – Дело не в цветах.

Болезнь истощала её тело, но не дух. Она оставалась прежней Настей – только теперь её мудрость, её спокойствие проступали ещё отчётливее, словно всё лишнее стёрлось, оставив самую суть.

Медсестра приходила дважды в день. Олег научился делать уколы сам – Настя не хотела лишних людей в доме. Она не жаловалась, даже когда боль становилась невыносимой. Только её дыхание менялось, становилось прерывистым, а пальцы крепче сжимали простыню.

В такие моменты Олег садился рядом, брал её руку и говорил – о чём угодно, только не о болезни. О книгах, которые она любила, о новостях, о своих проектах. Иногда просто молчал, позволяя тишине говорить за них обоих.

– Знаешь, – сказала она однажды вечером, когда за окном уже стемнело, а в комнате горела только маленькая лампа, – я никогда не думала, что тишина может быть такой… полной.

Олег посмотрел на неё вопросительно.

– В ней всё есть, – пояснила Настя, глядя куда-то мимо него. – Всё, что было важно. Всё, что будет важно после.

Её лицо в полумраке казалось почти прозрачным, но глаза смотрели ясно, как всегда.

Каждый день Олег замечал, как болезнь забирает её – по кусочкам, словно прилив, смывающий песчаный замок. Настя теряла вес, её кожа становилась тоньше, почти прозрачной, а волосы – тусклыми. Но глаза оставались прежними – глубокими, внимательными, живыми.

Он приносил ей новые лекарства, рассказывал о многообещающих методиках лечения, которые вычитал в интернете. Говорил уверенным тоном о том, что через месяц ей станет лучше, что к осени они смогут выбраться на дачу. Он знал, что лжёт. Она знала, что он знает.

Однажды вечером, когда Олег менял капельницу, Настя накрыла его руку своей – лёгкой, как осенний лист.

– Не нужно больше этого, – сказала она тихо.

– Чего? – он сделал вид, что не понимает.

– Этого спектакля. Я не боюсь, Олег.

Он замер, боясь пошевелиться, боясь, что если посмотрит на неё – сломается.

– Я не могу… – начал он и осёкся.

– Знаю, – Настя слабо улыбнулась. – Ты всегда был упрямым.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только мерным гудением медицинского оборудования. За окном догорал закат, окрашивая стены в тёплые оранжевые тона.

– Мне не страшно, – повторила она, глядя ему прямо в глаза. – Я просто не хочу, чтобы ты остался пустым.

Олег наконец посмотрел на неё. В её взгляде не было страха или жалости к себе – только беспокойство о нём. Даже сейчас, на пороге смерти, она думала не о себе.

– Я справлюсь, – солгал он.

Настя покачала головой.

– Нет. Не так. Ты должен не просто справиться. Ты должен жить, Олег. Не существовать – жить.

Олег молчал, переваривая её слова. Они словно камни ложились ему на грудь – тяжёлые, неподъёмные. Он не знал, что ответить, как пообещать то, что казалось невозможным.

Настя смотрела на него своими большими глазами, в которых, несмотря на болезнь, всё ещё светилась жизнь. Она слегка приподнялась на подушках, и это простое движение, видимо, стоило ей немалых усилий.

– Помнишь револьвер? В фильме? – спросила она неожиданно, голос её звучал тише обычного.

Олег нахмурился, пытаясь понять, о чём она.

– РШ-12. Да, – ответил он, когда воспоминание всплыло в памяти. Тот вечер, диван, попкорн, Хеллбой на экране.

– Ты тогда сказал – хорошая штука. Возьми его в коллекцию. Если получится.

Олег почувствовал, как внутри что-то сжалось. Она помнила такую мелочь? Спустя столько лет?

Настя слабо улыбнулась, заметив его удивление.

– Просто не бросай собирать, – продолжила она, её пальцы слегка сжали его руку. – Это то, что делает тебя живым. Это твоё.

В её словах звучала такая искренняя забота, что Олег почувствовал, как к горлу подступает ком. Даже сейчас, когда её собственная жизнь угасала, Настя думала о том, как он будет жить дальше. Не просто существовать – жить по-настоящему.

– Я не хочу, чтобы ты превратился в тень, – добавила она. – Обещай, что не перестанешь искать то, что любишь. Даже если это какой-то странный револьвер, о котором никто не слышал.

Олег смотрел на её лицо – исхудавшее, бледное, но всё ещё прекрасное. И внезапно понял, что это не просто просьба. Это её способ дать ему якорь, за который можно будет держаться, когда её не станет. Цель. Смысл.

Олег почувствовал, как что-то надломилось внутри. Это была не боль – это было хуже. Осознание неизбежности, против которой он боролся все эти месяцы.

– Я не хочу этого, – произнёс он, и голос его дрогнул. – Я не хочу никаких револьверов. Я хочу, чтобы ты осталась.

Настя смотрела на него спокойно. В её глазах не было страха или сожаления – только бесконечная нежность и что-то ещё, словно она видела дальше, чем он мог представить.

– Ты нужен себе. И детям. И миру, – её голос звучал тихо, но в нём была сила, которую болезнь не смогла отнять. – Ты просто забыл.

Олег отвернулся к окну. За стеклом качались ветки дерева, которое они посадили вместе пятнадцать лет назад. Как это было давно. Как это было недавно.

– Мир прекрасно обойдётся без меня, – сказал он горько.

– Нет, – Настя покачала головой. – Не обойдётся. Потому что твой мир – это не только ты. Это Алекс и Наташа. Это всё, что ты любишь. Всё, что мы любили вместе.

Олег молчал. Что он мог сказать? Что жизнь без неё казалась пустой декорацией? Что он не представлял, как будет просыпаться по утрам и не видеть её рядом?

– Обещай мне, – настаивала Настя. – Найди эти револьверы. Не ради них. Ради себя. Ради того, что ты чувствуешь, когда находишь то, что искал.

Олег посмотрел на её руку – такую хрупкую, с выступающими венами. Эта рука гладила его по голове, когда ему было плохо. Эта рука держала их детей, когда они были крошечными. Эта рука перелистывала страницы книг, которые они читали вместе.

– Обещаю, – сказал он наконец.

Не как герой из фильма. Не как человек, уверенный в завтрашнем дне. А как человек, который боится остаться ни с чем. Как человек, хватающийся за соломинку, потому что альтернатива – пустота.

Дом опустел после её ухода. Тишина заполнила все углы, словно вода – затонувший корабль. Медицинское оборудование увезли. Кровать застелили свежим бельём. На тумбочке больше не было лекарств – только стакан с засохшими цветами, которые Олег не решался выбросить.

Врачи говорили, что конец был мирным. Что она просто уснула и не проснулась. Что боли не было. Олег кивал, слушая их слова, но внутри знал: боль осталась с ним.

Он сидел в кресле у окна, глядя на закат. Тот же вид, что Настя видела в последние месяцы. То же небо, только теперь – без неё. На коленях у него лежал конверт. Простой белый конверт с его именем, написанным её почерком.

Он нашёл его сегодня утром, перебирая её вещи. Конверт был спрятан между страницами её любимой книги – "Мастер и Маргарита". Страницы, где Маргарита летит над ночной Москвой, обретая свободу.

Олег не спешил открывать письмо. Он сидел, поглаживая бумагу пальцами, словно это была её рука. Наконец, медленно, почти болезненно, он вскрыл конверт.

"Если ты видишь эти строки – остановись, не продолжай путь."

Олег пробежал глазами фразу несколько раз. Что скрывалось за её словами? О каком пути она говорила? Почему просила не идти дальше?

Он перевернул листок, но обратная сторона была пуста. Никаких объяснений, никаких подсказок. Только эта фраза, повисшая в воздухе как недосказанное предупреждение.

Олег сложил письмо и вернул в конверт. Затем встал, подошёл к комоду и положил его в верхний ящик, где хранил важные документы. Он не понимал смысла послания, но чувствовал – это важно. Это последнее, что она хотела ему сказать.

Вернувшись к окну, он смотрел, как догорает закат. Мысли текли медленно, как остывающий воск.

Впереди была пустота, которую нужно было чем-то заполнить. И единственное, что у него оставалось – её просьба. Найти то, что казалось невозможным. РШ-12. Два прототипа, о которых почти никто не знал.

4. След прототипа

Три недели спустя Олег сидел перед компьютером в своём домашнем кабинете. Часы на экране показывали 2:47 ночи, но сон не шёл. За окном шумел ночной дождь, изредка молнии освещали комнату холодным белым светом.

Он открыл папку с фильмами и нашёл "Хеллбой". Перемотал к сцене, которую помнил наизусть – момент, когда главный герой достаёт огромный револьвер. Пауза. Олег увеличил изображение, вглядываясь в детали оружия. Массивный ствол, необычная конструкция, характерный барабан.

Сделал скриншот. Ещё один. Открыл поисковик и ввёл: "револьвер в Хеллбой". Система выдала несколько фанатских форумов с обсуждениями реквизита. Люди спорили о калибре, предполагали, что это выдуманное оружие. Кто-то упомянул, что дизайн мог быть вдохновлён российскими разработками.

Олег нахмурился и ввёл новый запрос: "RSh-12". Результаты были скудными – несколько статей на английском, упоминающих "Russian revolver prototype". Он переключился на кириллицу: "РШ-12".

Экран заполнился информацией. Статьи в оружейных журналах, обрывки технических данных, форумы коллекционеров. Револьвер действительно существовал – не просто как выдумка сценаристов, а как реальная разработка КБП в Туле. Экспериментальное оружие под патрон 12,7×55 мм, созданное для спецподразделений.

Олег открыл несколько ссылок одновременно. Одна из статей упоминала, что было создано всего несколько прототипов. Другая утверждала, что РШ-12 так и не пошёл в серийное производство. Третья содержала размытую фотографию оружия на стенде какой-то выставки.

"Два прототипа хранятся в музее оружия в Туле," – прочитал Олег в комментариях на форуме коллекционеров. Анонимный пользователь утверждал, что видел их лично во время экскурсии.

Олег откинулся в кресле, потирая усталые глаза. Настя знала. Каким-то образом она поняла, что этот мимолётный интерес к оружию из фильма мог стать для него якорем. Чем-то реальным, за что можно ухватиться.

Он снова посмотрел на экран. Прототипы. Тула. Музей. Это уже не просто фантазия – это след. Начало пути.

Олег вздохнул и закрыл очередную вкладку в браузере. Уже месяц он собирал информацию по крупицам, но все упиралось в одно: прототипы хранились в России, а он сидел в Тампе. Нужен был кто-то на месте, кто-то с доступом или хотя бы со связями.

Он открыл список контактов в телефоне, медленно пролистывая вниз. Имена, лица, обрывки воспоминаний. Бывшие коллеги, случайные знакомые, партнеры по бизнесу. Большинство давно потеряли актуальность.

"Игорь Соколов". Палец Олега замер над экраном. Они работали вместе в "Оракле" лет десять назад. Русский программист, переехавший в Штаты примерно в то же время, что и сам Олег. Они не были близки, но поддерживали приятельские отношения.

Олег вспомнил одну из их бесед в курилке. Игорь рассказывал о своём отце, который всю жизнь проработал на каком-то оборонном предприятии в России. В Туле, кажется.

Он нажал на вызов, не особо надеясь на ответ. Три гудка, четыре…

– Алло? – хриплый голос Игоря звучал удивлённо.

– Игорь, привет. Это Олег Мартыненко. Помнишь такого?

– Ого! Конечно помню. Сколько лет прошло? Пять? Семь?

– Восемь, – Олег поймал себя на том, что улыбается. – Как ты?

Они обменялись дежурными фразами о работе, семье, жизни. Олег не стал рассказывать о Насте – не хотел тянуть разговор в сторону соболезнований.

– Слушай, у меня к тебе вопрос, – наконец перешёл к делу Олег. – Ты как-то говорил, что твой отец в Туле работал. На оружейном, верно?

– Да, всю жизнь там провёл. Пенсионер уже, но завод знает как облупленный. А что?

– Я тут… увлёкся коллекционированием. Интересуюсь историей оружия, особенно тульскими разработками.

Игорь хмыкнул.

– Ты что, хочешь пушку купить?

– Нет, конечно, – Олег постарался, чтобы голос звучал легко. – Просто собираю информацию. Есть один редкий экспонат, РШ-12. Хотел бы узнать о нём побольше.

На том конце линии повисла пауза.

– РШ-12? Тот самый револьвер? – в голосе Игоря появился интерес. – Батя что-то рассказывал о нём. Могу спросить, если хочешь.

– Буду очень признателен.

Месяц спустя Олег оказался в Туле. Поздняя осень накрыла город промозглой серостью. Мокрый снег лежал грязными пятнами вдоль дорог, небо давило свинцовой тяжестью. Район вокруг оружейного завода выглядел как декорация к фильму о постсоветской депрессии – обшарпанные пятиэтажки, потрескавшийся асфальт, редкие прохожие с опущенными головами.

Павел Сергеевич ждал его у проходной. Сухой, жилистый мужчина с прямой спиной и тяжёлым, оценивающим взглядом. Лицо избороздили морщины, но глаза смотрели цепко, как у снайпера. Он не протянул руку для приветствия – просто кивнул и повёл в сторону старой "Волги", припаркованной неподалёку.

– Игорь сказал, вы интересуетесь РШ-12, – голос у Павла Сергеевича оказался неожиданно глубоким. – Зачем американцу такие знания?

– Я коллекционер, – ответил Олег, чувствуя, как от этого человека веет холодом и недоверием.

Они сидели в тесной кухне квартиры Павла Сергеевича. Чай в граненых стаканах с металлическими подстаканниками. Старые фотографии на стенах. Запах табака и лекарств.

– Да, я помню эти прототипы, – медленно произнес Павел, разглядывая Олега поверх очков. – Их прятали. Один – в музей, другой… может, вообще списан.

– Списан? – Олег подался вперед.

– Не делайте вид, что вам это для коллекции, – сухо отрезал Павел Сергеевич. – Я тридцать лет на заводе отработал. Знаю, когда человек врёт.

Повисла тяжелая пауза. За окном начал падать снег – крупными хлопьями, медленно кружась в свете уличных фонарей.

Олег достал из внутреннего кармана фотографию. Потертую по краям, сложенную вдвое. Разгладил её на столе и развернул к Павлу Сергеевичу.

– Это Настя. Моя жена. Умерла пять лет назад, – он помолчал, подбирая слова. – Она хотела, чтобы я закончил. Чтобы нашел эти револьверы.

Что-то изменилось в глазах старика. Он долго смотрел на фотографию Насти, потом на Олега. Морщины на лице стали глубже, но взгляд – мягче.

– Почему это было важно для неё? – спросил он тихо.

– Потому что это было важно для меня, – просто ответил Олег.

Павел Сергеевич поставил чашку на стол и внимательно посмотрел на Олега.

– Не думайте, что я вам просто так помогу. Даже если вся эта история с женой правда, – он сделал паузу, постукивая пальцами по столу. – Если вы хотите даже знать, где они – вы должны заплатить за молчание.

Олег не удивился. Он ожидал чего-то подобного с самого начала разговора.

– Сколько? – спросил он, не отводя взгляда.

– Двадцать тысяч долларов, – Павел Сергеевич произнес сумму без эмоций, будто называл время на часах. – Не за револьверы. За переговоры. За то, что я буду молчать о вашем интересе.

– Это серьезная сумма для разговора, – заметил Олег.

– Серьезная сумма для серьезного человека с серьезными намерениями, – старик усмехнулся. – Считайте это проверкой. Если вы готовы заплатить за информацию – значит, вы действительно настроены решительно.