Денис Ликвид
Код 092910

Последнее утро дома

На улице пели птицы, но их пение было тихим, приглушенным, словно они боялись нарушить неестественную тишину, нависшую над Варшавой. Под моим окном прошла группа детей – их смех звучал настолько осторожно, что больше напоминал шёпот. Казалось, даже дети понимали: в городе, где на каждом углу могли стоять гестаповцы, громкий смех равносилен самоубийству.

Я отошёл от окна и заварил чай из жалких сушёных листьев, которые вчера мне с риском для жизни передал сосед. Когда я снова подошёл к окну, сердце внезапно сжалось – по улице медленно проезжал немецкий патруль. К счастью, они проехали мимо.

Этот вид мгновенно вернул меня в тот сентябрьский день 1939 года, когда первые немецкие танки ворвались в Варшаву. До сих пор, когда я закрываю глаза, вижу бесконечные вереницы трупов на улицах, слышу пулемётные очереди и крики раненых. Мои пальцы непроизвольно задрожали, будто снова ощутили тот леденящий ужас.

От моей семьи не осталось ничего. Лишь в памяти жили слова отца: "Защищай слабых, будь сильным для слабых и верным для сильных". До войны я был обычным продавцом в бакалейной лавке, и моя жизнь ничем не отличалась от жизни тысяч других поляков. Пока в один день всё не перевернулось…

Когда патруль с немецкой полицией проехал, я думал, что ещё один день прожит… Почему я так боюсь той полиции? Недавно у меня на глазах они расстреляли невинного ребёнка, который случайно столкнулся с тем полицейским, чьё обозначение – гестапо. Он взял автомат в руки и выпустил короткую очередь в его голову… Весь асфальт был измазан кровью, а тело ребёнка медленно упало на землю. Немецкий офицер подошёл к расстрелянному трупу ребёнка и пробил его рёбра своим кожаным ботинком. Был слышен хруст костей, я просто быстро ушёл домой и больше не выходил…

Та полиция, что проехала мой дом, завернула ко мне во двор и остановилась около кольца домов, в одном из которых я живу. Около 10:23 я услышал яростные стуки в дверь, а затем немецкую речь: «Mach auf, komm raus!» Не поняв, я просто открыл дверь. Войдя ко мне, они на ломаном польском предложили мне «добровольно» собрать вещи для нового места жительства за заслуги на работе. Я же мигом побежал собирать вещи и взял с собой только самое необходимое: вещи, документы, фото с семьёй и деньги.

Сев в их мотоцикл на три места, мы медленно тронулись… Мы ехали с окраины Варшавы в самый её центр, только вот моё лицо менялось с каждой минутой… По мере приближения к центру города пейзаж становился всё страшнее. На обочинах валялись расстрелянные тела, некоторые – с отрубленными головами, насаженными на колья. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Внезапно мотоцикл резко остановился перед трёхметровым забором с колючей проволокой. За ним виднелись какие-то здания – на первый взгляд, обычные жилые дома. Часы показывали 11:54.

Встав с мотоцикла, я пошёл за немецкими полицейскими. Запах. Первое, что ударило в нос – тошнотворный смрад гниющей плоти, смешанный с запахом хлорки. Подойдя к блокпосту, вышел мужчина —

Он был высоким, подтянутым мужчиной с прямой осанкой, словно его тело годами закалялось военной дисциплиной. Его форма – тёмно-зелёный мундир с аккуратно пришитыми знаками отличия – сидела на нём идеально, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. На груди поблёскивал железный крест, свидетельство его заслуг перед рейхом. Лицо его было строгим, с резкими чертами: высокий лоб, прямой нос и тонкие губы, которые редко растягивались в улыбке. Его волосы, белые как снег, были коротко подстрижены, что придавало ему вид человека, привыкшего к порядку и контролю. Но больше всего выделялись его глаза – холодные, серые, как сталь, они словно пронзали насквозь, оставляя ощущение ледяного ветра. В его взгляде читалась непоколебимая уверенность в своей правоте, но где-то в глубине, в тени зрачков, таилась тень усталости, будто он нёс на своих плечах тяжесть, которую не мог сбросить.

«Сдать чемодан на стол!» – воскрикнул он своим грубым голосом.

Будто бы что-то повелевало мной тогда… Страх? Возможно… Я медленно положил чемодан. Его открыли, просмотрели, после чего отложили в сторону. Вдруг зазвучали свистки и громкие немецкие голоса. Ко мне подошли двое рядовых высокого роста и отвели меня в мой новый дом…

Варшавское Гестаппо

Меня вели по узким улочкам, которые теперь должны были стать моим "новым домом". Воздух был густым от запахов человеческих испражнений, гниющей пищи и чего-то ещё – сладковатого, тошнотворного, что я не сразу осознал как запах разлагающихся тел. Тротуары и мостовые представляли собой сплошное человеческое месиво – тысячи скелетообразных фигур в лохмотьях медленно передвигались в серой полутьме, несмотря на дневной свет. Их глаза были пусты, движения механические, как у заводных кукол. Некоторые просто сидели у стен, уже не имея сил подняться, их рёбра отчетливо проступали сквозь тонкую кожу.

Здания по обеим сторонам улицы напоминали разлагающиеся трупы. Фасады, некогда украшенные лепниной, теперь представляли собой облупленные стены с зияющими дырами от снарядов 1939 года. В некоторых местах кирпичная кладка обнажилась, как рёбра у умирающего. Окна в большинстве были выбиты, а те, что остались целыми, заколочены досками или завешаны тряпьём. Над входом в один из домов ещё висела полуоторванная вывеска довоенной булочной – ироничный памятник голодной смерти.

Я машинально оглянулся и увидел, как по стенам домов, как струпья, расползаются объявления. Чёрные буквы на грязно-белой бумаге: "Achtung!" и "Uwaga!" предупреждали, что за выход из гетто без разрешения – расстрел, за торговлю с арийской стороной – повешение, за укрывательство беглецов – смерть всей семьёй. На одном из плакатов красовалась схематичная картинка: фигурка человека, падающая от пули в затылок. Под ней аккуратная подпись: "Так будет с каждым нарушителем".

Из-под ног мне навстречу выскочила худая крыса размером с кошку. Она остановилась и посмотрела на меня равнодушными глазками-бусинками, будто понимая, что скоро я стану для неё такой же добычей, как те безымянные тела, что лежали в переулках, прикрытые газетами. Где-то вдалеке раздался истошный женский крик, почти сразу оборвавшийся – то ли от удара, то ли потому, что у несчастной просто не осталось сил кричать дальше.

Мои проводники из гестапо шли уверенно, их начищенные сапоги гулко стучали по брусчатке, разгоняя в стороны обессиленных обитателей гетто. Никто не смел поднять на них глаза. Когда мы проходили мимо, люди инстинктивно прижимались к стенам, стараясь стать как можно менее заметными, словно надеясь, что если они не будут дышать и шевелиться, смерть пройдёт мимо.

Дверь скрипнула, пропуская меня внутрь. Первое, что бросилось в глаза – три человеческих силуэта, распластавшихся в темном коридоре. Они не шевелились. Я замер, приняв их за трупы, но затем заметил едва уловимое движение грудных клеток. Это были не люди – а какие-то живые скелеты, обтянутые серой кожей. Их ребра выпирали так отчетливо, будто пытались прорвать плоть. Один из них медленно повернул ко мне лицо – впалые глазницы, обтянутые прозрачной пленкой, беззвучно смотрели сквозь меня.

Пробираясь дальше, я понял, что ошибался насчет "своего дома". В комнате размером не больше двадцати квадратных метров ютилось не меньше двадцати человек. Они сидели вдоль стен, лежали на полу, стояли в углах – живые тени, сливающиеся с грязными обоями. Кто-то кашлял, прикрывая рот костлявой ладонью, но звук был настолько приглушенным, будто люди боялись дышать полной грудью.

Воздух был густым и тяжелым – смесь человеческого пота, мочи, гниющей еды и чего-то еще, сладковато-трупного. На стене висела потрепанная открытка с рождественской елкой – жалкая попытка создать видимость уюта в этом склепе. Пол был липким под ногами. В углу, на куске картона, лежала женщина, обнимающая двух детей. Ее глаза были открыты, но взгляд отсутствовал – она давно смотрела куда-то внутрь себя, туда, где не было этого ада.

Я выбежал на улицу, задыхаясь. Но "свежий воздух" оказался не лучше. Тротуары были покрыты слоем грязи, перемешанной с экскрементами и мусором. Каждые несколько метров попадались кучи отбросов – рыбьи головы с мутными глазами, овощные очистки, покрытые плесенью, тряпки, пропитанные неопознанными жидкостями.

Посреди этой помойки копошились крысы – жирные, наглые, размером с небольших кошек. Они не убегали при моем приближении, а лишь настороженно замирали, оценивая меня черными бусинами глаз. Одна, особенно крупная, сидела на остатках какого-то животного, обгладывая кость. Когда я проходил мимо, она оскалила желтые зубы, будто предупреждая: здесь она хозяйка, а я – всего лишь временный гость.

Из канализации поднимался тухлый запах. Где-то впереди, за поворотом, послышался слабый стон, но я не стал искать его источник. Вместо этого я посмотрел на небо – грязно-серое, низкое, будто придавленное тяжестью этого места. Даже птицы здесь не летали.

Улицы гетто были заполнены людьми, которые пытались продать последние вещи, чтобы купить еду. На тротуарах стояли импровизированные лотки, где торговали скудными товарами: кусками хлеба, картофелем, старыми вещами. А проходя через толпы грязных, вонючих людей, можно было увидеть детей… Дети, одетые в лохмотья, бродили по улицам в поисках еды или чего-то полезного. Многие из них были сиротами, чьи родители погибли от голода или были депортированы. Люди выглядели изможденными и отчаявшимися. Голод и болезни оставили свой отпечаток на их лицах.

Именно в тот момент я понял, что меня обманули. Попытки подойти к охране и узнать, что происходит, сразу ушли из головы… Когда я ходил по улице, легко повернув голову, я увидел, как человек медленно шёл к блокпосту. Однако после того как охрана заметила, что он приближается, они открыли огонь по громкому немецкому крику: «Schießen!» – что можно было уже понять: это значит «Огонь!». Люди даже не отреагировали. Они просто продолжали стоять в очередях за едой и пытались раздобыть всё, что могло облегчить их жизнь здесь.

Я же, находившийся здесь первый день, не общался ни с кем. Я боялся… Боялся до глубины души всей этой суматохи. Я боялся вообще ходить, однако интерес – «А что же там?» – тянул меня за собой.

Я просто шёл и наткнулся на дом, где было написано 10 пунктов… И только 4 пункта я понял

Запрет на образование

Запрет на приближение к забору

Запрет на собрания и организации

Запрет на выход из гетто

Пройдя пару метров, я увидел, как шла колонна из нескольких сотен человек. По бокам, спереди и сзади шли по пять немецких рядовых, ведущих эту толпу и покрикивая грубым немецким голосом:

– Быстрее!

Люди, находившиеся в той колонне, смотрели вниз, не подавая ни единого признака какой-либо эмоции. Они были буквально пустые…

Выйдя за пределы гетто, колонна превратилась в шеренгу. Немецкий генерал с каштановыми волосами, чьи волосы едва шевелилась на сильном ветру, казались париком. Однако мои раздумья прервал резкий крик:

– Огонь!

Толпа, состоявшая из пары сотен человек, упала. Тела остались лежать на асфальте, а рядовые ушли.

Асфальт, на котором стояли заключённые, окрасился в тёмно-красный цвет, а их головы приобрели ещё одно отверстие… Насквозь… Никто не двигался. Даже если кто-то и остался жив, то всё равно был бы мёртв.

Немецкий генерал прокричал во второй раз:

– Быстрый огонь!

Рядовые сделали короткие очереди выстрелов по валявшимся трупам на асфальте. Асфальт, покрытый брызгами крови, приобрёл постоянный цвет крови. Можно было сказать, что я в каком то кошмаре, своём кошмаре.

Но в какой-то момент я почувствовал сзади присутствие. Повернувшись назад, я увидел немецкого рядового…

– «Урод!»

Вскрикнул он на немецком и ударил меня прикладом в лоб.

Я потерял координацию и чуть было не упал. Однако я поднял голову, посмотрел на рядового и, видя его взгляд, который буквально хотел меня убить, расстрелять, зарезать, понял, что это пугало меня больше всего в моей никчёмной жизни.

Я ринулся бежать. Я бежал так быстро, как только мог. Я смешался с толпой уже буквально через четыре метра, и найти меня среди той кучи людей было практически нереально.

Я забежал домой, после чего просто упал на пол и отрубился, будто бы под снотворным. Однако это был всего лишь побочный эффект от сильнейшего удара прикладом мне в голову.

Я проснулся от того, что нацисты забежали в дом и крикнули:

– Steh auf, mach dich bereit, folge mir!

Мой ломаный немецкий примерно понял, что он имел в виду: «Подняться, собраться, идти за мной!»

Идя со своим чемоданом вещей, который, кстати, у меня не забрали, а потом отдали, я увидел несколько тысяч человек, таких же, как и я: пустых, ослабленных голодом и желающих выжить в этом аду. Они шли за своими офицерами.

Дойдя до нужного места, а именно перед огромным поездом с вагонами для скотов мы все остановились. Генерал стоял на импровизированной трибуне, его мундир безупречно сидел на широких плечах. Холодный взгляд скользнул по толпе, собравшейся перед ним. Он поднял руку, требуя тишины, и заговорил чётким, властным голосом:

– Жители гетто! Сегодня начинается новый этап вашей жизни. По приказу рейха вы будете переселены на восток, где вас ждут новые возможности. Там вы сможете жить и работать в более благоприятных условиях. Вам предоставят жильё, еду и всё необходимое для достойной жизни.

Он сделал паузу, чтобы его слова успели дойти до каждого. Толпа замерла, в глазах людей читалась смесь надежды и страха. Генерал продолжил:

– Мы понимаем, что это трудное время для вас. Но поверьте, это делается для вашего же блага. На востоке вас ждут плодородные земли, просторные дома и возможность начать новую жизнь. Вам не о чем беспокоиться. Рейх заботится о каждом из вас.

Его голос звучал убедительно, но в углах рта играла едва заметная улыбка. Он знал, что за этими словами скрывается страшная правда.

– Вам разрешено взять с собой личные вещи: одежду, еду, документы. Всё, что может понадобиться в дороге. Мы обеспечим вас транспортом и всем необходимым для комфортного путешествия.

Он снова замолчал, оглядывая толпу. Его глаза остановились на группе детей, которые смотрели на него с наивным любопытством.

– Помните, – добавил он, – это ваш шанс начать всё заново. Не упустите его.

С этими словами он повернулся и ушёл, оставив толпу в смятении. Его речь звучала как обещание, но за ней скрывалась смерть.

Погрузка на «Восток»

Как только генерал закончил свою речь, на площадь на, которой стояли люди и поезд ворвались солдаты. Их сапоги гулко стучали по брусчатке, а голоса, резкие и безжалостные, разрывали воздух командами:

– Быстро! Вперёд! Не задерживаться!

Толпа зашевелилась, как испуганное стадо. Люди, сжимая в руках чемоданы и узелки с пожитками, начали двигаться к товарным вагонам, стоявшим на путях. Но их движение было слишком медленным для солдат.

– Schneller! Быстрее! – закричал один из них, ударив прикладом автомата по спине пожилого мужчины. Тот упал на колени, но его тут же подняли и толкнули вперёд.

Дети плакали, цепляясь за руки матерей. Женщины пытались успокоить их, но их голоса дрожали от страха. Один из солдат, высокий и широкоплечий, схватил маленькую девочку за руку и оттащил её от матери.

– Мама! – закричала она, но её крик заглушил рёв солдата:

– Молчать! Все в вагоны!

Мать бросилась к дочери, но её остановил удар прикладом в живот. Она согнулась от боли, но продолжала тянуться к ребёнку. Солдат просто оттолкнул её, бросив девочку в толпу, которая уже заполняла вагон.

Вагоны были переполнены. Людей заталкивали внутрь, как скот, не обращая внимания на их крики и мольбы. В каждый вагон набивали по сто и более человек. Те, кто сопротивлялся, получали удары прикладами или пинки.

– Всё, хватит! Места больше нет! – кричали люди из вагонов, но солдаты не слушали. Они продолжали толкать и пихать, пока двери не захлопнулись с грохотом.

Один из вагонов был уже полон, но солдаты всё равно заталкивали туда людей. Молодой мужчина попытался вырваться, но его тут же схватили.

– Куда ты, свинья? – прошипел солдат, ударив его по лицу.

– Я не могу… там моя семья… – пробормотал мужчина, но его слова заглушил очередной удар.

– Ты поедешь туда, куда тебе скажут!

Его затолкали в вагон, где уже не было места даже чтобы стоять. Люди давили друг друга, пытаясь найти хоть немного пространства. Воздух стал густым и тяжёлым, смешавшись с запахом пота, страха и отчаяния.

На платформе остались только те, кто не смог подняться. Пожилая женщина, упавшая на землю, пыталась встать, но её просто перешагнули. Солдаты не обращали на неё внимания, пока один из них не заметил, что она всё ещё шевелится.

– Довольно! – крикнул он, подходя к ней.

Она подняла глаза, полные слёз, но её взгляд встретил только холодное равнодушие. Солдат вытащил пистолет и выстрелил ей в голову. Звук выстрела заглушил крики из вагонов.

– Кто ещё не хочет ехать? – спросил он, оглядывая оставшихся.

Никто не ответил.

Двери вагонов захлопнулись с оглушительным грохотом, и внутри воцарилась почти полная темнота. Лишь узкие щели между досками пропускали слабые лучи света, которые дробились на лицах людей, застывших в ужасе.

– Мама, мне страшно… – прошептала маленькая девочка, прижимаясь к матери.

– Всё будет хорошо, – ответила женщина, но её голос дрожал. Она знала, что это ложь, но что ещё она могла сказать?

Воздух в вагоне стал густым и тяжёлым. Люди стояли так близко друг к другу, что не могли пошевелиться. Кто-то пытался сесть на пол, но места не хватало. Ноги немели, спина болела, а голова кружилась от духоты.

– Воды… – прошептал старик, сидящий в углу. Его голос был едва слышен, но никто не мог ему помочь. Воды не было.

Через час поезд тронулся. Скрип колёс и стук рельсов заполнили вагон, но это не заглушило звуков плача и стонов. Кто-то начал молиться, шепча слова молитвы на иврите. Другие просто молчали, уставившись в пустоту.

– Я не могу дышать… – крикнул молодой мужчина, пытаясь протиснуться к двери.

– Сиди на месте! – рявкнул кто-то из угла.

Но мужчина не слушал. Он начал толкать людей, пытаясь добраться до щели в двери. Его локти и кулаки били по телам, но никто не сопротивлялся. Все были слишком слабы.

– Пустите меня! – закричал он, но его голос сорвался на хрип.

Внезапно он остановился. Его тело обмякло, и он упал на пол. Люди вокруг попытались отодвинуться, но места не было. Его ноги остались торчать среди толпы, а голова лежала на чьих-то ботинках.

– Он умер… – прошептала женщина, глядя на тело.

Никто не ответил. Смерть стала частью их реальности.

-–

Через три часа

Темнота и духота становились невыносимыми. В вагоне стоял смрад – смесь пота, мочи и рвоты. Кто-то начал терять сознание, но падать было некуда. Люди держали друг друга, чтобы не упасть. У них не было желания и сил ни споротивляться ни пытаться позвать на помощь.

– Воды… – снова прошептал старик. Его голос был слабее, чем раньше.

– Молчи! – крикнул кто-то.

Но старик не мог молчать. Его дыхание стало прерывистым, а глаза закрылись. Через несколько минут он перестал шевелиться.

– Он умер, – сказал кто-то, но это уже никого не удивило.

-–

Через пять часов

Дети перестали плакать. Они сидели на полу, прижавшись к родителям, их глаза были пустыми. Взрослые тоже молчали. Кто-то спал стоя, кто-то бредил от жары и жажды.

– Мы умрём здесь… – прошептала молодая женщина.

– Нет, – ответил её муж, но его голос звучал неуверенно.

Внезапно поезд резко остановился. Люди в вагоне закричали, падая друг на друга.

– Что происходит? – спросил кто-то.

Но ответа не было. Через несколько минут поезд снова тронулся.

-–

Через семь часов

Когда поезд наконец остановился, двери вагонов с грохотом открылись. Ослепительный свет ударил в глаза, и люди зажмурились.

– Выходи! Быстро! – закричали солдаты.

Люди начали выходить, спотыкаясь и падая. Некоторые не могли встать – их тела были слишком слабыми. Солдаты поднимали их ударами прикладов, а некоторых уже укладывала спать выстрелами в голову.

– Вперёд! Не задерживаться!

На платформе стоял запах дыма и гари. Вдалеке виднелись высокие трубы, из которых валил чёрный дым. Люди смотрели на них с ужасом, но солдаты не давали им времени на раздумья.

– Вперёд! В строй!

Их вели к селекции. Кто-то шёл на работу, кто-то – на смерть. Но все они уже были мертвы внутри.

Прибытие в «Новый дом»

После того как всех выгнали на платформу, что звалась “Рампой”, людей выстраивать в ряд и громким Немецким криком было слышно, «Начать процесс»

Немецкий Генерал вышел на платформу с безупречной выправкой, словно он шёл на парад, а не на отбор людей для смерти. Его форма СС – чёрный мундир с серебряными аксельбантами и блестящими пуговицами – сидела на нём идеально, подчёркивая стройную фигуру и широкие плечи. На груди поблёскивали награды, свидетельствующие о его «заслугах» перед рейхом.

Его лицо было холодным и бесстрастным, с резкими чертами: высокий лоб, прямой нос и тонкие губы, которые редко растягивались в улыбке. Но больше всего выделялись его глаза – холодные, голубые, как лёд, они словно пронзали насквозь, оставляя ощущение ледяного ветра. Его взгляд был лишён всякого сострадания, будто он смотрел не на людей, а на предметы.

В руках он держал кожаные перчатки, которые медленно надевал, словно готовясь к какому-то важному ритуалу. Его движения были точными и выверенными, как у хирурга перед операцией. Но вместо скальпеля он использовал лишь взгляд и лёгкий взмах руки, решая, кому жить, а кому умереть.

Его волосы, тёмные и аккуратно зачёсанные назад, блестели под солнцем. Он казался воплощением порядка и дисциплины, но за этой внешностью скрывалась чудовищная жестокость.

Когда он начинал селекцию, его голос звучал спокойно и уверенно, но каждое его слово было приговором. Он подходил к людям, внимательно осматривал их, иногда приказывал повернуться или открыть рот, а затем делал едва заметный жест рукой: вправо – жизнь, влево – смерть.

Его присутствие на рампе вызывало ужас. Люди замирали, когда он проходил мимо, боясь даже дышать. Он был не просто человеком – он был олицетворением смерти, которая ходила среди них в безупречно отутюженном мундире.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.