Илья Виницкий
Призраки Пушкина. Национальный поэт на rendezvous

УДК 821.161.1(092)Пушкин А. С.

ББК 83.3(2=411.2)52-8Пушкин А. С.

В48

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Научное приложение. Вып. CCLXXVIII

Илья Виницкий

Призраки Пушкина: Национальный поэт на rendezvous / Илья Виницкий. – М.: Новое литературное обозрение, 2025.

Наследие А. С. Пушкина, до недавних пор считавшееся неприкосновенным, теперь все чаще становится объектом ревизии: в центре внимания критиков оказываются содержащиеся в нем патриархальные, имперские и милитаристские значения. Илья Виницкий противопоставляет идеологическим оценкам другой подход – литературоведческий анализ, проблематизирующее прочтение текстов классика и реконструкцию контекстов, в которых они создавались. Свою задачу автор видит в том, чтобы показать творчество Пушкина как парадоксальное и живое скрещение самых разных традиций, идей и культурных тенденций, а также в том, чтобы исследовать разные сценарии мифологизации Пушкина: от государственно-пропагандистского и имперского до либерально-просветительского и эмигрантского. Что мы получим, если подвергнем историко-культурной рефлексии юмор Пушкина? Какие стихотворения великий поэт «диктовал» из загробного мира спиритистам? Как фальсификация письма Пушкина к Николаю I связана с процессом Синявского и Даниэля? На эти и другие увлекательные вопросы отвечают статьи, вошедшие в этот сборник. Илья Виницкий – филолог, профессор Принстонского университета.

На обложке: фрагмент учебного листа с примерами рисунков. Михаэль Снейдерс, ок. 1610 – 1672. Рейксмузеум, Амстердам / Rijksmuseum Amsterdam.

ISBN 978-5-4448-2814-4

© И. Виницкий, 2025

© К. Панягина, дизайн обложки, 2025

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

﻿﻿«Опять об Пушкина»
Предисловие

Сторона ль ты моя, сторонушка,
Сторона ль моя не знакомая,
Что не сам я на тебя зашел,
Что не добрый меня конь завез,
Ни буйны ветры завеяли,
Ни быстры реки залелеяли.
Занесла меня добра молодца
Что неволюшка певца великая,
Грозна служба Государева,
Прытость, бодрость молодецкая
И хмелинушка кабацкая.

Старинная песня ¹

Автор, за неимением времени, попросил меня как ученика, старого друга и прямодушного критика написать короткое предисловие к его сборнику разрозненных и разнокалиберных старых и новых работ об А. С. Пушкине, предлагаемых ныне публике. Сразу скажу, что как объект изучения Пушкин давно надоел. О нем уже двести лет пишет всякий, и никого эти тексты уже не забавляют. Что пользы в том, чтобы найти какую-то неизвестную его строчку или указать на не замеченный до сих пор источник какого-то его маргинального стихотворения? Поднимут ли такие исследования уровень нашей науки? Нет. Она и так уже лежит и ноги простирает, а умножение микросущностей в лучшем случае свидетельствует о попытке русскоязычного комментатора (вроде моего друга), где бы он ни находился, спрятаться от неблагоприятного исторического климата в как бы уютную интеллектуальную дыру. Пора, говорил я ему, полностью перейти на других писателей – забытых, маргинализированных, обиженных, не думающих о красе ногтей и более соответствующих современным моральным стандартам и теориям, – или, еще лучше, заняться чем-то полезным, например гончарным делом, писанием постов в сети, посыпанием головы пеплом из культурных урн или… (Ну, мы о том, что «или», лучше умолчим.) Между тем несмотря на все мои увещевания автор по упрямству и лени не захотел им следовать, а, подобно герою одной из песенок Беранже (роли которого в истории формирования русской ура-патриотической поэзии посвящена в книге очень длинная глава), сказал мне беспечное «да ну их!»².

C гораздо большей серьезностью, как видно из предлагаемых ниже работ, автор относится к актуальному (по понятным историческим причинам) «вопросу о Пушкине» как символе патриархальной имперской русской культуры, навязываемой российским государством другим национальным традициям с помощью различных идеологических институций и риторических техник. Так, лучшим иконическим выражением орудиальности (weaponization) Пушкина автор считает построенный в 1943 году на деньги, собранные известным писателем-пушкинистом, истребитель «Александр Пушкин» (этому эпизоду в истории пушкинского культа посвящена первая глава предлагаемой книги). В научной сфере «пушкинский вопрос» сейчас решается многими авторами путем поштучного извлечения и о(б)суждения элементов пушкинской имперской идеологии, примеры которой они находят в его произведениях от «Кавказского пленника» и «Сказки о мертвой царевне и семи богатырях» до «Полтавы», «Клеветникам России», «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» и, скажем, эпиграммы на Фаддея Булгарина «Не то беда…».

Все эти справедливые рефутации Пушкина хорошо понятны и близки автору, но из духа противоречия, свойственного его профессии и воспитанию, он попробовал подойти к проблеме ошибок национального поэта с недостаточно принципиальной, на наш взгляд, стороны – не как прокурор, а просто как заинтересованный наблюдатель, пытающийся разобраться в хитросплетениях сложного культурного движения, эпонимом которого стал певец Людмилы и Фонтана. Автор, конечно, согласен с тем, что создатель «Полтавы» и «Медного всадника» был и считал себя имперским поэтом (как Овидий, Гораций и Катулл были поэтами и трансляторами идей Римской империи), но, по мнению моего друга, патриархальность и милитаристская имперскость поэта преувеличиваются как их сторонниками (по словам одного из самых оголтелых, «если этому взводу нужен взводный, то он есть: Пушкин»), так и противниками, манипулирующими литературными фактами и игнорирующими (депроблематизирующими) важные творческие и историко-культурные нюансы. Соответственно, по мнению автора, гораздо интереснее на данном историческом этапе является не пассивное собирание забытых суждений и вестей о поэте (последнее, впрочем, бывает веселым и стимулирующим, как показано в двух его шутливых главках об остротах Пушкина, Фрейде и великодержавном национализме), не очередная попытка воскресить «живого», «хорошего» Пушкина (еще один рассматриваемый в книге миф, лежащий в основании культа поэта как национального призрака), не новый субъективистский опыт создания «моего Пушкина», осмеиваемый в главе о «киевском мифе» в русской пушкинистике, и не абстрактно понятая (о)деколонизация Пушкина, нередко выражающаяся в списке его идеологических недостатков, о которых нужно непременно предупредить читателя и студентов, но устаревшее, на мой вкус, прочтение его творчества в актуальных для него постоянно менявшихся историко-культурных и эстетических контекстах.

В ответ на мои сомнения в своевременности подобного рода «объективных» научных опытов (в конце концов, пока говорят пушки, Пушкин может и помолчать) автор несколько вызывающе и горделиво ответил мне в электронном письме от 3 сентября 2023 года, что

(а) профессиональные пушкинисты и хорошие литературные критики должны честно заниматься своей работой – как они и занимались, и занимаются – и при этом не преувеличивать собственной значимости как якобы медиумов, транслирующих мысли покойного автора;

(б) в наши времена обновляющее проблематизирующее прочтение (на микро- и макроуровнях, синхроническое, диахроническое и компаративистское) оказывается возможным благодаря современным технологическим достижениям, радикально расширившим базы исторических данных, недоступных нашим предшественникам, и глобализации научного сообщества, приобретающей сейчас, как и в давние эпохи религиозных и национальных войн, особое гуманитарное значение;

(в) речь в книге идет не о том, чтобы, подобно Блоку, кланяться Пушкинскому Дому, уходя в ночную мглу оплакиваемой культуры, и не о том, чтобы смотреть на поэта из академической башни, как души смотрят на оставленное тело, хоть сейчас готовое в анатомический театр, а о том, чтобы увидеть в его творчестве парадоксальное и живое скрещение самых разных традиций (идей, проблем, тем, связей, судеб, рук и ножек), важное для изучения как его удивительной эпохи (чему, чему свидетелем – и выразителем – он был), так и культурного процесса в целом (полемики, переводы, мистификации, пародии, апроприации, ошибки, недопонимания, предрассудки), в том числе и современного;

(г) решение этой задачи, в свою очередь, неотделимо от изучения разных сценариев мифологизации Пушкина, включающих и государственно-пропагандистский, и либерально-просветительский, и имперский, и эмигрантский, и идеально-романтический, и нигилистский;

(д) эта книга представляет собой такого рода попытку – полную, возможно, противоречий и ошибок, отражающих развитие автора как исследователя и человека;

(е) хотя лоскутный характер сборника не предполагает общего теоретического и методологического знаменателя, все статьи-главы этой книги объединяет своего рода двойная исследовательская оптика, направленная на изучение национального мифа о поэте-демиурге и восприятие Пушкиным (восприятие Пушкина) других (другими) культурных традиций (традициями) – английской (глава о байроновском парадоксе поэта), молдавской (история об одной его шутке с душком), украинской (глава о Пушкине в киевском Софийском соборе), французской (о Беранже и русской солдатской песне), славянской (о происхождении и смыслах одного опорного для разных славянских традиций термина в романтическую эпоху), американской (эстетические и политические игры с пушкинской «Гавриилиадой») и чечерейской (об «этнологическом воображении» русских романтиков);

(ё) в конце концов, книга эта по своему замыслу относится не к разряду «опять об Пушкина» (как мы ему указали. – В. Щ.), но, так сказать, «сквозь» или даже «от Пушкина» и далее во все стороны света, куда кривая доброго молодца вывезет (от Москвы до Чикаго, от Петербурга до Эльборуса, от собиравшихся на спиритических сеансах второй половины XIX века почитателей Пушкина до молодых апологетов Набокова 1960‑х годов, собиравшихся в ленинградских квартирах и воспетых одним американским гостем-пушкинистом в его реквиеме по русской элитарной культуре в советских тисках, и т. д.).

Вся эта абевега меня, признаюсь, не очень убедила, но, перифразируя слова героини пушкинской повести, вольному воля, а ученая дорога мирская (что в версии бродяги-чернеца Варлаама из «Бориса Годунова» звучит как «вольному воля, а пьяному рай»). Впрочем, вам судить, а мне чай пора пить.

В. И. Щебень

к. ф. н., профессор УКЩ

От автора

Выражаю искреннюю признательность коллеге и ученику В. И. Щебню, избавившему меня от необходимости подробного изложения своих взглядов и принципов в сугубо придаточном жанре предисловия к собственной книге.

Пользуясь случаем, хочу выразить искреннюю благодарность за замечания, советы и поддержку коллегам и друзьям Алексею Балакину, Алине Бодровой, Майклу Вахтелю, Александру Генису, Андрею Добрицыну, Любе Голбурт, А. А. Долинину, Елене Кардаш, Т. И. Краснобородько, Татьяне Китаниной, Илье Кукулину, Юрию Левингу, Олегу Лекманову, Марку Липовецкому, Михаилу Люстрову, Марии Майофис, В. А. Мильчиной, Томасу Ньюлину, Н. Г. Охотину, М. Г. Павловцу, Игорю Пильщикову, Екатерине Правиловой, Олегу и Вере Проскуриным, Джо Песшио, Дамиано Ребеккини, Валерии Соболь и Сергею Ушакину.

Книгу посвящаю своей долготерпеливой жене Светлане Коршуновой.

А по ночам Наташа Гончарова,
Тихонько с ложа неги отлучась,
Бежала в кабинет в одной рубашке
И влажные ещё страницы мужа
Читала, плача от любви и счастья, —
Ведь все о ней, и для неё, и в вечность…
А ты, любимая? Я ж столько написал
И на столе оставил подсушиться…

Общество мертвых поэтов
Тень Пушкина и спиритическая поэзия второй половины XIX века³

Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем.

Ф. М. Достоевский. Пушкин⁴

…на круглом столе появилась другая рука, худенькая и красивая, схватила карандаш, вырвала лист из альбома, лежавшего близь лампы, легким почерком написала на нем несколько строк, сделала росчерк и поднесла бумагу под самый нос Букашкину. Затем листок был прочтен, повторен сызнова и обошел всех присутствовавших поочередно:

«Собрату Букашкину
От сердца, друг, тебя я поздравляю
С днем просветленья твоего:
Вас всех я в небе прославляю
Пера движеньем моего.
Прийми ж сие ты сочиненье,
За гробом все поэты суть друзья:
Мы здесь живем без огорченья,
Но лира нам мила твоя.

Александр Пушкин.

Планета Сатурн, октябрь 18** года»

А. В. Дружинин. Рассказ, перед которым все вымыслы – прах и ничтожество (1861) ⁵

Вступление

В конце прошлого века культурная значимость призраков и фантомов была осознана учеными самых разных направлений. «Диалог с привидением», начатый Жаком Деррида в «Призраках Маркса» (1993), стал модным жанром, отвечающим постмодернистским задачам. Как справедливо заметила Хелен Суорд, подобно литературным медиумам модернистской эпохи, современные ученые стремятся к тому, чтобы представить себя незаменяемыми «посланниками и толкователями голосов отдаленного „другого мира“ – литературы, подсознательного, прошлого»⁶. Привидения, подчеркивает исследовательница, становятся герменевтическими сущностями (hermeneutic entities) как этимологически («подобно Гермесу, богу-посланнику в древнегреческой мифологии, они обладают особой возможностью проходить между мирами живых и мертвых»), так и практически – ибо все призраки требуют интерпретации⁷. Попыткой «выслушать» и интерпретировать привидение (в нашем случае особое привидение – общенационального и культурно-имперского масштаба) является и предлагаемая работа. В ней мы рискнули обратиться к группе текстов, которые весьма сложно – но можно и интересно – воспринимать серьезно. Речь идет о «литературных произведениях», полученных на спиритических сеансах во второй половине XIX века и приписываемых медиумами духам умерших писателей. Осмеянные юмористами, эти медиумические опусы пользовались большой популярностью среди сочувственников спиритизма.

«Спиритическая поэзия» представляется нам не как литературный курьез, но как особый тип литературы, обнажающий механизм бытования «мертвого автора» в русской культуре второй половины XIX века – культуре, находящейся в постоянном, часто навязчивом «сообщении» с властителями дум и душ миновавших эпох, постоянно озабоченной вопросом, который можно по справедливости назвать главным латентным вопросом русской интеллигенции: кого слушать? кому верить? – и ищущей ответа у великих теней, откликающихся, как солдаты на поверке.

В центре моего внимания будут «загробные стихотворения», полученные на спиритических сеансах от А. С. Пушкина (1799–1837) – главного национального призрака русской культуры. Я полагаю, что эти странные произведения обнажают механизм формирования мифа о Пушкине как откликающейся на призывы современников тени⁸, оформившегося в русской популярной культуре в реалистическую эпоху и актуального для русского культурного сознания и по сей день⁹.

«Посмертное авторство» как культурный феномен

Изобретение в начале 1850‑х годов планшетки (столика с двумя ножками и карандашом вместо третьей) открыло «новый мир» для искателей контакта с душами. Этот мир был не только миром живым, населенным, но и миром слышащим и говорящим, свидетельствующим о самом себе и поучающим посредством «разумных» стуков и письменных ответов живущих. Духи говорили на разных языках, включая древние и инопланетные, сообщали спиритам о тайнах мироздания и делах давно минувших дней, предсказывали будущее, давали частные советы, выписывали лекарства больным и диктовали целые религиозно-мистические доктрины¹⁰. Особое место в спиритической продукции второй половины XIX века занимали послания от великих людей, «властителей дум» прежних эпох – отцов церкви, философов, исторических деятелей, наконец, писателей. В 1850–1900‑е годы литературные произведения, полученные от «духов» известных авторов с помощью столов, планшеток, обыкновенных блюдечек, погружения медиума в транс или безо всякого посредничества, прямо от покойников¹¹, печатались в книгах и журналах и живо обсуждались в обществе. Своеобразная «антология загробной классики» на Западе включала сочинения, переданные духами Гомера, Вергилия, Данте, Петрарки, Боккаччо, Мильтона, Шекспира, Драйдена, Байрона, Корнеля, Шатобриана, Гёте, Эдгара Аллана По, Саади и других корифеев мировой литературы.

В практике спиритизма подобные тексты призваны были выполнить прежде всего прикладную функцию: в эпоху безверия и материализма они служили авторитетными эмпирическими доказательствами существования загробной жизни. Между тем спиритуалистическая убедительность этих сообщений напрямую зависела от того, насколько точно они отвечали представлениям читателей о «духе и стиле» прижизненных произведений опрошенных авторов. Выбор последних обусловливался, как правило, их значимостью для национальной (и мировой) литературы, наличием «духовной» темы в их творчестве и некоторыми фактами из их «биографических мифов», имевшими непосредственное отношение к спиритистской проблематике: ранняя кончина, несправедливое отношение современников при жизни, не законченное при жизни дело, таинственные обстоятельства смерти и т. п. Необходим был лишь очень чуткий приемник подобных произведений-сообщений, то есть талантливый медиум. В свою очередь, рядовые участники сеанса выступали как свидетели подлинности полученного «оттуда» произведения, то есть как своего рода научный консилиум, постулирующий на основании эмпирических наблюдений истинность (или сомнительность) явления¹². «Спиритизм, – говорилось в воззвании американских спиритов „ко всем народам земного шара“ (1865), – есть религия и вместе с тем философия, основанная на фактах»¹³. С историко-культурной точки зрения спиритическое письмо – парадоксальный феномен позитивистской эпохи¹⁴, одержимой, как показывают многочисленные исследования, начиная с «Призраков Маркса» Деррида, бесчисленными призраками.

Возможность получения художественных произведений с того света теоретически объяснялась спиритами тем, что, будучи продуктом душевной (психической) деятельности индивидуума, они вполне могут производиться душою писателя (или его «посмертной энергией») и после его физической смерти¹⁵. О том, что поэзия существует и в загробном мире, писал еще Сведенборг, подчеркивая, однако, что это поэзия на особом, высшем языке, не доступном ни пониманию, ни даже восприятию людей. В то же время Сведенборг допускал возможность духов сообщаться с людьми на их земных наречиях: в случае такой коммуникации духовный язык преломляется в сознании смертного, как бы материализуется («одевается») в «физическую» форму. Спириты, наследники Сведенборга, превратили это допущение в регулярную практику и заменили эзотерический опыт массовым производством. Получалось, что духи диктуют произведения на нашем (их бывшем) несовершенном языке (косвенно этот тезис оправдывал графоманский характер абсолютного большинства посланий), но эти произведения отражают новый, более высокий, духовный, статус покойных авторов. Отсюда медиумические тексты оказываются в высшей степени – дистиллированно! – спиритуальны, то есть свободны от свойственных творчеству данного автора при его жизни материалистических «пятен» и «заблуждений». Каждый такой текст предполагался как последнее, итоговое, суммированное суждение автора о себе и оставленном мире¹⁶.

В итоге получалось, что, хотя Шекспир писал оттуда «по-шекспировски», Байрон – «по-байроновски», а Шатобриан – «по-шатобриански», медиумические опросы писателей сливались в своего рода коллективный психологический (или пневматологический) портрет счастливого мертвого автора, отличительными чертами которого являлись покой, прощение обид, отрешение от всего земного, сочувствие к тем, кто еще не перешагнул черты, отделяющей земной мир от духовного, восхваление красот загробного мира. Сравните, например, «посмертные» стихи Эдгара Аллана По, переданные через посредство известного американского медиума Лиззи Доутен (стихотворение, «отменяющее» знаменитый Raven, называется Resurrexi):

From the throne of Life Eternal,
From the home of love supernal,
Where the angel feet make music over all the starry floor —
        Mortals, I have come to meet you,
        Come with words of peace to greet you,
And to tell you of the glory that is mine forevermore¹⁷.

Можно сказать, что в спиритистской мифологии писатель-покойник играл роль счастливого эмигранта, пишущего восторженные послания-призывы задержавшимся соотечественникам:

Могу и я поведать миру
О том блаженстве душ земных,
Что уготовано для них
В мирах иных¹⁸.

Приведем в качестве иллюстрации к этой «загробной поэтологии» сообщение, полученное спириткой Олимпией Одуар (ее книга была переведена на русский язык в 1875 году). Госпожа Одуар установила прочный медиумический контакт с духом Александра Дюма (покойный интересовался спиритизмом), который, в свою очередь, помог ей выйти на самого Уильяма Шекспира. Последний в ответ на запрос о существовании в его времена спиритической секты (старинный спор шекспироведов) прислал следующее галантное письмо:

Сударыня, меня чрезвычайно радует вернуться на землю, чтоб послужить утверждению верования, которое было главным утешением моей столь беспокойной жизни. Да, я был спирит <…> Надежда, что мои творения могут послужить нравственной поддержкой спиритизму, возбудила во мне сильнейшую радость. Если бы вы вызвали меня ранее, то я счел бы своим долгом явиться на ваш призыв, потому что для меня всякий спирит брат <…> Если вы скажете мне, что вы недостаточно знамениты, чтобы осмелиться вызвать такого великого писателя, то я отвечу вам, сударыня, что вы оскорбляете меня, думая, что я горжусь своими произведениями. Это только человеческие произведения, и здесь они ценятся очень низко. В наших областях гений, который мы зовем величием души, может быть свойствен только очистившимся душам, для нас не имеет значения их большая или меньшая земная известность. Сколько ученых, сколько знаменитых людей, с которыми мне было бы неприятно вступить в сообщение fuitique! Но сколько, напротив, простых и неизвестных смертных, к которым бы я с радостью явился, чтобы сообщить истины о настоящей жизни – о той, которую вы называете загробной жизнью.

Далее Шекспир (его дух) сообщает, что действительно в Англии его времени была секта спиритов, к которой он принадлежал. Столами тогда не пользовались, но имели «свои вдохновения» и могли «заставлять являться духов, подобно медиуму Вилльямсу». Рассказав о своих вдохновениях и видениях, Шекспир (его дух) заключает:

Поверьте мне, сестра моя по спиритизму, что я с радостью буду являться, оказывать свою поддержку спиритизму. Мой мозг не отуманен более парами земной славы, и я часто говорю себе с чувством горечи: «Шекспира прославляют гением, но никто не думает помолиться о его душе!» Мое самолюбие перестало существовать, но моя душа – живет и страдает.

Вилльям Шекспир [sic!]¹⁹.

Где же находятся покойные авторы? Откуда они приходят к нам? Почему настроены столь демократично по отношению к любопытствующим смертным? «Элизиум поэтов» – образ, популярный в неоклассической и романтической поэзии, – превращается у спиритов в своеобразную службу по вызову, то есть теряет автономию, прикрепляется к земной жизни, обслуживает ее интересы. Спиритические послания – тексты, как не раз отмечалось, слабые, скучные и предсказуемые – насквозь идеологичны и остро социальны. В них реализуется характерное для тенденциозного XIX века стремление найти последнее и окончательное подтверждение отстаиваемой идеологии, с позиции абсолютного авторитета, находящегося в том гносеологическом парадизе, где все тайны разрешены и все земные тенденции завершены. Не случайно многие реформаторы на Западе практиковали спиритизм: аболиционисты и суфражистки, социалисты и религиозные новаторы.

Спиритическое стихотворение как жанр

Очевидно, что жанровая природа «медиумических» произведений специфична: они как бы находятся между литературой и мистикой, верой (или суеверием) и наукой, мистификацией и мифом, посланием и эпитафией. В отличие от старинных «разговоров в царстве мертвых» и аллегорических монологов умерших гениев, популярных в классицистической и романтической традициях («Тень Мольера», «Тень Байрона» и т. п.), медиумические тексты претендуют на реальность, аутентичность сообщений покойников. В свою очередь, от видений-откровений, культивировавшихся у мистиков всех времен и народов, «посмертные» произведения отличаются тем, что вовсе не являются эзотерическими и сверхъестественными, но производятся на сеансах при свидетелях с помощью научно-эмпирических методов и, как правило, не открывают тайну, а лишь подтверждают то, во что верят или хотят уверовать участники сеанса. Получение медиумического произведения всегда маленький спектакль, со своим сценарием, антуражем и, конечно, неизменным явлением драматического призрака, – (псевдо)научный миракль, где зрители одновременно и актеры²⁰, а действие происходит на границе физического и духовного миров.

Это не обычная мистификация, конструирующая образ подделываемого автора в границах возможного и пытающаяся ввести в заблуждение публику. «Медиумические» произведения переступают настоящую границу, конструируя посмертный образ подделываемого автора (отсюда их можно назвать мистификацией в квадрате), и переводят частный вопрос об атрибуции текста в разряд онтологических, бытийственных.

Несомненна генетическая связь описываемого нами феномена с категориями «мнимой поэзии» и «мнимых поэтов», привлекавшими в свое время пристальное внимание Ю. Н. Тынянова. Так, в конспекте предисловия к сборнику «Мнимая поэзия» (1931) Тынянов неосознанно заимствует спиритическую терминологию: «[я]вление мнимого поэта»; «отражение, тень от языка – мнимая поэзия»; «есть поэты, в которых воплотится ваше представление»; наконец, «вымышленные, отраженные поэты становятся реальностью»²¹. То, о чем писал исследователь, на самом деле уже свершилось в спиритической практике, материализовавшей литературные представления современников (нас здесь интересует механизм, а не содержание подобной материализации). «Меньше всего, – признавался в том же конспекте Тынянов, – я способен отрицать значение мнимых величин в литературе»²². Спиритическая продукция принадлежит к ряду таких мнимых величин, значимых для понимания глубинных пластов общественного осознания литературы.

Разумеется (если мы не спириты), полученные сообщения из другого мира свидетельствуют не о загробном бытии и мнениях их «авторов», а о том, как последних воспринимают или хотят воспринимать участники сеансов – то есть читатели и сочувственники вызываемых писателей²³. Если бы подобный эксперимент был доведен до логического предела (то есть были бы опрошены все сколько-нибудь значительные авторы), мы бы имели своего рода мифологический дубликат «реальной» литературы, или, если хотите, особую теневую литературу, отвечающую читательским запросам и ожиданиям. В утопической (точнее, дистопической) перспективе такая теневая литература отменила бы «реальную» литературу вообще (и прошлую, и современную) как несовершенную (известная притча о тени, заменяющей своего носителя). Вообще, как справедливо замечает Хелен Суорд,

на более приземленном уровне <…> потусторонние тексты подрывают сам институт авторства – законодательство об авторском праве, библиографические конвенции, культ Великого Писателя, – к которым образованные медиумы так рьяно стремились примазаться.

Чтение этих загробных произведений подряд вело к «своего рода метафизическому головокружению» (a kind of metaphysical vertigo)²⁴.

Успех литературного столописания, видимо, был связан с тем, что оно предоставляло читателю уникальную возможность стать не только автором любимого автора, но и, так сказать, распорядителем, хозяином его души (дух, писал Д. И. Менделеев, «может говорить только то, что знакомо или мыслимо медиумам, словом, по гипотезе спиритов, дух становится рабом медиума»²⁵). Спириты, конечно, не могли согласиться с подобным суждением²⁶, но, как бы то ни было, за этикетной скромностью медиумов и научной (позитивистской) корректностью участников сеансов в самом деле стояли нешуточные эгоизм и гордыня (спиритические кружки в той или иной степени осознавались их участниками как собрания избранных).

Замечательно также, что феномен «посмертного» авторства мотивируется самой спецификой обыденного восприятия литературного текста, при котором «лирический герой» произведения, идентифицируемый с «биографическим» автором, предстает как своего рода вещающее привидение: его физически нет перед читателем, но духовно он общается с ним посредством своего произведения (перед нами своеобразная формула бессмертия – по крайней мере, духовного существования поэта до того момента, пока в подлунном мире жив будет хоть один читатель)²⁷. В известном смысле медиумическое стихотворение есть реализованная метафора такого наивного прочтения авторского текста, или – в терминах античной риторики – реализованная просопопея: риторический прием, заставляющий говорить того, кто отсутствует, и лежащий, по словам С. Гринблатта, в основе всего спиритуализма (the rhetorical device that lies behind all haunting²⁸). Ср. со спиритической практикой второй половины XIX века школьные упражнения в этом жанре, известные в античности: написание литературного текста от лица умершего исторического деятеля или мифологического героя, реконструирующее характер имитируемого²⁹.

В этой связи представляется закономерным возникновение и распространение медиумической словесности в эпоху публикаторского бума, расцвета литературной критики и массового интереса к архивным изысканиям, лавинообразного возвращения прошлого; ср. многочисленные издания «посмертных» собраний сочинений, публикации новых биографических разысканий, факсимильных изображений авторских почерков, дискуссии об атрибуции новонайденных текстов, а также истории разнообразных литературных подделок.

Иными словами, спиритическая поэзия – следствие и яркое проявление произошедшей в середине века коренной перестройки отношений между автором и читательским сообществом, «секуляризации», демократизации и коммерциализации литературного процесса. Романтический автор как Бог или как медиум, устами которого движет Бог, умер и превратился в духа, целиком и полностью зависящего от нового медиума – будь то читателя, литературного критика или ученого, запрашивающего в связи с актуальными общественными проблемами и ожиданиями покойного и передающего обществу его «аутентичные» ответы. Перефразируя поэта, душа мертвого сочинителя в представлении спиритов должна была трудиться на благо общества и день и ночь. Эту трансцендентальную гражданственность и всеотзывчивость литераторов хорошо выражают стихи знаменитого литературного фантома Козьмы Пруткова из его послания с того света на родину:

Пером я ревностно служил родному краю,
Когда на свете жил… И кажется, давно ль?!
И вот, мертвец, я вновь в ее судьбах играю —
        Роль³⁰.

Русская почта духов

В свете сказанного особый интерес представляет русская «почта духов» – одно из крайних выражений сложившегося в России во второй половине XIX века квазирелигиозного культа литературы и ее мэтров (особенно покойных авторов). С начала 1850‑х годов вызов духов известных писателей и получение от них писем, стихотворений и даже романов становится одним из любимых занятий отечественных спиритов. Большинство таких текстов не вышло за пределы рукописных «канцелярий» спиритических кружков; тем не менее некоторые произведения были напечатаны и даже пользовались популярностью. В спиритистском журнале «Ребус», издававшемся с 1881 года, публиковались полученные в разных кружках «медиумические» стихи В. К. Тредиаковского, В. А. Жуковского, Д. В. Веневитинова, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, А. Н. Апухтина, П. И. Вейнберга, М. А. Лохвицкой и других писателей. В середине 1870‑х годов (пик спиритического движения в России) получила известность рукопись второго тома «Мертвых душ», якобы продиктованного Гоголем с того света (на эту рукопись, как известно, ссылался Достоевский в «Дневнике писателя» за 1876 год³¹). Почти каждый спиритический кружок, собиравшийся более или менее регулярно, имел своих духов-патронов (или контролей), среди которых было немало известных авторов. Показательно, что вослед за корифеями литературы свои тексты «надиктовывали» и покойные сочинители-дилетанты – графоманы, самозванцы и фигляры, вроде веселого духа Спиридона, постоянного собеседника А. Н. Аксакова³². Эстетическая иерархия как бы проецировалась в иной мир, получая при этом особое морально-идеологическое осмысление (в популярной спиритической мифологии Аллана Кардека духи-шутники – низшие существа). Наконец, заметную роль в спиритической продукции играли послания нераскаявшихся грешников, сообщавших лживую (в глазах спиритов) информацию о загробном мире, издевавшихся над благочестивыми верованиями участников сеансов. Естественно, такие послания интерпретировались как внушенные покойным авторам «духом зла, который владеет ими, до известной, указанной свыше границы»³³. Перед нами своего рода эстетическая преисподняя загробной поэзии.

«Литературная» продукция русских столов не привлекала еще должного внимания исследователей. Между тем анализ спиритических посланий – этих явно недостоверных с точки зрения литературоведа текстов – может быть, как писал Ю. М. Лотман о литературных мистификациях и подделках, «важным источником ценных сведений» о русской литературной мифологии и массовом культурном сознании второй половины XIX века³⁴.

К числу наиболее информативных в этом отношении произведений принадлежат, на наш взгляд, послания, атрибутируемые спиритами А. С. Пушкину: именно в культе этого поэта, строившего свою поэтику как «диалог» с читателем, русский литературоцентризм XIX века нашел наиболее полное национальное воплощение³⁵.

Загробный Пушкин

Столетнюю годовщину со дня рождения великого поэта журнал русских спиритов «Ребус» отметил публикацией небольшой заметки под названием «Загробное стихотворение Пушкина». Со ссылкой на «Воспоминания» сестры поэта О. С. Павлищевой, помещенные в «Историческом вестнике» 1880‑х годов, «Ребус» привел следующее послание с того света, полученное Ольгой Сергеевной «на семейном спиритическом сеансе от имени покойного ее брата»:

Входя в небесные селенья,
Печалилась душа моя,
Что средь земного треволненья
Вас оставлял надолго я.

По-прежнему вы сердцу милы,
Но не земное я люблю.
И у престола Высшей силы
За вас, друзья мои, молю.

А. Пушкин³⁶

Были известны и другие тексты Пушкина, якобы присланные им с того света. Так, осенью 1883 года тот же журнал русских спиритов «Ребус» опубликовал воспоминания г-жи Желиховской о ее сестре, знаменитой теософке Е. П. Блаватской, содержавшие рассказ о явлении тени Пушкина нижегородским спиритам в самом конце 1850‑х годов. Призрак, вызванный медиумической волею Елены Петровны Блаватской, находился, как вспоминала свидетельница сеанса г-жа Желиховская,

в меланхолическом и мрачном настроении духа и между прочим на вопросы наши, отчего он так печален? чем страдает? чего желает? <…> отвечал следующим экспромтом:

Зачем, друзья мои, вам знать,
Что я могу теперь желать?
Покоиться на лоне смерти…
Мне не достичь небесной тверди.
Грешил я много на земле.
И ныне мучусь в страшной мгле.

– Бедный Александр Сергеевич! – сказал отец г-жи Блаватской, когда мы прочли ему это стихотворение…³⁷

Приведенные медиумические стихотворения Пушкина выделяются на фоне подобных им «загробных» произведений других авторов. В отличие от своих, так сказать, «однозначных» собратий-призраков, тень Пушкина как бы раздваивается, сообщая диаметрально противоположные сведения о собственном положении за гробом. Так, своим родственникам и друзьям поэт является из небесной обители, а г-же Блаватской – из адской бездны. В первом случае Пушкин находится в состоянии чистейшего блаженства, во втором – глубокой меланхолии.

Совершенно очевидно, что приведенные свидетельства есть не что иное как своеобразная реализация метафорических «воззрений» на Пушкина, из которых, как говорил уже его первый биограф П. В. Анненков,

одно представляет его прототипом демонической натуры, не признававшей ничего святого на земле, а другое, наоборот, переносит на него всю нежность, свежесть и задушевность его лирических произведений, считая человека и поэта за одно и то же духовное лицо…³⁸

Спор о Пушкине, таким образом, спириты пытались решить с помощью вызова самого покойного поэта. Здесь выражается не только спиритистское стремление найти авторитетное подтверждение существованию духовного мира, но и определенный культурный запрос, характерный для русского самосознания, – необходимость быть в постоянном контакте с Пушкиным. Можно сказать, что «медиумические» стихотворения Пушкина находятся как бы на пересечении двух «мифологий», сформировавшихся приблизительно в одно и то же время (1850–1880‑е годы): спиритистской (о душах умерших, приходящих по нашему вызову с вестями о загробном мире) и литературной (о поэтическом бессмертии Пушкина [тема Exegi monumentum], его необходимом присутствии в нашей культуре).

О «взаимообратимости» этих мифологий в названную эпоху свидетельствуют, в частности, и шуточные «загробные» эпиграммы, появившиеся вместе с письмом Пушкина «с того света» в юмористической «Стрекозе» за 1880 год. Приведем одну из них:

Смерть для меня – таков, знать, русский быт —
Двойной свой наложила отпечаток!
Я пулею Дантеса был убит,
А Исаковым – массой опечаток³⁹.

Эти псевдоспиритические послания имеют сугубо мирскую, литературную, направленность: насмешки над «исаковским» изданием сочинений Пушкина 1880 года (под редакцией П. А. Ефремова)⁴⁰. Знаменательно, что «загробные» эпиграммы завершали собой номер «Стрекозы» от 8 июня, посвященный торжествам по поводу открытия памятника Пушкину в Москве и включавший подборку его стихотворений. Этот номер открывался большим портретом поэта в черной рамке, с романтической виньеткой и подписью «А. С. Пушкин. Родился 26 мая 1799 года, умер… совсем не умер и до днесь»⁴¹.

О смешении литературного и спиритического преданий в пушкинском мифе свидетельствует и любопытная медиумическая «Адская поэма», сообщенная доверчивому профессору Н. П. Вагнеру тенью Ивана. Стихотворение, показавшееся Вагнеру похожим на пушкинское, написано онегинской строфой, носит заглавие одного из пушкинских отрывков и, наконец, реализует сюжетный ход пресловутой «Тени Баркова», приписываемой с середины 1860‑х годов самому Пушкину (ср. полуторавековую дискуссию об атрибуции этого текста, недавно «подытоженную» современными исследователями)⁴².

Портрет Пушкина из юбилейного номера «Стрекозы»

История мистификации

Остановимся подробнее на истории первого загробного стихотворения Пушкина «Входя в небесные селенья…», хорошо иллюстрирующей процесс спиритического мифотворчества.

Впервые оно появилось в «военной, литературной и политической» газете «Русский инвалид» за 11 января 1859 года, в материале с показательным названием «Библиографическая редкость» (военная среда в 1850‑е годы – один из главных очагов спиритизма). В сопровождавшей публикацию редакционной заметке сообщалось:

Нам посчастливилось слышать найденные в бумагах покойного П. В. Н. стихи друга его, Александра Сергеевича Пушкина. Их можно назвать загробными. В них поэт, преселясь верою и видением в область незаходимого света, передает друзьям своим чувства возвышенные над земными⁴³.

П. В. Н. – это ближайший друг поэта Павел Воинович Нащокин, скончавшийся в 1854 году.

«Загробное» стихотворение было републиковано сразу в нескольких изданиях, так что серьезный пушкинист П. А. Ефремов (1830–1908) был вынужден выступить с разоблачением, в котором, в частности, говорилось:

С изумлением встретили мы в печати это ничтожное стихотворение, которому не следовало бы и выходить на свет: такой поступок доказывает только неуважение к памяти поэта и к самой публике⁴⁴.

В том же 1859 году эти стихи заносит в записную книжку литератор И. Ф. Павлов: «Посмертные стихи Пушкина, написанные столом у Павлищевой (во время спиритического сеанса)»⁴⁵.

В 1880 году литератор Николай Берг привел в мемуарах следующий колоритный рассказ, услышанный им от Нащокина:

У меня собиралось (говорил мне Нащокин) большое общество чуть не всякий день, в течение зимы 1853 и начала 1854 гг. Мы беседовали с духами посредством столиков и тарелок, с укрепленными на них карандашами. Вначале писалось как-то неясно, буквами, разбросанными по всему листу без всякого порядка, то очень крупными, то мелкими. <…> На вопрос: «кто пишет?» было обыкновенно отвечаемо: «дух такого-то» – большею частию наших умерших знакомых, известных в обществе. Довольно часто писали Пушкин и Брюллов <…>.

Однажды, на Страстной неделе Великого поста (1854 г.), мы спросили у Пушкина: «не может ли он нам явиться; мелькнуть хоть тенью?» Он отвечал: «могу; соберитесь также завтра, в четверг и я приду!»

Мы повестили всех своих знакомых. Можете себе представить, что это было за сборище! Небольшая наша зала захлебнулась гостями. И в других комнатах сидели и стояли знакомые нам и полузнакомые лица – и ждали Пушкина! Все были бледны. Ничего однако не случилось. Никто не пришел. Опротивело мне это праздное препровождение времени. Когда гости разъехались, я услышал звон колокола, призывавшего к заутрене, оделся и пошел в церковь. Улица была пуста. Только двигался мне навстречу по тротуару какой-то мужичок в нагольном полушубке, по-видимому – пьяненький, и сильно толкнул меня в плечо. Я остановился и посмотрел на него. Он также остановился и посмотрел. Что-то очень знакомое было в чертах его лица. Потом мы пошли каждый в свою сторону.

Собрались вечером и стали писать. Первый спрошенный дух «кто пишет?» отвечал: «Пушкин!» – Отчего же ты вчера не пришел? – спросили мы его. «Вы были очень напуганы, – сказал дух Пушкина, – но я толкнул Нащокина на тротуаре, когда он шел к заутрени, и посмотрел ему прямо в глаза: вольно же ему было меня не узнать!» <…>

В субботу на Страстной произошло сожжение всего написанного. Нащокин уверил меня, что сделал это честно: не оставил ни единого листка. Сжег даже стихи, написанные духом Пушкина <…> Потом служили в доме молебен⁴⁶.

В свою очередь, племянник Пушкина Л. Н. Павлищев, мемуарист с очень живым воображением, сообщил в 1888 году, что стихи были получены «осенью 1853 года, вскоре, как помнится, после битвы при Синопе» (18 (30) ноября):

Случилось это при начале Восточной войны, когда многие были заражены идеями нового крестового похода против неверных, страхом о кончине мира и ужасами разного рода, предаваясь сомнамбулизму, столоверчениям, гаданиям в зеркалах.

В это же самое время, осенью 1853 года, вскоре, как помнится, после битвы при Синопе, собрались в Москве у господ Нащокиных любители столоверчения, чающие проникнуть в тайны духовного мира, друзья покойного Алекандра Сергеевича. Господа эти вызвали тень его, и тень, будто бы управляя рукой молоденькой девочки, не имевшей никакого понятия о стихах, написала посредством миниатюрного столика, одну из ножек которого заменял карандаш на бумаге, следующую штуку, на вопрос любопытных: «Скажи, Пушкин, где ты теперь?»⁴⁷

Иначе историю этого стихотворения представляет известный актер и водевилист П. А. Каратыгин (1805–1879). Согласно его версии, оно появилось в январе 1853 года на спиритическом сеансе у генерала Александра Андреевича Катенина. Поздно вечером разговор «перешел на тогдашнюю моду „столоверчения“». Каратыгин признался, что не верит в возможность участия духов в верчении столов и прочих явлениях. Решено было устроить сеанс. Один из «защитников пишущих столов» «принес заранее им припасенный игрушечный столик, с воткнутым в верхнюю доску карандашом» (то есть планшетку). Далее события развивались следующим образом:

Столик давал (под рукою экспериментатора) письменные ответы на задаваемые ему вопросы. <…> Гордясь успехом, спирит предложил нам вызвать посредством столика дух какого-нибудь великого человека… Это уже не игрушка! Кого же вызвать с того света? Я хотел начать с Адама, да вспомнил, что наш праотец, конечно, не умел писать, да и большинство героев древности были люди неграмотные… Общий голос гостей был подан за А. С. Пушкина и вопрос, предложенный его тени, резюмировался словами: «где пребывает его душа?»

Напоминание о великом поэте, в кругу людей лично его знавших, набросило тень грусти на наше веселое общество. Я, внутренно, досадовал на самый выбор усопшего для ребяческого опыта, для мистификации… Опыты подобного рода приличнее делать in anima vili, как говорят ученые; зачем призывать всуе имя бессмертного поэта и спрашивать, где душа его, когда она вся – в его творениях?

Между тем столик писал; писал довольно долго, и, наконец, на подложенном под него листе бумаги, явились следующие стихи [приводится текст стихотворения «Входя в небесные селенья…» – И. В.] Я тут же списал это стихотворение – и за сим не делаю никаких на него комментариев. Что это подделка, довольно ловкая; что тень Пушкина этих стихов не могла написать – в этом не может быть и тени сомнения… Однако же в этих стихах есть и мысль, и звучность; их нельзя назвать дубоватыми (хотя они писаны и деревянным столиком), в них, пожалуй, есть даже что-то пушкинское.

Так иногда наш брат, актер, может загримироваться схоже на какое-нибудь известное лицо, и голос подделает – но изображаемою личностью сам все же не сделается. Список этих стихов, без сомнения, разошелся по множеству рук и, быть может, сохранился у многих моих современников⁴⁸.

В заключительных словах этого рассказа можно усмотреть намек на то, что «загробные» стихи сочинил за поэта сам Каратыгин. Используя слова набоковского персонажа, высказанные по сходному поводу, «шалость, как это иной раз случается, обернулась не тем боком, и легкомысленно вызванный дух» не захотел исчезнуть⁴⁹.

Возникает вопрос: почему же этой мистификации суждена была такая долгая жизнь? Я полагаю, во-первых, потому что она оказалась весьма удачной стилизацией. Во-вторых, потому что говорила почитателям поэта то, что они хотели и ожидали услышать от покойного. И наконец, в-третьих, потому, что в чистом, наивно реалистическом, «обнаженном» виде представляла механизм «взаимоотношений» русского общества с покойным поэтом.

Мнимый Пушкин

«Мистификации, – писал Е. Ланн, – следует классифицировать не по жанрам, а по субъектам, созданным мистификатором, – тем мнимым авторам, которым приписывается подделка»⁵⁰. Еще в 1903 году П. А. Ефремов включил «посмертное» стихотворение в число текстов, относящихся к осужденному им явлению «мнимого Пушкина»⁵¹. То, что «Входя в небесные селенья…» – подделка, конечно, никто не оспаривает. Между тем слово «мнимый» здесь можно истолковать не только как фальсифицированный, но и как «представляемый», воображаемый, легендарный Пушкин – образ, канонизированным ближайшим окружением поэта к началу 1850‑х годов и ставший впоследствии объектом мифологических спекуляций массовой культуры.

В самом деле, стихотворение «Входя в небесные селенья» является (как и подобает спиритическому тексту) обобщением представлений об «очищенном», «преображенном», «спасшемся» Пушкине – представлений, которые сложились в кругу родных и близких друзей поэта после его смерти. Назовем, в частности, письма С. Л. Пушкина и О. С. Павлищевой, известные свидетельства П. А. Плетнева о благоволении и «высокорелигиозном настроении» Пушкина накануне гибели⁵², каноническое описание посмертного преображения поэта в знаменитом письме Жуковского к С. Л. Пушкину от 15 февраля 1837 года. К теме соприсутствия покойного в жизни его семьи обращался отец поэта Сергей Львович. В стихотворении 1837 года, адресованном дочери П. А. Осиповой, он писал:

Склоняяся главою в прах,
Я слышу гения… Парит он над тобою
И блещет яркою звездою,
И молит он о том же в небесах.

Не сложно заметить, что все эти мотивы (благоволение, просветленность, заступничество за близких⁵³) нашли отражение в «загробном» образе Пушкина из стихотворения «Входя в небесные селенья…».

Совершенно очевидно, что такой образ полностью вписывался в спиритическую модель (тот самый коллективный портрет покойного автора, о котором мы говорили в начале работы) и потому легко воссоздавался в соответствующем фразеологическом ключе. Но, как уже говорилось, медиумическая убедительность «посмертных» посланий напрямую зависит от того, насколько они отвечают «стилю и духу» интервьюируемого покойника. Насчет стиля стихотворения «Входя в небесные селенья…», кажется, все ясно. Налицо набор штампов массового восприятия поэзии Пушкина: разумеется, 4-стопный ямб; характерные для поэта рифмы на «-енье» и «-ю»; обращение к «друзьям моим»; использование частых у Пушкина слов и выражений («душа моя», «по-прежнему», «сердцу милы», «молю»; слово «треволненья», отсылающее читателя к меланхолической «Элегии» 1830 года); «пушкинское» настроение светлой печали и т. п.

С «духом» дело обстоит сложнее – в силу неоднозначности отношения поэта к вопросу о загробной жизни и личном бессмертии. Как известно, в итоговом «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» посмертное бытие поэта связывается с существованием поэзии вообще: душа останется «в заветной лире» и будет жить, «доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит». Никаких «небесных селений» в творчестве Пушкина нет (образ «заоблачной кельи», в которой мечтает сокрыться «в соседство Богу» лирический герой стихотворения «Монастырь на Казбеке» (1828), символизирует абсолютное удаление от мирской жизни, но, так сказать, в пределах жизни земной). Наконец, образ престола Высшей силы в творчестве Пушкина относится к числу исключительно редких и вызывает «неконтролируемую» ассоциацию с явно не подходящей «по духу» для спиритического послания «Гавриилиадой» (1821):

Пред нею вдруг открылся небосклон
Во глубине своей необозримой;
В сиянии и славе нестерпимой
Тьмы ангелов волнуются, кипят <…>
И, яркими одеян облаками,
Предвечного стоит пред ними трон (IV: 122).

Следует ли из этого, что истинный автор стихотворения «Входя в небесные селенья…» (кто бы он ни был) вложил в уста поэта совершенно чуждые ему при жизни, но необходимые для спиритического образа суждения (более или менее удачно воспроизведя стиль Пушкина)? Думается, что нет. Развивая мысль Каратыгина, «что-то пушкинское» в «посмертном» стихотворении имеется не только на «внешнем», стилистическом, но и на «внутреннем», содержательном уровне.

Как известно, тема загробной жизни («судьбы души») принадлежит к числу любимых тем Пушкина на протяжении всего его творческого пути: от лицейской «Элегии» («Я видел смерть…») до финального «Памятника» (Гершензон; Сендерович). Стихотворение «Входя в небесные селенья…», как мы полагаем, – эхо «спиритуалистических» произведений Пушкина, наиболее близких «по духу» верованиям спиритов. Так, упомянутый «престол» отсылает читателя не к знаменитой «Гавриилиаде», а к не столь известной, но зато глубоко религиозной «Эпитафии младенцу. (Кн. Н. С. Волконскому)» (1829):

В сиянии и в радостном покое,
У трона вечного творца,
С улыбкой он глядит в изгнание земное,
Благословляет мать и молит за отца (III.1: 95)⁵⁴.

Как видим, в этом «нетипичном» для Пушкина стихотворении⁵⁵ есть и «покой», и сочувствие к «изгнанию земному», и «благословение», и «мольба» за близких. Эти совпадения (даже если они и не были намеренно включены в текст мистификатором – медиумический текст, судя по всему, представлял собой импровизацию⁵⁶) позволяют лучше понять жанровую специфику «загробного» стихотворения Пушкина. Перед нами любопытная попытка «скрещения» эпитафии⁵⁷ – жанра редкого, но все же встречающегося в творчестве поэта, – с традиционным пушкинским жанром дружеского послания (ср. «жанроуказующее» обращение к друзьям в стихотворении, характерный для Пушкина мотив мольбы за друзей). С точки зрения спиритов, записанное ножкой стола медиумическое стихотворение – своего рода над- или, точнее, за-гробная надпись поэта, выполненная им самим (при посредстве столика) и адресованная друзьям, подобно его многочисленным прижизненным посланиям. Иначе говоря, стихотворение пушкинской тени есть проекция одного из центральных поэтических жанров его творчества, символизирующего в читательском восприятии привязанность поэта к радостям земной жизни (пиры, веселье, дружеское общение), в пространство эпитафии, традиционно ассоциируемой с мечтой о лучшем мире.

Эта двойственная жанровая природа стихотворения подчеркивается самим содержанием пушкинского ответа на вопрос друзей-спиритов: с одной стороны, поэт говорит, что от земного он полностью отрешился («но не земное я люблю»), с другой – что он все еще печалится об оставшихся на земле друзьях и «по-прежнему» связан с ними душою. Как мы покажем далее, такой ответ глубоко симптоматичен для пушкинского мифа. Сейчас же заметим, что подобное двойственное отношение «медиумического» Пушкина к земному восходит к дилемме, сформулированной поэтом еще при жизни.

Речь идет прежде всего о стихотворениях 1820‑х годов «Таврида» и «Люблю ваш сумрак неизвестный» (последнее представляет собой полемическую переделку первого, незаконченного, и относится к периоду михайловской ссылки, куда поэт угодил, как известно, за увлечение «афеизмом», о котором неосмотрительно упомянул в одном из писем).

Центральная коллизия, по-разному разрешаемая Пушкиным в этих стихотворениях, – вопрос о том, что будет после смерти с его душой: утратит ли она на том свете все земные чувства или, напротив, останется прикованной к земному миру? забудет ли дольний мир или будет тосковать по нему? В «Тавриде» этот вопрос сформулирован так:

Конечно, дух бессмертен мой,
Но, улетев в миры иные,
Ужели с ризой гробовой
Все чувства брошу я земные,
И чужд мне будет мир земной?
Ужели там, где все блистает
Нетленной славой и красой,
Где чистый пламень пожирает
Несовершенство бытия,
Минутной жизни впечатлений
Не сохранит душа моя,
Не буду ведать сожалений,
Тоску любви забуду я? (II.1: 702–703)

В «Тавриде» поэт пытается убедить себя в том, что нет – не утратит и не забудет. В более позднем стихотворении склоняется к скептическому ответу:

Но, может быть, мечты пустые —
Быть может, с ризой гробовой
Все чувства брошу я земные,
И чужд мне будет мир земной;
Быть может, там, где все блистает
Нетленной славой и красой,
Где чистый пламень пожирает
Несовершенство бытия <…>
Тоску любви забуду ль я?.. (II.1: 227)⁵⁸

Можно сказать, что спиритическое стихотворение «Входя в небесные селенья…» вышито по канве этого фрагмента⁵⁹ (метр, синтаксис, словесные и идейные переклички). Оно как бы включается во «внутренний диалог» поэта, превращается в своего рода последнее слово Пушкина, разгадавшего тайну смерти и продолжающего – в новом, высшем качестве и, разумеется, на ином, высшем, уровне – то дело, которым гордился при жизни: заступничество за друзей, мольба о близких. Это итоговое «свидетельство» Пушкина есть результат сознательного выбора в его творчестве созвучных спиритам поэтических высказываний (полемически противопоставленных таким образом «несозвучным») и представляет собой своеобразный фокус «спиритуалистических» тем и мотивов русской пушкинианы второй половины XIX века.

История тени

Тема загробного бытия Пушкина возникает в русской литературе о поэте практически сразу после его гибели и ко второй половине столетия перерастает в своеобразный миф о периодически являющейся соотечественникам тени поэта: покойного Пушкина ждут, зовут, видят, слышат, получают от него вести и произведения с того света и т. п. В основе этого мифа лежат различные романтические (и доромантические) модели (в свою очередь, восходящие к популярным спиритуалистическим воззрениям), в том числе и представленные в творчестве Пушкина⁶⁰. Сам по себе образ тени поэта принадлежит к числу традиционных. В классицистическую и романтическую эпохи он применялся к почившим гениям, которые обитают, согласно Горацию, в счастливом краю поэтов, услаждают своим пением богов и иногда навещают на земле своих собратьев по перу, чтобы ободрить или благословить их⁶¹. В русской литературе аллегорический образ тени поэта использовался начиная с классицистической эпохи (тени Анакреона, Гомера, Вергилия и т. п.). В 1810–1820‑е годы к классическим теням присоединились «романтические» призраки Овидия, Тассо, Шекспира, а также «новая» тень – Байрона. Более того, Элизий великих европейских поэтов начал постепенно заселяться отечественными авторами: тенями Ломоносова, Державина.

Наконец, в эту эпоху тема тени поэта пересекается с другой популярной темой – мистического видения умершего друга или возлюбленной (Жуковский, Батюшков, Пушкин). Последняя представляла в плане поэзии модные тогда спиритуалистические воззрения. В получившемся мифопоэтическом сюжете милая тень покойного поэта, обитающая в счастливом Элизии среди великих собратий, не забывает об оставленных ею друзьях и изредка навещает их во снах и видениях (Дельвиг, Пушкин, Кюхельбекер, Боратынский). Таким образом, литературная и душевная связь с ушедшим другом-поэтом оказывается непрекращающейся и после его смерти. Эта идея, как представляется, лежит в основе мифа о тени Пушкина в русской культуре.

Знаменательно, что в пушкинском кругу романтический миф о тени друга-поэта, до поры до времени существовавший лишь в форме изящного поэтического иносказания⁶², впервые реализовался (то есть был спроецирован в реальную жизнь) после безвременной кончины одного из его создателей, барона А. А. Дельвига⁶³. Иными словами, смерть Дельвига (январь 1831 года) может быть осмыслена как своего рода прецедент перенесения литературного мифа в житейский план. Между тем ареал действия дельвиговского мифа был очень узок – всего несколько друзей-литераторов и читателей-сочувственников. В свою очередь, мифологическая продолжительность его действия жестко ограничивалась смертью друзей ушедшего, которые, покинув земную юдоль, должны соединиться с покойным в блаженном Элизии. Иное дело миф о пушкинской тени. Последняя вовлекает в свое поле действия всю нацию и, возможно, обречена на участие в земных делах до тех пор, пока в подлунном мире жив будет хоть один соотечественник поэта.

Почему образ покойного Пушкина в русской культуре так легко спиритуализовался, истолковывался как тень? Вероятно, это связано с особенностями национального восприятия творчества поэта и его личности. Еще современники Пушкина отмечали парадоксальную двойственность поэта: весь земной, а поэзия – небесная (или поэзия одновременно земная и небесная). Тень (то есть материальный образ души) оказывается своего рода медиатором, соединяющим (и примиряющим) в мифопоэтическом сознании как две ипостаси Пушкина, так и два мира – небесный, откуда Пушкин родом и в который он удалился, и земной – с которым он неразрывно связан⁶⁴. Еще одна причина кроется в самой структуре пушкинского текста. Как мы уже говорили, в «наивном» читательском восприятии автор произведения легко мифологизируется в образе вещающего призрака: его нет, но он с нами говорит. Такое мифологизированное восприятие implied author особенно ярко предстает тогда, когда свою повествовательную стратегию реальный автор строит как диалог с воображаемым читателем. Такова, как хорошо известно, художественная стратегия Пушкина («Руслан и Людмила», «Евгений Онегин», «Граф Нулин», дружеские послания). Можно сказать, что вещающая тень поэта есть мифологическая производная его повествовательной техники, ориентированной на создание иллюзии непосредственного разговора с читателем (ср. в приведенных выше спиритических стихотворениях обращения тени Пушкина к друзьям).

Питательной средой мифа об отвечающей на запросы современников тени Пушкина становятся во второй половине XIX века многочисленные публикации неизвестных сочинений Пушкина и биографических работ о поэте, создающие иллюзию «возвращения» покойного, продолжения его творческой деятельности (в мифологическом сознании смерть поэта оказывается не финалом, а рубежом, отделяющим один период его существования и деятельности от другого). Мифологический потенциал этих публикаций очевиден уже из их названий: «посмертное собрание сочинений» (1838–1840), «новые письма Пушкина», «новая глава „Капитанской дочки“», «еще один загробный голос Пушкина» (здесь: публикация неизвестного стихотворения поэта).

Возникающие в это время пушкинские мемориалы также порождают определенные мифологические ассоциации: имения, дома и квартиры, где некогда жил Пушкин, оказываются местами обитания его тени, а посещение этих мемориалов – формой своеобразного контакта с духом поэта⁶⁵. Во второй половине XIX века формируется и своеобразное представление о знатоке-толкователе Пушкина, ученом-пушкинисте, как бы находящемся в постоянном сообщении с покойным поэтом и стремящемся, как писал Анненков, «уловить мысль Пушкина»⁶⁶. Конкуренция между такими знатоками (например, Анненковым и Бартеневым) в 1850–1870‑е годы вызывает широкий общественный интерес: кто же из них стоит ближе к Пушкину? Используя спиритистскую терминологию, пушкинист постепенно вытесняет пушкинского друга в роли медиума поэта.

Слева: С. И. Гальберг. Посмертная маска Пушкина. Справа: маска Пушкина с приделанными волосами

Важным показателем мифологических представлений о тени поэта является очевидное стремление современников в деталях воссоздать внешний, материальный облик почившего гения⁶⁷. Начальным импульсом удивительной истории «полной материализации» Пушкина стала его предсмертная маска, снятая скульптором С. И. Гальбергом в 1837 году. По словам современного исследователя, эта маска стала «единственным документальным свидетельством строения лица Пушкина»⁶⁸.

Посмертная записка Пушкина на русском языке, записанная в присутствии генерала барона де Бреверна 20 ноября в доме автора (Güldenstubbe L. de. La realitédes esprits et le phénomène merveilleux de leur écriture directe demontrées. Paris: Librairie A. Franck, Rue Richelieu, 67, 1857. P. 83)

Сразу после кончины Пушкина «пущены были в продажу гипсовые слепки с посмертной маски поэта, с приделанными к ним волосами…»⁶⁹, и литографии с пририсованными лучами, как бы эманирующими с небес, – символ преображения и возрождения души (возникает иллюзия движения лика Пушкина к зрителю – но глаза поэта закрыты и уста запечатаны). Таким образом, уже на ранних стадиях формирования мифа тема посмертного существования Пушкина дополняется разработкой его визуального, материального образа.

Наконец, Пушкина русский читатель знает не только в лицо, но и по почерку. Факсимильные изображения последнего постоянно включались в собрания сочинений поэта (ср., например, полное наименование анненковского издания 1855–1857 годов: «Сочинения Пушкина, с приложением материалов для его биографии, портрета, снимков с его почерка и его рисунков») В мифологическом сознании публикуемые время от времени образцы пушкинского письма выступают как автографы, написанные покойным. Ср. в этой связи публикацию факсимиле благочестивой «загробной» записки Пушкина «Вера. Надежда. Любовь», полученной известным немецким спиритуалистом бароном Людвигом фон Гильденштуббе и ассистировавшим ему русским подданным бароном Бреверном в Париже в 1856 году в присутствии автора (мой коллега Дэвид Пауэлсток остроумно заметил, что эта записка может быть интерпретирована и как не дошедший до нас фрагмент донжуанского списка Пушкина). Впрочем, нужно признать, что почерк последнего не похож на пушкинский. (Правда, отдаленно он напоминает руку дяди поэта Василия Львовича, известного всей Москве своим добротолюбием и благочестием; скончался В. Л. Пушкин в августе 1830 года.)

Пушкин по вызову

Как известно, «участию» Пушкина в современной жизни способствовали бурные литературные и политические дискуссии: к поэту обращались как к высшему авторитету, в его произведениях искали и находили ответы (часто противоположные) на волнующие современников вопросы. Это вовлечение Пушкина в современные дебаты «мифологизировалось» в мотиве вопрошания тени Пушкина, широко представленном в русской пушкиниане. «Отгадчиком» выступал тот или иной критик или писатель – еще одна медиумическая фигура пушкинского культа. Характерно, что если в романтические 1830–1840‑е годы тень поэта являлась его друзьям и почитателям, так сказать, по индивидуальному приглашению и тайно (обращения к этому спиритуальному образу в стихотворениях Вильгельма Кюхельбекера, Елисаветы Шаховой), то уже с 1850‑х годов она как бы начинает принимать «коллективные заявки» от современников. Ср. из стихотворения С. П. Шевырева, связанного с началом Восточной войны:

Пушкин! встань, проснись из гробу!
Где твой голос и язык?
Поражай вражду и злобу,
Зачинай победный клик!⁷⁰

Иначе говоря, явление пушкинской тени современникам (этот важнейший компонент интересующего нас мифа) изображается как коллективное видение, переживаемое как эмпирическое, материальное доказательство участия поэта в жизни своего отечества. Такое видение особенно ярко представлено в литературе, посвященной торжествам 1880 года, актуализировавшим тему поэтического бессмертия Пушкина. Обратим внимание на замечательную перекличку между нащокинской спиритической историей о том, как друзья и почитатели Пушкина собрались, чтобы встретить своего дорогого поэта в 1854 году, и московскими торжествами 1880 года. Отличия между этими двумя явлениями поэта принципиальны: местом действия оказывается теперь «вся площадь», а не «семейная» гостиная, участниками встречи – «вся российская интеллигенция», от юношей до старцев, а не узкий кружок друзей и близких поэта; наконец, «является» не мистический дух в полуматериальной, как думали спириты, оболочке, а рукотворный бронзовый монумент, воплощающий собой того, кто никогда не покидал любимую нацию:

Тотчас затем были сняты веревки с парусинной пелены, окутывавшей памятник; она заколебалась под ветром, – вся площадь замерла в ожидании. И вот пелена падает сперва к ногам статуи поэта, потом совсем с памятника… Как живой предстал столь знакомый по портретам и бюстам, дорогой, родной образ поэта. Трудно передать впечатление, овладевшее тогда всеми. Звон колоколов, стройное пение народного гимна, площадь, покрытая разнообразными массами всякого люда, начиная от воспитанников учебных заведений, знамена, венки, перевитые лентами, и наконец эта чудная статуя – все это представляло невообразимо очаровательное зрелище. <…> За первою минутой общего оцепенения громкое ура огласило площадь⁷¹.

Памятник Пушкина осмысляется как предельное уплотнение, материализация его тени, в свою очередь, одушевляющей его благодарных потомков:

Великолепная фигура мертвеца
Нас, жизнь влачащих, оживила (А. Жемчужников)⁷².

Но эта материализация – отнюдь не финал русского «романа с привидением» Пушкина. Пушкинский памятник оказывается способен, подобно статуе в собственной пушкинской мифологии⁷³, оживать и даже более того: он смотрит на современников, оценивает их, в его уста вкладываются суждения о происходящем; наконец – в пределе – он даже может покинуть постамент. Этот мифологический сюжет представлен, в частности, в стихотворении А. Гангелина «Памяти А. С. Пушкина» (1887):

Вот оживает он, увидя ликованье
Собравшейся толпы к подножию его.
Уста певца гласят: «средь вас я для чего?
Как только мертвое для взора изваянье?!»
<…> И он поник челом в глубоком размышленьи…
И в ночь безмолвную с гранитной высоты
Он сходит царственно в порыве вдохновенья,
И песнь его гремит в честь вечной красоты…⁷⁴

Новый этап в истории интересующего нас мифа о пушкинской тени связан с шумными торжествами 1899 года. В эту эпоху тень поэта становится массовым достоянием русского общества со всеми вытекающими отсюда последствиями⁷⁵.

Характерная особенность «всероссийских и общенародных» торжеств конца века, неоднократно отмеченная и осмеянная их критиками, – навязчивое и безвкусное тиражирование образа поэта: от парадных изображений до лубочных; от «традиционных» портретов до выполненных не вполне обычными средствами (вроде портрета из цветов, «взращенного» на большой клумбе Сокольнического круга в Москве). Изображения Пушкина можно было обнаружить в самых неожиданных контекстах (например, на обертках конфет, жетонах, пачках сигарет, этикетках алкогольных напитков, и т. д. и т. п.). Причем Пушкин не только появлялся в статичных изображениях, но и «анимизировался» в так называемых живых картинах (примечательна история двух молодых людей, «похожих на Пушкина и прогуливавшихся по Невскому проспекту», которых стали приглашать на разные вечера «представлять» поэта). Наконец, в эту эпоху впервые открылась возможность (то есть, разумеется, иллюзия возможности) увидеть живого, движущегося, говорящего (правда, без слов) Пушкина. Речь идет о кинематографе (показательно, что один из первых сюжетов кинопушкинианы связан с дуэлью и гибелью поэта – «Жизнь и смерть А. С. Пушкина» Василия Гончарова)⁷⁶.

Мифологический образ поэта, сформировавшийся, как мы видели, в предшествующую эпоху, как бы расщеплялся на десятки, сотни «пушкиных», появлявшихся одновременно в разных местах, – подвижных, активных, навязчивых. Более того, Пушкин не только постоянно и повсеместно являлся современникам, но и продолжал поставлять литературную продукцию: как настоящие новонайденные тексты, так и подделки (последние приобрели в это время эпидемический характер; газеты писали о массовом изготовлении «пушкинских» рукописей и рисунков).

Наиболее яркий пример – знаменитая мистификация окончания пушкинской «Русалки» Д. П. Зуевым, появившаяся накануне торжеств. Напомним, что «грандиозная эпопея „Русалки“» (Ю. Н. Тынянов) началась с публикации небольшой заметки, озаглавленной «Тень Пушкина» и подписанной псевдонимом Знакомый. Здесь рассказывалось о чтении Зуевым на заседании Русского литературного общества записанных им по памяти сцен из «Русалки»:

…и старики и юноши, и консерваторы и либералы, затаив дыхание и вперив взоры в чтеца, точно один человек, слушают сначала необходимое предварительное повествование, потом самые сцены… <…> Великая тень потревожена – и все ощущают ее присутствие, все проникаются ее близостью, все готовы смириться перед нею⁷⁷.

Описание этой сцены явно строится по модели спиритического сеанса. Сходство с медиумизмом кажется еще более разительным, если заметить, что «медиумом», передающим стихи покойного Пушкина, здесь выступает талантливый мистификатор. Успех зуевской «Русалки» не в последнюю очередь связан с тем, что публика была рада обманываться, так как жаждала разгадки одной из тайн, унесенных (используя слова Достоевского, сказанные в его знаменитой речи 1881 года) Пушкиным в могилу.

***

Дальнейшая судьба мифа о тени Пушкина не является предметом настоящего исследования, хронологически ограниченного нами 1850–1890‑ми годами (история «посмертных» стихов поэта). Тем не менее необходимо отметить, что и в XX веке «тень Пушкина» остается живой и действующей силой, фокусирующей «спиритуалистические» мотивы отечественной пушкинианы. Причем национальный миф о являющейся по нашему зову тени Пушкина становится фоном и материалом как для индивидуальных художественных мифов о Пушкине (А. Блок, В. Хлебников, В. Маяковский, В. Набоков, М. Цветаева, А. Синявский, А. Битов)⁷⁸, так и для различных паранаучных мифов (вроде относительно истории о секте радисток, принимавших сигналы от Пушкина из космоса⁷⁹; новая эпоха научно-технической революции лишь переодевает старых героев в новые одежды, при этом суть дела остается неизменной). Но это уже отдельная тема.

Показательно, что в XX веке спиритуалистическая природа мифа о пушкинской тени отмечалась самыми разными авторами. В этой связи особый интерес представляет известное рассуждение героя набоковского «Дара» о бессмертии Пушкина в русской культуре:

Говорят, что человек, которому отрубили по бедро ногу, долго ощущает ее, шевеля несуществующими пальцами и напрягая несуществующие мышцы. Так и Россия еще долго будет ощущать живое присутствие Пушкина (III: 88–89).

Отсюда вытекает возможность непрекращающихся явлений поэта (напомним, что одно из таких «явлений» описано в «Даре»).

Авторами XX века не раз подчеркивался и «спиритический» мотив вызова пушкинской тени, возникший, как мы видели, сразу же после смерти поэта. Своего рода «обнажением приема» является рассказ Саши Черного о явлении тени Пушкина в эмигрантской среде в год Всемирного спиритуалистического конгресса (1926)⁸⁰. Вызванная увлеченным исследователем спиритизма писателем Конан Дойлем тень поэта неожиданно оказывается в Париже. Ей наносят визиты представители разных конкурирующих эмигрантских кругов и газет, причем каждый из этих представителей считает Пушкина своим сочувственником и предлагает ему выступить с уже подготовленной для него речью.

В том же 1926 году Марк Алданов публикует рассказ «Неизданные произведения Пушкина. (В связи с конгрессом спиритов)», сообщающий о двух «никому не известных произведениях Пушкина», продиктованных по-французски тенью поэта спириту Шарлю Дорино. Пушкин дал Дорино еще и политическое интервью, в котором, по словам Алданова,

горько жаловался на бесхарактерность русского народа с его неизменным «Nitchego», выбранил помещиков, царя и духовенство, но изругал также секту русских нигилистов и германскую социал-демократию, а в заключение высказал горячие симпатии спиритизму⁸¹.

Этот случай интересен тем, что вещающая тень Пушкина выходит теперь уже на всемирную арену и выражает представления о русском народе, характерные для Запада.

Любопытно, что в Советской России в этот же год состоялся уголовный процесс над служителями культа по делу о «явлении» окровавленной тени Пушкина (не той ли, что являлась Павлищевой?) у колодца в селе Пиканском Барнаульского уезда. Распространителей суеверия постигло суровое наказание: епископ Барнаульский Никодим и протоиерей Смирнов получили шесть лет тюрьмы со «строгой изоляцией», а священник Погоржинский – четыре года⁸². Но жестокая расправа с суеверами никоим образом не означала отказа от эксплуатации культурного мифа о тени Пушкина советскими идеологами и поэтами⁸³: подобно Ленину, Пушкин постоянно являлся советским людям, его видели красногвардейцы «под Перекопом», он материализовался в памятниках, к нему обращались с вопросами о текущем моменте. Одним словом,

И на площади Красной,
На трибунах, под марш боевой,
Он являлся, приветливый, страстный,
С непокрытой, как мы, головой (П. Антокольский)⁸⁴.

Или еще один яркий пример, датируемый 1937 годом:

Из столетия в столетья
Лучезарный гений слова
Ты в своем великолепьи
Появляешься нам снова.

Всей советскою страною
Ты вождем поэтов признан
И могучею волною
Входишь в мир социализма.

Пушкин, Пушкин, будь же славен
Славой родины чудесной.
Да здравствует Сталин!
Да здравствуют песни! (Г. Санников)⁸⁵

…И последний по времени 200-летний юбилей поэта показал, что миф о тени Пушкина продолжает действовать. Не останавливаясь сколько-нибудь подробно на этой интересной теме, укажем лишь на показательную «пушкинскую анкету», предложенную «Литературной газетой» десяти современным писателям и включающую, в частности, следующие вопросы:

…3. В чем, по-вашему, заключается присутствие П. в нашей жизни? <…>

5. О чем бы вы хотели его спросить?

6. О чем поспорить?⁸⁶

Вот некоторые ответы:

О том, почему у великих покойников пока нет права с небес спрашивать с ныне живущих рекламодателей и разных «ведов» по большому счету, а еще лучше – давать некоторым из них в морду (Виктор Конецкий);

Как ему, земному в жизни, удалось стать неземным в поэзии (Рыгор Бородулин);

То и дело обращаюсь к нему с вопросами: о народе, России, о Чечне, об истории, о прозе, литературе… (Михаил Рощин)⁸⁷

Не стал исключением и нынешний век (особенно настоящий исторический момент). Приведу лишь один пример, чтобы не повторяться. На главном духовно-военном телеканале России 20 июля 2022 года вышло такое пропагандистское «спиритическое» интервью с Пушкиным:

Вполне критично относясь ко многим вещам в современной ему России, Пушкин однозначно является ее страстным и горячим патриотом. Первый вопрос мы задали именно ему:

Царьград: Александр Сергеевич, радио «Свобода» на днях сообщило, что Вы являетесь активным сторонником Европы и ценностей западного общества. С кем Вы, Александр Сергеевич? Не хотите ли уехать из «этой страны»?

Александр Пушкин: Я уже писал об этом в письме Петру Чаадаеву: «Многое мне претит, но клянусь честью – ни за что в мире я не хотел бы переменить Родину или иметь иную историю, чем история наших предков, как ее нам дал Бог».

Царьград: Сегодняшняя Европа не вступает в прямой военный конфликт с Россией, но делает всё, чтобы поддержать подконтрольный себе русофобский режим на Украине. Что бы Вы сказали «нашим западным партнерам»?

Пушкин: Ничто не ново под Луной. Еще в 1831 году в письме Бенкендорфу я писал: «Озлобленная Европа нападает покамест на Россию не оружием, а ежедневной бешеной клеветою». Тогда же написал и стихотворение «Клеветникам России», обращенное, как у вас в XXI веке принято говорить, к «лидерам общественного мнения» Европы. Вот послушайте. [Читает «Клеветникам России». – И. В.]

Царьград: Право же, Александр Сергеевич, словно о сегодняшнем времени написано. И после этого Вас кто-то считает западником? Побольше бы нам сегодня таких «западников»!⁸⁸

Примечательно, что ответы загробного Пушкина, противопоставленные автором пропагандистской статейки либеральной интерпретации поэта как великого гуманиста и западника, в целом повторяют тезисы борцов с его империалистическим наследием. (Почему-то вспомнил, что в советском кафе «Космос», куда меня в детстве водила мама вкушать воздушное мороженое, была музыкальная машина: нажмешь на кнопку – одну мелодию играет, на другую – другая раздается по воле слушателя, и т. д. Так и Пушкин отзывается – были бы желающие, а цитаты всегда найдутся.)

Заключение

Согласно формулировке, предложенной Б. М. Гаспаровым, образ Пушкина в русской культуре

воспринимается как всеобъемлющее выражение русского духовного мира – своего рода энтелехия, соприсутствующая в сфере русской духовности во всех ее проявлениях и при всех поворотах ее исторической судьбы⁸⁹.

Это, конечно, верно для поэтов и интеллектуалов («высокий» спиритуализм), но не для коллективного реалистического восприятия Пушкина в русской культуре. Здесь идеальный образ поэта воспринимается грубо материалистически. Миф о воплотившейся в Пушкине русской душе (Гоголь) постоянно нуждался и нуждается в эмпирических, материальных фактах, подтверждающих соприсутствие Пушкина в русской культуре, будь то публикация новонайденных текстов и рукописей поэта, обнаружение неизвестных биографических сведений о поэте и реликвий, связанных с его именем, появление новых портретов, памятников и фильмов о Пушкине и т. д. и т. п.

Иначе говоря, возникший в позитивистской второй половине XIX века культ Пушкина – это не культурная (квази)религия, вроде почитания шекспировской тени, описанного Марджори Гарбер (Marjorie Garber. Shakespeare’s Ghost Writers [1987]), но своего рода культурное суеверие, обнажающее характерные для того времени идеологические и психологические конфликты. Основными признаками последнего являются:

(1) нежелание общества (точнее, его культурно-активной страты) примириться со смертью поэта;

(2) формирование «очищенного», идеализированного, образа «посмертного» Пушкина, отвечающего интересам той или иной идеологической группы;

3) представление о заинтересованности последнего в настоящей жизни;

4) постоянное вызывание его «материального» образа с помощью компетентных посредников (когда-то друзья поэта, потом поэты, пушкинисты, критики, художники, философы, кинематографисты и т. д.) и попытка узнать его мнение о различных вопросах, волнующих современность;

5) вкладывание в уста поэта суждений, отражающих взгляды и миросозерцание «вызывающего».

Используя слова из стихотворения В. В. Маяковского о том, как Владим Владимыч беседовал с памятником Пушкина, можно ответить, что перед нами нечто национального «спиритизма вроде».

…А тут вот еще и ChatGPT изобрели. Ждем!

«Байроновский парадокс»
Психологический портрет как историко-культурная проблема⁹⁰

Одна из лучших мыслей Шкловского – то, что психология начинается с парадокса.

Лидия Гинзбург ⁹¹

…никому не свойственны до такой степени быстрые переходы от самой томительной, надрывающей душу грусти к самой бешеной, исступленной веселости!

Виссарион Белинский ⁹²

В этой работе мы хотели бы остановиться на еще одной спиритуально-мифологической проблеме – психологической авторепрезентации самого Пушкина, сконструированной последним из значимого для него литературного материала и воспринятой его интерпретаторами и почитателями как «природное» качество.

Кстати, – замечал поэт в своем незавершенном «Путешествии из Москвы в Петербург» (1833–1835), – я отыскал в моих бумагах любопытное сравнение между обеими столицами. Оно написано одним из моих приятелей, великим меланхоликом, имеющим иногда свои светлые минуты веселости (XI: 248).

За этими словами в беловой рукописи идет заголовок «Москва и Петербург», но что это за веселое произведение и кто его меланхолический автор, так и осталось неизвестным.

Загадка «великого меланхолика», знающего минуты веселости, уже почти полтора века привлекает к себе внимание пушкинистов. На эту роль рассматривалось несколько претендентов: Гоголь с его статьей «О движении журнальной литературы», содержавшей сравнение обеих столиц (Тихонравов; Лернер), Вяземский с его ранним сатирическим стихотворением «Москва и Петербург» (Каллаш), наконец, сам Пушкин (Гиппиус).

В известной статье «Великий меланхолик» В. Э. Вацуро поддержал версию Гиппиуса и предложил ряд новых аргументов в ее пользу: под меланхолическим «приятелем» Пушкин подразумевал не Вяземского и не Гоголя, а самого себя; репутация Гоголя как смеющегося меланхолика относится к более позднему времени; наконец, эта репутация, по убедительной гипотезе исследователя, создавалась Гоголем в 1840‑е годы по «образцу личности Пушкина» – как своего рода оправдание собственной веселости и знак тайного преемничества по отношению к великому поэту⁹³.

Точные и изящные наблюдения и выводы, предложенные исследователем, не исчерпывают богатства привлекшей его внимание темы. В предлагаемой главе мы постараемся показать, как связано «самоопределение» Пушкина с его представлениями о меланхолии и веселье, сложившимися в 1830‑е годы, и как эти представления, в свою очередь, связаны с историей романтического (байроновского) психологизма и психологического портретирования того времени⁹⁴. В этом историческом (генеалогическом) плане, как мы полагаем, архаичный и в значительной степени дискредитированный частыми метафорическими использованиями термин «психологический портрет» (или образ) получает новое значение и – в перспективе – может стать достаточно эффективным средством научного анализа эмоционального self-fashioning (С. Гринблатт) писателей разных стран и эпох⁹⁵.

Меланхолия и веселость

В начале XIX века мадам де Сталь, а вслед за ней Шатобриан и другие истолкователи «романтической души», утверждали, что меланхолия – удел поэтов со времен утверждения в Европе христианства и – в своей современной ипостаси – элемент художественной натуры культурного героя XIX столетия: разочарованный скептик, скитающийся по миру в поисках неосуществимых любви и душевного покоя. Главным европейским меланхоликом к концу 1810‑х годов становится Байрон, и споры о меланхолии на страницах литературных произведений и журнальных статей того времени оказываются неотделимы от вопросов о природе, происхождении и значении угрюмости английского поэта и его героев.

Разумеется, смеяться байроническому меланхолику не возбранялось, но в отличие от традиционного для литературы XVIII века образа смеющегося меланхолика, разгоняющего весельем скуку или выводящего на всеобщее осмеяние глупости и пороки общества⁹⁶, «смех» романтического героя воспринимался как манифестация всеобъемлющего скептицизма (сатанинский «хохот», приписывавшийся консервативными критиками автору Manfred и Cain). Иначе говоря, если в системе эмоциональных координат XVIII века «веселость» была «выше» меланхолии (нам приходилось писать о том, как Екатерина Великая высмеивала масонов-угрюмцев в своих комедиях и обрушивалась на несчастного «гипохондрика» Радищева; при этом она нередко говорила о собственных припадках грусти, вызванных, как правило, утратой любовников⁹⁷), то в романтической эстетике она вытесняется на эмоциональную периферию⁹⁸.

Такая психологическая «однотонность» романтического характера подвергается переосмыслению в начале 1830‑х годов. Важную роль в этом процессе сыграла, как мы полагаем, публикация Томасом Муром биографии Байрона, в которой психологическому портретированию (и автопортретированию) английского поэта уделяется исключительное место. Главным парадоксом характера Байрона Мур считал соединение в нем глубокой меланхолии и неистощимой веселости (gaiety) – «двух крайностей, между которыми его характер <…> таким удивительным образом вибрировал»⁹⁹.

Неизменно находя его оживленным, когда мы были вместе, – признавался биограф, – я часто подшучивал над мрачным, как считалось, тоном его поэзии; но его постоянный ответ заключался в том, что <…> хотя он и бывает весел и смешлив с теми, кого любит, в глубине души он является одним из самых печальных существ в мире¹⁰⁰.

Отсюда вытекают три объяснения байроновскому парадоксу, обозначенные Муром и развитые другими авторами (от Вальтера Скотта до графини Гвиччиоли¹⁰¹): меланхолия поэта – это лицемерие или условная поза¹⁰²; меланхолия и веселость – равноправные состояния, сменявшие друг друга в сознании Байрона (подобно двум мироощущениям, представленным в диптихе Мильтона L’ Allegro и Il Penseroso); и наконец, представление о веселости как своего рода верхушке душевного айсберга, скрывающего глубочайшую печаль¹⁰³.

Последнее толкование в книге Мура опирается на следующее признание его великого друга: «„Одни люди удивлялись меланхолии, наполняющей мои произведения, – писал Байрон для самого себя в одном из дневников. – Другие удивлялись моей веселости“. Он вспоминал затем, как однажды жена сказала ему: „В глубине души вы самый глубокий меланхолик из всех людей и часто именно тогда, когда вы кажетесь самым веселым человеком“» («at heart you are the most melancholy of mankind, and often when apparently gayest»)¹⁰⁴.

Характер Байрона, иными словами, остается меланхолическим (величайший меланхолик), но получает дополнительное эмоциональное измерение, позволяющее глубже «прочитать» душевную и творческую жизнь поэта, а через нее и его творчество (прежде всего такие произведения, как «Беппо» и «Дон Жуан»).

Здесь стоит заметить, что в контексте английской истории меланхолии «байроновский парадокс», отмеченный Муром, не был таким уж парадоксальным. Более того, он опирался на традиционные представления о симптомах меланхолии, восходящие к гуморальной теории и канонизированные еще Робертом Бертоном в «Анатомии меланхолии» (Anatomy of Melancholy, 1621). Например, в разделе, озаглавленном Symptoms of Head-Melancholy, Бертон указывал, что страдающие этим заболеванием переживают «горестные страсти и неумеренные возмущения ума, страх, печаль и т. д.», но не все время, ибо иногда они веселы, склонны к смеху, который вызывает удивление и, по авторитетному заключению самого Галена, «происходит от смешения с кровью». Такие больные могут быть румяны, радоваться шуткам, а иногда и подшучивать над собою, но эта веселая диспозиция вскоре сменяется глубокой печалью.¹⁰⁵. Новизна психологического подхода Мура к феномену Байрона заключалась в романтизации, индивидуализации и эстетизации не сводимого к общему знаменателю эмоционального образа поэта – образа, скрывавшего глубокую душевную тайну, осмысленную как источник его творчества и жизненного поведения. Канонизированный мемуаристом и другом поэта «парадокс» фиксировал важный этап в английской истории меланхолии и, как мы полагаем, в западной эмоциональной истории XIX века – «психологический портрет», сохраняя связь со старой меланхолической традицией, терял былую однозначность, становился подвижным, непредсказуемым и потому загадочным.

Внутренняя байронизация

Выход муровской биографии Байрона (и ее французского перевода) стал одним из главных литературных событий конца 1820‑х годов. Биография открывала читателю нового, «настоящего» Байрона – не мрачного романтического героя, извлеченного критиками из сочинений поэта, но человека, со своими страстями, привязанностями, странностями, психологией (разумеется, этот образ был тщательно сконструирован биографом). Русские авторы, вослед за западными (например, А. Мюссе), с увлечением искали и находили в этом новом образе собственные черты или черты своих друзей. Так, например, Погодин признавался, что узнавал самого себя в воссозданном Муром характере Байрона¹⁰⁶, а князь Вяземский и его супруга «с содроганием» узнавали в представленной Муром истории отношений Байрона с женой прообраз будущей судьбы Пушкина и Натальи Гончаровой (интересно, что Вяземский считал малый рост Пушкина эквивалентом байроновской хромоты как источника внутренней травмы¹⁰⁷).

Писатели пушкинского круга внимательнейшим образом проштудировали эту книгу, и, как нам представляется, ни один из них не прошел мимо вышеупомянутого парадокса байроновской натуры – слишком притягательна была возможность применить этот «парадокс» к описанию собственного (и своих друзей) характера и творчества, вплоть до переосмысления последних «задним числом» (так, Вяземский спустя много лет будет говорить о замечательной черте своего друга Жуковского – певца меланхолии, знавшего моменты истинной веселости¹⁰⁸).

Как известно, биографию Байрона Пушкин прочитал в начале 1830‑х годов во французском переводе. Плодом этого прочтения стала незаконченная статья поэта с названием, заимствованным из комедии Грибоедова: «О Байроне и о матерьях разных», а также ряд разрозненных упоминаний и замечаний о личности английского поэта. По мнению А. А. Долинина, в 1830‑е годы Пушкин стремился дистанцироваться от байронизма с его «смешными сторонами» (аристократическая спесь, презрение к человечеству и т. п.), которые недоброжелательные критики замечали в характере русского поэта. Концепция байроновского типа как «протеической» личности, предложенная Муром, считает исследователь, была неприемлема для Пушкина, равно как неприемлемы для него были и попытки журнальных критиков представить английского поэта эмоциональной «эмблемой» романтической эпохи. Герой заметки о Байроне – это «необыкновенный человек», характер которого был «сформирован неповторимым и непредсказуемым сцеплением случайных обстоятельств».

Если бы «странное лицо» Байрона полностью отразилось в пушкинском зеркале, – афористически заключает Долинин, – оно было бы так же мало похоже на образ поэта, созданный романтической критикой, как Емелька Пугачев на Байронова Лару¹⁰⁹.

Такое истолкование «исторического байронизма» Пушкина представляется нам не совсем точным. Интерес Пушкина к личности и творчеству Байрона рос со временем¹¹⁰, иногда принимая форму настоящей мании. В современных оценках парадоксальной психологии английского поэта, обобщенных Томасом Муром, Пушкин мог найти подходящую культурную модель (или, используя термин А. Л. Зорина, подходящую психологическую матрицу¹¹¹) для описания собственного характера (каким он хотел казаться в глазах друзей и современников)¹¹². О сочетании веселости и меланхолии в своем характере Пушкин начал говорить друзьям, как показывает Вацуро, с конца 1820‑х годов¹¹³.

В большом кругу, – вспоминал один из его современников, – он был довольно молчалив, серьезен, и толстые губы давали ему вид человека надувшегося, сердитого <…> Но в кругу приятелей он был совершенно другой человек <…> он был удивительной живости, разговорчив <…> громко, увлекательно смеялся <…> Когда он был грустен, что часто случалось в последние годы его жизни, ему не сиделось на месте: он отрывисто ходил по комнате, опустив руки в карманы широких панталон, и протяжно напевал: «грустно! тоска!». Но веселый анекдот, остроумное слово развеселяли его мгновенно…¹¹⁴

«Переходы от порывов веселья к припадкам подавляющей грусти происходили у Пушкина внезапно», – рассказывал, со слов матери, племянник поэта Л. Н. Павлищев, объясняя эту переменчивость «нервною раздражительностью в высшей степени»¹¹⁵.

Наконец, пушкинский приятель барон Розен в своих воспоминаниях о поэте, цитируемых Вацуро, прямо указывает на байроническую натуру своего друга.

Он был характера весьма серьезного и склонен, как Бейрон, к мрачной душевной грусти, – замечал Розен. – Чтобы умерять, уравновешивать эту грусть, он чувствовал потребность смеха; ему ненадобно было причины, нужна была только придирка к смеху! В ярком смехе его почти всегда мне слышалось нечто насильственное, и будто бы ему самому при этом невесело на душе. Неожиданное, небывалое, фантастически-уродливое, физически-отвратительное, не в натуре, а в рассказе, всего скорее возбуждало в нем этот смех¹¹⁶.

«Байроновский парадокс» в интерпретации Мура мог восприниматься Пушкиным как своего рода эмоциональный ключ к осмыслению и культурной репрезентации собственной душевной жизни и поэзии (здесь уместно сопоставить характеристику манеры байроновского Дон Жуана: «Now grave, now gay, but never dull or pert»¹¹⁷ – c собраньем «полусмешных, полупечальных» глав «Евгения Онегина»). Можно сказать и иначе: в 1830‑е годы Пушкин подражал не байронизму как определенной идеологии и стилю, но Байрону как личности «с высоким человеческим талантом» (XIII: 99; в предложенном Муром «объяснении» последней). Причем эмоциональная двойственность и непредсказуемость автора «Каина» и «Жуана» воспринималась Пушкиным не только как артистическая, но и как аристократическая черта (Byron’s aristocratic levity).

«Созвучие вселенной»

Как заметил Вацуро, странную любовь меланхолика Пушкина к «фарсам» Гоголя Розен объяснял «патологическим» пристрастием к смешному:

…он всегда желал иметь около себя человека милого, умного, с решительною наклонностию к фантастическому: «Скажешь ему: пожалуйста, соври что-нибудь! И он тотчас соврет, чего никак не придумаешь, не вообразишь!»¹¹⁸

В свою очередь, розеновские воспоминания заставили Гоголя, по гипотезе Вацуро¹¹⁹, создать собственное истолкование его отношениям с Пушкиным: он не был шутом при меланхолике-поэте (обвинение Розена); он сам был с ранней юности глубоким меланхоликом, пытавшимся своими веселыми фантазиями развеять свою тоску (подобно лорду Байрону, сказали бы мы, вослед за Розеном!).

Образ Пушкина как великого меланхолика, знакомого с приступами веселья, несомненно играл большую роль в самоопределении Гоголя в 1840‑е годы. Между тем, как мы постарались показать, истоки пушкинской и гоголевской интерпретаций собственных характеров восходят к общему образцу, зафиксировавшему в «психологической истории» литературы XIX века момент перехода к более сложному представлению о «диалектике» авторской души, характерному для 1830‑х и 1840‑х годов. Так, в концепции пушкинской личности, развитой Белинским, важное место занимает представление о глубокой грусти поэта, сокрытой под маской веселости:

…эта грусть – не болезнь слабой души, не дряблость немощного духа; нет, эта грусть могучая, бесконечная, грусть натуры великой, благородной. Русский человек упивается грустью, но не падает под ее бременем, и никому не свойственны до такой степени быстрые переходы от самой томительной, надрывающей душу грусти к самой бешеной, исступленной веселости! И в этом случае поэзия Пушкина великий факт: нельзя довольно надивиться ее быстрым переходам в «Онегине» от этой глубокой грусти, источник которой есть бесконечное духа, к этой бодрой и могучей веселости, источник которой есть крепость и здоровость духа¹²⁰.

Как мы видим, культурно-психологическая модель, восходящая к «байроновскому парадоксу» через посредство Пушкина, «национализируется» русским критиком: сочетание глубокой грусти и безудержного веселья представляет своего рода эмоциональный диапазон русской души, раскрывшийся в творчестве величайшего русского поэта-меланхолика¹²¹. (Примечательно, однако, что Белинский избегает «иностранного» слова «меланхолия» в описании эмоционального мира русского поэта; место этого слова занимает в его лексиконе «грусть»¹²².)

Нам остается добавить, что в XX веке «байроновский парадокс» Пушкина (причудливое сочетание двух крайностей – веселья и меланхолии) стал предметом острой эстетико-философской дискуссии о жизнерадостности и грусти в характере русского поэта. Д. С. Мережковский, отмечая «необычайную бодрость, ясность его духа» и никогда не изменявшую ему жизнерадостность, называет Пушкина «самым светлым, самым жизнерадостным из новых гениев»¹²³. В свою очередь, Вересаев указывает на глубокую ошибочность такого взгляда. Знаменитый «закатистый, веселый, заражающий смех» Пушкина —

это того рода смех, о котором Ницше сказал: «Человек страдает так глубоко, что принужден был изобрести смех. Самое несчастное и самое меланхолическое животное, – по справедливости, и самое веселое».

Гармония Пушкина, заключает Вересаев, «именно обусловливалась полнотою погружения в красоту иллюзии, поэзия его именно была цветком, выросшим из мрачной пропасти»¹²⁴. Если Пушкин видел в психологическом портрете Байрона, созданном Муром, «отражение» (или прообраз) своего «подвижного» романтического характера, Белинский находил в «психологическом портрете» Пушкина отражение могучего в своей двойственности «русского духа», то символисты, вослед за Гоголем, использовали этот образ как зеркало, отражавшее (выражавшее) их собственную двуединую картину «мировой души»:

Не миновать нам двойственной сей грани:
Из смеха звонкого и из глухих рыданий
Созвучие вселенной создано¹²⁵.

Остроумие Пушкина,
или Самая фрейдовская шутка поэта¹²⁶

Многие из его шуток, эпиграмм до сих пор не утратили своей свежести и искрящейся веселости. Если мы с некоторой почтительностью, граничащей с благоговением, собираем такие реликвии знаменитостей, как шарики, скатанные из хлеба Гоголем, или окурки папирос Рубинштейна, с тем большим уважением мы должны относиться к этим, хотя и брызгам пера, но пера гениального.

Эгль. Шутки и остроты А. С. Пушкина ¹²⁷

«Что скажешь, брат Пушкин?» – спросил Петрушевский.

«Стоп машина», – сказал Пушкин.

Д. И. Хармс ¹²⁸

Поговорим немного о «смехе звонком» – важном компоненте пушкинского мифа в русской культурной мифологии. Шутки поэта (далеко не всегда удачные) давно превратились в объект эстетического любования и собирания – от выпушенной к столетнему юбилею поэта небольшой брошюры «Шутки и остроты А. С. Пушкина» до недавней публикации Алины Бодровой в «Арзамасе» «Топ-10 шуток Пушкина»¹²⁹. Цель нашей заметки заключается в том, чтобы привлечь внимание читателя к проблеме пушкинского «искрометного юмора», чаще всего воспринимаемого как некая данность, а не предмет для историко-литературной рефлексии. Были ли знаменитые пушкинские шутки в самом деле спонтанными импровизациями? Как соотносились они с письменной традицией сборников bon mots и анекдотов, приписываемых знаменитым острословам? Как, кем и зачем создавался миф об остроумии Пушкина? В чем заключаются эстетические и психологические особенности его острот в контексте русской культуры остроумия первой трети XIX века? Разумеется, эти вопросы требуют долгого и кропотливого исследования (исследований) с опорой на уже имеющиеся научные работы¹³⁰. Предлагаемая полемическая заметка – лишь скромный лепт в исследование этой богатой и, как представляется, важной и веселой темы.

Мнимый экспромт

Олег Проскурин в остроумной статье «Христос между двумя разбойниками: Историческая судьба одной остроты»¹³¹ реконструирует генеалогию растиражированной современным плодовитым популяризатором В. Н. Балязиным «опасной» шутки морского министра А. С. Меншикова о графе А. Х. Бенкендорфе и графе А. А. Аракчееве:

Зная стойкое расположение к себе императора, [Меншиков] никого не боялся и даже повесил у себя в кабинете Распятие, а по обе стороны поместил портреты Аракчеева и Бенкендорфа. Когда заходившие к Меншикову друзья спрашивали: «Что все это значит?» – он, смеясь, отвечал: «Христос, распятый между двумя разбойниками» (с. 745).

Исследователь отмечает в приведенном анекдоте исторические несообразности и указывает на то, что он является искаженным пересказом другого анекдота, помещенного молодым Н. А. Добролюбовым и его друзьями в рукописной студенческой газете «Слухи» в 1855 году (в варианте Добролюбова под разбойниками подразумеваются крайне непопулярные в конце царствования Николая I главноуправляющий путями сообщений и публичными зданиями граф П. А. Клейнмихель и военный министр кн. А. И. Чернышев). Но и этот исторически гораздо более достоверный анекдот вызывает у исследователя справедливые сомнения:

Публичное оскорбление Чернышева означало бы вместе с тем и оскорбление Николая Павловича. Да и Клейнмихель, возведенный в 1839 году за особые заслуги в графское достоинство, пользовался неизменным благоволением и расположением государя (с. 747).

По мнению Проскурина, анекдот о Меншикове на самом деле является переработкой анекдота об остроумии другого Александра Сергеевича – Пушкина. Речь идет об известной шутке Пушкина на торжественном обеде у Смирдина 19 февраля 1832 года, приведенной в воспоминаниях Н. Н. Терпигорева, напечатанных в «Русской старине» в 1870 году:

Пушкин был необыкновенно оживлен и щедро сыпал остротами, из которых одну, в особенности, я удержал в памяти. <Один из тогдашних цензоров В. Н.> Семенов за обедом сидел между Гречем и Булгариным, а Пушкин vis-à-vis с ним; к концу обеда Пушкин, обратясь к Семенову, сказал довольно громко: Ты, Семенов, сегодня точно Христос на Голгофе… Греч зааплодировал, а мы все расхохотались – один Булгарин сморщился и промолчал… (с. 747)¹³²

Этот анекдот, замечает Проскурин, приобрел особую популярность благодаря «красочным» воспоминаниям известного враля В. П. Бурнашева: здесь его рассказывает на литературном вечере 1834 года сам Н. И. Греч. Проскурин убедительно доказывает, что Бурнашев «беззастенчиво использовал» рассказ Терпигорева о пушкинской остроте, который исследователь склонен считать достоверным биографически и по содержанию (с. 750).

Наконец, Проскурин приходит к выводу о том, что Добролюбов – или, точнее, анонимные «преобразители и разносчики „слухов“», снабдившие его соответствующим анекдотом, – приписали известному острослову Меншикову остроту Пушкина, «оторвав ее от одного контекста и приноровив к другому». Такая трансформация «мотивного костяка» пушкинского анекдота («некий остроумец уподобляет знаменитых, но скверных людей разбойникам, распятых с Христом на Голгофе» [с. 751]) оказывается возможной благодаря «законам исторического функционирования фольклоризованного текста» (Проскурин ссылается здесь на наблюдения А. Д. и Е. Я. Шмелевых об эволюции современного – нелитературного – анекдота).

Евангельская шутка

Между тем острота Пушкина, «породившая», по мнению исследователя, шутку Меншикова, не является экспромтом и вообще Пушкину не принадлежит. Эта бродячая шутка встречается в сборниках анекдотов, начиная с эпохи Возрождения (Richard Verstegen, Den Wet-Steen des Verstants, Antwerpen, 1620¹³³) в различных вариантах (о мельниках, адвокатах, нотариусах, священниках, бизнесменах, хозяевах гостиниц и т. п.). В классификации анекдотов Эрнеста Боумана она представлена под номером X313¹³⁴. Приведем лишь один из многочисленных примеров ее бытования, взятый из французской дореволюционной коллекции анекдотов:

Умирающий просил членов своей семьи привести двух местных мельников и поставить их по обе стороны его постели. «Вот теперь я могу уйти с миром, – объяснил он. – Подобно Христу, я умираю между двумя разбойниками»¹³⁵.

В XVIII – первой трети XIX века эта евангельская острота приобрела популярность благодаря частым публикациям «Духа Блаженного Франциска Сальского» Ж.‑П. Камю, епископа де Балли (L’Esprit de St. François de Sales by Bishop de Bellay, 1639–1641):

Un pèlerin espagnol, dit-il, assez peu chargé de monnoie, arriva dans une hôtellerie, où, après avoir été traité assez mal, on lui vendit si chèrement ce peu qu’il avoit eu, qu’il appeloit le ciel et la terre à témoin du tort qui lui étoit fait. Il fallut néanmoins passer par là, et encore filer doux, parce qu’il étoit le plus foible.

Il sort de l’hôtellerie tout en colère, et comme un homme dévalisé. Cette hôtellerie étoit située en un carrefour à l’opposite d’un autre, et au milieu il y avoit une croix plantée; il s’avisa de cette adresse, pour soulager sa douleur. Vraiment, dit-il, cette place est un calvaire, où l’on a mis la croix de notre Seigneur entre deux larrons, entendant les maîtres des deux hôtelleries. L’hôtelier de la maison où il n’avoit pas logé, se rencontrant sur sa porte, pardonnant à sa douleur, lui demanda froidement quel tort il avoit reçu de lui pour le qualifier de la sorte. Le pèlerin, qui savoit mieux que manier son bourdon, lui répondit brusquement: Taisez-vous, taisez-vous, mon frère, vous serez le-bon; comme lui disant, Il y avoit deux larrons aux côtés de la Croix de Notre – Seigneur, un bon & un mauvais, vous m’êtes le bon, car vous ne m’avez point fait de mal: mais comment voulez-vous que j’appelle votre compagnon qui m’a écorché tout vif?¹³⁶

Отсюда ее заимствовали английские собиратели знаменитых острот¹³⁷. Возможно, Пушкин познакомился с этой остротой в одной из современных публикаций.

Концептуальная острота

Забавно, что именно эта острота (то есть ее «мотивный костяк») была подвергнута детальному анализу Зигмундом Фрейдом в классической работе Der Witz und seine Beziehung zum Unbewußten (1905). Приведем соответствующую цитату из его книги об остроумии полностью:

В одном американском анекдоте говорится: «Двум не слишком щепетильным дельцам удалось благодаря ряду весьма рискованных предприятий сколотить большое состояние и после этого направить свои усилия на проникновение в высшее общество. Кроме всего прочего им показалось целесообразным заказать свои портреты самому известному и дорогому художнику города; появление его картин всегда воспринималось как событие. На большом рауте были впервые показаны эти картины. Хозяева дома подвели наиболее влиятельного критика к стене, на которой оба портрета были повешены рядом, в надежде выудить восторженную оценку. Тот долго рассматривал портреты, потом покачал головой, словно ему чего-то недоставало, и лишь спросил, указывая на свободное пространство между двумя портретами: And where is the Saviour? („А где же Спаситель?“ Или: „Я не вижу тут образа Спасителя“)»¹³⁸.

Фрейд видит механизм этой образцовой остроты в косвенном описании того, что нельзя высказать прямо:

Вопрос: «Где Спаситель, где его образ?» – позволяет нам догадаться, что вид двух портретов напомнил критику такой же знакомый и ему и нам вид, на котором был, однако, изображен недостающий здесь элемент – образ Спасителя посредине двух других портретов. Существует один-единственный вариант: Христос, висящий между двумя разбойниками. На недостающее и обращает внимание острота, сходство же присуще отсутствующим в остроте портретам справа и слева от Спасителя. Оно может заключаться только в том, что и вывешенные в салоне портреты – это портреты преступников. Критик хотел и не мог сказать следующее: «Вы – два мерзавца»; или пространнее: «Какое мне дело до ваших портретов? Вы – два мерзавца, в этом я уверен». И в конце концов с помощью нескольких ассоциаций и умозаключений он высказал это способом, который мы называем намеком.

Мы тут же вспоминаем, что уже встречали намек. <…> в американском анекдоте перед нами намек, свободный от двусмысленности, и его особенностью мы признаем замещение посредством чего-то, находящегося в логической связи… (Там же)

Эту остроту Фрейд относит к разряду концептуальных шуток, рассчитанных на узнавание слушателем намека. Целью такой остроты является нанесение оскорбления противнику «вместо требуемого заключения», причем те лица, к которым относится оскорбление, занимают высокое положение, что придает шутке рискованный характер¹³⁹. В целом такие тенденциозные остроты представляют собой форму психологической разрядки-удовлетворения, быстрого и неожиданного высвобождения желаний от гнета общественных условий и рационального контроля (победа суперэго над эго)¹⁴⁰. Заметим, что «соль пушкинской шутки» в интерпретации Проскурина полностью соответствует фрейдовской трактовке:

дополнительный блеск остроте Пушкина придает «фигура умолчания» (уподобляя Семенова Христу, он не называет собратьев-журналистов разбойниками; напрашивающуюся подстановку должна совершить аудитория) (с. 751).

Вполне можно назвать эту шутку са́мой фрейдовской остротой Пушкина.

***

Итак, надо признать, что анекдот об остроумии смелого министра Меншикова, записанный Добролюбовым, вовсе не обязательно (а скорее всего, вообще не) восходит к пушкинской остроте¹⁴¹. Обе шутки – модификации известной прототипической остроты, лишь примененные легендарными остроумцами к конкретным ситуациям и персонажам (в этом конкретно-историческом применении они, как блестяще показал Проскурин, неожиданны, смелы и злободневны¹⁴²). Иначе говоря, перед нами не импровизированные, оригинальные шутки, а своего рода культурные цитаты, остроумно приноровленные к разным случаям и лицам.

В свою очередь, представляется весьма правдоподобным влияние именно этой «кощунственной» пушкинской остроты на такого блестящего знатока творчества поэта и ценителя его «высокого литературного фиглярства»¹⁴³, как Владимир Набоков. На вопрос швейцарского интервьюера о том, что он думает о словах Джорджа Стайнера, назвавшего его вместе с Беккетом и Борхесом тремя «фигурами вероятной гениальности в современной литературе» (the three figures of probable genius in contemporary fiction), Набоков надменно (и творчески) пошутил:

That playwright and that essayist are regarded nowadays with such religious fervor that in the triptych you mention, I would feel like a robber between two Christs. Quite a cheerful robber, though¹⁴⁴.

Если эта «концептуальная шутка» действительно связана с пушкинской остротой, безусловно известной Набокову, то ее скрытый смысл заключается в том, что писатель подчеркивает здесь свое родство с другим – русским – гениальным cheerful robber, а не с литературными идолами своих современников. Думается, что Пушкину бы такая адаптация его рискованной остроты понравилась.

К сожалению, нам пока не удалось найти непосредственного литературного источника самой пушкинской шутки, но в принципе это не так уж и важно: в любом случае поэт ее не придумал, а творчески использовал, лишний раз подтвердив свою способность ко «всемирной отзывчивости» и ситуативной находчивости, равно как и месмерическую притягательность для будущих авторов своего легкого, искрометного, артистического и глубоко укорененного в западноевропейской литературной традиции остроумия.

Дракул руссул
Апокрифический каламбур А. С. Пушкина и молдавское культурное возрождение¹⁴⁵

Был один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей.

У него не было и волос, так что рыжим его называли условно.

Д. И. Хармс

Руссо туристо облико аморале.

Из одной старой советской комедии

Хорошие шутки, как мы видели, имеют несколько «родителей». Далее мы рассмотрим еще один красноречивый эпизод, посвященный культурной мифологии и идеологическому бессознательному известной бродячей остроты (или, точнее, каламбура-дразнилки), приписываемой в разных источниках разным авторам, в том числе и Пушкину¹⁴⁶. Впервые эту остроту я услышал в детстве от бабушки, которая считала, что ее сочинителем был злоязычный молодой человек «Мишель» Лермонтов:

Vous êtes Jean, vous êtes Jacques,
vous êtes roux, vous êtes sot,
et cependant vous n’êtes point
Jean Jacques Rousseau.

[Ты Жан, ты Жак, ты рыжий [roux], ты глупый [sot], но все же ты не Жан-Жак Руссо.]

Потом я узнал, что в XIX веке эту же шутку (но без стихотворной обработки) «сбиратели острот» приписывали большому ценителю каламбуров великому князю Михаилу Павловичу, который в этой остроте метил в скучного и глуповатого сына своей воспитательницы «доброй княгини Ливен» – той, что драла его «за уши в детстве и все-таки была обворожительна»¹⁴⁷.

Идеологические истоки этой остроты восходят к французскому фольклору (имена «Жан» и «Жак» традиционно связывались с простаками-дурнями) и знаменитой полемике Вольтера с Руссо¹⁴⁸. Первый придумал для оппонента кличку «рыжий Руссо» (Le roux Rousseau), которую использовал в злой сатире на женевского гражданина в поэме La guerre civile de Geneve, ou Les amours de Robert Covelle (сам Руссо действительно был рыжеволосым, но на портретах почти всегда изображался в парике или головном уборе)¹⁴⁹.

Возник же этот каламбур, как мне удалось установить, во Франции в 1760‑е годы. Так, его первое (по хронологии) упоминание я нашел в опубликованном в 1874 году письме польского посланника во Франции генера﻿ла Фонтене к принцу Франсуа-Ксавье-Августу от 15 февраля 1767 года. Здесь эта острота связывается со знаменитым романтическим скандалом. Граф «Жан-Жак» Стэнвиль-Шуазель заточил неверную жену в монастырь и вызвал своей жестокостью осуждение света, назвавшего его «рыжим дурнем, но не Руссо» (хотя граф и не был глупцом, а только мстительным ревнивцем). Отсюда эта история перекочевала в книгу Гастона Могра (Gaston Maugras) о салонной культуре эпохи Людовика XV (первое издание – 1887 год), основанную на мемуарах герцога де Лозена, известных западным и русским читателям с конца 1810‑х годов (кстати сказать, мы подозреваем, что Пушкин и другие «сочинители» этой остроты, скорее всего, заимствовали ее из какой-то версии этих весьма сомнительных воспоминаний)¹⁵⁰. Общим во всех приведенных выше модификациях остроты является то, что она никак не связана с реальным Жан-Жаком, но обращена к его тезкам-самозванцам. Мы не нашли ни одного случая, когда бы омофонное расщепление фамилии великого философа (roux sot – «рыжий дурак») использовалось против него самого.

«Простонародная» кличка «рыжий Руссо», следует заметить, была известна в России как минимум с начала XIX века. Так, «природный» дурак из сатирического цикла князя Ивана Долгорукого «Гудок Ивана Голуна» признавался:

В книгах я не обращаюсь,
Арифметики боюсь,
С Яшкой рыжим не якшаюсь,
Часто с азбукой бранюсь…¹⁵¹

В изданиях Долгорукова XIX века указывалось, что под «Яшкой рыжим» подразумевался Jean-Jacques Rousseau. Заметим также, что с XVIII века французское имя Jean-Jacques переводилось на русский как «Иван Яковлевич» (или даже «Иван-Яков») и наоборот – Иваны Яковлевичи в шутку могли зваться на французский лад Жан-Жаками¹⁵². Видимо, эта переводная игра с именами, усиленная случайной рифмой «Жак – дурак», создавала особое обаяние интересующей нас шутки для русского уха.

С середины XIX века эта острота стала считаться «русской» на Западе и в России, соединившись на определенном этапе своего бытования с именем главного (по культурной репутации) русского остроумца Пушкина, шутки и эпиграммы которого, как говорил в конце позапрошлого века их доверчивый собиратель Эгль, подобны «брызгам пера, но пера гениального».

Выходка Пушкина

В 1866 году кишиневский сослуживец Пушкина Иван Петрович Липранди включил в состав своих воспоминаний, печатавшихся в «Русском архиве», рассказ о шутке поэта по поводу молдавского литератора, самодовольного (по мнению мемуариста) галломана Янко Руссо, которого «Александр Сергеевич не мог переносить равнодушно». Согласно Липранди, однажды хлебосольный генерал Д. Н. Бологовский, обратившись в присутствии Пушкина к молдавскому поэту Константину Стамати, не без иронии заявил, что с большим удовольствием прочитал рукопись Янко Руссо «о впечатлении, сделанном на него в первое время приезда в Париж, и о сравнении с венским обществом». Стамати, вспоминал Липранди,

принял это за чистую монету и с некоторою гордостью самодовольно отвечал: «C’est notre Jean-Jacques Rousseau». Здесь Пушкин не в силах был более удерживать себя; вскочил со стула и отвечал уже по-русски: «Это правда, что он Иван, что он Яковлевич, что он Руссо, но не Жан-Жак, а просто рыжий дурак!» (roux sot); он действительно несколько рыжеват. Эта выходка заставила всех смеяться, что разделял, и, кажется, искренне, и сам Стамати, который почитал себя классиком и возродителем молдавской поэзии¹⁵³.

Как видим, остроумный Пушкин представлен здесь как правдоруб и забияка (а по сути дела, великодержавный националист). Показательно, что уже в наше время к этой истории был присочинен финал о том, что то ли обиженный молдавский Руссо вызвал Пушкина на дуэль, то ли сам Пушкин стал инициатором дуэли, которая, впрочем, не состоялась. Наиболее красочно этот выдуманный конфликт описан в эссе некой Асны Сатанаевой:

Вскочив с выпученными глазами и красным лицом, Янко потребовал сатисфакции. Пушкин бросил: – Хоть сейчас готов к вашим услугам! Но их примирили присутствующие¹⁵⁴.

Осмеянию в пушкинском каламбуре, переданном Липранди, подвергается хвастун-самозванец – типичный объект острот во французской салонной культуре XVII–XVIII веков. Сама же острота удачно вписывается в идеологический контекст кишиневского периода в биографии Пушкина, когда молодой поэт пережил сильное увлечение социальными идеями «красноречивого сумасброда» Ж.‑Ж. Руссо¹⁵⁵, в которых очень скоро разочаровался, подведя итоги своему романтическому руссоизму в поэме «Цыганы» и шутливой каламбурной рифме в «Евгении Онегине»: «Защитник вольности и прав / В сем случае совсем не прав» [VI: 15].

Братья Руссо

Между тем достоверность рассказа Липранди – мемуариста, мягко говоря, пристрастного по отношению к молдавским литераторам, – вызывает определенные сомнения¹⁵⁶. О Янко Руссо говорится здесь, что он был младшим братом малообразованного, но благонамеренного бессарабского помещика и чиновника Дино (Дину) Руссо, принимавшего в своем уезде царя в 1818 году. В отличие от ничем не выделявшегося на общем фоне брата Янко считался у местной знати каким-то чудом, потому что провел пятнадцать лет во Франции и Австрии, любил щеголять французскими цитатами и навязывал образованной публике свои мемуары о путешествии по Европе.

Братья Руссо были реальными историческими лицами, но, как мы увидим, их связь с Пушкиным оказалась мифологизированной мемуаристами XIX века. В 1897 году «Русское обозрение» напечатало статью Е. Д. Францевой «А. С. Пушкин в Бессарабии (Из семейных преданий)», в которой рассказывалась фантастическая история о том, как Пушкин нежданно приехал к ним с другом, отцом мемуаристки Дмитрием Кириенко-Волошиновым (тем самым «кишеневским молодым человеком», якобы водившим Пушкина в цыганский табор, которого Максимилиан Волошин склонен был считать своим предком)¹⁵⁷. Дикий бессарабский помещик привязал обнаженную женщину на балконе своего дома к столбу. Ее длинные распущенные волнистые волосы, как мантия, покрывали тело «немного ниже колен», а сам злодей обмакивал громадную кисть в ведро с дегтем и мазал куда попало несчастную, «отчаянно вертевшую головой в разные стороны в надежде спасти от этой мазни хоть лицо». Пушкин взлетел по лестнице вверх, и скоро с балкона раздался «страшный, нечеловеческий рев» хозяина усадьбы, которого потом нашли распростертым на полу «с окровавленной головой и лицом». Оказалось, что разгневанный Пушкин сразил его толстой железной палкой с серебряным набалдашником, изображавшим мертвую голову. Цыганка была спасена, но мстительный Дино написал жалобу на поэта, в результате которой генерал Инзов надолго послал Александра Сергеевича в дальние степи следить за истреблением саранчи¹⁵⁸.

Францева также сообщила, что Пушкин сочинил на этого дикого Руссо довольно злую эпиграмму, начинавшуюся так:

Вы знаете-ль Куко́но (господина) Дино?
Каков древнейший славный род?
Ниняка луй о фо́ст (мать его была) скотина,
Бабака яр о фо́ст ун (отец был также) скот.
Все в Кишиневе уверяют,
Что и прапрадед был с хвостом,
Но только в точности не знают,
Свиньей родился иль ослом.
Из поколенья в поколенье
Таким манером дело шло,
И двух скотов соединенье
Себя на Дино превзошло:
Он был с большою головою,
С огромным вздутым животом,
С жестокой, зверскою душою,
Но с человеческим лицом.
Да, впрочем, незачем портрета
Еще точнее рисовать:
Знакома всем фигура эта,
Ее нельзя ведь не узнать…¹⁵⁹

Показательно, что вся эта ультраромантическая фантазия, восходящая к мифологическим представлениям о молодом Пушкине как благородном защитнике «рабов» от «супостатов»¹⁶⁰ и навеянная, как мы полагаем, «Собором Парижской Богоматери» (с Пушкиным в роли Квазимодо), завершается апокрифической эпиграммой поэта, в которой обыгрывается мотив животной натуры «дикой скотины» Дино, а не его «просвещенная» фамилия (кстати, на самом деле он был даже не Руссо, а Русу).

O rus!.. О Русь!

Вернемся к истории Липранди о цивилизованном брате этого помещика Янко, которого мемуарист прямо противопоставляет честному Дино (естественному, в терминах Руссо, человеку). Конечно, возможно, что этого напыщенного Янко Пушкин в самом деле не любил и третировал его своими шутками (отношение поэта к местным боярам хорошо известно и по его письмам, и по свидетельствам современников). Может быть (мы не знаем), этот Янко был огненно-рыжим (кстати сказать, у самого Пушкина в то время были «густые темно-русые кудри»¹⁶¹, но эпитет «рыжий» в истории этого каламбура имел идеологическое, уничижительное, а не физическое значение¹⁶²).

Проблема, однако, заключается в том, что, во-первых, «реальный» Иван Руссо (точнее, Янку Русу или Руссу, 1790–1844), комиссар орхейского исправничества, был Фомичом, а не Яковлевичем (его отца звали Toma или Tomita Rusul), во-вторых, его биография не включала ни одного из приведенных Липранди экзотических фактов, а в-третьих, некоторые сведения о нем, сообщенные мемуаристом, удивительным образом совпадают с биографией его сына Александра Руссо (1819–1859) – известного молдавского поэта, критика, автора патриотической «Песни Румынии» (Cântarea României), фольклориста и активного участника национального культурно-просветительского движения¹⁶³. В 1828 году он был отправлен учиться в Швейцарию, увлекся либеральными идеями La jeune Suisse, жил в Париже, Вене, вернулся в Бессарабию, опубликовал по-французски брошюру о путешествии по Европе и Молдавии и несколько пьес либерального содержания, в 1846 году был сослан за оппозиционную местным властям деятельность в монастырь и в 1848–1849 годах стал одним из идеологов трансильванского революционного движения.

Замечательно, что в переписке с друзьями он сравнивал самого себя с французским философом («мой однофамилец Жан-Жак страдал всю жизнь! Какое лестное для меня сравнение!»)¹⁶⁴ и в какой-то момент поменял написание своей фамилии на Rousseau (точнее, Russo), чтобы она не была похожа на слово «русский» (le Russe, Rusu), которое в конце 1840‑х годов ассоциировалось у его сподвижников с «жандармом Европы»¹⁶⁵.

Имперский юмор

Разумеется, этот «молдавский Руссо» никак не мог быть объектом неприязни его тезки Пушкина (первому было в 1823 году от силы четыре года). Очень похоже, что русский империалист и видный деятель сыскной полиции Липранди в образе Ивана Руссо (исторического, еще раз повторим, лица) совместил какие-то реальные факты с деталями биографии известного молдавского поэта более позднего времени, представлявшего группу бессарабских литераторов, ориентировавшихся на Францию и Австрию, превратив тем самым вспыльчивого Пушкина в такого же, как и сам автор воспоминаний 1866 года, великодержавного патриота.

Следует подчеркнуть, что в воспоминаниях Липранди истории о пушкинской шутке предшествует идеологически маркированное замечание, что в начале 1820‑х годов «Париж не был еще так знаком молдаванам, как это ныне», и только после Бухарестского мира Россия перестала быть их культурным центром из‑за ошибочной внешней политики российской империи. «Вена сделалась их предметом, – с сожалением замечал Липранди, – а с 1830 года – Париж»¹⁶⁶. Иначе говоря, бессарабский Руссо мешал, с точки зрения генерала Липранди, русификации региона¹⁶⁷. В свою очередь, грубый, но благонамеренный брат Ивана Руссо Дино предстает в мемуарах (опять же со ссылкой на авторитет Пушкина) как идеальный помещик завоеванной провинции: Пушкин, «вполне сознавая неловкость [Дино] Руссо, вместе с тем соглашался, что вновь завоеванные народы должны благоговеть каждый по своему разуму перед царем»¹⁶⁸. (Насколько это наблюдение соответствует взглядам Пушкина того времени, другой вопрос.) Иначе говоря, воспоминания Липранди о суждениях Пушкина о двух молдавских братьях Руссо разыгрывают в лицах имперскую идеологию генерала-мемуариста: противопоставление двух типов подданных с окраин – простого законопослушного варвара и опасного прозападного либерала.

Алеку Руссо (в цветной версии портрета, воспроизводимой в молдавских и румынских публикациях, – с оттенком рыжего)

С точки зрения истории остроты замечательно, что сконструированный Липранди анекдот о Пушкине и Иване Яковлевиче Руссо заменяет один французский каламбур, актуальный для молдавского патриота («я – Руссо, а не русский»), на другой («ты рыжий дурак, а не Руссо»), приписанный политически ангажированным мистификатором первому национальному русскому поэту. «Пушкинская» французская острота, направленная против молдавского галломана, здесь служит орудием имперской пропаганды в эпоху нового обострения «восточноевропейского вопроса».

В этом национал-каламбурном контексте следует указать и на то, что сам забияка Пушкин тогда был «жертвой» веселого каламбура, вышедшего из круга его друзей, – «Бес арабский» (бессарабский). Или, в молдавской версии этой остроты, донесенной до нас «мемуарами» Францевой, – «дракул руссул» (то есть «русский черт») за «арапскую» внешность, задиристый характер и «дикие» романтические странности¹⁶⁹. Мистификаторка даже сохранила в памяти (поддельные, но тем не менее репрезентативные для общественной репутации Пушкина того времени) стихи поэта, посвященные «проклятому городу Кишиневу»:

Там в Кишиневе все поэта презирают
И «дракул руссул» (русский чорт) называют.
О нем с презреньем говорят,
Его позорят и бранят
И весь свой злобный, гнусный яд
Пред ним с восторгом изливают¹⁷⁰.

Руссо на кушетке

Анализ приписываемой Пушкину остроты (вне зависимости от ее исторической достоверности или, может быть, именно благодаря ее мифологической недостоверности) показывает, что каламбур, связанный с национальной и культурной идентичностью осмеиваемого или осмеивающего лица, является экономным средством выражения идеологических конфликтов, перенесенных в языковую сферу. Замечательно, что именно каламбур о рыжем дураке, восходящий, как говорилось выше, к салонной культуре эпохи Людовика XV, Зигмунд Фрейд привел в своей книге Der Witz und seine Beziehung zum Unbewußten (1905) как образец техники остроты:

Я вспоминаю об одной остроте, которая осталась у меня в памяти в силу особых обстоятельств. Один из великих учителей моей молодости, которого мы не считали способным оценить остроту и от которого никогда не слышали ни одной его собственной остроты, пришел однажды улыбаясь в институт и дал охотнее, чем когда-либо раньше, ответ по поводу своего веселого настроения: «Я прочел великолепную остроту. В парижский салон был введен молодой человек, который являлся родственником великого Жан-Жака Руссо и носил эту же фамилию. Кроме того, он был рыжеволосым. Но он вел себя так неловко, что хозяйка дома, критикуя его, обратилась к гр-ну, который его представил: «Vous m’avez fait connaitre un jeune homme roux et sot, mais non pas un Rousseau». И он снова засмеялся¹⁷¹.

Фрейда, конечно, интересует прежде всего техника этой остроты (одно и то же слово – фамилия «Руссо», – появляется «в двояком применении, один раз как одно целое, а затем разделенное на слоги, как шарада»¹⁷²), но обращает на себя внимание и скрытая прагматика этой истории в контексте его теории остроумия: акцент на «преображении» никогда не шутившего и не смеявшегося профессора (символа суперэго?) под влиянием шутки, освободившей﻿ энергию его подсознательного. Анекдот здесь не только информативен, но и перформативен – он разыгрывает свою психологическую миссию и – историю.

В самом деле, специфическим парадоксом этой остроты в контексте ее бытования в словесной культуре XIX века является представленная в ней амбивалентная апология руссоизма. Как уже говорилось, объектом осмеяния в ней оказываются неестественные, претенциозные дуралеи, амбициозные болтуны или жестокосердые ревнивцы, чей комизм выявляется на фоне высоких ценностей «дублируемого» ими Жан-Жака. В свою очередь, к началу XX века постоянное употребление этой остроты по отношению к разным (рыжеволосым) двойникам настоящего Руссо в разные эпохи и в разных странах стерло ее руссоистскую спонтанность и естественность и превратило в доступный современным пользователям продукт старой европейской салонно-каламбурной традиции. В конечном счете руссоизм этой шутки превращается в антикварный трюизм¹⁷³. Возможно, замечает исследователь Фрейда, что в современном буржуазном обществе уже просто нет места для анализируемой Фрейдом традиции, ведь настоящий Руссо, «огненный (не забудем о рыжих волосах!) пророк свободы, мало надеялся на буржуазию»¹⁷⁴. Таким образом, шутка, рассмешившая старого профессора, свидетельствует о дезинтеграции знаменитого в прошлом имени, которое «становится руиной, реликтом потерянного золотого века» культуры Esprit¹⁷⁵, своеобразным памятником старинной традиции, зародившейся в парижских салонах и попавшей – после своеобразного русского тура – на кушетку венского интерпретатора, чтобы поведать о своих секретах и болезненных комплексах.

Возникает закономерный вопрос: откуда сам Фрейд взял эту остроту? Насколько нам известно, ее нет ни в одной из упоминаемых им книг о юморе и остроумии¹⁷⁶. Вполне возможно, что в книгу Фрейда она попала из какой-то газетной публикации, которую заметил серьезный профессор (или сам Фрейд, если его история выдуманная). Соблазнительно, конечно, предположить знакомство Фрейда (или его профессора) с пушкинской версией этого анекдота, известной в Европе, но этому противоречит указание на парижский салон как место его действия (и, соответственно, на традицию французского салонного острословия, – «колыбель остроумия»¹⁷⁷). Вместе с тем, если рассматривать цитату Фрейда в контексте западной транснациональной истории этой остроты, можно предположить, что ее русские отголоски и реинкарнации на Западе свидетельствуют о глубинной, хотя и неосознанной психофонетической связи имени «Руссо» с Россией (Rousseau – Russie)¹⁷⁸.

Post Scriptum. Волосатая шутка

Вернемся к Пушкину. 18 декабря 1834 года поэт занес в дневник запись о прогулке в Дворцовом саду с младшим братом императора Николая великим князем Михаилом Павловичем. Они «разговорились о плешивых» в семье Романовых, причем Пушкин польстил великому князю, указав на то, что в отношении волос последний заметно отличается от своей родни.

«Государь Александр и Константин Павлович оттого рано оплешивели, что при отце моем носили пудру и зачесывали волоса; на морозе сало леденело, и волоса лезли, – разъяснил великий князь и неожиданно перевел разговор на другую тему. – Нет ли новых каламбуров?» «Есть, – отвечал Пушкин, – да нехороши, не смею представить их вашему высочеству». «У меня их также нет; я замерз».

Проводив великого князя до моста, Пушкин (вероятно, вопреки этикету) «откланялся» [VIII: 29].

Не очень понятно, как связались в сознании Михаила Павловича, больше всего любившего, как вспоминал Ф. Ф. Вигель, «играть в слова и в солдатики»¹⁷⁹, волосы с каламбурами и почему Пушкин ушел от ответа на просьбу своего высокого собеседника. У меня на сей счет есть своя – не совсем серьезная – версия, которую я постараюсь изложить в постскриптуме к этой главе.

История о встрече с великим князем, экономно-весело пересказанная Пушкиным и недавно остроумно проанализированная Г. А. Левинтоном в заметке «Имена, лысины и великий князь»¹⁸⁰, символична для рассматриваемой нами генеалогии и прагматики каламбура, потому что в ней неожиданно сталкиваются лицом к лицу два кандидата на авторство анекдота о рыжем дураке, который прославился в теории комического благодаря классической монографии Зигмунда Фрейда 1905 года.

Рискну предположить, что в ключевой момент разговора склонный к словесным играм Михаил Павлович стал искать подходящую шутку о лысых и волосатых. В свою очередь, Пушкин, посмотрев на него, мог вспомнить весьма подходящую к случаю, но совершенно недопустимую по отношению к высокому собеседнику остроту (к тому же приписываемую ему самому) и по возможности деликатно ушел от ответа: «Есть, да нехороши, не смею представить их вашему высочеству». Дело в том, что князь Михаил Павлович был, как уже говорилось, огненно-рыжим, и в гвардии, не любившей его за «солдафонство», за ним закрепилась кличка Рыжий Мишка. Самому Пушкину долго приписывали эпиграмму, остроумно характеризовавшую, как утверждал Максим Горький в статье о поэте, опубликованной в 1937 году во «Временнике Пушкинской комиссии», порядки нового царствования:

Встарь Голицын мудрость весил,
Гурьев грабил весь народ,
Аракчеев куралесил,
Царь же ездил на развод.
Ныне Ливен мудрость весит,
Царь же вешает народ,
Рыжий Мишка куралесит
И по прежнему развод¹⁸¹.

«Рыжий Сашка» (черно-белая версия портрета Пушкина-ребенка 1802 года)

Эту «эпиграмму» Пушкин не сочинял, но каламбур о «рыжем Яшке» прекрасно помнил – как помнил (или вспомнил) его и великий князь, резко прервавший разговор с поэтом: «У меня тоже нет; я замерз»¹⁸². Полагаю, что именно на эту остроту придворный историограф Александр Сергеевич намекает в дневнике с помощью… фигуры умолчания.

Мне могут возразить: как же так, ведь, судя по преданию, великий князь сам эту шутку использовал по отношению к рыжеволосому генералу Иоганну Георгу Ливену по прозвищу «Жан-Жак»? На это я могу ответить: рыжие – это всегда другие.

«Прием Гавриила» и американское эротическое воображение¹⁸³

It is a deliberately choosy selection of the most piquant, enjoyable ribald tales of many lands and epochs, retold for happy contemporary reading but with due regard for their antiquarian atmosphere.

Playboy Ribald Classics (1964) ¹⁸⁴

[S]top mutilating defenseless dead poets[!]

Vladimir Nabokov to Robert Lowell (1966) ¹⁸⁵

Обычно на переводы произведений Пушкина на иностранные языки смотрят как на отдаленные, разрозненные и в той или иной степени «дефектные» отголоски оригиналов. Я думаю, что пришло время посмотреть на эти тексты как на попытки (иногда неосознанной) интерпретации, «усвоения» и «присвоения» творчества поэта, в значительной мере обусловленные лингвистическими и культурными особенностями, национальными традициями, художественными задачами, требованиями издателей-публикаторов, политикой журналов и, в отдельных случаях, индивидуальными поэтическими системами авторов-переводчиков. Речь, подчеркну, идет не о традиционном описании, библиографическом каталогизировании или (необходимой, конечно) критике качества отдельных переводов (translation, imitation, adaptation or mutilations¹⁸⁶), но об активной интеграции в пушкинистику исследований переводов произведений поэта в разные историко-культурные периоды.

Такой подход, как мне уже приходилось писать в связи с французскими переводами и реконструкциями финала «Египетских ночей» Пушкина, позволяет поставить ряд существенных для историка литературы вопросов. Как воспринимаются и отражаются тексты данного автора в чужих литературных традициях? Как конкретизируются в переводе потенциальные смыслы, заложенные в оригинале? Как осуществляются и к чему приводят интернационализация и идеологическая реконтекстуализация творчества автора? Что дает для понимания оригинала «диалог» между его разными переводами внутри данной национальной традиции? О чем говорят исследователю иноязычные стилизации, пародии, «искажения» и даже «плохие» и «ужасные» переводы оригиналов? Наконец, зачем и как анализировать и интерпретировать «индивидуальные» смыслы и значения переводов в творчестве культурно значимых иностранных авторов?¹⁸⁷

Отправной точкой предлагаемого исследования американской рецепции Пушкина будет «технический» вопрос, связанный с переводами эротической поэмы «Гавриилиада» (1821) на английский язык. Ка́к ошибка или непреднамеренная конкретизация в переводе размытого в подлиннике «моторного» (термин Ю. Н. Тынянова) образа помогает лучше понять особенности оригинала и его дальнейшей рецепции, как словесной, так и художественно-изобразительной? Здесь я бы предложил следующую парадоксальную на первый взгляд формулу: A misreading is a translator’s enemy, but an interpreter’s friend. Отталкиваясь от рассматриваемого в предлагаемом сюжете случая субъективной (и, скорее всего, ошибочной) конкретизации размытого в оригинале значения, я хочу показать, как один из значимых американских переводов поэмы апроприирует¹⁸⁸ и персонализирует пушкинский оригинал. Такой творческий «захват» не только заставляет перевод работать и «выглядеть» в соответствии с принципами определенного издания, рассчитанного на определенную аудиторию, но и одновременно встраивает его в художественный контекст и биографическую «легенду» самого переводчика.

Хочу подчеркнуть, что предлагаемое в этой работе прочтение одной «неточности» в англоязычных переводах фривольной поэмы Пушкина в конечном счете является возвращением к его поэтике путем «остранения переводом» – тем самым невидимым крюком (invisible crook), который, по словам честертоновского отца Брауна, «is long enough to let him [здесь: Пушкину. – И. В.] wander to the ends of the world, and still to bring him back with a twitch upon the thread»¹⁸⁹.

«Место роковое»

Знаменитый поединок Гавриила с Сатаной, включающий элементы бокса и классической борьбы, завершается победой проворного архангела, применившего по отношению к более сильному противнику запрещенный и в боксе, и в борьбе прием¹⁹⁰:

Подземный царь, буян широкоплечий,
Вотще кряхтел с увертливым врагом,
И, наконец, желая кончить разом,
С Архангела пернатый сбил шелом,
Златой шелом, украшенный алмазом, —
Схватив врага за мягкие власы,
Он сзади гнет могучею рукою
К сырой земле. Мария пред собою
Архангела зрит юные красы,
И за него в безмолвии трепещет.
Уж ломит бес, уж ад в восторге плещет;
По щастию, проворный Гавриил
Впился ему в то место роковое,
Излишнее почти во всяком бое,
В надменный член, которым бес грешил.
Проклятый пал! пощады запросил
И в темный ад едва нашел дорогу ¹⁹¹.

Что именно сделал Гавриил на глазах у безмолвно трепетавшей за него Марии (выражение «по щастию» в этом контексте, скорее всего, относится к реакции Девы)? Как следует здесь понимать глагол «впился» чисто технически? Я задал этот вопрос нескольким коллегам. Полученные ответы разделились на две неравные группы. Причем почти все уважаемые респонденты заметили, что до моего вопроса о технической стороне примененного архангелом приема они не задумывались, хотя прекрасно помнили этот эпизод.

Итак, согласно моему «опросу», меньшая часть озадаченных коллег убеждена в том, что Гавриил схватил и сжал пальцами «роковое место» противника (сниженный вариант идиомы «схватить черта за хвост» или более возвышенный – «схватить за яйца»). Бо́льшая же часть уверена в том, что это «роковое место» архангел укусил (причем в некоторых присланных мне ответах звучит удивление и даже неподдельный восторг «смелостью изобретения» Пушкина)¹⁹².

Надо сказать, что в своем «опросе» я руководствовался вовсе не праздным любопытством. Дело в том, что во всех существующих английских переводах поэмы, начиная с первого, принадлежащего американскому социалисту и апологету свободной любви Максу Истмену, действие Гавриила понимается предельно однозначно – укус:

The walls of hell already rang with cheers,
When just by luck the squirming Gabriel grinned
And set his teeth into that fatal spot
(Superfluous in almost all kinds of battle)
That haughty limb wherewith the Devil sinned.
Yelling for mercy, the Accursed fell,
And staggered dimly down the road to hell.

(Max Eastman, 1923–1929)¹⁹³

Hell cheers delightedly the devil’s break
But Gabriel’s quick thinking saved his skin,
He gave the devil’s vital part a bite
(A useless part in almost any fight).
That puffed up member he had used to sin.
The devil cried for mercy, giving in,
And limped off back into the dark of Hell.

(A. D. P. Briggs, 1972)¹⁹⁴

…Has clamped his teeth upon that tenderest tissue
(Unusable in almost any fight),
The puffed-up limb wherewith the foe has sinned.

(Walter Arndt, 1974)¹⁹⁵

But luckily the cunning Gabriel
Found with his teeth a spot quite unprotected —
That weapon which in battle is neglected —
The very member through which Satan fell,
Again he sank, the fiend! And off to Hell
He hardly made his way in deep vexation.

(William E. Harkins, 1977)¹⁹⁶

Quick-thinking Gabriel, though, is not done yet.
He bites his adversary in a place,
Superfluous and vulnerable in battle,
The puffed-up member he has used to sin.

(D. M. Thomas, 1982)¹⁹⁷

But Gabriel, not finished yet, thinks more —
Then bites poor Sathan in that part so vast
That warriors rarely need (at least, in war) —
His pendulous organ prime of generation —
Sathan screams – falls – and squirms back to Damnation.

(Peter Cochran, 1995)¹⁹⁸

В свою очередь, во всех известных мне на настоящий момент французских и итальянских переводах это действие не менее однозначно интерпретируется как «схватил, крепко сжал рукою» (в одном французском переводе сказано, что ‘выкрутил’, tordit; в одном итальянском – ‘нанес удар’, dette):

Lorsque, par chance, Gabriel, d’un bond,
Se cramponna à cet endroit funeste,
(Fort inutile en tout combat du reste)
Au membre hautain dont pêche le démon.
Satan tomba! Il demanda pardon…

(Yssia Sidersky, 1928)¹⁹⁹

L’archange usa d’une ruse tactique:
Se saissant de objet fatidique
(Dans presque tous les combats fort genants)
Avec lequel avait peche le diable.
Il le tordit d’une main implacable.

(Vardan Tchimichkian, 1981)²⁰⁰

Elle tremble pour lui sans rien dire.
Le diable va gagner; l’enfer hurle de joie.
Mais par chance le souple Gabriel
Saisit l’autre, à l’endroit fatal, par ce membre
(Fort inutile à cette phase du combat)
Membre orgueilleux, outil de son péché.

(Jean-Louis Backes, 1999)²⁰¹

Per buona sorte il lesto Gabriel﻿e
Dette al nemico in quel fatale posto
(Superfluo in quasi tutte le battaglie),
Nel membro altero per cui pecca il Diavolo.

(Tommaso Landolfi, 1960)²⁰²

Gli af﻿ferra proprio quel fatale membro
(inutile o quasi nelle battaglie)
Sfrontato membro, arma del peccato.

(Eridano Bazzarelli, 1990)²⁰³

Значение ‘цепко схватил рукою (пальцами, ногтями)’ представлено также в украинском переводе:

Та Гавриїл, на щастя, не схибив,
Вчепився він у місце небезпечне
(Не в кожному двобоєві доречне)
В зухвалий член, що клятий ним грішив.

(Євген Дроб’язко, 1952)²⁰⁴

Захват есть и в немецком переводе, только переводчик перепутал члены, и не Гавриил, а Сатана сжимает член противника рукой, почему-то (для убедительности свидетельства?) правой:

Doch der agile Engel Gabriel
Starrt aufs fatale Glied in diesem Krieg
(Wie exzessiv zu jedes Kampfes Sieg),
Sein stolzes Glied dem Teufel widerstand
Er überwand ihn mit der rechten Hand.

(Joseph Maria Mayer)²⁰⁵

Хотя для современного носителя русского языка «впиться» в таком контексте означает, скорее, ‘укусить’, в литературе конца XVIII – первой половины XIX века это слово равно использовалось как в этом значении, так и в значении «вцепиться, впиться ногтями, когтями или даже пальцами»²⁰⁶.

Особенно часто такое употребление мы встречаем в сценах комических потасовок и поединков:

Г-жа Простакова (дрожа). Ну… а ты, бестия, остолбенела, а ты не впилась братцу в харю, а ты не раздернула ему рыла по уши…

Еремеевна. <…> Притупились бы эти (указывая на ногти), я б и клыков беречь не стала (Д. И. Фонвизин)²⁰⁷.

Храбрый русский дворянин наклонился и начал обеими руками вырывать из земли камень для поражения противника, который, также будучи проницателен, догадался о злом противу здравия своего умысле, бросился подобно рыси на врага своего, сбил с ног, но, запутавшись в крапиве, сам полетел на него со всего размаху. Кряхтя под тяжестию, тот кое-как выпростал свои руки и крепко впился десятью пальцами в тупей храброго Никандра. Руки и ноги были в движении. Ругательства, крик, оханье раздавались по всей паперти (В. Т. Нарежный)²⁰⁸.

…Как бешеный, Зораб впился руками
В его серебряные кудри,
Рассыпанные по плечам,
В сраженье выпав из-под шлема

(В. А. Жуковский)²⁰⁹.

Великан схватил Укрому в охапку, сжал его и хотел задушить; только Укрома был крепок, словно мельничный жернов: как ни бился с ним великан, у него ребра не подавались; наш табунщик только пыхтел да пожимался. Сам же он впился в Баклана, как паук, уцепился за него обеими руками подмышки, запустил пальцы, рванул и выхватил два клока мяса. Великан заревел от боли как бешеный и руки опустил, а Укрома стал на ноги, как ни в чем не бывал, и, не дав великану опомниться и с силою справиться, схватил его за обе ноги, тряхнул и повалил, как овсяный сноп (О. М. Сомов)²¹⁰.

У самого Пушкина это слово употребляется в значении «вцепиться». Ср. в «Утопленнике» (1828): «Все в нем страшно онемело, / Опустились руки вниз, / И в распухнувшее тело / Раки черные впились» (III: 119). Наконец, в «Скупом рыцаре» (1830) Герцог обращается к Альберу, ухватившемуся за брошенную перчатку: «Так и впился в нее когтями! – изверг!» (VII: 119).

Ex ungue (dentibus?) leonem

В научных комментариях и работах, посвященных «Гавриилиаде», интересующее нас место в поэме обходится молчанием, хотя еще в 1908 году молодой ученый Владимир Розов в статье «Пушкин и Гёте» высказал предположение, что его источником стал эпизод из привлекшей внимание Пушкина²¹¹ шутливой эпопеи Гёте «Рейнеке-лис»: «Архангел Пушкина побеждает Сатану тем самым грубым приемом, каким и Рейнеке-лис своего противника волка»²¹². У Гёте хитрый Лис, положенный волком Изенгримом (Ysengrim) на лопатки, в последний момент высвобождает лапу и хватает своего могучего противника когтями за то же самое место, которое Пушкин назвал роковым²¹³.

Другой, на этот раз мифологический, источник этого эпизода в «Гавриилиаде» предложил в середине 1920‑х годов филолог-классик Соломон Лурье. По мнени﻿ю исследователя, единоборство дьявола с Гавриилом в пушкинской поэме является несомненным плодом «порнографической фантазии Пушкина, особенно же некрасивый способ победы: первоначально успех на стороне дьявола, он корректно бьет архангела в лицо (в зубы, тянет за волосы и так далее); в ответ на это Гавриил (ст. 421) „впился ему в то место роковое“, и этот прием решил исход битвы»²¹⁴. Между тем, полагает Лурье, Пушкин не выдумал этот сюжет, но заимствовал его из апокрифического «Египетского евангелия», инкорпорировавшего целые пласты египетской мифологии:

<…> ход битвы между прототипом дьявола – Сетом – и прототипом Гавриила и Христа – Гором – был точь-в-точь такой же, как у Пушкина: сперва Сет ударил Гора в лицо и выбил ему глаз, но Гор изловчился и оторвал Сету его половой орган, благодаря чему и одержал победу. Плутарх <…> видел даже статую, изображавшую Гора с победным трофеем – членом Сета – в руке. Таким образом, и этот эпизод, по-видимому, заключался в одной из поздних версий «Египетского евангелия»²¹⁵.

Как мы видим, и Лурье под орудием «некрасивого способа победы» несомненно понимает руку (кисть) Гавриила (заметим, что в пушкинской поэме архангел оказывается гуманнее гётевского Лиса и египетского Гора и отпускает сдавшегося соперника восвояси). В то же время можно вспомнить, что членовредительский мотив представлен и в апокрифических легендах о единоборстве сатаны и архангела. Так, в одном из армянских преданий на этот сюжет (ср. в «Гавриилиаде»: «Но говорит армянское преданье…») рассказывается о том, что Гавриил, забрав корону у Сатаны, скрылся на небе, но Сатана догнал его и укусил в ступню: «Гавриил обратился к богу за помощью, и сатана тотчас упал с откушенным куском ступни во рту. Поэтому, говорят, у человека ступни с выемкой» (сходный мотив есть и в южнославянском фольклоре)²¹⁶.

Наконец, мотив укуса мужского полового органа присутствует в русской похабной поэзии (правда, насколько нам известно, уже более позднего времени), например в «Утехах императрицы» псевдо-Баркова, где используется тот же, что и в «Гавриилиаде», глагол:

И нашу царскую кокетку
Объял садический экстаз:
С азартом делая минетку,
Зубами в член ему впилась ²¹⁷.

В массовой культуре пушкинская шутка о впившемся в «место роковое» архангеле упоминается в самых разных контекстах, но без какой-либо «физической» конкретизации²¹⁸.

Какое же из этих значений – рука или зубы – было актуализировано Пушкиным в поэме? Думаю, что с большой долей уверенности можно заключить, что поэт в этом эпизоде имел в виду все-таки руку проворного Гавриила (в отдельных списках поэмы на месте канонизированного Томашевским «впился» встречаются «вонзился вдруг» и «вцепился вдруг»)²¹⁹.

Между тем получившаяся в результате прочтения слова «впился» смысловая размытость или потенциальная двусмысленность и без того уже неприличного действия как бы приглашала читателя эротической поэмы дорисовать – вполне в духе Пушкина – эту сцену в меру своей «испорченной» фантазии²²⁰. Так, по крайней мере, с легкой руки первого переводчика «Гавриилиады» на английский язык Макса Истмена (возможно, консультировавшегося со своей русской женой Еленой Крыленко, которой, как мы полагаем, он и посвятил свой превосходный перевод), поступили все англо-американские переводчики пушкинской поэмы, «породив» скорее всего несуществующее у Пушкина комически-ужасное (для черта) наваждение angelus dentatus.

Ribald Classic

Наиболее ярко такое комико-садистско-эротическое mutilation пушкинского Сатаны представлено в сокращенном (или, точнее, обрезанном) переводе «Гавриилиады» Вальтера Арндта (1916–2011) в рождественском номере мужского журнала Playboy за 1974 год²²¹.

Прежде чем мы подойдем к истолкованию интересующего нас «рокового места», скажем несколько слов об этой незаурядной публикации.

Gabrieliad Арндта была напечатана в журнале под традиционной рубрикой ribald classics, включавших непристойные сочинения иностранных авторов от Апулея до Мопассана, отвечавшие строгим критериям отбора²²². Среди русских произведений этого рода в Playboy в 1960–1970‑е годы печатались «заветные сказки» в переводе Николая Габаева (Something Better than Marriage, Tears and Laughter, The Miniskirt и The Fixer), Woman in the Case («Роман с контрабасом») и другие короткие рассказы Чехова, а также «Царь Никита и сорок его дочерей» Пушкина в переводе того же Арндта (Czar Nikita and His 40 Daughters)²²³. В январском номере 1974 года был напечатан его же перевод «Луки Мудищева», приписанный Ивану Баркову (An imitation of The Ballad of Luká Mudíshchev, by Ivan Barkov, 1732–1768, St. Petersburg. Retold by Walter Arndt).

Все эти тексты помещались с игривыми картинками, но ни одна из них не может сравниться с роскошным циклом иллюстраций к «Гавриилиаде», созданным молодой американской художницей японского происхождения Кинуко Крафт (Kinuko Craft), которая незадолго до того блистательно-неприлично проиллюстрировала в Playboy «Goblin Market» Кристины Россетти в манере Артура Рэкхема.

Попутно заметим, что художественная визуализация дразнящей воображение эротической поэмы началась почти сразу после публикации ее канонического текста Томашевским в марте 1922 года²²⁴: рисунки и иллюстрации А. Дейнеки (конец 1920‑х годов), Э. Вийральта (Édouard Viralt / Eduard Wiiralt, 1928), Рокуэлла Кента (1929); позднее – К. Чеботарева (1938), Л. Жолткевич (1940), Т. Мавриной (1930‑е) и Д. Арсенина (1988)²²⁵.

Публикация «Гавриилиады» в Playboy открывалась стилизованным под икону портретом Пушкина, воображающего сцену соития Адама и Евы, за которыми подглядывает змий. Под иллюстрацией помещена надпись: «The true story of bliss in Eden and of lovely Mary’s busy day as restored from the original sources for the first time by Alexander Pushkin»²²⁶.

Пушкинский образ, как несложно установить, здесь целиком списан с портрета работы А. С. Пруцких (так называемый Пушкин с пером, 1949), включавшегося в советские издания поэта (художница между тем явно изменила взгляд Пушкина, придав ему весьма лукавое выражение).

Кинуко Крафт. Пушкин. Иллюстрация к «Гавриилиаде». Archival Playboy Magazine material.Copyright © 1974 by Playboy. Used with permission. All rights reserved

«Пушкин с пером» А. С. Пруцких (1949)

Cатана с хвостом Кинуко Крафт (фрагмент иллюстрации к «Гавриилиаде»)

Возможно, что еще одним стимулом пародического воображения американской художницы стала хорошо известная в Америке 1970‑х годов палехская роспись, часто обращавшаяся к образу Пушкина в окружении героев его сказок. Ср., например, известную миниатюру Д. Н. Буторина «У лукоморья дуб зеленый» (Палех, 1934), на которой поэт изображен с пером и свитком.

Наконец, очень похоже, что шаловливая художница придала некоторые пушкинские черты портрета Пруцких своему изображению коварного беса как в сцене воображаемого поэтом соития Адама и Евы (см. илл. слева сверху), так и в самом триптихе (см. илл. сверху).

В свою очередь, изображенная Крафт сцена соития Адама и Евы, как нам кажется, представляет собой вольную вариацию на райскую тему в знаменитом триптихе любимого художника Кинуко Крафт Иеронима Босха Der Garten der Lüste (обратим внимание на динамичную игру Крафт не только с позами библейских персонажей, но и с «эксклюзивным» для нидерландского художника изображением носа Адама и волос Евы).

На другой кощунственной иллюстрации Крафт, стилизованной под византийскую и русскую религиозную живопись (от Владимирской Богоматери до «Благовещения» Андрея Рублева), Гавриил рукою крадется за пазуху девы Марии (иллюстрация, явно отсылающая к стиху «Ея груди дерзнул коснуться он» (с. 19), переведенному Арндтом: «The Emissary gently stroke her breast», p. 318)²²⁷:

Архангел Гавриил и Мария. Иллюстрация Кинуко Крафт к «Гавриилиаде». Archival Playboy Magazine material. Copyright © 1974 by Playboy

Наконец, центральной и наиболее китчевой иллюстрацией Крафт к пушкинской поэме является раскинувшийся на развороте двух глянцевых страниц триптих, представляющий сюжет поэмы – от видения Девы до непорочного зачатия – в серии скабрезных сцен (здесь замечательна сама сюжетная мотивация выбранной иконописной формы – тройное соблазнение Марии):

Кинуко Крафт. Триптих «Гавриилиада». Archival Playboy Magazine material. Copyright © 1974 by Playboy. Used with permission. All rights reserved

По сохранившемуся в анналах журнала преданию, когда художественный редактор Playboy впервые увидел этот триптих, он пришел в столь экзальтированный восторг, что пал на колени перед художницей и поцеловал ей ноги. Эта апокрифическая сцена символически разыгрывает «эротическую религию» журнала, ориентировавшегося на «высокий» вкус своего основного читателя – мужчины среднего класса, мечтающего о недоступных для него шикарных женщинах, чувственной экзотике и предметах роскоши, вроде копий картин мастеров Ренессанса или модной византийской и русской иконописи в золотых окладах²²⁸:

Однажды в 1974 году Кинуко Ямабе Крафт принесла в чикагский офис «Плейбоя» цикл иллюстраций, заказанных для журнала. Задуманные для сопровождения «непристойной классики», прекрасный диптих, написанный на деревяной панели, и две другие иллюстрации Крафт были выполнены столь мастерски – от сложной техники средневековой русской иконографии до искусственно потертых рам с сусальным золотом, – что выглядели так, как будто их сняли со стен музея. Потрясенный заместитель арт-директора Кериг Поуп упал на колени и поцеловал ноги художницы.

«Я был потрясен тем, насколько здорово она это сделала», – говорит Поуп. – Иллюстрации выглядели совершенно аутентично и произвели на меня очень сильное впечатление». «Мне немного неловко, – наверное, подумала она. – Что это за чудак?»²²⁹

По замечательному совпадению, перед эротическим триптихом, травестирующим сюжет Благовещения, на колени упал художественный редактор откровенного мужского журнала по фамилии Pope! Сам Кериг Поуп в телефонном разговоре со мной подтвердил, что эта яркая сцена действительно имела место (в присутствии мужа художницы) и что именно он (Поуп, а не муж) дал ей мысль стилизовать иллюстрации к пушкинской поэме под живопись XIV века. Он также сообщил мне, что сама идея напечатать «Гавриилиаду» в журнале принадлежала главному редактору А. К. Спекторскому (Auguste Comte «A. C.» Spectorsky, 1910–1972) – другу Набокова. Спекторский незадолго до своей безвременной кончины задумал веселую атаку на христианскую чопорность, частью которой и стала публикация пушкинской поэмы с иллюстрациями Крафт (незадолго до того, вспоминает Поуп, в журнале вышло сенсационное изображение смеющегося Христа – предвосхищение темы известного романа Умберто Эко). Талантливая молодая японская художница, по воспоминаниям Поупа, оказалась подходящей кандидатурой для этого заказа еще и потому, что не была христианкой («мы опасались негодования верующих, направленного против иллюстратора»). Удивительно, заметил Поуп, что публикация «Гавриилиады» (a very dicey thing) не повлекла за собой гневных писем, как многие другие провокационные публикации журнала того времени: «Может быть, потому, что они видели только красоту в этих иллюстрациях» и не заметили пикантностей пародии. «Это был один из самых странных случаев в истории нашей деятельности», – заключил он.

Сама художница в письме к нам от 26 сентября 2020 года сообщила, что иллюстрации к переводу пушкинской поэмы она сделала на третьем году учебы в Школе Чикагского института искусств, и эта работа стала ее посвящением в мир книжной иллюстрации. До нее она выполнила для Playboy иллюстрацию к стихотворениям Евгения Евтушенко, изображавшую занимавшуюся любовью пару (причем образцом для юноши на этой игривой иллюстрации послужил, как мы полагаем, портрет советского поэта, печатавшийся на обложке американского сборника его произведений).

Приведем, с разрешения художницы, ее рассказ об истории триптиха, для создания которого она использовала, по совету Поупа, религиозную живопись из коллекции чикагского Института искусств:

Кериг Поуп дал мне задание нарисовать иллюстрации к «Гаврилиаде». Он предоставил мне разворот на две страницы и страницу для портрета Пушкина. Я точно не помню, предлагал ли мне Кериг сделать из этого триптих, чтобы заполнить разворот. Мне хотелось передать ощущение древней русской иконы с помощью более ясных и светлых средневековых образов. Я выбрала стиль иконы потому, что тема поэмы была религиозной и иконы символизировали ее.

Я уговорила своего мужа, который тогда был арт-директором и дизайнером в рекламном агентстве, пойти со мной в Чикагский институт искусств, чтобы изучить технику средневековых триптихов. Все четыре панели он сделал из древесины тополя и нанес на них два вида левкаса [2 types of gesso]. Затем я покрыла их сусальным золотом и нарисовала изображения яичной темперой. Я не знаю, где сейчас эти оригиналы.

На вопрос о том, как восприняла японская художница пушкинскую эротическую поэму, Кинуко Крафт ответила, что сочла ее убедительным свидетельством, что гений «мог шутить и ему все сходило с рук» (could poke fun and get away with any thing). Между тем своим любимым произведением Пушкина Кинуко назвала «Пиковую даму», которую прочитала еще в школе и которая оставила впечатление на всю ее жизнь:

Я даже сейчас вижу глаза старой графини каждый раз, когда смотрю на какую-нибудь козырную карту. (Это была самая жуткая история, которую я когда-либо прочитала.)

Поединок Гавриила с сатаною. Фрагмент триптиха Кинуко Крафт

По сведениям Керига Поупа, триптих Кинуко Крафт был продан с аукциона несколько лет тому назад и его настоящее местонахождение неизвестно.

The Lady for All Seasons

Интересующее нас изображение поединка Гавриила и Сатаны находится в правом нижнем углу триптиха (художественный «перифраз» слов «кинулись в объятия друг друга»).

Как мы видим, художница, реконструируя точку зрения Марии («Мария пред собою / Архангела зрит юныя красы / И за него в безмолвии трепещет», с. 19), изобразила тела Сатаны и архангела, сплетенные чуть ли не в позе 69. Возможно, здесь сказалось влияние традиционного японского эротического искусства сюнга, частым мотивом которого является изображение сплетенных в одно целое тел²³⁰.

На иллюстрации Крафт (латентно) гомоэротическая сцена с уже открывшим рот Гавриилом фиксирует момент, непосредственно предшествующий победному акту архангела, описанному в тексте Арндта. Последний же, как мы полагаем, следовал в своей интерпретации слова «впился» за первым переводчиком «Гавриилиады» Максом Истменом²³¹; последующие переводчики уже ориентировались на чтение Арндта:

But Gabriel has seized the moment’s chance
And swiftly, breaking free, reversed the issue
By clamping teeth upon that tender tissue
(That man should guard in any vicious fight),
The cocky member, cause of all this trouble.
The Fiend gave up – the pain had bent him double —
And back to Hell he streaked in stumbling fight²³².

Публикаторам американ﻿ской «Гавриилиады» в прямом смысле удается перелибертенить литературного либертена. Смысловая размытость действия в каноническом тексте поэмы – та самая динамическая «расплывчатость» словесного образа («„пятно“ загадочности»), о которой писал Ю. Н. Тынянов в статье «Иллюстрации»²³³, – устраняется, и читатель впивается глазами в графический (в обоих значениях слова) образ, созданный восточной по происхождению женщиной-художницей (еще раз подчеркнем, что у Пушкина эта сцена дается глазами самой еврейки-избранницы) и подхватываемый набранным курсивом литературным переводом²³⁴.

Таким образом, провокативная публикация пушкинской поэмы в Playboy, явившаяся коллективным (тройственным) по своей природе продуктом (мужчина-переводчик, женщина-иллюстратор, мужчина – художественный редактор), не «подменяет» (в значении Тынянова), не misinterprets (в значении Х. Блума) и не mutilates (в значении Набокова) оригинал, но «дорисовывает» и апроприирует ribald classic Пушкина, включая его в эстетический, визуальный и идеологический контекст стильного американского мужского журнала, достигшего в 1975 году пика популярности и, соответственно, коммерческого успеха (в среднем каждый номер расходился в количестве 5 600 000 экземпляров)²³⁵. Более того, кощунственно-скабрезный сюжет «Гавриилиады» оказывается литературным выражением гедонистической религии Playboy, сводившейся, по словам раннего критика журнала, к следующим представлениям:

The world is a collection of individual human beings each burning with sexual need. Evil exists in the form of personal philosophical motives that lead certain individuals to face away from the truth of their need. But God also exists – free copulation undertaken with Appearances and Properties, rules which <…> increase the pleasure of the act rather in the way that nets on tennis courts increase the pleasure of tennis players. <…> The Playboy fantasy <is> a societless world in which ordinary ideals and standards are <…> simply treated as nonexistent²³⁶.

Иными словами, пушкинская трактовка «непорочного зачатия» трансформируется в идеологическом пространстве журнала в проповедь счастливого утопического free copulation, символическим выражением которого служит заключительное признание протагонистки:

Soon He had flown. Then, marveling, she reasons:
«Blest if I’m not the lady for all seasons!
All in a single day, I’ve had aboard
The Devil, and Archangel, and the Lord!»²³⁷

Можно сказать, что в контексте рождественского номера Playboy Мария как the lady for all seasons (в оригинале Пушкина, конечно, подобного выражения нет) выступает как высокий образец (модель моделей) для ежемесячных playmates журнала. В том же номере девушкой месяца была названа 23-летняя модель Дженис Рэймонд (Janice Raymond), чья откровенная фотография, по традиции помещенная на тройном развороте в середине номера, не только воспроизводит конвенциональный образ обнаженной красавицы (см., например, «Венеру Урбинскую» Тициана или «Обнаженную маху» Гойи), но и удачно резонирует с чувственным описанием позы Марии в переводе Арндта:

By lively recollections still uplifted,
Our beauty in her bedroom’s snug retreat,
’Twixt afterglow and fresh desire now drifted,
Lying at ease beneath the rumpled sheet,
In fancy, saw again her Angel lover,
And, presently, with languid foot she shifted
The sheet aside the better to uncover,
Admire, adore, let hand and eye caress
The dazzling form of her own nakedness²³⁸.

Как мы видим, процесс апроприации пушкинской поэмы доводится здесь до логического завершения. Причем если наша гипотеза о придании остроумной американо-японской художницей пушкинскому Сатане портретных черт самого поэта верна, то «тайной» жертвой ее совместного с переводчиком Арндтом визуально-словесного состязания (the biting parody) с текстом «Гавриилиады» оказывается не кто иной, как автор последней, оказавшийся третьим лишним: «And back to Hell he streaked in stumbling fight».

Контур «плеймейт» рождественского номера Playboy за 1974 г.

В руках Пушкина

«Вольное» истолкование-апроприация «Гавриилиады» в рождественском номере журнала Playboy за 1974 год оказывается тем самым честертоновским невидимым крюком (invisible crook), который, как мы и обещали, возвращает нас к самому оригиналу поэмы. Как кощунственно ни звучит такое сближение, но мастерская и эффектная эротическая травестия американской художницей Крафт тем благовещения и непорочного зачатия в средневековой религиозной живописи весьма близка по духу и технике самому Пушкину. Последний, как мы полагаем, пародировал в своей шутливой поэме не столько высокие религиозные темы, сколько «небесную» романтическую поэзию, образцами которой были для поэта произведения его мечтательного «учителя» В. А. Жуковского – автора «Двенадцати спящих дев», «Светланы» и мистико-героической «Орлеанской девы», завершавшейся видением Девы Марии с младенцем:

Смотрите, радуга на небесах;
Растворены врата их золотые;
Средь Ангелов – на персях вечный Сын —
В божественных лучах стоит Она
И с милостью ко мне простерла руки…²³⁹

Романтический образ Девы как воплощения величественной чистоты и чувства, перешедшего за границу земного, кристаллизуется в творчестве Жуковского в знаменитом письме к великой княгине Александре Федоровне о «Рафаэлевой Мадонне» и «гении чистой красоты», написанном 29 июня 1821 года (опубл. 1824):

В Богоматери, идущей по небесам, не приметно никакого движения; но чем более смотришь на нее, тем более кажется, что она приближается. На лице ее ничто не выражено, то есть на нем нет выражения понятного, имеющего определенное имя; но в нем находишь в каком-то таинственном соединении, всё: спокойствие, чистоту, величие и даже чувство, но чувство, уже перешедшее за границу земного, следовательно, мирное, постоянное, не могущее уже возмутить ясности душевной. В глазах ее нет блистания (блестящий взор человека всегда есть признак чего-то необыкновенного, случайного; а для нее уже нет случая – всё совершилось!); но в них есть какая-то глубокая, чудесная темнота; в них есть какой-то взор, никуда особенно не устремленный, но как будто видящий необъятное. Она не поддерживает младенца; но руки ее смиренно и свободно служат ему престолом: и в самом деле, эта Богоматерь есть не иное что, как одушевленный престол Божий, чувствующий величие сидящего²⁴⁰.

Оформившийся к началу 1820‑х годов неземной, «бесстрастный» и самоповторяющийся романтизм девственного по духу и плоти Жуковского стал предметом многочисленных шуток и упреков друзей и сторонников поэта²⁴¹. «Дай Бог, чтобы Жуковский впился в Байрона», – писал кн. Вяземский А. И. Тургеневу в 1819 году и тут же выражал сомнение в успехе байронизации поэзии своего друга: «Я боюсь за Жуковского: он станет девствовать, а никто не в силах, как он, выразить Байрона»²⁴². К началу 1820‑х годов друзья Жуковского возлагали надежды уже не на «певца Светланы» (блестяще переложившего The Prisoner of Chillon на свой язык), а на его молодого и гораздо более решительного «ученика». Как афористически выразился А. И. Тургенев, обыгрывая в письме к Вяземскому мотив непорочности их друга, «Жуковского девственность в распоряжении Пушкина»²⁴³.

Неприличная «Гавриилиада», как мы полагаем, вписывается в насущное для развития русского романтизма «иконоборческое» литературное состязание Пушкина с Жуковским, начавшееся, как известно, знаменитой пародией на замок двенадцати дев, превращенный в бордель в четвертой песни «Руслана и Людмилы», иронически уличающей «поэзии чудесного гения» во «лжи прелестной»²⁴⁴. Приведем лишь несколько наиболее ярких примеров литературного «обнажения» и «соблазнения» очаровательной непорочной музы молодым поэтом-повесой в «Гавриилиаде».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

См.: Орлов А. Народные песни в «Капитанской дочке» Пушкина // Художественный фольклор. Вып. 2–3. М., 1927. С. 91–92.

Вернуться

2

Справедливости ради хочу отметить, что автор в последние годы весьма активно занимался творчеством таких авторов, о чем, в частности, свидетельствуют его исследования о полностью забытых народных поэтах Панцербитере и Патрикеиче, незаслуженно осмеянном псевдографомане Д. И. Хвостове и фантастической сербской поэтке и философке Евстафии Арсич (Виницкий И. Ю. Переводные картинки: Литературный перевод как интерпретация и провокация. М.: Рутения, 2022; Виницкий И. Ю. О чем молчит соловей. Филологические новеллы о русской культуре от Петра Великого до кобылы Буденного. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2022).

Вернуться

3

Переработанный вариант главы из книги Vinitsky I. Ghostly Paradoxes: Modern Spiritualism and Russian Culture in the Age of Realism. Toronto: University of Toronto Press, 2009. P. 57–86.

Вернуться

4

Речь Ф. М. Достоевского (Произнесена 8‑го Июня в торжественном заседании Общества Любителей Российской Словесности) // Венок на памятник Пушкину: Пушкинские дни в Москве, Петербурге и провинции; Адресы, телеграммы, приветствия, речи; Чтения и стихи по поводу открытия памятника Пушкину; Отзывы печати о значении Пушкинского торжества; Пушкинская выставка в Москве; Новыя данныя о Пушкине. СПб., 1880. С. 258.

Вернуться

5

Дружинин А. В. Собр. соч. Т. 8. СПб.: В тип. Императорской академии наук, 1867. С. 631–632.

Вернуться

6

Sword H. Ghostwriting Modernism. Ithaca: Cornell University Press, 2002. P. 165.

Вернуться

7

Ibid.

Вернуться

8

В качестве рабочего определения мифа мы используем бартовское: «миф – это слово, избранное историей», «это может быть письмо или изображение» (Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова. М.: Прогресс, 1989. С. 73). Соответственно, материалом нашего исследования являются как письменные, так и изобразительные тексты, эксплуатирующие образ или тему материализовавшейся тени Пушкина: стихотворения, критические статьи, воспоминания, легенды, рисунки, портреты и т. п.

Вернуться

9

Истории мифа о пушкинском «бессмертии» посвящена книга: Sandler S. Commemorating Pushkin. Russia’s Myth of a National Poet (2004). В настоящей главе нас интересует не то, как создавался миф о Пушкине и как он преломлялся в индивидуальном сознании и творчестве разных авторов (Ахматова, Цветаева, Синявский, Битов и т. д.), но как и почему «Пушкин» работал и работает «на общество». В этом отличие нашего подхода от классических работ о «тени Пушкина», рассматривающих спиритуалистические воззрения самого поэта (М. Гершензон, «Тень Пушкина» (1923); Б. Гаспаров, «Поэтический язык Пушкина как факт истории русского литературного языка» (1992), С. Сендерович, On Pushkin’s Mythology: The Shade-Myth (1980).

Вернуться

10

Спиритическое движение, разумеется, не было однородным и эволюционировало во времени. В настоящей статье мы останавливаемся лишь на общих идеях спиритизма в отношении «загробного» творчества. История английского и американского спиритических движений наиболее полно отражена в книгах: Oppenheim J. The Other World. Spiritualism and Psychical Research in England, 1850–1914. Cambridge University Press, Cambridge 1985; Herr H. Mediums, and Spirit-Rappers, and Rotating Radicals. Spiritualism in American Literature, 1850–1900. Urbana: University of Illinois Press, 1972. О феномене «посмертной литературы» см. новаторскую статью: Sword H. Necrobibliography: Books in the Spirit World // Modern Language Quarterly (MLQ). 1999. Vol. 60. № 1. P. 85–112 (вошла в ее книгу Ghostwriting Modernism, 2002).

Вернуться

11

Например, в середине позапрошлого века известный немецкий спирит Л. фон Гильденштуббе клал чистые листы бумаги и карандаш «под могильные памятники, на гробницы, мавзолеи» и просто в темные места и «таким образом получал, по его уверению, начертания потусторонних деятелей собственными автографами» (Быков В. Спиритизм перед судом науки, общества и религии. М., 1914. С. 107).

Вернуться

12

О методах атрибуции медиумических текстов, «пародирующих» текстологическую науку того времени, см., в частности: Аксаков А. Н. Анимизм и спиритизм. СПб., 1901. С. 351–354. Теоретики спиритизма признавали возможность ложных сообщений, литературного самозванства и просто розыгрыша со стороны духов. «Опытный спиритуалист, – читаем в одном из первых русских спиритических романов, – способный анализировать добываемые им факты, никак не будет искать в сообщениях духов непогрешимые истины для своих религиозных или каких бы то ни было воззрений, а отнесется к ним так же критически, как и ко всему, имеющему не абсолютное происхождение» (Прибытков В. И. Легенда старого баронского замка. Не быль и не сказка. СПб., 1883. С. 44). Тем не менее практика спиритизма показывает, что полученные тексты чаще всего воспринимались как носители абсолютных истин.

Вернуться

13

Цит. по: Лесевич В. Модное суеверие («Что такое спиритизм и его явления?») А. Сумарокова. СПб., 1871 // Отечественные записки. 1871. № 12. С. 194; курсив мой. – И. В.

Вернуться

14

Страхов Н. Н. Три письма о спиритизме. Гражданин 1876. № 41–44. Ср. удачное (по своей, кажется, непроизвольной двусмысленности) определение спиритизма как материализованного спиритуализма в: Волгин И. Л., Рабинович В. Л. Достоевский и Менделеев: антиспиритический диалог // Вопросы философии. 1971. № 11. С. 113.

Вернуться

15

В манифесте американских спиритов, принятом на филадельфийском конгрессе 1865 года, говорилось, что духи после смерти не удаляются «с поприща своей деятельности» (Лесевич В. Модное суеверие. С. 194).

Вернуться

16

Разумеется, и деисты, и убежденные атеисты, и просто скептики, вызванные спиритами, раскаивались в своих прежних взглядах и подтверждали правоту верований спиритов. Ответами таких раскаявшихся авторов (например, Вольтера, якобы подписавшего собственною рукою свое отречение от прежних антиклерикальных взглядов) в спиритистских кругах особенно дорожили.

Вернуться

17

Doten L. Poems from the Inner Life. Boston, 1868. P. 104–105.

Вернуться

18

С. А. Живые речи отживших людей. СПб., 1905. C. 131.

Вернуться

19

Одуар О. Спиритизм / Пер. с франц. СПб., 1875. С. 131–134.

Вернуться

20

Драматургическую природу сеансов хорошо почувствовал Лев Толстой, спародировавший собрание спиритов в пьесе «Плоды просвещения» (1886–1890).

Вернуться

21

Тынянов Ю. Н. Мнимый Пушкин // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 537–538. Показателен в этой связи интерес Тынянова к «пародической личности» Козьмы Пруткова – самого знаменитого русского литературного фантома.

Вернуться

22

Там же.

Вернуться

23

На это постоянно указывали противники спиритизма. Ср.: «…духи являются католиками в Риме, англиканами в Лондоне и Нью-Йорке, свободными мыслителями в Париже, схизматиками в Петербурге. <…> То же разноречие, когда их спрашивают их мнение по социальным вопросам» (цит. по: Аксаков А. Н. Позитивизм в области спиритизма. По поводу книги А. Дассьэ «О посмертном человечестве». СПб., 1884. С. 59).

Вернуться

24

Sword H. Ghostwriting Modernism. P. 12–13.

Вернуться

25

Менделеев Д. И. Материалы для суждения о спиритизме. СПб., 1876. С. 326.

Вернуться

26

Контраргументом были ссылки на случаи, когда способности и культурный горизонт медиумов не соответствовали уровню и особенностям полученных ими произведений. Наиболее популярный в спиритистских кругах пример – история о том, как в начале 1870‑х годов «дух» Диккенса продиктовал одному малообразованному, но талантливому американскому механику-медиуму завершение незаконченного романа «Тайна Эдвина Друда». Этот случай медиумического «сообщения», содержание которого «выше умственного уровня» медиума, привлек к себе внимание крупнейшего теоретика спиритизма А. Н. Аксакова (Аксаков А. Н. Анимизм и спиритизм. M., 1901. С. 351 и далее). Последний упоминает в своем капитальном труде о спиритизме и вышедшую в Лондоне в 1885 году книгу Essays from the Unseen, включающую сообщения, полученные медиумическим путем от разных исторических лиц, философов, поэтов и богословов (глава «Сообщения, коих содержание выше умственного уровня медиума»).

Вернуться

27

Такая иллюзия особенно заметна в случаях ориентации поэтических систем на воссоздание личного авторского голоса и «поэтическую болтовню», адресованную воображаемому читателю (ср. постоянные обращения к читателю в произведениях Байрона и Пушкина).

Вернуться

28

Greenblatt S. Hamlet in Purgatory. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002. P. 251.

Вернуться

29

New Princeton Encyclopedia of Poetry and Poetics / Ed. by A. Preminger and T. V. F. Brogan. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993. P. 994.

Вернуться

30

Сочинения Козьмы Пруткова. М., 1976. С. 321.

Вернуться

31

Загробные произведения от русских классиков получали и западные спириты. В 1936 году английский медиум Ида Кибл опубликовала продиктованные ей И. С. Тургеневым коммуникации со знаменитыми русскими покойниками – от композитора Бородина до Ленина, Николая II, барона Врангеля и Коллонтай; последняя тогда была еще жива, но, если верить медиуму, умерла и на том свете стала мужчиной! (Keeble I. M. E. Beyond Earth’s Fears. Ipswich, England: W. E. Harrison, 1936)

Вернуться

32

Ср. описание поэтической продукции этого духа в книге А. Н. Аксакова «Материалы для суждения об автоматическом письме (из личного опыта)» (СПб., 1899).

Вернуться

33

Вагнер Н. П. Наблюдения над спиритизмом. СПб., 1902. С. 104.

Вернуться

34

Лотман Ю. М. К проблеме работы с недостоверными источниками // Лотман Ю. М. Пушкин. Биография писателя – Статьи и заметки. 1960–1990. «Евгений Онегин». Комментарий. СПб., 1995. C. 325.

Вернуться

35

О родственном пушкинскому феномене «призрака Шекспира» в английской культуре см., в частности: Sword H. Ghostwriting Modernism. P. 49–57, 159.

Вернуться

36

Ребус. 1899. № 22. С. 909.

Вернуться

37

Ребус. 1883. № 40. С. 1.

Вернуться

38

Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху, 1799–1826 гг. СПб., 1874. С. VI. «Воззрения» о двойственной природе Пушкина вошли в национальный миф о поэте: так, в канун 200-летия Пушкина губернатор Аяцков предложил канонизировать поэта, а литератор Мадорский указал на «сатанинские зигзаги» последнего.

Вернуться

39

Стрекоза. № 23. 1880. С. 6. Показательно, что вскоре в печати появилась уже «серьезная» (то есть претендующая на аутентичность) эпиграмма Пушкина «на Булгарина», полученная спиритическим путем: «Когда Булгарина Фаддея / Узнал я вдоль и поперек…». Стихотворение представляет собой «желчный ответ» Пушкина на запрос участников домашнего кружка генерал-лейтенанта В. И. Фелькнера: «Сообщи о разладе с Булгариным». Оно было опубликовано братом генерала, К. И. Фелькнером, в заметке «Голоса из‑за гроба» со следующим пояснением: «…так как все учение о спиритизме зиждится лишь на безусловной вере его адептов, то не подлежит сомнению, что те из них, в присутствии которых были написаны медиумами-писателями ответы Крылова и Пушкина, ни на минуту не усомнились в их достоверности. Для не спиритов же вопрос представляется совершенно в ином виде, хотя назвать авторов quasi-ответов едва ли кто сможет» (Фелькнер К. Голоса из‑за гроба // Колосья. 1889. № 11 (Смесь). С. 298–299). Стихотворение могло быть «получено» до 1859 года (смерть Ф. В. Булгарина).

Вернуться

40

Издатели загробного письма Пушкина сообщали, что получили последнее посредством спиритической почты: «Вид письма слегка помятый. На конверте сургучная печать „А. С.“ с гербом, почтовый штемпель, изображающий Харона в лодке, перевязанные почтовые тюки, и собственноручная пометка спиритического почтдиректора, г. Аксакова, „письмо запоздало вследствие разлива реки Ахерона и причиненной им порчи железнодорожных насыпей в стране духов“. Сюжет письма следующий. Получив книжную посылку от приятеля, пребывающего на земной планете, Пушкин вместе с Державиным, Грибоедовым, Гоголем и Крыловым штудируют вышедшие I и VI тома исаковского собрания сочинений Пушкина и ругают издание и его редактора Ефремова. В заключении Пушкин смиренно просит издателя, „…вместо того, чтобы вставлять в мои стихи ефремовские вирши, вставляйте лучше мои стихи в «Полное собрание сочинений» господина Ефремова“. Следует факсимильное изображение собственноручной подписи покойного поэта» (Стрекоза. 1880. № 23. С. 1).

Вернуться

41

Добавим, что само открытие памятника Пушкину было осмыслено в общественном сознании эпохи как материальное свидетельство поэтического бессмертия певца Алеко и Татьяны: «Стоит на граните высоко, безмолвный, / С главою поникшей и шляпой в руке, / Как чудный, неведомый призрак загробный, / С бессмертною лирой в лавровом венке» (А. Иваницкий; курсив мой. – И. В. Русские поэты о Пушкине: Сб. стихотворений / Сост. В. Каллаш. М., 1899. С. 196).

Вернуться

42

Вагнер Н. П. Наблюдения над спиритизмом. С. 101–104. Об авторстве стихотворения см. комментарии И. А. Пильщикова и М. И. Шапира в: Пушкин А. С. Тень Баркова: Тексты; Комментарии; Экскурсы. М.: Языки славянской культуры, 2002. Тень похабника Баркова из этого послания свидетельствует о том, что «гениальный Росс» пребывает в аду, а тень благочестивого Иоанна Дамаскина немедленно опровергает певца Белинды, называя его клеветником нашего славного поэта.

Вернуться

43

Русский инвалид. 11 января 1859. С. 31.

Вернуться

44

Библиографические записки. № 2. 1859. С. 64.

Вернуться

45

Берков П. Н., Лавров В. М. Библиография произведений Пушкина и литературы о нем. 1866–1899 / Под ред. Б. В. Томашевского. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. С. 204.

Вернуться

46

Берг Н. В. И. Даль и П. В. Нащокин // Русская старина. 1880. № 7. С. 615–616.

Вернуться

47

Павлищев Л. Н. Из семейной хроники. Воспоминания об А. С. Пушкине. М., 1890. С. 75.

Вернуться

48

Каратыгин П. А. Вечер у генерала А. А. Катенина // Русская старина. 1880. № 11. С. 753–757.

Вернуться

49

Набоков Вл. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 3. М.: Правда, 1990. С. 93.

Вернуться

50

Ланн Е. Литературная мистификация. М., 1930. С. 56.

Вернуться

51

В «Библиографии произведений Пушкина и литературы о нем. 1886–1899» П. Н. Беркова и В. М. Лаврова ссылки на этот текст даются в специальном разделе «Мнимый Пушкин», включающем многочисленные подделки стихов поэта и ошибочные атрибуции ему чужих стихотворений.

Вернуться

52

Ср. из писем к Я. К. Гроту 1840‑х годов о Пушкине: «У него тогда было какое-то высокорелигиозное настроение. Он говорил со мною о судьбах Промысла, выше всего в человеке ставил качество благоволения ко всем, видел это качество во мне…»; «Любимый со мною разговор его, за несколько недель до его смерти, все обращен был на слова: „Слава в вышних Богу, и на земле мир, и в человецех благоволение“» (Плетнев П. А. Из переписки с Я. К. Гротом // Пушкин в воспоминаниях современников. 3‑е изд., доп. СПб.: Академический проект, 1998. С. 291–292).

Вернуться

53

Ср. финал «загробного» стихотворения Пушкина: «И у престола Высшей силы / За вас, друзья мои, молю».

Вернуться

54

Здесь и далее цитаты по изданию: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: [В 16 т.] (М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1949), с указанием номеров тома и страниц.

Вернуться

55

Ср. реакцию отца Марии Волконской Н. Н. Раевского, пославшего эти стихи дочери в Сибирь: «…посылаю тебе подпись надгробную сыну твоему, сделанную Пушкиным; он подобного ничего не сделал в свой век». Стихи Пушкина были вырезаны на надгробии ребенка (см. подробнее: Удимова Н. И. Стихотворение Пушкина памяти сына С. Г. Волконского // Литературное наследство. Т. 60. Кн. 1. М., 1956. С. 405–410).

Вернуться

56

Впервые эта эпитафия была опубликована в седьмом томе анненковского собрания сочинений Пушкина (1855), то есть после появления стихотворения «Входя в небесные селенья…» (согласно легенде, проверить которую пока не представляется возможным). Но это не меняет сути дела, так как к 1859 году (публикация в «Русском инвалиде») совпадение мотивов «посмертных» стихов Пушкина с мотивами «Эпитафии младенцу» могло казаться «спиритствующим» почитателям поэта аргументом в пользу аутентичности сообщения его тени. Вообще, с точки зрения интересующего нас мифа не столь уж важно, кто написал это стихотворение на самом деле; гораздо важнее определить, почему это стихотворение могло восприниматься как пушкинское.

Вернуться

57

Н. И. Удимова, отмечая политический подтекст стихотворения (мольба за осужденного царем декабриста С. Волконского), подчеркивает, что свои чувства автор облекает в «традиционные фразеологические формы христианских эпитафий» (с. 406).

Вернуться

58

Подробнее см.: Томашевский Б. В. Пушкин. Т. 2. М., 1961. С. 496–497; ср. также рассуждения Гершензона о принципиальной двойственности пушкинского ответа на вопрос о загробном бытии: Гершензон М. Статьи о Пушкине. Л., 1926. С. 71–76.

Вернуться

59

Заметим, что настоящий фрагмент был, что называется, на слуху у публики. Его цитирует Я. И. Грот в речи на торжествах 1880 года, сопровождая следующим симптоматичным для нашей темы комментарием: «Такое настроение сопровождалось в душе Пушкина наклонностью к суеверию» (Венок на памятник Пушкину. С. 240–241).

Вернуться

60

В творчестве Пушкина, как известно, тема являющейся тени гения-поэта представлена очень широко (тени Назона, Гомера, Данте, Шенье, Байрона; в пародийном варианте – Баркова, Фонвизина).

Вернуться

61

Был известен и пародийный вариант разработки этой темы, когда современникам являлась тень великого комического писателя, «чтобы утвердить дух истинной поэзии», – например, тень Мольера в одноименной французской сатире (см.: Вацуро В. Э. Лирика пушкинской поры: «Элегическая школа». СПб.: Наука, 1997. С. 120).

Вернуться

62

Вацуро В. Э. Лирика пушкинской поры. С. 133.

Вернуться

63

Ср. посмертную «дельвигиану», включающую не только стихотворные и прозаические обращения к «тени поэта», но и рассказ о «действительном» явлении его тени близким. О пушкинском варианте мифа о тени Дельвига писал Б. М. Гаспаров: «Смерть Дельвига – превращение его в „тень“ – добавила к его облику последний компонент, позволивший воплотить взаимоотношения двух друзей в многозначительном образе мистической „встречи“» (Гаспаров Б. М. Поэтический язык Пушкина. С. 225).

Вернуться

64

Интересно, что впервые Пушкин был уподоблен тени еще в самом начале поэтического поприща: «Он мучает меня, как привидение», – писал тогда В. А. Жуковский (Русский архив. 1896. № 10. С. 208).

Вернуться

65

С. Сэндлер затрагивает этот вопрос в главе The Making of Museum Culture своей книги Commemorating Pushkin.

Вернуться

66

Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина. СПб., 1855. С. 132.

Вернуться

67

Речь идет о многочисленных портретных и скульптурных изображениях Пушкина 1850–1870‑х годов, проектах памятника поэту, печатавшихся и обсуждавшихся в журналах и газетах (ср., например, показательные названия публикаций: «Фотографический портрет Пушкина», «Теневой портрет Пушкина (для вырезывания и отражения на стене)», «Открытие памятника Пушкину. Момент снятия покрова»).

Вернуться

68

Московская изобразительная пушкиниана. М.: Изобразительное искусство, 1991. С. 32.

Вернуться

69

Либрович С. Ф. Пушкин в портретах: История изображений поэта в живописи, гравюре и скульптуре. СПб., 1890. С. 88.

Вернуться

70

Цит. по: Русские поэты о Пушкине: Сб. стихотворений / Сост. В. Каллаш. М., 1899. С. 126.

Вернуться

71

Русский вестник. 1880. Т. 147, ч. 2. С. 935. Ср. семиотическое сопоставление «тени» и «памятника» в поэтическом мифе Пушкина: Senderovich S. On Pushkin’s Mythology. P. 107–112.

Вернуться

72

﻿Русский вестник. 1880. Т. 147, ч. 2. С. 161. Ср. семиотическое сопоставление «тени» и «памятника» в поэтическом мифе Пушкина: Senderovich S. On Pushkin’s Mythology. P. 107–112.

Вернуться

73

Jakobson R. Puškin and His Sculptural Myth. The Hague: Mouton, 1975.

Вернуться

74

Русские поэты о Пушкине: Сб. стихотворений / Сост. В. Каллаш. С. 329–330. Ср. канонизацию этого сюжета в «Юбилейном» Маяковского (1930).

Вернуться

75

Берков П. Н. Из материалов пушкинского юбилея 1899 г. // Пушкин: Временник пушкинской комиссии. Т. 3. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937.

Вернуться

76

Заметим, что в это же время была высказана мысль о соединении фонограмм с записями стихов поэта с кинематографом. Если бы эта идея была реализована, «Пушкин» бы, к радостному удивлению многих, заговорил. О ранней кинопушкиниане см.: Барыкин Е. М., Семерчук В. Ф., Сковородникова С. В., Дерябин А. С. Пушкинский кинословарь. М.: Госфильмофонд России, 1999.

Вернуться

77

Знаменательно примечание Суворина, процитировавшего этот фрагмент в своей книге о подделке «Русалки»: «заседания Русского Литературного Общества были негласными и члены его обязывались не печатать ничего о заседаниях. Г. Знакомый нарушил это правило». Здесь актуализируется мотив нарушения тайны – в прямом соответствии с готическим характером всей истории.

Вернуться

78

Из многочисленных работ, посвященных пушкинскому мифу на разных стадиях его развития, выделим исследования американских ученых: Levitt M. Russian Literary Politics and the Pushkin Celebration of 1880 (1989); Horowitz B. The Myth of A. S. Pushkin in Russia’s Silver Age: M. O. Gershenzon, Pushkinist (1996); Debreczeni P. Social Functions of Literature: Alexander Pushkin and Russian Culture (1997); Paperno I. Nietzscheanism and the Return of Pushkin in Twentieth-century Russian Culture (1899–1937); Brooks J. Greetings, Pushkin!: Stalinist Cultural Politics and the Russian National Bard (2016).

Вернуться

79

Лазарев В. Я., Туганова О. Э. Трансформация образа Пушкина в тайниках современного массового сознания // Пушкин и современная культура. М.: Наука, 1996.

Вернуться

80

Рассказ Саши Черного «Пушкин в Париже» в свое время привлек внимание Юрия Левинга, увидевшего в нем «отчетливый источник происхождения» «эпизода с фантомным возвращением» Пушкина из набоковского «Дара» (Левинг Ю. Владимир Набоков и Саша Черный // Литературное обозрение. 2001. № 1 (277). С. 53).

Вернуться

81

Алданов М. Очерки. М.: Новости, 1995. С. 30–37.

Вернуться

82

Денисенко С. В. Посмертная маска Пушкина: (Заметки по материалам русской эмигрантской печати 1937 года) // Пушкин и другие. Н. Новгород, 1997. С. 148.

Вернуться

83

К Пушкину обращались, разумеется, и противники большевиков, о чем свидетельствуют иронические строки из популярной песенки о «цыпленке жареном»: «А на бульваре / Гуляют баре, / Глядят на Пушкина в очки: / – Скажи нам, Саша, / Ты – гордость наша, / Когда ж уйдут большевики? / – А вы не мекайте, / Не кукарекайте, – / Пропел им Пушкин тут стишки, – / Когда верблюд и рак / Станцуют краковяк, / Тогда уйдут большевики» (цит. по: Неклюдов С. Ю. «Цыпленок жареный, цыпленок пареный…» // https://www.ruthenia.ru/folklore/neckludov19.htm). Исследователь современного фольклора С. Б. Адоньева указывает на особую функцию Пушкина в массовой культуре: поэт выступает в роли оракула, к которому постоянно обращаются с вопросами о будущем (гадания по его сочинениям, вызов его души на спиритических сеансах): Адоньева С. Б. Категория ненастоящего времени: Антропологические очерки. СПб.: Петербургское востоковедение, 2001. С. 66–69. О вызове Пушкина на крестьянских спиритических сеансах в начале 1930‑х годов см.: Панченко А. А. Спиритизм и русская литература: из истории социальной терапии // Труды Отделения историко-филологических наук РАН. М.: РАН, 2005. С. 540–541.

Вернуться

84

Антокольский П. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 1. М.: Худож. лит., 1971. С. 540.

Вернуться

85

Новый мир. № 1. 1937. На эти строки указал мне когда-то Наум Коржавин, процитировав их по памяти.

Вернуться

86

Литературная газета. 1999. 2 июня. С. 22.

Вернуться

87

Там же.

Вернуться

88

Хомяков В. Интервью на главную тему: Пушкин, Гоголь и Достоевский поддержали спецоперацию // Царьград. 2022. 20 июля. https://tsargrad.tv/articles/intervju-na-glavnuju-temu-pushkin-gogol-i-dostoevskij-podderzhali-specoperaciju_588154.

Вернуться

89

Гаспаров Б. Поэтический язык Пушкина. С. 17.

Вернуться

90

Впервые напечатано в: Временник Пушкинской комиссии: Сборник научных трудов. Вып. 33 / Отв. ред. А. Ю. Балакин. СПб.: Росток, 2019. С. 161–172.

Вернуться

91

Гинзбург Л. Человек за письменным столом. М.: Сов. писатель, 1989. С. 17.

Вернуться

92

﻿Белинский В. Г. <Россия до Петра Великого> // Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М.: Худож. лит., 1976–1982. Т. 4. С. 540.

Вернуться

93

Вацуро В. Э. «Великий меланхолик» в «Путешествии из Москвы в Петербург» // Временник Пушкинской комиссии. 1974. Л.: Наука, 1977. С. 43–63.

Вернуться

94

В этой связи «вековой» спор пушкинистов о «великом меланхолике» представляется нам глубоко симптоматичным. В принципе, на эту роль можно было бы предложить не только уже известных нам кандидатов, но и едва ли не всех авторов пушкинского круга. Меланхоликами называли себя и считались П. А. Плетнев, М. П. Погодин, В. А. Жуковский, Е. А. Баратынский, кн. В. Ф. Одоевский (первое «Петербургское письмо» Одоевского, написанное в 1835 году, начиналось с шуточного сравнения «мачехи» Москвы с Петербургом и содержало ироническое замечание по поводу меланхолических расставаний с родным городом). Разумеется, можно легко найти историко-литературные и текстологические аргументы, «отводящие» названные кандидатуры, но проблема все равно остается: едва ли не все сотрудники пушкинского журнала имели репутацию меланхоликов, причем многие из этих меланхоликов знали, по собственному (или современников) признанию, «светлые минуты веселости». Самое простое – и самое абстрактное – объяснение этому парадоксу заключается в том, что в период от Эдуарда Юнга до Бенжамена Констана меланхолия считалась главной культурно-психологической характеристикой писателя или художника. При этом меланхоликом можно было быть по-разному. За каждым «оттенком» общемеланхолического мироощущения стояла определенная литературная традиция (юнговская, оссиановская, греевская, байроновская и т. д.). См. нашу классификацию меланхолии и меланхоликов: Виницкий И. Ю. Русская «меланхолическая школа» конца XVIII – начала XIX в. и В. А. Жуковский: Дис. … канд. филол. наук. М., 1995; Vinitsky I. «The Queen of Lofty Thoughts»: The Cult of Melancholy in Russian Sentimentalism // Interpreting Emotions in Russia and Eastern Europe / Ed. by M. Steinberg and V. Sobol. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2011. P. 18–43; Vinitsky I. Vasily Zhukovsky’s Romanticism and the Emotional History of Russia. Evanston, 2015. P. 8–11.

Вернуться

95

Рационалистические корни жанра психологического портрета рассматриваются Л. Гинзбург («способы рационалистического моделирования человека»), см.: Гинзбург Л. О психологической прозе. Л.: Худож. лит., 1977. С. 161. О французских истоках психологизма Пушкина см.: Вольперт Л. Пушкин в роли Пушкина: Творческая игра по мотивам французской литературы: Пушкин и Стендаль. М., 1998. С. 19–32. Попытку литературно-генетического исследования психологического автопортрета Жуковского мы предприняли в статье: Виницкий И. Ю. Радость и печаль в жизни и в поэзии Жуковского // Известия РАН. Сер. лит. и яз. 1996. Т. 55. № 5. С. 31–47.

Вернуться

96

Литературная маска «веселящегося меланхолика» (смеющегося Демокрита, которому восходящая к античности традиция приписывала написание книги о меланхолии) играла в «театре эмоций» XVIII века значительную роль. «Мне хочется, чтоб вы были веселы, и чтоб вы сами со мною посмеялись сей Ипохондрии, – говорил один „славный итальянский ученый“, чье письмо об ипохондрической болезни вышло в „Ежемесячных сочинениях, к пользе и увеселению служащих“ (1755 год). – Чего ради примите на себя веселый вид, прогоните от себя меланхолию, и продолжайте ко мне свое доброжелательство». Веселые парадоксы, шутки и каламбуры, призванные рассмешить страдающего меланхолией адресата, выражали естественное стремление разумного человека избавиться с помощью смеха от неприятной и «безрассудной» тоски. Ср. в этой связи названия популярных журналов и сборников конца XVIII века: «Дело от безделья, или приятная забава, раждающая улыбку на челе угрюмых…», «Прохладные часы, или аптека врачующая от уныния, состоящая из медикаментов старины и новизны», «Меланхолические вечера, или Собрание веселых и нравоучительных повестей», «Смеющийся Демокрит, или Поле честных увеселений с поруганием меланхолии». Подробнее об эволюции темы меланхолии в XVIII см. нашу диссертацию «Русская „меланхолическая школа“ конца XVIII – начала XIX веков и В. А. Жуковский» (М.: МПГУ, 1995).

Вернуться

97

Vinitsky I. «The Queen of Lofty Thoughts». The Cult of Melancholy in Russian Sentimentalism. P. 18–43.

Вернуться

98

Мы не затрагиваем здесь вопроса о романтической иронии и юморе, занимающего важное место в немецкой романтической эстетике (Новалис; Жан Поль).

Вернуться

99

«Finding him invariably thus lively when we were together, I often rallied him on the gloomy tone of his poetry, as assumed; but his constant answer was <…> that, though thus merry and full of laughter with those he liked, he was, at heart, one of the most melancholy wretches in existence» (Moore Th. Letters and Journals of Lord Byron: With Notices of His Life: In 2 vols. New York, 1830. Vol. 1. P. 71; курсив мой. – И. В.). О сочетании веселья и тоски в жизни и творчестве Байрона писали, разумеется, многие авторы, но именно биография Мура представила эти разрозненные свидетельства как общую психологическую проблему байроновского характера. Ср. более раннее упоминание Вальтера Скотта о «парадоксе» Байрона, цитируемое в биографии, написанной Джорджем Клинтоном: «преходящее выражение меланхолии, затуманивавшее общую веселость» Байрона (Clinton G. Memoirs of the life and writings of lord Byron. London, 1825. P. 324; см. также: The Works of Lord Byron. London, 1832. Vol. 8. P. 137).

Вернуться

100

Letters and Journals of Lord Byron: Complete in One Volume. Francfort o. M., 1830. P. 154.

Вернуться

101

В воспоминания о Байроне графиня включила главы, посвященные веселости и меланхолии своего бывшего возлюбленного: «Sa misanthrope et sa sociabilité», «Sa gaieté», «Sa mélancholie» (см.: Guiccioli T. Lord Byron: Jugé par les témoins de sa vie. Paris, 1868. T. 2. P. 257–300, 399–540).

Вернуться

102

«Мур был настолько озадачен (психологической) двойственностью своего друга, – пишет современный исследователь, – что даже усомнился в искренности его поэзии» (Lansdown R. The Cambridge Introduction to Byron. Cambridge, 2012. P. 50).

Вернуться

103

«Вспышки радости, веселости, негодования или сатирической неприязни, которые часто оживляли выражение лица лорда Байрона, могли быть неправильно истолкованы за вечерним разговором человеком, с ним не знакомым, как его обычное выражение <…>, но те, кто знали его хорошо и имели возможность наблюдать его черты на протяжении долгого времени и в разных обстоятельствах <…> согласятся с нами, что их истинным языком был язык меланхолии, иногда прерывавший даже самые веселые и самые счастливые моменты» (цит. по: Clinton G. Memoirs of the life and writings of lord Byron. P. 324). О политических и медицинских коннотациях сочетания веселья и меланхолии в психологическом сценарии Байрона см.: Hopps G. «Una Certa Sprezzatura»: Byron’s Aristocratic Levity // Byron’s Temperament: Essays in Body and Mind / Ed. by B. Beatty, J. Shears. Newcastle Upon Tyne, 2016. P. 30–50; Shears J. Byron’s Hypochondria // Ibid. P. 100–117.

Вернуться

104

Moore Th. Letters and Journals. P. 466.

Вернуться

105

См.: Burton R. The Anatomy of Melancholy: What it Is, with All the Kinds, Causes, Symptoms, etc. London, 1963. P. 269. Страдающие меланхолией «даже в самом пике своего отчаяния <…> могут иногда быть дурашливы, но это веселье преходяще и прекращается в одно мгновение» (Bergen E. The Psychiatry of Robert Burton. New York, 1972. P. 51).

Вернуться

106

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 т. Кн. 3. С. 312.

Вернуться

107

Пушкин в письмах П. А. Вяземского к жене (1830–1838): [Отрывки из писем] / Публ., предисл. и коммент. В. Нечаевой // Лит. наследство. Т. 16–18. М., 1934. С. 806.

Вернуться

108

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 3. СПб., 1899. С. 285. Отсюда возникает возможность «романтического» переосмысления деятельности «Арзамаса» как своего рода веселого «пира во время меланхолии» Жуковского, вызванной любовной драмой поэта.

Вернуться

109

Долинин А. А. Пушкин и Англия: цикл статей. М, 2007. С. 34–35, 213–215.

Вернуться

110

Gasparov B. Pushkin and Romanticism // The Pushkin Handbook / Ed. by D. Bethea. Madison, WI, 2005. P. 537–567.

Вернуться

111

См.: Зорин А. Л. Появление героя: Из истории русской эмоциональной культуры конца XVIII – начала XIX века. М., 2016. С. 36.

Вернуться

112

Приведем слова Байрона о сочетании веселья и меланхолии в его характере во французском переводе, который читал Пушкин: «La mélancolie de son caractère n’avait pas échappé à sa femme d’après son propre témoignage. „Quelques personnes, dit-il, dans ses Pensées détachées, se sont souvent étonnées de la tristesse qui règne dans mes écrits; d’autres m’ont vu avec surprise me livrer parfois à une extrême gaîté. Je me rappelle qu’un jour après plusieurs heures d’une conversation animée et peut-être brillante, que j’avais soutenue en société comme ma femme me parlait de cette disposition d’esprit, je lui dis: «Et cependant, Bell, on m’appelle mélancolique vous avez pu voir que c’est une calomnie?» – «Non, Byron, me répondit elle; ce n’en est pas une, au fond du cœur vous êtes le plus mélancolique des hommes, et au moment même où vous paraissez le plus gai?»“» (Memoires de Lord Byron, publies par T. Moore, traduits de l’Anglais par Mme L. S. Belloc. Paris, 1830. T. 2. P. 308; перевод: «Это наблюдение восходит к словам самого Байрона: „Люди немало удивлялись меланхолии, которая звучит в моей поэзии. Другие дивятся моей веселости в жизни; помню, что однажды, когда я был в обществе искренне весел и даже блистал, и это было замечено моей женой, я сказал ей: «Вот видишь, Белл, а ведь меня так часто зовут Меланхоликом – и часто совершенно напрасно». Но она ответила: «Нет, <Байрон>, это не так: в душе вы самый глубокий меланхолик и часто именно тогда, когда наружно всего более веселитесь»“». – Байрон Дж. Г. Дневники и письма. М., 1963. С. 265).

Вернуться

113

Вацуро приводит следующие слова из письма П. Л. Яковлева, датируемого 21 марта 1827 года: «Пушкин скучает! Так он мне сам сказал <…> Впрочем, он все тот же, так же жив, скор и по-прежнему в одну минуту переходит от веселости и смеха к задумчивости и размышлению» (Вацуро В. Э. «Великий меланхолик» в «Путешествии из Москвы в Петербург». С. 48). Книга Мура к тому времени еще не вышла, но подобные эмпирические наблюдения с выходом этой книги получили байроновскую «санкцию». Разумеется, я не хочу сказать, что «реальный» Пушкин не испытывал перепадов настроения. Суть дела здесь заключается в интерпретации собственного характера, опирающейся на авторитетный прецедент.

Вернуться

114

Смирнов Н. М. Из «Памятных записок» // А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1974. Т. 2. С. 243. Ср. также относящиеся к 1830‑м годам воспоминания А. П. Керн: «…после обеда на него иногда находила хандра. Однажды в таком мрачном расположении духа он стоял в гостиной у камина, заложив назад руки… Подошел к нему Илличевский и сказал:

У печки, погружен в молчанье,
Поднявши фрак, он спину грел,
И никого во всей компанье
Благословить он не хотел.

Это развеселило Пушкина, и он сделался очень любезен» (Керн (Маркова-Виноградская) А. П. Воспоминания. Дневники. Переписка. М., 1974. С. 56). Обратим внимание на то, что Илличевский пародирует здесь едва ли не самое «байроновское» из пушкинских стихотворений – причем делает это, я бы сказал, по-байроновски (веселость и грусть).

Вернуться

115

Павлищев Л. Из семейной хроники. Воспоминания о А. С. Пушкине. М., 1890. С. 155.

Вернуться

116

А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1974. Т. 2. С. 286; курсив мой. – И. В.

Вернуться

117

То мрачные, то веселые, но никогда не скучные или унылые (англ.).

Вернуться

118

А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 268–287.

Вернуться

119

См.: Вацуро В. Э. «Великий меланхолик» в «Путешествии из Москвы в Петербург». С. 62–63.

Вернуться

120

Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. Т. 4. С. 540.

Вернуться

121

Сочетание этих двух крайностей современники находили и у самого Белинского. Ср. в воспоминаниях Анненкова: «Со всем тем, сквозь тогдашнюю веселость Белинского пробивалась все та же неотстранимая черта грусти» (Анненков П. В. Литературные воспоминания. Л., 1928. С. 191–192).

Вернуться

122

Об истории концепта «тоска», феминизированного в сентиментальной традиции, см.: Dickinson S. Alexandra Xvostova, Nikolaj Karamzin and the Gendering of Toska // Melancholic Identities, Toska and Reflective Nostalgia: Case Studies from Russian and Russian-Jewish Culture / Ed. by S. Dickinson, L. Salmon. Firenze, 2015. Споры о меланхолии в русской критике 1830–1840‑х годов рассматриваются в книге: Виницкий И. Ю. Утехи меланхолии. М., 1997. C. 157–163.

Вернуться

123

Мережковский Д. С. Вечные спутники. М., 2007. С. 343.

Вернуться

124

Вересаев В. В. В двух планах: (О творчестве Пушкина) // Красная новь. 1929. № 2. С. 221.

Вернуться

125

Соловьев В. С. Стихотворения и шуточные пьесы / Вступ. ст., сост. и примеч. З. Г. Минц. Л., 1974. С. 68. («Библиотека поэта». Большая серия).

Вернуться

126

Впервые в: Новое литературное обозрение 2018. № 6 (154). С. 192–199.

Вернуться

127

Эгль. Шутки и остроты А. С. Пушкина. СПб.: Типография Рудометова, 1899. С. 3.

Вернуться

128

Хармс Д. Собр. соч.: В 3 т. Т. 2. СПб.: Азбука, 2000. С. 334.

Вернуться

129

См.: https://arzamas.academy/mag/522-pushkin.

Вернуться

130

Козман М. С. Шутки и остроты А. С. Пушкина: полное собрание анекдотов, острот, шуток, экспромтов и эпиграмм. М.: Сов. писатель, 1937; Благой Д. Смех Пушкина // Благой Д. От Кантемира до наших дней: В 2 т. Т. 1. М.: Худож. лит., 1972); Nabokov V. Eugene Onegin: A Novel in Verse. Vol. 2. Commentary and Index. Princeton: Princeton University Press, 1990; Гиллельсон М. Молодой Пушкин и арзамасское братство. Л.: Наука, 1974; Лотман Ю. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: комментарий. Л.: Просвещение, 1980; Вацуро В. Э. Пушкинская шутка: Из комментариев к стихотворениям Пушкина // Вацуро В. Э. Записки комментатора. СПб.: Академический проект, 2000; Добрицын А. Вечный жанр: западноевропейские истоки русской эпиграммы XVIII – начала XIX века. Bern: Peter Lang, 2008; Проскурин О. Чужие остроты. (Из заметок о культуре острословия в эпоху Пушкина и Гоголя). Беззубая собака // Замечательное шестидесятилетие: Ко дню рождения Андрея Немзера: В 3 т. Т. 1. М., 2017 – и многие другие.

Вернуться

131

Проскурин О. Христос между двумя разбойниками: Историческая судьба одной остроты // Острова любви БорФеда: Сб. к 90-летию Бориса Федоровича Егорова. СПб.: Росток, 2016. С. 745–753. Далее ссылки на эту статью даются в основном тексте с указанием страницы.

Вернуться

132

В сборнике «Шутки и остроты Пушкина» (СПб., 1899) эта острота приводится на с. 23.

Вернуться

133

Verberckmoes J. Laughter, Jestbooks and Society in the Spanish Netherlands (Early Modern History: Society and Culture). New York: St. Martin’s, 1999. P. 145.

Вернуться

134

Baughman E. W. Type and Motif-Index of the Folktales of England and North America. The Hague: Mouton & Co., 1966. P. 400.

Вернуться

135

Kaplan S. L. Good Bread Is Back: A Contemporary History of French Bread, the Way It Is Made, and the People Who Make It / Tran. by C. Porter. Durham, N. H.: Duke University Press, 2006. P. 214.

Вернуться

136

Camus J.‑P. Esprit de Saint François de Sales, év’eque et prince de Genève. Blaise, 1821. P. 260. «Один испанский паломник, не слишком обремененный немногими деньгами, пришел на постоялый двор, где с ним плохо обошлись и запросили так много за ту малость, которую он получил, что он призвал небеса и землю в свидетели о причиненной ему несправедливости. Но он был вынужден безропотно подчиниться, поскольку был слабее. В гневе покинул он гостиницу, как любой, кого обокрали. Этот постоялый двор стоял на перекрестке дорог <и, увидев, что> напротив стоит другой постоялый двор, а между ними воздвигнут крест, он воспользовался этим, чтобы успокоить свой гнев, и воскликнул: „Воистину, это вторая Голгофа, где водрузили святой крест между двумя разбойниками“, подразумевая хозяев двух гостиниц. Хозяин гостиницы напротив, в которой он не поселился, увидев его на пороге, дабы пощадить его расстроенные чувства, холодно спросил его, какую обиду он нанес ему, что тот величает его таким образом. Паломник, который умел не только держать в руках посох, резко ответил ему: „Замолчите, ни слова, брат мой, будьте столь добры; словно говоря ему: По сторонам Креста Господа нашего было два разбойника – один добрый, а другой злой, для меня Вы – добрый, поскольку не причинили мне зла, но как вы пожелаете, чтобы я назвал вашего компаньона, который ободрал меня как липку?“» (пер. М. Таймановой).

Вернуться

137

См. например, списки шуток в The London and Paris Observer: Or Chronicle of Literature, Science. Vol. 4. 1828. P. 787; Leigh Hunt’s London Journal. Vol. 41. 1834. P. 35; Hood E. P. The World of Anecdote, Moral and Religious: A Collection of Illustrations and Incidents of Christian Life, Preachers and Preaching, Noble Women, Etc., Etc. Philadelphia: J. B. Lippincott & Co, 1880. P. 258. Аналогия активно использовалась также в политическом контексте: сравнение парламентских фракций вигов и тори как «двух разбойников, между которыми распята Конституция» (The Examiner. № 382. 1819. Feb. 21. P. 121).

Вернуться

138

Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному // Фрейд З. Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995. С. 51.

Вернуться

139

Действительно, эта острота относится к числу опасных политических шуток. В июле 1944 года Народный суд Третьего рейха приговорил католического священника и критика режима Йозефа Мюллера к повешению за шутку, подрывающую веру нации в своих лидеров: умирающий солдат желает увидеть перед кончиной тех, за которых он отдал свою жизнь; медсестры ставят фотографию Гитлера с одной стороны от него и фотографию Геринга с другой; «теперь, – говорит солдат, – я могу умереть, как Христос между двумя разбойниками» (LeBor A., Boyes R. Surviving Hitler: Choices, Corruption and Compromise in the Third Reich. London: Simon & Schuster, 2000. P. 35. В других вариантах солдат просит принести фотографии Гитлера и Геббельса.

Вернуться

140

Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному. С. 71.

Вернуться

141

Надо сказать, что сам Добролюбов относился к остроумию Пушкина весьма скептически, рассматривая последнее как дань времени и кругу, в котором рос и формировался поэт: «Все это способствовало тому, чтобы развить в восприимчивой натуре Пушкина веселость, любезность, остроумие и вместе с тем сообщить ему то беспечное легкомыслие, ту небрежную поверхностность, которая старается обходить серьезные теоретические вопросы жизни» (Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1. М.: Гослитиздат, 1950. С. 99).

Вернуться

142

В другой заметке О. А. Проскурин рассматривает схожий случай «свободного и творческого использования „чужого слова“ для нужд литературной борьбы» (Проскурин О. Чужие остроты. (Из заметок о культуре острословия в эпоху Пушкина и Гоголя). Беззубая собака. С. 272).

Вернуться

143

Nabokov V. Eugene Onegin: A Novel in Verse. Vol. 2. Commentary and Index. P. 310.

Вернуться

144

Nabokov V. Strong Opinions. New York: Vintage Books, 1990. P. 184. «Тот драматург и тот эссеист почитаются сейчас с таким религиозным рвением, что в триптихе, о котором вы говорите, я бы чувствовал себя разбойником между двумя Христами. Впрочем, довольно веселым разбойником» (Интервью швейцарскому радио от 8 сентября 1971 года). Благодарю А. А. Долинина за любезное указание на это интервью.

Вернуться

145

Переработанная и дополненная версия статьи «Дракул руссул: Об одной апокрифической остроте А. С. Пушкина» (Троицкий вариант. 2021. 15 июня. № 331).

Вернуться

146

Научная литература об остротах и каламбурах огромна. Помимо классической работы З. Фрейда, о которой пойдет речь далее, укажем на несколько исследований, посвященных специфике функционирования «галльского остроумия»: Redfern W. French Laughter: Literary Humour from Diderot to Tournier. Oxford: Oxford University Press, 2008; Cazeneuve J. Du Calembour au mot d’esprit. Monaco: Editions du Rocher, 1996; Redfern W. Calembours, ou les puns et les autres: traduit de l’intraduisible. Oxford; New York: Peter Lang, 2005.

Вернуться

147

Записки А. О. Смирновой: из записных книжек 1826–1845 гг. СПб., 1894. С. 81. Имеется в виду князь К. А. Ливен (брат «Жан-Жака»), бывший с 1828 по 1833 год министром народного просвещения. Анекдот об авторстве великого князя см: Landau M. J. Bild und Leben, eine Unterhaltungs-Lectüre. B. 4. Prag, 1847. S. 250.

Вернуться

148

Peterson A. Le passage populaire des noms de personne à l’état de noms communs dans les langues romanes et particulièrement en français: étude de sémantique. Uppsala, 1929. P. 67.

Вернуться

149

Macdonald F. Jean Jacques Rousseau: A New Criticism. Vol. 2. London, 1906. P. 381.

Вернуться

150

Maugras G. La fin d’une société: le duc de Lauzun et la cour intime de Louis XV. Paris, 1893. P. 182.

Вернуться

151

Поэты начала XIX века. Л.: Сов. писатель, 1961. С. 153.

Вернуться

152

В начале XIX века «для московской толкучки» было напечатано «Житие женевскаго мещанина Ивана Яковлевича Руссо» (Ставрин С. [Шашков С. С.]. Жизнь и деятельность Ж. Ж. Руссо. (Статья вторая) // Дело. 1875. № 10). «Иваном-Яковом» называл Руссо Н. М. Карамзин («Воздушные шары», 1802). «Иваном Яковлевичем» звали философа Владимир Измайлов и Николай Тургенев. Д. И. Свербеев в «Записках» вспоминал о том, как посетил место, «где некогда под крылышком madame de Varens вылелеян был нежными и страстными ея попечениями в ранней юности Иван Яковлевич Руссо» (Свербеев Д. И. Записки, 1799–1826. Т. 2. М., 1899. С. 294). «По идеям мизософ, а по ремеслу философ, – писал П. П. Каменский, – Иван Яковлевич Руссо, изволил проповедывать за одно с целым строем материялистов, его собратий по идеям и верованиям, что то-то и прелесть, когда человек пойдет на четвериньках» (Каменский П. П. Искатель сильных ощущений. Ч. 1. СПб.: В тип. А. Смирдина, 1839. С. 197–198). Архаическая или шуточная русификация имени Руссо, восходящая к карамзинскому «Вестнику Европы», обыгрывается Козьмой Прутковым в «историческом» анекдоте «Излишне сдержанное слово», где рассказывается о том, как «аббат де Сугерий» попросил «Ивана-Якова де Руссо» подождать, пока он справит малую нужду, и искусный в своем деле философ прождал аббата целые три дня, «а напоследок, сказывают, и вовсе от голода на указанном месте умре» (Прутков К. Полн. собр. соч. с портретом, facsimile и биографическими сведениями. М.; Л.: Госиздат, 1927. С. 126). Были в России и «настоящие» Иваны Яковлевичи Руссо, среди которых числился даже кавалер ордена Св. Владимира 4‑й степени. В художественной литературе сами имя и отчество «Иван Яковлевич» могли обыгрываться как отсылка к Жан-Жаку (здесь, кстати, интересен комический пример гоголевского цирюльника из повести «Нос», фамилия которого была утрачена и которого повествователь называет большим циником, а жена считает полным болваном; не примыкает ли это имя к пародийному ряду «литературных» имен Гоголя, вроде жестянщика Шиллера и сапожника Гофмана из «Невского проспекта»?).

Вернуться

153

Из воспоминаний И. П. Липранди о Пушкине. Цявловский М. А. Из Пушкинианы П. И. Бартенева. Кн. 1. М., 1936. С. 556.

Вернуться

154

Сатанаева А. Несостоявшаяся дуэль с Руссо. Цит. по: https://proza.ru/ 2013/02/13/1856.

Вернуться

155

По остроумному предположению одного голландского ученого, пушкинская характеристика Руссо «красноречивый сумасброд» в «Евгении Онегине» намекает на каламбурное написание имени философа – roux sot (Reve K. van het. Goed en schoon in de Sovjetcritiek, 1954. P. 9).

Вернуться

156

Садиков П. А. И. П. Липранди в Бессарабии 1820‑х годов: (По новым материалам) // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941. [Вып.] 6. С. 266–295. Ср. емкую характеристику, данную Липранди С. Я. Гессеном: «Заслуженный участник русско-французских войн и затем начальник военной и политической полиции во Франции, бреттер и дуэлист, деятельный член кишиневской ячейки тайного общества и близкий друг Пушкина, военный историк и библиофил, впоследствии стяжавший позорную славу как один из первых русских политических провокаторов, предатель петрашевцев и вдохновитель гонения раскольников – таковы основные черты биографии Ив. Петр. Липранди (1790–1880)» (Гессен С. Я. Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников. Л., 1937. С. 587–588). Тенденциозным изображением бессарабских писателей в воспоминаниях Липранди возмущался литературовед Г. Ф. Богач, указавший на ряд «несуразностей» и «инсинуаций», вызванных предрассудками мемуариста: «Изысканного провокатора, шпиона и предателя <…> следует тщательно проверять даже в мелочах, тем более потому, что уже на протяжении почти полного столетия его „Заметки“ используются как ценнейшие и достовернейшие материалы для освещения кишиневского периода жизни и творчества Пушкина» (Богач Г. Ф. Пушкин и молдавский фольклор. Кишинев, 1967. С. 242). Вопрос о том, был ли Липранди агентом сыска в кишиневский период, является дискуссионным, но мы склоняемся к положительному ответу на этот вопрос, аргументированному Б. А. Трубецким в книге «Пушкин в Молдавии» (Кишинев, 1963. С. 67–68).

Вернуться

157

Францева Е. А. С. Пушкин в Бессарабии (Из семейных преданий) // Русское обозрение. 1897. Т. 43. № 1–3. В справочной литературе указывается (на основе слов самой мемуаристки), что Елизавета Францева была дочерью Д. А. Кириенко-Волошинова, служившего и дружившего с Пушкиным в Кишиневе в канцелярии генерала Инзова (по словам мемуаристки, единственного, кроме Пушкина, русского по национальности чиновника этой канцелярии). Францева пишет, что у ее отца сохранилось много рукописных пушкинских стихотворений, доставшихся после его смерти ее брату, который тоже умер (эти стихотворения затерялись, но она их воспроизводит по памяти). Она также указывает, что Пушкин был близок с ее молдавской родней по материнской линии. К сожалению, никаких сведений о Елизавете Францевой (написавшей, по собственному признанию, мемуары в продолжение «Записок» Смирновой-Россет в «Северном вестнике») нам не удалось найти (в эту же эпоху были напечатаны мемуары ее однофамилицы М. Д. Францевой [Францовой], дочери сибирского прокурора), как не удалось обнаружить и Д. А. Кириенко-Волошинова в числе чиновников инзовской канцелярии в 1820–1823 годы. В «Адрес-календаре» за 1833 год в списке членов Попечительного комитета колонистов юга России под председательством И. Н. Инзова значится журналист канцелярии Дмитрий Логинович Кириенко-Волошин. Возможно (если Е. Д. Францева вообще реальное лицо, а не чья-то остроумная мистификация), что именно этот чиновник и поведал дочери какие-то слышанные им от Инзова в начале 1830‑х годов рассказы. Вообще, мемуары Францевой, считающиеся пушкинистами несомненной фальсификацией и «наивной» беллетризацией молдавских приключений поэта «в стиле знаменитого в свое время лубочного романа „Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа, или битва русских с кабардинцами“» (Из русских изданий // Книжки недели 1897. Апрель. С. 276), сыграли важную роль в биографической легенде Максимилиана Александровича Волошина (Кириенко-Волошина), называвшего в числе своих предков в «Автобиографии» упоминавшегося Францевой «кишиневского молодого человека» Кириенко-Волошинова, «который водил Пушкина в цыганский табор». Склонный к мистификациям поэт признавал, что «ничего не имел против того», чтобы этот пушкинский товарищ был его предком (Волошин М. А. Собр. соч.: В 13 т. Т. 8. Кн. 2. М.: Эллис Лак, 2003. С. 257).

Вернуться

158

Францева Е. Д. А. С. Пушкин в Бессарабии. (Из семейных преданий). С. 22–23.

Вернуться

159

Там же. О молдавских вкраплениях в этой эпиграмме см. Киселев Н. К. Такая жизнь: Воспоминания, размышления, поэзия, научные статьи. Кн. 2. Волынь, 2006. С. 239.

Вернуться

160

Молдавский пушкинист В. Кушниренко утверждает, что в основе этой легенды о спасенной цыганке лежит реальная ссора Пушкина с Дино Руссо в имении последнего Паулешты, произошедшая «из‑за цыганки (или цыгана), которую жестоко избивал помещик»: местные жители до сих пор помнят об этой «драме в доме Дину Руссо» и «передают эту историю из века в век как легенду». В пересказе Кушниренко Пушкин после экзекуции якобы сказал Дино: «Эх, Руссо, я полагал, ты одумался. А ты как был извергом, так им и остался», но молдавский помещик «не прислушался к словам поэта, ненавидевшего рабство, презиравшего тех, кто унижал человеческое достоинство, пострадавшего за это от русского царя», не уступил гостю, развернулся и ушел, так что Пушкин вскоре покинул его живописную усадьбу (Кушниренко В. К поэту в Пэулешты // Русское поле. № 1 (22). 2019. С. 41, 49–51).

Вернуться

161

Пушкин в воспоминаниях современников. СПб., 1998. Т. 1. С. 261 (воспоминания В. П. Горчакова).

Вернуться

162

Ср. шуточный «автопортрет» Пушкина в раннем французском стихотворении Mon Portrait (1814?): «Ma taille à celles des plus longs / Ne peut être égalée; / J’ai le teint frais, les cheveux blonds / Et la tête bouclée» («Мой рост с ростом самых долговязых / Не может равняться; / У меня свежий цвет лица, русые волосы / И кудрявая голова»). – Пушкин А. С. Стихотворения лицейских лет: 1813–1817. СПб.: Наука, 1994. С. 74.

Вернуться

163

Сведения о Янку Русу см. в: Haneş P. V. Ştiri despre Alecu Russo // Prietenii istoriei literare. I. București, 1931 (указано, что он вел какие-то дела с Австрией, был в Карлсбаде, но не говорил по-французски; в 1826 году получил орден Св. Анны 3‑й степени); Ciocanu V. Familia Russo in Besarabia (338–343) // Revista de istorie și teorie literară. a. Anul XLII (42). № 1. 1994. P. 138. Ciocanu полагает, что Липранди вообще перепутал своего Руссо с каким-то однофамильцем. Он также указывает, что Дино был младше Янко на год. Доступные нам генеалогии этого семейства весьма запутанны и противоречивы. Фамилия Русу была весьма распространенной. Среди ее носителей в интересующий нас период был, в частности, профессор Ioan Rusu (1811–1843), преподававший в Lyceum Episcopale Balasfalvense и написавший книгу по географии Icoana pământului sau Carte de Geografie (I–III, Blaj, 1842–1843). Но во время пребывания Пушкина в Кишиневе ему было 9–12 лет.

Вернуться

164

«Mîngîie-te, frate, căci toţi cei ce poartă numele de Russo sînt destinaţi a fi persecutaţi; omonimul meu Joan Jacques au pătimit mult în vieaţa lui! Ce asemănare măgulitoare pentru mine!» (Russo A. Scieri. Bucuresti. 1908. S. 199). Любопытно, что с Жан-Жаком сравнивал себя еще один национальный писатель – украинский классик Иван Яковлевич Франко (1856–1916): «Во время одной из наших бесед он шутливо сказал мне, что называет себя Жан-Жак Руссо. – Почему? – спросил я его. – А как же – Жан-Жак в переводе означает Иван Яковлевич» (Иван Франко в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1966. С. 117).

Вернуться

165

European Romanticism: A Reader / Ed. by S. Prickett. London: Bloomsbury Academic, 2010. P. 729; Călinescu G. Istoria literaturii române. București: Minerva, 1982. P. 194.

Вернуться

166

Из Пушкинианы Бартенева. С. 555.

Вернуться

167

Исследователь русско-молдавских культурных связей Г. Ф. Богач обращает внимание на следующие рассуждения Липранди в воспоминаниях 1866 года: «Не с большим тридцать лет тому назад как молдо-валахи, начав сближаться с Западом, стали производить себя от римлян и переделывать как изображения букв, так и носившиеся с незапамятных времен названия славянские и начали писать ныне вместо остров – инзула, вместо любовник – амурезу, гора – монтина и т. п., но к народу это туго прививается и он сохраняет прежние названия» (Богач Г. Ф. Пушкин и молдавский фольклор. С. 171). В сноске к этому замечанию Липранди сообщает, что мог бы многое сказать на эту тему и что несколько лет назад он подготовил к печати статьи под заглавием «Об усилии Молдо-Валахов произвести себя от Римлян», которые оставил ненапечатанными (Русский архив 1866. Т. 4. С. 1428). Эти статьи он вскоре опубликовал под общим названием «Восточный вопрос и Болгария» (М., 1868), где резко раскритиковал теорию происхождения румын от римлян. Липранди считал (и приписывал эту точку зрения Пушкину), что молдавский язык имеет славянское происхождение (испорченный до комизма славянский).

Вернуться

168

Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников. C. 265.

Вернуться

169

Попутно заметим, что современники склонны были объяснять неистовые проказы Пушкина в Кишиневе не только его задиристым характером, юношеским неприятием формальностей и ограничений или повышенным чувством чести, но и свойственными романтику странностями, напоминавшими чуть ли не одержимость: «Было еще несколько странностей, быть может, неизбежных спутников гениальной молодости. Он носил ногти длиннее ногтей китайских ученых. Пробуждаясь от сна, он сидел голый в постеле и стрелял из пистолета в стену» (А. Ф. Вельтман) (Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников. С. 176). Одна из предполагаемых пушкинских пуль, выпущенных в эту стену, выставлена в краеведческом музее гор. Вадул-луй-Водэ (Щебень В. И. Тайна Инзова, или Пуля Пушкина [в печати]).

Вернуться

170

Кудрявцев П. А. А. С. Пушкин. С. 46. Забавно (и по-своему символично), что в статье И. Н. Халиппы «Город Кишинев времен жизни в нем Александра Сергеевича Пушкина» эти стихи цитируются по тексту «Воспоминаний о Пушкине»… А. О. Смирновой-Волошиновой (Труды Бессарабской губернской ученой архивной коммиссии. Кишинев, 1899. С. 161). Получился (скорее всего, бессознательно) хороший каламбур, обозначающий коллективный образ не заслуживающего доверия мемуариста.

Вернуться

171

Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному. С. 29.

Вернуться

172

Там же. С. 29–30.

Вернуться

173

Hill C. D. Hill. The Soul of Wit: Freud’s Joke Book as the Analysis of a Social Psyche (diss). Standord, 1991. P. 137.

Вернуться

174

Ibid. P. 137.

Вернуться

175

Ibid.

Вернуться

176

Friedrich Theodor Vischer, Kuno Fischer, Jean-Paul Richter, Heinrich Heine, Theodor Lipps.

Вернуться

177

Hill C. D. The Soul of Wit. P. 137. Ближайшие по времени использования этой остроты мы находим в восходящей к переписке Фонтене статье Ch. Denis «Jacques de Choiseul, comte de Stainville, Marechal de France (1727–1789)», опубликованной в Bulletin de la Société philomatique vosgienne в 1902 году (p. 67), и в американском сборнике шуток Facts and Fancies for the Curious from the Harvest-fields of Literature 1905 года.

Вернуться

178

Дальнейшая судьба этой остроты в западной словесной культуре почти исключительно связана с использованием ее в книге Фрейда. Автор одной из работ об именах и анаграммах Sylvere Lotringer обратил внимание на то, что имя Rousseau является почти полной анаграммой имени другого знаменитого женевца, Фердинанде де Соссюра (Saussure), и остроумно заметил, что оно «is dissected in the order of the signifier and is recathected for purposes of discharge in order to qualify one of the parents of the Geneva recluse as roux (redheaded) and sot (stupid)» (French Prose and Criticism, 1790 to World War II / Ed. by H. Bloom. New York: Chelsea House publishers, 1990. P. 294). О роли Руссо в научном сознании Фрейда см.: Wacjman C. Jean-Jacques Rousseau et Freud: quand la peau des fesses est une question de traduction // Psychologie Clinique. 2011. Vol. 2. № 32. P. 164–167.

Вернуться

179

Вигель Ф. Ф. Записки. Ч. 6. М., 1892. С. 15.

Вернуться

180

Левинтон Г. А. Заметки о «Пушкине» // И время и место: Историко-филологический сб. к шестидесятилетию Александра Львовича Осповата. М.: Новое издательство, 2008. С. 523–528.

Вернуться

181

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 3 т. и 6 ч. / Под ред. В. Я. Брюсова. Т. 1. М., 1919. С. 339. На эту эпиграмму обратил внимание Г. А. Левинтон в своем исследовании пушкинских мотивов в творчестве Ю. Н. Тынянова (Заметки о «Пушкине». С. 526–527). См. также: Горький М. О Пушкине. М.: Изд-во АН СССР, 1937. С. 18.

Вернуться

182

Забавный point к приведенным ранее в дневниковой записи словам Михаила Павловича о причине плешивости его родни: «На морозе сало леденело, и волоса лезли».

Вернуться

183

Впервые: Pushkin Review. 2020–2021. Vol. 22–23. P. 69–110. Благодарю И. Булкину, А. Добрицына, А. Глазкова, Н. Гурьянову и Н. Охотина за ценные консультации.

Вернуться

184

Playboy Ribald Classic. Chicago: Playboy Press, 1966. P. VII.

Вернуться

185

Nabokov V. Selected Letters 1940–1977. San Diego; New York; London: Harcourt, Brace Jovanovich, 1989. P. 387.

Вернуться

186

Wachtel M. Translation, Imitation, Adaptation, or Mutilation? Robert Lowell’s Versions of Boris Pasternak’s Poetry // Новое о Пастернаках: Материалы Пастернаковской конференции 2015 года в Стэнфорде / Ред. Л. Флейшман. М.: Азбуковник, 2017. C. 592–655.

Вернуться

187

Виницкий И. Французские связи Клеопатры. Мнимые переводы как историко-культурная проблема // Пушкинские чтения в Тарту. Т. 6. Вып. 1. Tartu, 2019. С. 147.

Вернуться

188

Здесь мы используем термин «апроприация» в словарном значении этого слова («культурный захват, усвоение, присвоение»), не связывая его (по крайней мере напрямую) с современной теорией культурной апроприации.

Вернуться

189

Chesterton G. K. The Collected Works. Vol. 12. San Francisco: Ignatius Press, 1986. P. 84.

Вернуться

190

О боксерской теме у Пушкина см. Лукашев М. Н. «Пушкин учил меня боксировать…» // Временник Пушкинской комиссии. Вып. 24. СПб.: Наука, 1991. С. 83–96.

Вернуться

191

Пушкин А. С. Гавриилиада: Поэма / Ред., примеч. и коммент. Б. В. Томашевского. Труды Пушкинского Дома. Пб., 1922. С. 18–19. Далее ссылки на текст поэмы даются по этому изданию. Здесь и далее курсив в цитатах этого фрагмента «Гавриилиады» и ее переводов наш. – И. В.

Вернуться

192

Сторонники этой версии считают необходимым рассматривать этот прием в пластической динамике «реального» поединка. Так, лингвист А. В. Гл-в в письме к нам приводит следующее рассуждение: «Ты сам попробуй схватить кого-то за загривок. Удобно опустить голову себе между ног. А вот тут человеку удобнее всего действовать зубами. Руки надо поднимать. Сам попробуй, как это неудобно. Я мыслю не как пушкинист, а как следователь». Иначе реконструирует «прием Гавриила» в письме к нам исследователь русско-французских литературных связей А. Ф. Ст-в: «Как я понимаю, дьявол стоял за спиной архангела и, схватив за волосы, наклонял его голову вниз к земле. Время антично, одежд не носили. Единственный выход – протянуть руку назад и схватить черта за яйца. Зубами – только если архангел стоит лицом к черту (и тогда кусает за член)».

Вернуться

193

Pushkin A. Gabriel: A Poem in One Song / Trans. by M. Eastman. Illustrated by R. Kent. New York: Covici-Friede Publishers, 1929. P. 25.

Вернуться

194

Pushkin A. The Godyssey / Trans. by A. D. P. Briggs // Russian Literature Triquarterly. 1972. № 3. P. 28.

Вернуться

195

Pushkin A. Collected Narrative and Lyrical Poetry / Trans. in the Prosodic Forms of the Original by W. Arndt. Ann Arbor: Ardis, 1984. P. 235.

Вернуться

196

Pushkin A. Three Comic Poems: Gavriiliada. Count Nulin. The Little House in Kolomna / Trans. and ed. by W. E. Harkins. Ann Arbor: Ardis, 1972. P. 34.

Вернуться

197

Pushkin A. The Bronze Horseman: Selected Poems / Trans. and introduced by D. M. Thomas. New York: Viking Press, 1982. P. 106.

Вернуться

198

Pushkin A. Gavriliada / Done into English ottava rima by P. Cochran. https:/petercochran.files.wordpress.com/2010/05/aagavriliada.pdf.

Вернуться

199

Pouchkine A. La Gabriélide / Trad. de Y. Sidersky. Cinq gravures d’É. Viralt. Paris: Trianon, 1928. P. 34.

Вернуться

200

Pouchkine A. Œuvres poétiques, t. 1 / La trad. de V. Tchimichkian. Lausanne: L’ Âge d’homme, 1981. P. 418.

Вернуться

201

La Gabriéliade / Trad. J.‑L. Backès. http:/jean-louis.backes.pagesperso-orange.fr/gabrieliade.html.

Вернуться

202

Puškin A. Poemi e Liriche / Versioni, introduzioni e note di T. Landolfi. Torino: Adelphi, 1960. P. 164.

Вернуться

203

Puškin Aleksandr Sergeevič. Opere / Trad. E. Bazzarelli, G. Spendel. Milano: Mondadori, 1990. Цит. по: Cattani A. Nomi sacri in contesti profani: «La Gabrieliade» di A. S. Puškin // Name and Naming: Proceedings of the Fourth International Conference on Onomastics «Name and Naming»: Sacred and Profane in Onomastics. Baia Mare, September 5–7, 2017 / Ed. by O. Felecan. Cluj-Napoca: Mega; Argonaut, 2017. P. 1167–1168, http://onomasticafelecan.ro/iconn4/proceedings/5_3_Cattani_Alessandra_ICONN_4.pdf.

Вернуться

204

Пушкін О. С. Твори: В 4 т. Т. 2: Поеми, казки. Київ: Державне видавництво художньої літератури УРСР, 1952. С. 125.

Вернуться

205

Puschkin A. Gabrieliade / Übersetzt und nachgedichtet von J. M. Mayer. http:/josefmariamayer.blogspot.com/2014/11/puschkins-gabrieliade.html.

Вернуться

206

Ср. в словаре Даля: «впиваться взором, зубами, когтями, всасываться, запускать, впускать вглубь» (Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Ч. I. М., 1863. С. 225). О том, что для действия, называемого этим глаголом, вовсе необязательны губы или зубы, говорит и пример из скабрезной «Первой ночи брака», приписывавшейся Пушкину: «Сорочка смокнула на ней / И в тело бархатное впилась» (цит. по: Васильев Н. Л. О Пушкине: язык классика, поэтика романа «Евгений Онегин», писатель и его современники. Саранск, 2013. С. 358).

Вернуться

207

Фонвизин Д. И. Драматургия, поэзия, проза. М.: Правда, 1989. С. 105.

Вернуться

208

Нарежный В. Т. Избр. соч.: В 2 т. Т. 1: Российский Жилблаз. М.: ГИХЛ, 1957. С. 581.

Вернуться

209

Жуковский В. А. Полн. собр. соч. и писем. Т. 5. М.: ЯСК, 2010. С. 253.

Вернуться

210

Сомов О. М. Были и небылицы. М.: Сов. Россия, 1984. С. 157.

Вернуться

211

﻿Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: [В 16 т.]. Т. 17 (доп.): Рукою Пушкина: Выписки и записи разного содержания. Официальные документы. Изд. 2‑е, перераб. М.: Воскресенье, 1997. С. 70.

Вернуться

212

Розов В. А. Пушкин и Гёте. Киев: Тип. имп. Ун-та св. Владимира, 1908. С. 101. Этот источник называет, без указание на Розова, и Томашевский: «И Гавриил и Рейнеке побеждают одинаковым способом» (Пушкин, «Гавриилиада», с. 63). В свою очередь, ﻿Г. А. Левинтон отмечает, что подобный сюжет встречается и в других версиях романа о Лисе (см.: Левинтон Г. А. Статьи о поэзии русского авангарда // Slavica Helsingiensia 51. Helsinki, 2017. С. 142.

Вернуться

213

«<…> Indessen hatte der Lose / Zwischen die Schenkel des Gegners die andre Tatze geschoben; / Bei den empfindlichsten Teilen ergriff er denselben und ruckte» (Goethe J. W. von. Werke. Bd. 11. Wien, 1817. S. 336–337).

Вернуться

214

Лурье C. «Гавриилиада» Пушкина и апокрифические евангелия (К вопросу об источниках «Гавриилиады») // Пушкин в мировой литературе: Сб. ст. Л.: Гос. изд-во, 1926. C. 9 (курсив наш. – И. В.).

Вернуться

215

Там же. С. 10 (курсив наш. – И. В.).

Вернуться

216

Ганаланян А. Т., Армянские предания. Ереван: Изд-во АН Армянской ССР, 1979. С. 250. Присутствует мотив членовредительства в результате поединка с ангелом и в прекрасно известном Пушкину библейском сюжете об Иакове-Израиле (у Пушкина «два раза Байрон пытался бороться с великаном романтической поэзии [Гёте. – И. В.] – и остался хром, как Иаков» [XI: 163]).

Вернуться

217

Под именем Баркова: Эротическая поэзия XVIII – начала XX в. / Изд. подгот. Н. Сапов. М.: Ладомир, 1994. С. 324. Игорь Смирнов в сцене сражения Гавриила с Сатаной видит выражение характерного для неподцензурной поэзии мотива наказания кастрацией за половой акт (см.: Смирнов И. П. Психодиахронологика: психоистория русской литературы от романтизма до наших дней. М.: Новое литературное обозрение, 1994. С. 27). В свою очередь, выскажем осторожное предположение, что одним из «ненасильственных» источников генитальной сцены в «Гавриилиаде» Пушкина могла послужить строфа из известной ему гривуазной поэмы кн. Д. П. Горчакова «Соловей» (перевод сказки Лафонтена на сюжет известной новеллы Боккаччо): «В руках своих она держала, / И не стесняясь тем нимало, / Ту вещь, какая у мужчин / Для важных спрятана причин. / Ту вещь (ах, как бы перед вами / Назвать достойными словами / Ту вещь, что Катей взята в плен). / Вещь эта – есть тот самый член, / Который пособил Адаму / Из девы Евы сделать даму» (Мартынов И. Ф. У истоков русской фривольной поэзии: «Декамерон» Дж. Боккаччо в России XVIII века // Ricerche slavistiche. № 29/31. 1982/1984. C. 171 (курсив наш. – И. В.).

Вернуться

218

Например, в статьях и фельетонах 1990‑х годов, посвященных борьбе «задиристого» Гавриила Харитоновича Попова с Моссоветом. См.: Цыба Т. Несостоявшийся мэр. Гавриилиада века // Столица. 1993. № 1–8. С. 94; Соколов М. Поэтические воззрения россиян на историю. Т. 2: Дневники. М.: SPSL; Русская панорама, 1999. С. 35. Но и в этих шутках нет конкретизации, каким именно образом Попов одолевает Моссовет.

Вернуться

219

Пушкин. Гавриилиада. С. 34. Единственным известным нам исключением в научной литературе о «Гавриилиаде» является странная гипотеза Сергея Исаева, подразумевающего, что Гавриил укусил черта, ибо эта сцена оказалась «протосюжетом» завершающего абзаца из записи № 3 сказки о Балде, сделанной Пушкиным со слов Арины Родионовны в Михайловском в 1824 году: «На третью [ночь Балда] делает куколку на пружинах, у которой рот открывается – Что такое балда? – Пить хочет – всунь ему стручок-то свой, свою дудочку в рот – бесенок пойман и высечен и проч.» (XVII: 366). См.: Исаев С. Эротическое и духовное в поэтической системе раннего А. Пушкина: «Гавриилиада» // Слово.ру: Балтийский акцент. 2011. Вып. 2. № 3/4. С. 138. Если руководствоваться такой логикой, то вначале Пушкин должен был читать «Гавриилиаду» няне.

Вернуться

220

Примером непристойной реинтерпретации пушкинской шутки является замечание П. А. Вяземского о стихах из 27‑й строфы третьей главы «Евгения Онегина» «Я знаю: дам хотят заставить / Читать по-русски. Право, страх! / Могу ли их себе представить / С „Благонамеренным“ в руках»: «[мой сосед] полагает, что ты суешь в руки дамские то, что у нас между ног» (XIV: 23). Пушкин немедленно подхватил шутку: «…нынешнее состояние моего Благонамеренного, о коем можно сказать, что было сказано о его печатном тезке: ей-ей намеренье благое, да исполнение плохое» (XIV: 26). Вообще, заслуживает исследовательского внимания бытование в и так уже неподцензурной литературе прочтений разной степени похабности.

Вернуться

221

«The Gabriliad, – ribald classic by Alexander Pushkin», «based on a translation by Walter Arndt» (Р. 141–146, 318). Как впоследствии вспоминал Арндт, «[t]he editors of Playboy for the Christmas issue of 1975 made sweeping excisions and changes» в написанный им в 1974 году перевод (Pushkin. Collected Narrative and Lyrical Poetry. P. 224).

Вернуться

222

«They must have plots (fragmentary incidents are out). The ribaldry must be romantically or sexually oriented (gastrointestinal ribaldry is almost invariably crude and juvenile, and is often an offense to good taste, provoking embarrassed laughter – if one laughs at all). They must have humor or irony. <…> They must be short (luck is with us here; few ribald tales are long). Finally, they must be briskly readable, and here’s where we come in. Almost all the great classics of ribald literature are either unavailable in English, available in stilted, lack-luster translations, or available in translations made a long time ago, which are so replete with verbosity and syntactical complexity, and so full of archaic words, as to weary the most eager reader. <…> It is a deliberately choosy selection of the most piquant, enjoyable ribald tales of many lands and epochs, retold for happy contemporary reading but with due regard for their antiquarian atmosphere <…>. One purpose animated the selection of each and all, however: your unalloyed reading pleasure» (Playboy Ribald Classics, V–VII). Эротические и фривольные произведения писателей-классиков, печатавшиеся в журнале, выходили потом в составе отдельных антологий Playboy.

Вернуться

223

Miles M. L. Index to Playboy. Belles-Lettres, Articles and Humor, December 1953 – December 1969. Metuchen, N. J.: The Scarecrow Press, Inc., 1970. P. 128.

Вернуться

224

Академическое издание поэмы, подготовленное Томашевским, сопровождалось скромными виньетками В. Конашевича в комментарии.

Вернуться

225

Последний также воспользовался иконописным образом архангела Гавриила для своей иллюстрации 1988 года. Едва ли он был знаком с иллюстрациями в Playboy.

Вернуться

226

Playboy Magazine 21. 1974. № 12. P. 141. Все цитаты из сокращенного перевода Арндта даются по этой публикации. Автор выражает признательность журналу Playboy Enterprises International, Inc. за любезно предоставленное разрешение на публикацию трех иллюстраций Кинуко Крафт.

Вернуться

227

Об апроприации Пушкиным соответствующих эротических описаний во французской либертинской поэзии XVIII века см.: Добрицын А. А. «Гавриилиада» и французская либертинская поэзия // Russian Literature 69. 2011. № II/III/IV. P. 184–185.

Вернуться

228

О западной моде на произведения русского иконописного искусства, пародируемой Крафт, см. в написанной в том же 1974 году песне Владимира Высоцкого «Случай на таможне»: «Общупали заморского барыгу, / Который подозрительно притих, – / И сразу же нашли в кармане фигу, / А в фиге – вместо косточки – триптих» (Высоцкий В. С. Собр. соч.: В 5 т. Т. 3. Тула: Тулица, 1997. С. 209).

Вернуться

229

An Appreciation of Artist Kinuko Y. Craft. https://www.kinukoycraft.com/playboy-article.

Вернуться

230

Shunga: sex and pleasure in Japanese art / Ed. by T. Clark, C. A. Gerstle, A. Ishigami, A. Yano. London: The British Museum Press, [2013]. В письме ко мне от 28 сентября 2020 года Кинуко Крафт, говоря о японском искусстве сюнга, вспомнила, что «<she> did one painting for Playboy on a porcelain plate with acrylic paint and other image for 1988 Der Spiegel cover about Japan».

Вернуться

231

В преамбуле к своему переводу «Царя Никиты» в Pushkin Threefold (London: George Allen & Unwin Ltd., 1972) Арндт упоминает «Гавриилиаду», «charmingly rendered into English by Max Eastman and published in a limited edition in 1929» (p. 52). Этот перевод во многом определил судьбу англоязычной «Гавриилиады». Как заметил в письме к нам итальянский исследователь и переводчик русской литературы Дамиано Ребеккини, «первый перевод с оригинала особенно важен, так как часто (особенно до „корпусной лингвистики“, т. е. до появления „Национального корпуса русского языка“, в случае амбивалентности текста переводчики смотрели на предыдущие переводы».

Вернуться

232

The Gabriliad // Playboy. P. 318 (здесь и далее курсив в источнике). См. анализ «трансформирующего» перевода Арндта в отличном исследовании: Savchynska T. Translation as Re-signification: How Playboy Transformed Alexander Pushkin’s Poem into an Artifact of the Cultural Cold War, Comparative Literature MA Essay (Dartmouth, 2018). Как показывает Савчинска, «Playboy used <Arndt’s> translation as a medium for recalibrating a nineteenth century Pushkin poem for the Cold War era» (Р. 8). В дополнение к приводимым исследовательницей фактам и наблюдениям укажем на то, что уже первый перевод Арндта, опубликованный в Playboy за десять лет до его «Гавриилиады», по всей видимости, включал понятную американским читателям игривую политическую аллюзию. Я имею в виду перевод сказки Пушкина «Царь Никита и 40 его дочерей» (у Арндта – Czar Nikita and His 40 Daughters). В 1950–1960‑е годы выражение Czar Nikita систематически использовалось в американской прессе как комическая кличка генерального секретаря СССР Никиты Хрущева. Публикация этой эротической сказки в Playboy вышла вскоре после смещения Никиты Сергеевича с советского «престола».

Вернуться

233

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 313.

Вернуться

234

В англоязычной порнографической литературе присутствует сюжетный мотив откушенного мужененавистницами мужского члена (здесь я воздержусь от библиографических ссылок).

Вернуться

235

Пример такого эротического дофантазирования, сознательно дразнящего воображение читателей журнала, представлен в переводе Арндта в сцене соблазнения Марии Сатаной, включающей графические детали, которых нет в оригинале: «Someone quite new now suddenly appeared – / And where the serpent head had lately reared. / Here, in its place, a man of dazzling looks / Stood at her side. Without preliminaries, / He fixes her with eyes like glittering hooks / And, moving with a forceful courtliness, / One hand presents a flower, the other carries / Confusion to her simple linen dress / As nimble fingers steal beneath the robing / And frolic there with playful stroke and probing / Among her virgin privacies: Caress / That seems improper, strange, but nonetheless / A fascination hard to stop. A sly / Shiver of panic and delight commingled / Ran up and down and up the maiden thigh; / Her breath grew short; delicious tremors tingled / The swelling nipples, seemed to lift them high. / She could not speak. And soon she could not stand; / Upon those radiant eyes there fell a shadow, / So, drooping onto Satan’s chest and hand, / She murmured oh! And tumbled on the meadow» (p. 146). Ср. у Пушкина: «И вдруг змии как будто не бывало – / И новое явленье перед ней: / Мария зрит красавца молодова. / У ног ея, не говоря ни слова, / К ней устремив чудесный блеск очей, / Чего то он красноречиво просит, / Одной рукой цветочек ей подносит, / Другою мнет простое полотно / И крадется под ризы торопливо, / И легкий перст касается игриво / До милых тайн… Все для Марии диво, / Все кажется ей ново, мудрено, – / А между тем румянец не стыдливой / На девственных ланитах заиграл – / И томный жар, и вздох нетерпеливый / Младую грудь Марии подымал. / Она молчит; но вдруг не стало мочи, / Едва дыша, закрыла томны очи, / К лукавому склонив на грудь главу, / Вскричала: ах!.. и пала на траву…» (с. 16).

Вернуться

236

Miles M. L. Index to Playboy: Belles-lettres, Articles and Humor. P. XV–XVI (курсив наш. – И. В.)

Вернуться

237

The Gabriliad // Playboy. P. 318.

Вернуться

238

Там же.

Вернуться

239

Жуковский В. А. Полн. собр. соч. и писем. Т. 7. М.: Языки славянской культуры, 2011. С. 372–373. Приведенные далее наблюдения позволяют конкретизировать применительно к пушкинской «Гавриилиаде» теорию внутрилитературной и карнавальной функций русской кощунственной поэзии, разработанную В. М. Живовым («Кощунственная поэзия в системе русской культуры XVIII – начала XIX века», 1981).

Вернуться

240

Указ. изд. Т. 16. М.: Языки славянской культуры, 2020. С. 119.

Вернуться

241

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. I: Переписка князя П. А. Вяземского с А. И. Тургеневым. 1812–1819. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1899. С. 139. По словам друзей (Вяземский, А. И. Тургенев, 1819), Жуковский «слишком уже мистицизмует», «бренчит на распятии» (Там же. С. 305, 232).

Вернуться

242

В. А. Жуковский в воспоминаниях современников. М.: Наука; Школа «ЯРК», 1999. С. 217.

Вернуться

243

﻿Остафьевский архив князей Вяземских. Т. I. С. 139.

Вернуться

244

Эта же тема шуточного дезавуирования канонического нарратива представлена и в «Гавриилиаде»: Сатана не согласует свою версию первородного греха «с рассказом Моисея», а повествователь поэмы – свою историю благовещения с христианской традицией.

Вернуться