Рэндалл Коллинз
Насилие. Микросоциологическая теория

УДК 316.48

ББК 60.027.31

К60

Редактор серии А. Куманьков

Перевод с английского Н. Проценко

Рэндалл Коллинз

Насилие. Микросоциологическая теория / Рэндалл Коллинз. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»).

Действительно ли насилие – это естественная форма человеческого поведения? Книга ведущего американского социолога Рэндалла Коллинза оспаривает эту распространенную точку зрения и утверждает, что, вопреки военной пропаганде или голливудским боевикам, насилие не дается людям легко. Его исследование погружает читателей в сложные и мрачные миры человеческой агрессии – от домашнего насилия и школьных издевательств до грабежей, жестоких видов спорта и вооруженных конфликтов. Р. Коллинз исследует сходства и различия между столь разными ситуациями насилия, чтобы продемонстрировать, как конкретные обстоятельства формируют эмоции и действия вступающих в конфронтацию людей. Опираясь на видеозаписи, криминалистику и этнографию, автор анализирует механизмы и структуры социальных взаимодействий, которые стоят за проявлениями насилия, и противопоставляет свой подход безрезультатным поискам психологических типажей, якобы предрасположенных к такому поведению. Рэндалл Коллинз – социолог и философ, почетный профессор Пенсильванского университета.

На обложке: © Picture by malerapaso on iStock

ISBN 978-5-4448-2809-0

Copyright © 2008 by Princeton University Press

All rights reserved. No part of this book may be reproduced or transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording or by any information storage and retrieval system, without permission in writing from the Publisher.

© Н. Проценко, перевод с английского, предисловие, 2025

© Ю. Васильков, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

Предисловие переводчика. Маленькие ключи к большим грязным секретам

Для российского читателя, уже знакомого с творчеством Рэндалла Коллинза, «Насилие», несомненно, станет прекрасной возможностью заново оценить масштаб дарования этого, вероятно, крупнейшего из ныне здравствующих социологов. Большинство его работ, опубликованных в русских переводах за последнюю четверть века¹, относятся к макросоциологическому направлению, тогда как «Насилие» принадлежит к совершенно иной традиции – микросоциологической, которой Коллинз также отдал должное за свою длинную академическую карьеру. Впрочем, чистоту жанра Коллинзу соблюсти не удалось (явно намеренно и в силу специфики материала): в «Насилии» уделено должное внимание всем четырем социологическим традициям, представленным им в другой его известной работе² – но об этом ниже.

Само по себе то обстоятельство, что в России Коллинз воспринимается прежде всего как исторический макросоциолог, содержит долю иронии. Спору нет, из полутора десятков больших книг, опубликованных Коллинзом до настоящего времени, самой значимой была и остается вышедшая в оригинале в 1998 году «Социология философий» – монументальный труд, прослеживающий макроисторические цепочки преемственности интеллектуальных учений от древности до середины ХX века. Однако пришествие Коллинза в «высшую лигу» социологии в свое время состоялось именно в русле микротрадиции – да и в «Социологии философий», если разобраться, основная тема, борьба за пространство интеллектуального внимания, относится к этому же направлению. И в этом смысле вовсе не случайно, что в заключительной части «Насилия» Коллинз обнаруживает немало странных и неочевидных, но весьма убедительных параллелей между миром интеллектуалов и профессиональной элитой насилия – снайперами, летчиками-асами и наемными убийцами.

Прежде чем перейти к содержанию книги, стоит напомнить о том, фигурой какого масштаба является ее автор. Один из самых титулованных социологов современности³, Рэндалл Коллинз не просто является одной из важнейших фигур академической элиты США. С кругами американской элиты в целом Коллинз связан от рождения как сын высокопоставленного дипломата, работавшего в разных странах. В 1946 году, когда Рэндаллу было пять лет, его отца отправили в Германию, оккупированную союзниками после Второй мировой, а затем семья некоторое время жила в Москве – биографический факт для американского ученого, пожалуй, уникальный. Примечательным было и начало академической карьеры Коллинза: свой первый диплом будущий мэтр социологии получил в области психологии, закончив бакалавриат Гарварда, где одним из его преподавателей был крупнейший американский социолог середины ХX века Толкотт Парсонс. В 1964 году Коллинз защитил магистерскую диссертацию по психологии в Беркли. Психологический бэкграунд, безусловно, оказал влияние на интерес Коллинза к эмоциональной сфере, хотя во второй половине 1960‑х годов он делает окончательный выбор в пользу социологии.

Умение подбираться к макротемам с микроуровня Коллинз продемонстрировал уже в первой своей монографии «Социология конфликта: по направлению к объяснительной науке» (1975), где спутником Макса Вебера неожиданно оказывается Эрвин Гоффман – крупнейший представитель микроинтеракционизма, в конце 1960‑х годов преподававший в Беркли, где Коллинз защитил докторскую диссертацию по социологии. В «Социологии конфликта», отмечал профессор Калифорнийского университета в Риверсайде Джонатан Тернер в публикации по случаю избрания Коллинза президентом Американской социологической ассоциации в 2010 году⁴, были представлены первые элементы теории ритуалов взаимодействия, которые, по мнению Коллинза, и являются движущей силой социального порядка на микро-, мезо- и макроуровнях. Именно из этой ранней работы, продолжает Тернер, и выросла более масштабная коллинзовская теория эмоций и процессов взаимодействия, от которых в конечном итоге отталкиваются все остальные социокультурные формации. Поэтому резкий поворот от «макро-» к «микро-», который Коллинз совершил после выхода в самом конце ХX века «Социологии философий» и «Макроистории», едва ли должен удивлять. Надолго вписав свое имя в список мэтров исторической макросоциологии рядом с такими фигурами, как Иммануил Валлерстайн, Майкл Манн и Чарльз Тилли, Коллинз в первые годы нового столетия предпринял интеллектуальный поход в мир микросоциологии, результатом которого стали еще две большие книги – «Цепи ритуалов взаимодействия» (2004) и «Насилие. Микросоциологическая теория» (2008).

В «Цепях ритуалов взаимодействия» – в названии этой работы, конечно же, присутствует отсылка к знаменитой работе Гоффмана «Ритуал взаимодействия»⁵, которая не раз цитируется и в «Насилии», – Коллинз указывает, что социальное взаимодействие является результатом человеческой эволюции, в ходе которой у нас появилась «эмоциональная гипернастройка» друг на друга. Генетическая предрасположенность к тому, чтобы оказываться во взаимном фокусе интерсубъективного внимания и в общих ритмах передавать эмоции от одного организма к другому, выражается в склонности к формированию ритуалов взаимодействия, а значит, и к поддержанию солидарности, когда мы встречаемся лицом к лицу⁶.

Следовательно, насилие является прежде всего нарушением нормального порядка микроинтеракции, принципиальным сбоем отлаженного механизма социальной коммуникации, тем более чувствительным, если учесть нашу исключительную восприимчивость к механизмам ситуаций взаимодействия. В самом деле, каждый, наверное, может вспомнить те моменты, когда в общении с другими людьми – как с самыми близкими, так и со случайно встреченными на улице или в транспорте – возникало состояние, которое Коллинз называет конфронтационной напряженностью. Даже в мелких бытовых конфликтах, когда разговор начинает вестись на все более повышенных тонах, нам становится не по себе, и первым стремлением в момент возникающей эскалации обычно оказывается попытка вернуть ситуацию в нормальное русло, отыграть обострение назад. Насилие – это то, чего мы естественным образом всячески стремимся избежать при взаимодействии глаза в глаза. И даже если ситуация ставит нас в такие рамки, когда отказаться от совершения насилия практически невозможно, мы ищем любой шанс его отсрочить или хотя бы завуалировать – от признания сентиментального боксера из песни Высоцкого «бить человека по лицу я с детства не могу» до ритуала завязывания глаз жертве, когда расстрел проводит группа, или практики выстрела в затылок, когда казнь проводится одним человеком.

Именно поэтому, постоянно подчеркивает Коллинз, насилие – это относительно редкая вещь, а совершать его отнюдь не просто, как может показаться, если судить о насилии по голливудским боевикам или ура-патриотической кинопродукции. Барьер, возникающий в моменты конфронтационной напряженности, настолько значителен, что большинство из нас вообще не станут предпринимать попытки его преодолеть. Наиболее частым исходом столкновений лицом к лицу оказывается не драка, а ничья: либо оппоненты, поигрывая мускулами, обойдутся пустым бахвальством, либо найдутся люди, которые прекратят стычку, разняв ее участников, либо публика не будет обращать внимания на эскалацию, способную перерасти в насилие, и она сама собой сойдет на нет, либо одна из сторон попросту предпочтет унести ноги. Примечательно, что выбор в пользу последнего варианта может сделать даже тот, кто по всем статьям готов к бою. Вот характерный пример, который Коллинз приводит из собственной практики занятий восточными единоборствами на протяжении многих лет. На вопрос автора, адресованный одному из преподавателей карате, что надо делать, если рядом окажется человек с «пушкой», последовал такой ответ: «Бежать что есть сил». А если насилие все же происходит, то во многих случаях оно оказывается неумелым. В одной из самых распространенных насильственных ситуаций – нападении на слабого – в числе жертв нередко оказываются сами нападающие. Например, когда группа подростков в школьной раздевалке решает поколотить какого-нибудь неспособного постоять за себя однокашника, в драке с большой вероятностью пострадает не только он, но и кто-то из его обидчиков, получив непредвиденные травмы от своих же товарищей или вследствие собственной неопытности. В далеко не столь безобидном и куда менее напоминающем микроситуации контексте – а именно в ходе военных действий – аналогичный феномен получил название дружественного огня: значительная часть солдат в бою действуют неумело, поэтому жертвами их стрельбы (если они вообще ведут огонь) часто оказываются сослуживцы, а не противник.

На первый взгляд, эти рассуждения Коллинза контринтуитивны, поскольку насилие – неотъемлемый социальный факт – совершается в настолько разнообразных формах и масштабах, вплоть до столь чудовищных и извращенных, что едва ли приходится вспоминать о естественной предрасположенности людей к солидарному взаимодействию. Насилие, напоминает Коллинз в самом начале своей книги, «может быть кратким и эпизодическим – в качестве примера можно привести пощечину, – но может принимать масштабный и организованный характер, как в случае войны… Ужасное и героическое, отвратительное и захватывающее, самое осуждаемое и самое прославляемое из человеческих деяний – все это насилие». Почему же оно все-таки происходит, причем порой принимая экстремальные формы?

Ответ на этот вопрос прекрасно демонстрирует тонкую и порой едва уловимую разницу между поведенческой психологией и микроинтеракционистской социологией. В отличие от психолога, которого в большей степени интересовал бы субъект действия, а поиск ответа был бы нацелен на персональные особенности совершающих насилие, микросоциолог концентрируется на самой ситуации насильственного взаимодействия – в которой может оказаться каждый из нас и натворить таких бед, что затем будет почти невозможно поверить, что все это и правда совершил я. Вот характерное рассуждение Коллинза относительно того, почему для построения общей теории, объясняющей едва ли не все виды насилия, требуется сместить акцент с изучения личностных характеристик, в том числе обусловленных социальным бэкграундом, на ситуационный микроанализ:

Можно согласиться, что к совершению многих видов насилия наиболее склонны молодые мужчины. Однако это утверждение применимо не ко всем молодым мужчины, к тому же насилие в располагающих к этому ситуациях осуществляют и мужчины среднего возраста, и дети, и женщины. Аналогичным образом обстоит дело и с такими фоновыми переменными, как бедность, расовая принадлежность, происхождение из семьи, где родители развелись или был всего один родитель. Между этими переменными и определенными разновидностями насилия существуют некоторые статистические корреляции, однако их недостаточно для предсказания большинства случаев насилия.

Принципиальным моментом для любой ситуации, в которой может произойти насилие, является способность или неспособность одной из сторон взаимодействия преодолеть барьер конфронтационной напряженности, сопровождаемой страхом – либо прорвать его напрямую, либо найти различные обходные пути, либо обставить насильственную ситуацию различными ограничителями, когда она оказывается управляемой либо вовсе не воспринимается как насилие. Первый из этих сценариев Коллинз именует термином «наступательная паника»: участники конфликта, долгое время находящиеся на физическом и эмоциональном взводе, неожиданно выпадают из зоны напряженности – но не в противоположную сторону от противника, а прямо по направлению к нему. В этот момент происходит резкое изменение баланса в распределении эмоциональной энергии (еще один важнейший термин в теории насилия Коллинза). Приступу наступательной паники обычно предшествует временная передышка в конфликте, когда стороны как будто успокаиваются и расслабляются, но вдруг у одной из них появляется эмоциональный порыв, который не может сдержать противник – в результате у наступающих происходит возгонка эмоциональной энергии за счет резкого ее снижения у обороняющихся. Именно поэтому наступательная паника – это действительно самый опасный из всех типов насильственных ситуаций, поскольку она нередко перерастает в «туннель насилия» с массовыми убийствами и полным отсутствием каких-либо табу: в качестве одного из самых чудовищных в мировой истории примеров Коллинз приводит Нанкинскую резню, устроенную японскими военными во время боевых действий в Китае в 1937 году.

Непредсказуемыми по своему размаху могут оказаться и последствия относительно мелких эпизодов наступательной паники с чрезмерным насилием, которые, по сути, можно отнести к частным случаям. Полицейский патруль из Лос-Анджелеса, 2 марта 1991 года избивший при задержании чернокожего нарушителя правил дорожного движения Родни Кинга, конечно же, не мог предположить, что за этим вполне рутинным в работе правоохранителей инцидентом последуют недельные массовые беспорядки, в ходе которых погибнет несколько десятков человек. Эта история, как известно, повторилась в 2020 году, когда убийство полицейскими еще одного афроамериканца, жителя Миннеаполиса Джорджа Флойда, спровоцировало выступления под лозунгом Black Lives Matter («Жизни чернокожих значимы»), причем не только в США, но и далеко за их пределами. Правда, в тот момент, когда «Насилие» вышло в оригинале, от ведущих американских университетских интеллектуалов еще вряд ли можно было услышать призывы лишить полицию финансирования, которые мгновенно обрели популярность после убийства Флойда. В заключительной части книги, содержащей прикладные советы по снижению риска распространения насильственных ситуаций, Коллинз лишь ограничивается рекомендациями помнить о том, что полицейские могут впадать в наступательную панику, и предпринимать соответствующие меры по снижению их конфронтационной напряженности.

Однако эта прямая и наиболее выразительная разновидность насилия случается не так уж часто в сравнении с ситуациями, в которых размах и формы проявления насилия так или иначе ограничиваются или перенаправляются в другое русло. Этим социально сконструированным, нередко постановочным типам насилия посвящена вторая часть книги, где анализируются различные бои по правилам наподобие дуэлей и прочих «поединков чести», насилие как развлечение (например, во время массовых разгульных мероприятий, переходящих в праздник непослушания – «моральные каникулы») и, конечно же, насилие в спорте. Глава о спортивном насилии для российского читателя, возможно, окажется самой сложной для восприятия, поскольку значительная ее часть основана на анализе бейсбола, не слишком хорошо прижившегося за пределами Америки и ряда стран Азии, но как знать, возможно, кому-то детальный анализ разных игровых ситуаций позволит иначе взглянуть на эту, на первый взгляд, не самую зрелищную игру. Именно бейсбол с его поединками питчеров и бэттеров оказывается для Коллинза спортивной квинтэссенцией конфронтационного взаимодействия лицом к лицу, и здесь он также не упускает возможность показать преимущества микроинтеракционного подхода над чисто психологическим. Скажем, анализируя манеру игры Тая Кобба, одного из самых известных американских бейсболистов ХX века, персонажа весьма одиозного, Коллинз приходит к такому выводу: «Задним числом за Коббом закрепился ярлык „психопата“, однако исторические обстоятельства конкуренции лучше объясняют его поведение, чем попытки наделить его личность какой-то сущностью. Личность Кобба формировалась бейсболом»⁷.

Заключительная часть книги, посвященная динамике и структуре насильственных ситуаций, получилась наиболее захватывающей, ведь здесь Коллинз заглядывает в практически недоступный для простых смертных мир немногочисленной элиты насилия, для которой преодоление конфронтационной напряженности и страха превращается в набор профессиональных приемов. Здесь Коллинз возвращается к одному из исходных тезисов – о том, что умелое насилие совершается очень редко в силу определенных структурных ограничений. И здесь самое время обратиться к коллинзовскому анализу войн – этой квинтэссенции насилия.

Немало страниц книги Коллинза посвящено исследованиям Сэмюела Л. Э. Маршалла – американского социолога, который интервьюировал участвовавших во Второй мировой войне солдат армии США сразу после сражений и выявил поразительную на тот момент закономерность: активный огонь в бою вела лишь незначительная часть бойцов, тогда как остальные просто пытались пережить ужас ситуации. Но если это так и большинство солдат современных массовых армий, по сути, не желают или неспособны выполнять свои боевые задачи, не проще ли заменить их высокоэффективными подразделениями снайперов, которые решали бы исход войны в серии единоличных дуэлей? Такое решение в духе теории рационального выбора, безусловно, позволило бы избежать многих эксцессов современной войны, прежде всего смерти десятков тысяч людей и уничтожения инфраструктуры, однако на практике, показывает Коллинз, реализовать его нереально. С одной стороны, для таких стрелков требуется дорогое специализированное оборудование – оптические прицелы, особые винтовки и боеприпасы, – которое военная индустрия исторически не могла производить в достаточном количестве, а с другой, действия снайперов в войнах ХX века воспринимались как нарушение обычаев ведения боевых действий: снайпер ведет огонь с выгодных позиций, чаще всего не подвергая себя риску погибнуть в столкновении лицом к лицу. По сути дела, появление снайперов в тот момент, когда огнестрельное оружие было настолько усовершенствовано, что возникла возможность вести прицельный огонь с нескольких сотен метров, укладывается в общий макротренд современной войны – увеличить расстояние между источником смертоносного огня и целью настолько, чтобы градус конфронтационной напряженности был наименьшего уровня. Снайпер, который чаще всего не видит глаза жертвы даже в оптический прицел, не так уж отличается от артиллериста, наводчика ракет или оператора беспилотника, находящегося на такой дистанции от цели, что о результате своих действий он сможет узнать разве что по видеозаписи. Однако эффективность единичного меткого выстрела и артиллерийского залпа не сопоставимы в принципе – победа, скорее всего, достанется той стороне, которая обладает перевесом в огневой мощи крупного калибра. При этом логика обычаев войны совершенно противоположная: попавшего в плен снайпера, скорее всего, ждет расправа (вспомним фильм Стэнли Кубрика «Цельнометаллическая оболочка»), тогда как артиллеристы, несущие ответственность за гораздо большее количество жертв⁸, чаще всего могут рассчитывать на вполне достойное обращение со стороны противника.

Именно в анализе военных действий Коллинз совершает решительный шаг из микроситуационного анализа в историческую макросоциологию – вот почему, как уже отмечалось выше, «Насилие» сложно рассматривать как образец микросоциологического подхода в чистом виде. Во всех без исключения войнах фундаментальной реальностью «на земле» выступает конфронтационная напряженность/страх, которые испытывают люди, отправляющиеся в бой, и с той и с другой стороны. Поэтому усилия военачальников, прекрасно знавших об этой проблеме и без социологии, были направлены на появление таких организационных структур, которые могли бы снизить роль этого фактора в бою.

Например, в войнах Античности и раннего Нового времени наиболее эффективным решением было создание массовых пехотных формирований наподобие греческих фаланг, римских легионов или подразделений пикинеров и мушкетеров. Солдаты лишаются в них индивидуальной инициативы, но способны предпринимать согласованные действия. Римляне одерживали убедительные победы над галлами и германцами не потому, что легионеры особенно эффективно использовали свои мечи и копья, а потому, что организация их войска значительно превосходила соперника, делавшего ставку на индивидуальные действия воинов-берсеркеров – немногочисленных «профессионалов насилия» своего времени. Сомкнутые боевые порядки европейских армий эпохи кремневых мушкетов удерживали солдат в строю, потому что позади стрелка нередко стоял унтер-офицер, прижимавший к его спине обнаженный клинок. Свою роль в эволюции организационных форм ведения войны сыграл и технологический фактор, один из важнейших в макросоциологическом анализе: с появлением казнозарядных винтовок и пулеметов европейские армии стали переходить к рассыпному строю, поскольку колонны, вступающие в бой маршем, стали слишком уязвимы для неприятеля. Но и формы организационного контроля стали более изощренными – заградотряды и военная полиция ограничивали возросшую степень индивидуальной самостоятельности солдата преимущественно полем боя. Попытки американских военных увеличить эффективность стрельбы после появления сенсационных для своего времени исследований Маршалла, как констатирует Коллинз, не стали панацеей, однако на помощь в итоге вновь пришли технологии: знаменитая формулировка Жана Бодрийяра «войны в Заливе не было» вполне адекватно отражает резко увеличившиеся к концу ХX века возможности почти бесконтактного ведения боевых действий. Ну а технологии в конечном счете едва ли заработают без адекватной организации – производства, внедрения, логистики и т. д.

Здесь будет уместно привести небольшую цитату из той части «Четырех социологических традиций», которая посвящена традиции конфликта, важнейшей для исторической макросоциологии: «Понятая в самом широком контексте, теория организации является ключом к пониманию всей структуры и устройства общества»⁹. Анализ таких масштабных феноменов, как войны, несомненно, не может быть ограничен микросоциологическим уровнем – здесь очень скоро потребуются макроинструменты с выходом на уровень организации вооруженных сил, а в конечном счете и самого государства. Прекрасно осознавая этот момент, Коллинз уже на первых страницах «Насилия» анонсировал второй том, посвященный институционализированному насилию и включающий такие темы, как войны и геополитика. Эта книга появилась значительно позже, чем планировалось первоначально: продолжение под заголовком «Взрывоопасный конфликт: динамика насилия во времени» было опубликовано лишь в начале 2022 года – и остается надеяться, что эта книга будет переведена на русский с меньшей задержкой, чем та, что вы держите в руках.

Значительное внимание в «Насилии» уделено и традиции Эмиля Дюркгейма, который, впрочем, имеет огромное значение и для микросоциологии Гоффмана – пожалуй, главного идейного вдохновителя Коллинза в этой работе. Одним из ключевых терминов мэтра французской социологии, вошедшим в теорию насилия Коллинза, является «коллективное бурление» – повышенная социальная активность, подстегивающая индивидуальные силы и способная подтолкнуть людей на совершение как героических подвигов, так и чудовищной жестокости¹⁰. Этот дюркгеймовский концепт оказался совершенно незаменимым инструментом анализа таких проявлений насилия, как массовые беспорядки – от американских городских бунтов 1960‑х годов и более поздних политических протестов до разнообразных «праздников непослушания» и околоспортивного хулиганства. Во всех этих случаях важнейшим механизмом обхода конфронтационной напряженности выступает ощущение солидарности, причастности к группе, способной «взять город», как выражаются футбольные ультрас, направляющиеся на выездной матч с заклятым соперником. Но и здесь, как показывает Коллинз, действует все тот же принцип: активное насилие исходит от небольшой группы, создающей коллективное бурление, к которому затем присоединяется массовка – нередко самые обычные люди, совершающие зачастую бессмысленные действия. Вот примечательный фрагмент, демонстрирующий некомпетентность насилия в исполнении «человека с улицы», оказавшегося в толпе мародеров и поддавшегося этому социальному магнетизму:

«Я почувствовал, что хочу что-нибудь утащить, пока там нахожусь. Мне просто случилось оказаться на этом месте, когда они только начали врываться в магазин. Все происходило мгновенно, и у меня в руках внезапно оказалось полно всякого добра. А когда я стоял на углу и с кем-то разговаривал, внезапно появилась полицейская машина, и меня схватили». У этого человека было с собой десять пар женских брюк и семь блузок; позже он сообщил интервьюеру, что не собирался вручить их своей жене и понятия не имел, что будет с ними делать.

Наконец, рационально-утилитарной традиции социологии Коллинз отдает должное в главах, где анализируются многочисленные виды нападения на слабого, включая травлю и домашнее насилие. Здесь социальное взаимодействие нередко предстает своего рода рынком, на котором делаются различные виды ставок – символические, сексуальные, материальные и т. д. Такой подход позволяет рассматривать, к примеру, насилие в семье как процесс негласного торга, прощупывания партнерами друг друга, выявления сильных и слабых сторон, предполагающий использование в непосредственной ситуации таких ресурсов, как сила принуждения, деньги или эмоциональные ритуалы. В свою очередь, пресловутый школьный буллинг во многом связан с распределением позиций на формирующемся в подростковом возрасте рынке сексуальной привлекательности: в качестве жертвы травли чаще всего оказываются ученики, не сумевшие найти в этой статусной системе достойного места либо не включившиеся в альтернативные сети наподобие контркультурных или интеллектуальных групп.

В целом же Коллинз прекрасно справился с главной, пожалуй, задачей социолога, как понимали ее такие величины, как Эрвин Гоффман и Пьер Бурдьё¹¹, – подобрать ключи к той стороне социальной жизни, которая обычно скрыта за кулисами, и продемонстрировать ее потаенные структуры. В случае насилия эта задача тем более сложна, что за шокирующим фасадом могут скрываться еще более грязные секреты (заголовок этой рецензии подсказан названием первой части книги).

***

Коллинз связывает собственный вклад в социологию насилия с состоявшимся во второй половине ХX века принципиальным расширением технического инструментария, доступного исследователю (этот вопрос обстоятельно рассмотрен в первой главе книги). «Сегодня интерес к любым аспектам насилия, возможно, максимально велик за всю историю социальных наук», – констатировал Коллинз в большом интервью 2018 года¹², отмечая, что сейчас эта область стала более зрелой благодаря появлению качественных исторических материалов, микроданных и гораздо большему объему полевых исследований среды, в которой происходит насилие. Среди коллег, занимающихся этой темой, Коллинз особо отметил чернокожего социолога Элайджу Андерсона с его исследованиями «уличного кодекса» неблагополучных районов американских городов, Элис Гоффман с ее авторитетной книгой «На бегу: Бродячая жизнь в большом американском городе» (2015) и Боуэна Полла, автора сравнительного исследования «токсичных школ» в Нью-Йорке и Амстердаме. А среди наиболее авторитетных исследователей насилия, чьи работы Коллинз активно цитирует в своей книге, можно назвать, к примеру, бывшего подполковника армии США Дейва Гроссмана, описавшего в своей книге «Об убийстве» (1995) связанные с этим актом психологические процессы, шведского исследователя школьного буллинга Дана Олвеуса, исследователя массовых беспорядков на этнической почве Дональда Хоровица, автора книги «Острова на улице: уличные банды и американское общество» Мартина Санчеса Янковски и ряд других авторов. Остается лишь добавить, что большинство современных работ по социологии насилия, которые упоминает Коллинз, не переведены на русский – одно из направлений работы в этой сфере для российских исследователей совершенно очевидно.

Новая теории насилия, утверждает Коллинз в том же интервью, отличается от концепции структурного насилия, в которой предпринимается попытка дать насилию моральную оценку – ход, уместный для политиков или философов, но не для социологов. «Конечно, мы хотели бы объяснить структурное неравенство, но его форма совсем непохожа на динамику насилия, как она выглядит эмпирически, – поясняет Коллинз. – Кое-кто определяет насилие как все, что внушает его участникам ощущение социального неравенства и господства, но влияет ли это на реальное физическое насилие – вопрос эмпирический. Например, значительная часть детей играют в игры, в которых присутствуют драки и своего рода доминирование. Но поскольку они определяются рамками игры, все это не имеет большого влияния на что-либо за пределами игры. Некоторые теоретики утверждают, что без детских игр с эмоциональным доминированием не было бы и насилия среди взрослых. Однако не думаю, что это эмпирически достоверно. Сомневаюсь, что у многих политических деятелей, которые стоят у власти, когда начинается война, обязательно имеется в семейной истории нечто объясняющее такое решение. Нахождения у власти уже достаточно для того, чтобы объяснить, что эти люди делают с государством – которое в конечном итоге является организацией, основанной на военной силе».

Что же касается самого военного насилия, которое также зависит от эмоциональных реакций и эмоционального доминирования, то новый – на конец 2010‑х годов – вопрос, по мнению Коллинза, заключался в том, исчезнут ли эмоции, если все оружие будет управляться при помощи высоких технологий. Но происходит ли такое замещение людей технологиями на самом деле? Коллинз по этому поводу довольно скептичен, указывая на большую роль человеческого фактора и в современной «сетецентричной» войне: «Мой общий вывод о высокотехнологичных вооруженных силах заключается в том, что существует тенденция к деградации высокотехнологичных систем вооружения до менее технологичных форм после того, как они были введены в действие и подверглись исчерпанию. Когда армии нападают друг на друга, они стремятся к взаимному уничтожению организации и материальной части. Победит тот, кто сможет быстрее вернуться к более низкому уровню технологий. Тем самым мы возвращаемся к эмоциональным процессам. Когда Исламское государство¹³ в 2014 году захватило Северный Ирак за пару недель, это был явно эмоциональный эффект. Армия из 10 тысяч человек победила армию из 250 тысяч человек. Иракская армия просто развалилась, хотя у нее было лучшее оружие. Но она была полностью деморализована – это была эмоциональная победа, а не технологическая». За более современными подтверждениями того, что Коллинз был прав, далеко ходить не придется – эмоциональная энергия по-прежнему играет важнейшую роль в войне в ситуации, когда одна из сторон серьезно уступает противнику в живой силе и технике.

***

У книги Коллинза о «Насилии», безусловно, есть и важный внешний контекст: она появилась в оригинале в тот момент, когда насилия в мире стало определенно больше. Несомненно, здесь автор этой рецензии становится на довольно шаткую тропу, поскольку рассуждать о том, больше или меньше насилия в мире в конкретный момент времени в сравнении с каким-то другим, сопоставимо с участием в дискуссии о том, существует ли прогресс в искусстве. Но для западного мира 2000‑е годы определенно ознаменовали усиление роли насилия в актуальной повестке – начиная с терактов 11 сентября и далее в связи с военными кампаниями в Афганистане и Ираке (этим событиям в книге Коллинза, конечно же, нашлось место).

В нынешнем же десятилетии, когда насилия в мире точно стало еще больше, блестящая во многом книга «топ-звезды» американской социологии производит довольно странное впечатление. Это, конечно, далеко не высказывание в духе «все к лучшему в этом лучшем из миров», но во многом работа Коллинза созвучна литературе, которая появилась примерно в то же время и вполне убедительно заявляла о прекращении «больших войн». Военные ужасы наподобие той же Нанкинской резни или массового убийства вьетнамцев американскими солдатами в деревне Сонгми выглядят событиями не такого уж далекого, но как будто качественно иного прошлого, а в настоящем насилие встречается не так уж часто, не устает напоминать Коллинз, причем делает это «с цифрами в руках». Возможно, если исходить из американской криминальной статистики, то вероятность того, что конкретный человек в конкретный момент времени конкретного дня конкретного года подвергнется убийству или нападению, действительно очень мала. Однако такой подход в самом деле выглядит американо- или, шире, западоцентризмом – особенно если вспомнить о ряде событий, происходивших примерно в то же время на глобальной периферии. Например, Вторая Конголезская война, в которую на рубеже столетий была втянута почти половина африканских стран, унесла жизни около четырех миллионов человек – во многом потому, что участвовали в ней преимущественно не организованные армии, а парамилитарные группировки, устанавливавшие в подконтрольных им территориях режим рутинного эндемичного насилия. При этом не более 10% всех погибших стали непосредственными жертвами насилия, а остальные потери пришлись на смерти гражданских лиц по разным причинам: голод, эпидемии, детская смертность…¹⁴

Разумеется, тема насилия настолько многогранна, что даже в толстой книге невозможно объять даже вкратце все его проявления – скажем, серийных убийц Коллинз вообще упоминает короткой строкой, указывая лишь, что это самый редкий тип насилия (что, впрочем, не помешало ему стать предметом многотомной литературы – от академической психиатрии до поп-продукции¹⁵). Но главное, чего действительно не хватает в книге, – это детального анализа явления, которое нередко называют культурой насилия, той способствующей насилию среды, где барьер конфронтационной напряженности изначально снижен, потому что человеческая жизнь не стоит почти ничего. Определенные попытки зайти на это поле Коллинз, несомненно, предпринимает, скажем, обращаясь к «уличному коду» неблагополучных районов американских городов, однако это явно не тот случай, когда культура насилия овладевает целым обществом – за сегодняшними примерами далеко ходить не надо – и регулярно генерирует слишком большой объем реального насилия, чтобы считать его просто нарушением нормального ритуала человеческого взаимодействия. Впрочем, едва ли ключи к разгадке этого феномена обнаружатся в арсенале инструментов микросоциологии – здесь требуется большое интердисциплинарное исследование, для которого блестящая книга Рэндалла Коллинза окажется одним из главных опорных текстов.

Н. П., октябрь 2024 года

Благодарности

За рекомендации, комментарии или предоставленные данные автор выражает признательность Джеку Кацу, Элайдже Андерсону, Ларри Шерману, Энтони Кингу, Кертису Джексон-Джейкобсу, Георгию Дерлугьяну, Дэвиду Грациану, Марку Сейджману, Тому Шеффу, Эрику Даннингу, Йохану Гаудсблому, Йохану Хейлброну, Мюррею Милнеру, Робин Вагнер-Пацифици, Кэтрин Ньюман, Дэну Чемблиссу, Джерри М. Льюису, Джеффри Олперту, Йенсу Людвигу, Мередит Росснер, Уэсу Скоугену, Лоду Уолгрейву, Иэну О’Доннеллу, Никки Джонс, Питеру Москосу, Элис Гоффман, Дианне Уилкинсон, Марен Макконнелл-Коллинз, Кену Доноу, Джону Олесбергу, Джону Тернеру, Рэй Лессер Бламберг, Энтони Обершаллу, Роуз Чейни, Ирме Ило, Патриции Малони, Молли Рубин, Кларку МакКоули, Джудит МакКоннелл, Хизер Стрэнг, Стефану Клузманну, Дональду Левину, Роберту Эмерсону, Джеффу Гудвину, Ричарду Тремблей и Энтони Макконнеллу-Коллинзу. Кроме того, автор благодарит участников коллоквиумов в Амстердамском, Кембриджском, Копенгагенском и Голуэйском университетах, Университетском колледже Дублина, Университете Нотр-Дам, Принстонском университете, Университете Кент Стейт и Университете Калифорнии в Лос-Анджелесе, а также в Международном институте социологии права в Онати (Испания); сотрудников департаментов полиции Сан-Диего и Филадельфии, дорожной полиции Калифорнии, полиции штата Нью-Джерси, полиции Ирландии; участников занятий по социальным конфликтам в Университете Калифорнии в Риверсайде и Пенсильванского университета. Особую благодарность автор должен выразить Даниэле Кейн, которая оказала неоценимую помощь в качестве ассистента при проведении исследований. Вдохновляющую среду для дискуссий, посвященных множественным аспектам конфликта, обеспечили Центр изучения этнополитических конфликтов Соломон Эша, Центр криминологии Джерри Ли и факультет криминологии Пенсильванском университете.

Глава 1
Микросоциология насильственных конфронтаций

Насилие удивительно многообразно. Оно может быть кратким и эпизодическим – в качестве примера можно привести пощечину, – но может принимать масштабный и организованный характер, как в случае войны. Насилие может быть страстным и гневным (ссора) – или безразличным и обезличенным (бюрократ, управляющий газовыми камерами). Насилие может происходить навеселе, как во время пьяного разгула, вселять страх наподобие того, что испытывают солдаты в сражении, и иметь злонамеренный характер, когда за него берутся мучители. Оно может совершаться тайком и скрытно, как в случае убийств, сопровождаемых изнасилованием, или публично, в виде ритуальной казни. Насилие – это и развлечения с заранее предусмотренной программой наподобие спортивных состязаний, и сюжетное напряжение драмы, и экшен в приключенческом боевике, и шокирующие сюжеты как неотъемлемая составляющая выпусков новостей. Ужасное и героическое, отвратительное и захватывающее, самое осуждаемое и самое прославляемое из человеческих деяний – все это насилие.

Между тем все это бескрайнее множество проявлений насилия можно объяснить с помощью сравнительно компактной теории. Условия для того, когда и как имеют место различные формы насилия, обеспечиваются несколькими ключевыми процессами, которые протекают в сочетании друг с другом и с разной степенью интенсивности.

Наше исследование будет строиться вокруг двух соображений. Во-первых, в центре исследования будет находиться взаимодействие, а не отдельно взятый человек, социальное происхождение, культура или даже мотивация. Иными словами, мы предпримем поиск характерных особенностей ситуаций, в которых происходит насилие, а следовательно, обнаружим данные, которые максимально приближают к механизмам подобных ситуаций. Во-вторых, мы проведем сравнение различных видов насилия. Для этого нам придется порвать с привычной категоризацией (где убийства оказываются специализацией одних исследователей, войны – других, жестокое обращение с детьми – третьих, а полицейским насилием занимается кто-то еще) и предпринять поиск ситуаций, случающихся в рамках разных видов насилия. Дело не в том, что все ситуации одинаковы, – напротив, нам предстоит сравнить диапазон вариаций в ситуациях, от которых зависит, какого рода насилие произойдет и в каком объеме. В результате широкий спектр проявлений насилия превращается в методологическое преимущество, дающее ключи к пониманию обстоятельств, объясняющих то, когда и каким образом разворачивается насилие.

Насильственные ситуации

В центре микросоциологической теории насилия находятся не отдельные лица, совершающие насилие, а ситуации, в которых оно происходит. Наша задача – предпринять поиск контуров тех ситуаций, которые формируют эмоции и действия вступающих в них индивидов, тогда как заниматься поиском различных типажей совершающих насилие лиц – типажей, неизменных в разных ситуациях, – означает взять неверный след. В этом направлении и так было предпринято огромное количество исследований, однако они не принесли слишком уж убедительных результатов. Например, можно согласиться, что к совершению многих видов насилия наиболее склонны молодые мужчины. Однако это утверждение применимо не ко всем молодым мужчинам, к тому же насилие в располагающих к этому ситуациях осуществляют и мужчины среднего возраста, и дети, и женщины. Аналогичным образом обстоит дело и с фоновыми переменными – такими социально-демографическими характеристиками, как бедность, расовая принадлежность, происхождение из семьи, где родители развелись или был всего один родитель. Между этими переменными и определенными разновидностями насилия существуют некоторые статистические корреляции, однако их недостаточно для предсказания большинства случаев насилия – по меньшей мере в трех аспектах.

Во-первых, большинство молодых мужчин, бедных, чернокожих или детей разведенных родителей, не становятся убийцами, насильниками, громилами или участниками вооруженных ограблений – и наоборот: среди тех, кто совершает перечисленные виды насилия, обнаруживается немало состоятельных людей, представителей белой расы или выходцев из полных семей. Аналогичным образом широко распространенное объяснение, согласно которому совершающие насильственные действия лица, как правило, сами когда-то в детстве были жертвами жестокого обращения, относится лишь к незначительно меньшей части случаев¹.

Во-вторых, подобный анализ дает некую правдоподобную картину этиологии² насилия лишь потому, что зависимая переменная в нем ограничивается определенными разновидностями противозаконного или в значительной степени стигматизированного насилия, – однако указанный подход не выдерживает критики, если расширить спектр до всех разновидностей насилия. Такие факторы, как бедность, напряженные отношения в семье, жестокое обращение в детском возрасте и т. п., не объясняют ни насилие со стороны полиции, ни то, какие солдаты совершают больше всего убийств противника в бою, ни то, кто именно управляет газовыми камерами или совершает этнические чистки. Доказательств, что из‑за жестокого обращения в детстве человек может стать полицейским-ковбоем³, загульным пьяницей или увенчанным орденами героем войны, не привел еще никто. Несомненно, кое-кому из читателей этой книги такое предположение придется не по нраву, ведь для тех, кто разделяет противоположное мнение, насилие естественным образом распадается на герметично закупоренные сегменты – при этом за «плохое» насилие должны нести ответственность «плохие» социальные условия, тогда как «хорошее» насилие (которое вообще не рассматривается как таковое, если оно совершается уполномоченными государственными агентами) не подлежит анализу, поскольку является частью нормального социального порядка. При таком образе мыслей появляется некая промежуточная категория безобидного или «озорного» насилия (то есть выходящего из-под контроля кутежа), или насилия, совершаемого «хорошими» людьми, – такое насилие объясняется или оправдывается иным набором моральных категорий: «это другое». Подобные разграничения представляют собой хороший пример того, как конвенциональные социальные категории мешают социологическому анализу. Если же как следует сосредоточиться на самой ситуации взаимодействия – представим себе разъяренного друга молодой матери с плачущим младенцем, вооруженного грабителя, который нажимает на спусковой крючок оружия, направленного на жертву налета, или полицейского, избивающего подозреваемого, – то мы сможем разглядеть паттерны конфронтации, напряженности и эмоционального потока, лежащие в основе конкретной ситуации, в которой совершается насилие. Такой подход вновь позволяет увидеть, что фоновые условия – бедность, расовая принадлежность, детские переживания – являются далеко не решающим фактором для динамики конкретных насильственных ситуаций.

В-третьих, даже те лица, которые совершают насилие, занимаются этим лишь в течение небольших промежутков времени. Давайте задумаемся над тем, что имеется в виду, когда мы утверждаем, что тот или иной человек склонен к насилию (violent) или «очень агрессивен». Нам приходят на ум люди, которые были осуждены за убийство или совершили серию убийств, участвовали во множестве драк, резали других людей ножом или мутузили их кулаками. Но если учесть, что повседневная жизнь разворачивается в виде цепочки ситуаций, минута за минутой, то на протяжении большей части этого потока времени присутствие насилия очень незначительно. Этот момент становится явным благодаря этнографическим наблюдениям, причем даже тем, которые выполнялись в городских районах с очень плохой статистикой по насилию. Уровень убийств в 10 человек на 100 тысяч населения (пиковая статистика для США, зафиксированная в 1990 году) – это достаточно высокий показатель, однако он в то же время означает, что 99 990 человек из 100 000 не подвергаются убийству за отдельно взятый год, а 97 000 из 100 000 (опять же, если обратиться к пиковым данным) не становятся жертвами нападений даже в ходе незначительных инцидентов. Кроме того, эти насильственные инциденты «размазаны» по всему году, поэтому вероятность того, что конкретный человек в конкретный момент времени конкретного дня этого года подвергнется убийству или нападению, очень мала. Все сказанное справедливо даже применительно к тем лицам, которые в течение года действительно совершают одно или несколько убийств, нападений, вооруженных ограблений или изнасилований (или, раз уж на то пошло, к полицейским, избивающим подозреваемых). Даже те люди, которые в статистическом смысле совершают много преступлений, едва ли делают это чаще, чем примерно раз в неделю. Самые нашумевшие массовые убийства в школах, на рабочем месте или в общественных местах, совершенные одиночками, уносили жизни не более 25 человек – правда, это, как правило, происходило в рамках одного эпизода [Hickey 2002; Newman et al. 2004]⁴. С наибольшей регулярностью насильственные действия совершают серийные убийцы, которые в среднем убивают от шести до тринадцати человек в течение нескольких лет. Однако эта разновидность убийств встречается крайне редко (примерно одна жертва на 5 миллионов человек), и даже такие киллеры-рецидивисты делают перерывы между убийствами на несколько месяцев, выжидая подходящей ситуации для нанесения удара [Hickey 2002: 12–13, 241–242]. Еще одна редкая нишевая разновидность насилия – череда последовательных преступлений – может продолжаться в течение нескольких дней в виде цепочки эпизодов, тесно связанных между собой эмоциями и обстоятельствами, формируя в итоге то явление, которое далее будет именоваться туннелем насилия. Но сейчас хотелось бы оставить в стороне эти длительные последовательности насильственных действий и сделать акцент на следующем выводе: даже те люди, которых мы считаем чрезвычайно склонными к насилию – потому, что они не раз совершали насильственные действия или же демонстрировали впечатляющую жестокость по какому-нибудь поводу, – являются таковыми только в очень специфических ситуациях⁵. Даже самые брутальные громилы какое-то время не занимаются своим промыслом, а самые опасные и склонные к насилию лица не совершают никаких насильственных действий на протяжении большей части времени. И даже для этих лиц ключевым моментом для объяснения того, какое именно насилие они действительно совершают, является динамика конкретных ситуаций.

Микросвидетельства: ситуационные записи, реконструкции и наблюдения

Если исходить из данных опросов отдельных людей, то наши теоретические построения будут ориентироваться на характеристики индивидов, облаченные в термины стандартных социологических переменных. Поэтому для того, чтобы перейти к такой социологической теории, в центре которой находятся не лица, совершающие насильственные действия, а ситуации насилия, необходимо сделать акцент на ином способе сбора и анализа данных. Чтобы зафиксировать процесс насилия в том виде, в котором оно действительно совершается, нам потребуется непосредственное наблюдение за насильственным взаимодействием. Наши теоретические конструкции ограничиваются тем, что основываются на двух специфических типах данных. Во-первых, это статистика, которая собирается постфактум, а затем «упаковывается» системой уголовного правосудия, а во-вторых, это интервью с осужденными или другими фигурантами интересующих нас ситуаций. Опросы потерпевших позволяют сделать шаг в правильном направлении, однако они остаются несовершенным инструментом. Причем – не только потому, что мы можем лишь гадать, в какой степени жертвы говорят правду, ведь здесь появляется еще одна проблема: люди, как правило, плохо запоминают детали и контекст драматических событий. В нашем обыденном дискурсе отсутствуют языковые средства, с помощью которых можно делать добротные описания микровзаимодействия, – напротив, обыденный дискурс предоставляет набор штампов и мифов, которые заранее предопределяют, что именно будут говорить люди. То же самое можно утверждать и о насилии, происходящем во время войн, массовых беспорядков, спортивных состязаний и даже обычных ссор. Когда участники насильственных ситуаций рассказывают о них, они, как правило, представляют весьма урезанную и идеализированную в соответствии с их собственными представлениями версию происходившего.

Последние десятилетия стали новой эпохой в изучении насилия, поскольку появилась возможность исследовать его в том виде, в каком оно фиксируется на видеозаписях, полученных с помощью систем безопасности, полицейских камер, а также при съемке новостных сюжетов и любительского видео. Обычных зрителей просмотр таких записей, как правило, шокирует. В качестве примера можно привести массовые беспорядки, которые произошли в Лос-Анджелесе после обнародования видеозаписи ареста человека по имени Родни Кинг, сделанной в 1991 году оператором-любителем с помощью новой портативной видеокамеры. События всегда интерпретируются в терминах господствующих идеологических категорий, и соответствующие формулировки незамедлительно обнаружились – избиение на расовой почве. Однако в истории с Родни Кингом шокировал не расовый аспект происходившего на видеозаписи, а само избиение, которое выглядело совершенно не так, как, по нашему мнению, должно выглядеть насилие. Визуальные свидетельства насилия демонстрируют нам нечто такое, что мы не готовы увидеть. Если обратиться к широкому спектру инцидентов, к множеству различных этнических комбинаций как внутри, так и поверх границ этнических групп (некоторые из них мы рассмотрим в главах 2 и 3), то мы обнаружим во многом одну и ту же картину. Расизм может вносить свою лепту в нагнетание отдельных ситуаций, в которых происходит насилие, но он является лишь одним из ряда вводных условий – причем ни необходимым, ни достаточным. Между тем насильственная ситуация сама по себе обладает более глубокой динамикой, нежели расизм.

Насилие в том виде, в каком оно проявляется в реальных жизненных ситуациях, определяется переплетением таких человеческих эмоций, как страх, гнев и возбуждение, и происходит это в прямом противоречии конвенциональной морали, соответствующей нормальным ситуациям. Именно это шокирующее и неожиданное свойство насилия, которое в реальных ситуациях фиксирует холодный взгляд камеры, предоставляет ключ к эмоциональному механизму, занимающему центральное место в микроситуационной теории насилия.

Сегодня мы располагаем гораздо большими возможностями увидеть, что именно происходит в реальных ситуациях, чем когда-либо прежде. Это новое ви́дение возникло благодаря сочетанию технологий и социологических методов. Подъем этнометодологии как интеллектуального движения в 1960–1970‑х годах состоялся одновременно с появлением новых портативных кассетных магнитофонов. Это устройство позволило фиксировать по меньшей мере звуковую составляющую реальных социальных взаимодействий, а затем многократно воспроизводить эту запись, замедляя и анализируя ее. В результате у исследователей появились возможности, едва ли доступные при мимолетных наблюдениях в реальном времени, что и привело к появлению такой области науки, как конверсационный анализ [Сакс и др. 2015; Schegloff 1992]. А по мере того как все более компактными и повсеместно распространенными становились устройства для видеозаписи, появилась возможность изучать и другие микроаспекты поведения, такие как телесные ритмы, позы и выражения эмоций. Словом, нет ничего удивительного в том, что примерно с 1980 года начинается «золотой век» социологии эмоций (см. [Katz 1999] и многие другие работы).

Утверждение, что одна фотография стоит тысячи слов, не стоит воспринимать как буквальную истину. Большинство людей не смогут увидеть то, что действительно изображено на снимке, либо увидят это сквозь призму визуальных клише, которые всегда окажутся наготове. Для утверждения о том, что действительно присутствует на снимке, требуются подготовка и аналитический инструментарий, а также нужно знать, что именно там искать. Одно изображение стоит тысячи слов только для тех, кто уже усвоил подходящий для этого терминологический аппарат. Это утверждение в особенности верно в тех случаях, когда нам приходится упражняться в рассмотрении мелких деталей: видеть движения одних мышц лица, а не других, позволяющие отличить фальшивую улыбку от спонтанной; движения, демонстрирующие страх, напряженность и другие эмоции; монотонность ритмической координации и заминки, свидетельствующие о недоразумениях и конфликте; типовые ситуации, в которых тот или иной человек берет на себя инициативу и навязывает свой ритм другим. Доступные сегодня методы видео- и аудиозаписи открывают возможность увидеть бескрайний новый ландшафт человеческого взаимодействия – а наша способность к ви́дению идет рука об руку с расширением теоретических представлений о том, какие процессы можно наблюдать.

Все сказанное верно и применительно к микросоциологии насилия. Революция в области видеозаписи позволила получать гораздо больше информации о том, что происходит в ситуациях, когда совершается насилие, чем когда-либо прежде. Однако реальные условия съемки не похожи на голливудские киностудии: освещение и композиция далеки от идеальных, а ракурсы камеры и расстояние до объектов могут не соответствовать желательным для микросоциолога параметрам. Необходимо отказаться от общепринятых критериев, делающих видео (включая телевизионную рекламу) соответствующим представлениям о драматизме, например когда камера меняет ракурс максимум раз в несколько секунд, а для получения интересной и увлекательной последовательности кадров требуются огромные усилия монтажера. Микросоциолог обычно сможет за несколько секунд уловить различия между необработанной записью, сделанной в ходе наблюдений, и роликом, который прошел художественную или монтажную обработку. В силу всевозможных причин «сырой» конфликт не слишком занимателен, но микросоциологи обращаются к этому материалу не ради развлечения.

Возможность пронаблюдать ландшафт насилия в том виде, в каком оно происходит на самом деле, открыли и другие подходы, помимо видеосъемки в реальном времени. На протяжении полутора столетий совершенствовалась и фотосъемка: камеры становились более компактными, а благодаря объективам и осветительным приборам появилась возможность снимать такие сцены, которые прежде можно было зафиксировать на пленке лишь с помощью статичных постановочных кадров в относительно благоприятных условиях. Профессиональные фотографы стали проявлять больше бесстрашия, в особенности во время массовых беспорядков, демонстраций и в зонах военных действий – количество погибших фотографов за последние десять лет резко возросло, намного превысив любой предшествующий период⁶. Для микросоциологов здесь также открываются благоприятные возможности, хотя вновь следует учитывать оговорки, упоминавшиеся выше. Фотоснимки передают эмоциональные аспекты насильственных взаимодействий зачастую лучше, чем видеозаписи. Видеозапись, где представлено последовательное разворачивание конфликта, или вообще любую видеозапись, на которой присутствует взаимодействие, можно замедлить до отрезков продолжительностью в микросекунды (в более старых кинокамерах – покадрово), чтобы при анализе получить изображения конкретных деталей положений тела, выражений лица и последовательности микродвижений. Фотоснимки массовых беспорядков, которые обильно использовались в работе над этой книгой, впечатляюще демонстрируют разделение между активным меньшинством на передовой насилия и вспомогательной массой демонстрантов. Допускать, что понять содержание этих снимков сможет человек без социологической восприимчивости, опрометчиво. Фотокадры обычной новостной фотохроники в данном случае более полезны, чем высокохудожественное или идеологизированное фото. Некоторые снимки демонстраций или сражений содержат художественный или политический посыл, предопределяющий всю композицию, но для того, чтобы добраться до макросоциологических аспектов конфликта, требуется взгляд с иного ракурса.

Представления интеллектуалов о том, что именно требует исследования, шли в ногу с технологическим прогрессом, а иногда и опережали его. Например, военный историк Джон Киган [Keegan 1976] взялся за реконструкцию сражений «от земли», задавшись целью выяснить, что именно должно было происходить на самом деле, когда та или иная группа солдат устремлялась вперед или падала навзничь, когда лошади, люди и транспортные средства увязали в заторах, когда оружие использовалось умело, от случая к случаю или не использовалось вовсе. Другие исследователи войн обнаружили, какое количество ружей погибших солдат, которые собирались на полях сражений, оставалось заряженными. Кроме того, различные битвы прошлого реконструировались с помощью лазерных лучей⁷. Полученные сведения о поведении солдат в бою открыли возможности для общего понимания ситуаций, в которых совершается насилие. Эмоциональные отношения между солдатами и их товарищами, а также между солдатами и их противниками – такими же людьми – стали одним из первых ключей к пониманию того, как разворачиваются насильственные ситуации⁸.

Если придерживаться нашего привычного представления о мире, где разные вещи отделены друг от друга резкими границами, то между военной историей и реконструкцией полицейского насилия пролегает значительная дистанция – однако же в методологическом и теоретическом плане здесь обнаруживаются уверенные параллели. Понимание тех случаев, когда полиция применяет насилие, становится доступным при помощи технологий видеосъемки, а также ряда методов реконструкции событий наподобие баллистического анализа траекторий полета пуль. Последний позволяет выяснить, сколько из них попало в правильные и случайные цели, а сколько пролетело мимо. На помощь приходили и старые добрые этнографические методы: наблюдения социологов, которые в 1960‑х годах ездили в рейды вместе с полицейскими патрулями, предшествовали некоторым из перечисленных технологических достижений и обеспечили ряд ключевых теоретических компонентов. Сами по себе технологии редко дают реальную возможность проникнуть в суть дела – принципиальный момент заключается в том, чтобы технологии выступали в сочетании с аналитической перспективой.

Подводя итог, можно утверждать, что существует по меньшей мере три метода получения ситуационных подробностей взаимодействий, связанных с насилием: записи, реконструкции и наблюдения. Наиболее ценным является их использование в комбинации друг с другом.

Технологии записи конфликтов, происходящих в реальной жизни, полезны в силу целого ряда причин. Они способны предоставить нам такие детали, которые мы иначе вообще не увидели бы, не были бы готовы обратить на них внимание или не знали бы об их наличии. Эти же технологии могут обеспечить более уверенную аналитическую позицию для рассуждения о насилии, – позицию, более отстраненную от повседневных структур целостного восприятия (perceptual gestalts) и штампов обыденного языка. Наконец, при помощи записей мы можем обращаться к какой-либо ситуации вновь и вновь, преодолевая первоначальный шок от увиденного (или же пресыщенность подобными картинами, снедаемый любопытством интерес и т. п.), и тем самым пустить в ход наше аналитическое мышление для того, чтобы смириться с содержанием этих записей и сделать какие-либо открытия или проверить положения тех или иных теорий.

Значимость реконструкций заключается в том, что насильственные ситуации имеют место относительно редко, а в те времена, когда происходили многие события, которые мы больше всего хотели бы понять, никаких записывающих устройств не существовало. Но теперь нам не так уж сильно предстоит блуждать в темноте, как казалось раньше, ведь по мере совершенствования ситуационного анализа, с одной стороны, и продолжающихся разработок новых методов исследования вещественных улик, остающихся на месте происшествия, с другой, появилась возможность реконструировать многие сцены насилия. Польза широкого спектра реконструкций, включая исторические события, состоит в том, что они предоставляют теоретический рычаг для выявления как общих черт, так и многомерных различий между ситуациями, в которых происходит насилие.

Наконец, в нашем распоряжении есть наблюдения за людьми. Это может быть и та самая старая добрая этнография – в особенности в версии включенного наблюдения, когда социолог (или антрополог, психолог либо искушенный журналист) вникает в ситуацию при помощи отточенного сенсорного аппарата, выискивая в ней красноречивые детали, – и еще один столь же старомодный вариант: самонаблюдение, фиксация собственного опыта участия в тех или иных событиях. Многое из того, что мы узнали о сфере насилия, получено из сообщений бывших военных, бывших преступников, а то и просто обычных, не «бывших» людей, обладавших достаточной способностью к рефлексии, чтобы рассказать о насильственных столкновениях, свидетелями которых они были или сами в них участвовали. Немалую ценность представляют и сообщения жертв насилия, хотя они не слишком активно использовались социологами, если не брать голые статистические подсчеты частоты определенных видов виктимизации. Кроме того, по мере появления в нашем распоряжении более качественного теоретического понимания того, какие микродетали важны в насильственных конфронтациях, мы получаем больше возможностей для анализа собственного опыта и обращения к ретроспективным наблюдателям с вопросами о тех подробностях их столкновений с насилием, которые мы хотели бы выяснить. Предоставляя нашим информантам терминологический аппарат, мы нередко превращаем их в отменных хроникеров тех подробностей, которые в ином случае они бы упустили из виду.

Каждый из трех видов ситуационных свидетельств сочетается друг с другом – и дополняет друг друга не только методологически, но и содержательно. Все они раскрывают общую ситуационную динамику – собственно, этому и посвящена книга, которую вы держите в руках.

Сравнение ситуаций между разными типами насилия

Для разработки теории механизмов насилия требуется еще один прием: нам необходимо действовать поверх границ разных исследовательских специализаций, а не замыкаться в них. В центре такого подхода лежит сравнение различных видов насилия в пределах общего теоретического каркаса. Но не является ли это «сравнением яблок с апельсинами» или в лучшем случае банальной таксономизацией? На этот вопрос невозможно дать априорный ответ. При ближайшем рассмотрении обнаруживается, что насилие представляет собой совокупность процессов, которые всецело вытекают из общей ситуационной характеристики насильственных столкновений.

Я бы сформулировал эту мысль окольным путем: насилие представляет собой набор траекторий, позволяющих действовать в обход напряженности и страха, возникающих во время конфронтаций (confrontational tension and fear). Несмотря на все свое бахвальство даже в тех ситуациях, когда ярость кажется неконтролируемой, мы испытываем напряжение, а зачастую и страх перед непосредственной угрозой насилия – включая и то насилие, которое исходит от нас самих. Именно эта эмоциональная динамика и определяет, что мы станем делать, если насильственное столкновение в самом деле разразится. Произойдет ли это в действительности, зависит от ряда условий или переломных моментов, которые задают напряженности и страху определенные направления, реорганизуя эмоции в виде процесса взаимодействия, в который вовлечены все присутствующие: противники, зрители и даже, на первый взгляд, безучастные посторонние лица.

Откуда нам все это известно? Данный теоретический постулат сложился благодаря накоплению информации о различных насильственных ситуациях. Первый прорыв свершился благодаря изучению военных действий. Страх, беспорядочная стрельба, «дружественный огонь» по солдатам со своей стороны, оцепенение – именно такие особенности отмечали офицеры, анализировавшие поведение бойцов на линии фронта, начиная с французского военного XIX века Ардана дю Пика, который анкетировал боевых командиров. Еще ближе от непосредственных боевых действий находился Сэмюэл Лайман Этвуд Маршалл, который интервьюировал солдат сразу после сражений Второй мировой войны. В 1970‑х годах картина поведения людей в бою была систематизирована в исторических реконструкциях Кигана и других исследователей, а к 1990‑м годам военный психолог Дейв Гроссман создал общую теорию сражения, в основе которой лежит управление страхом. Еще более выраженный паттерн чередования боязливого и агрессивного поведения прослеживается в снятых в 1960‑х годах этнографических фильмах, посвященных насильственным столкновениям между племенными обществами. Сравнение различных видов военного насилия приводит к следующей теоретической гипотезе: различия в эффективности действий армий зависят от того, какой тип организации используется для контроля над страхом среди их личного состава. Обобщая эту мысль, можно утверждать, что все типы насилия укладываются в небольшое количество моделей, позволяющих обходить барьер напряженности и страха, который возникает всякий раз, когда мы вступаем в антагонистическую конфронтацию.

Кроме того, военная модель подходит для объяснения насилия, совершаемого полицейскими во время задержаний и при обращении с заключенными. Конфронтации с участием полиции и военных приводят к чрезмерной жестокости одним и тем же путем – через последовательность эмоциональных событий, которую мы именуем наступательной паникой (forward panic) – она будет рассмотрена в главе 3. Насилие, совершаемое толпой, или массовые беспорядки в некоторых своих основных механизмах также напоминают насилие во время войны. На протяжении значительной части времени конфронтация в основном сводится к бахвальству и жестикуляции, не приводя к реальному ущербу. Роковой момент наступает, когда солидарность одной из сторон внезапно дает трещины, распространяющиеся на открытом пространстве, где присутствуют небольшие группы, в результате чего численное превосходство одной из сторон позволяет изолировать и избить одного-двух человек со стороны противника, отделившихся от своих товарищей. При рассмотрении в фактических деталях все перечисленные формы насилия выглядят крайне уродливо – несоответствие между их идеализированным представлением о себе и реалиями чрезмерной жесткости, по сути дела, представляет собой еще одну их общую ситуационную особенность.

Все эти различные формы насилия представляют собой подтипы одной из основных траекторий обхода конфронтационной напряженности и страха – поиска слабой жертвы для нападения. Более сложным для непосредственного изучения сторонними наблюдателями является домашнее насилие. Соответствующие записи практически отсутствуют, так что в данном случае приходится опираться на реконструкции событий при помощи интервью, ограниченных тем обстоятельством, что в основном они сводятся к сообщениям лишь одного их участника. Тем не менее, обработав большой массив свидетельств, я пришел к выводу, что основные формы домашнего насилия напоминают те типы ситуаций с участием военных и полицейских, которые можно подвести под общую рубрику «нападение на слабого». Самая неприглядная версия этого сценария имеет место, когда конфронтационная напряженность нарастает, а затем внезапно спадает, в результате чего противник, который поначалу казался угрожающим или приводящим в смятение, оказывается беспомощным, и это приводит к тому, что страх и напряженность другого участника конфронтации резко трансформируются в яростную атаку. Кроме того, имеются более институционализированные формы нападения на слабых – речь идет о воспроизводящихся паттернах, где одна или обе стороны привычно разыгрывают роли сильного и слабого в ситуационном драматическом действе. К таким формам относятся травля, а также разнообразные действия специалистов по насильственным преступлениям, мастеров уличных ограблений и разбойных нападений, которые довели до совершенства свои навыки поиска подходящих жертв в подходящих ситуациях: успех их действий зависит от умения извлечь выгоду из конфронтационной напряженности как таковой. Таким образом, сравнение непохожих друг на друга форм насилия позволяет выявить схожие механизмы эмоционального взаимодействия.

Еще одна большая группа ситуаций предполагает совершенно иную траекторию обхода ситуационной напряженности и страха: вместо поиска слабой жертвы эмоциональное внимание концентрируется на зрителях, перед которыми разворачивается насильственное столкновение. Данные столкновения резко отличаются от нападения на ситуационно слабую жертву, поскольку их участники гораздо больше обращают внимание на свою аудиторию, чем друг на друга (в главе 6 будут приведены свидетельства того, что позиция публики оказывает здесь решающее влияние на то, будет ли вообще происходить насилие и в каком объеме). Как правило, для таких столкновений характерны стилизованный и ограниченный характер, хотя происходящее в этих границах может быть достаточно кровавым или даже смертельным. В одном из основных подобных сценариев насилие принимает такую форму социальной организации, как честный бой, участвовать в котором может ограниченный круг противников, подобранных надлежащим образом. Социальные структуры, которые создают подходящие условия для таких поединков и осуществляют контроль над ними, и здесь становятся лучше всего заметны при сравнении разноплановых ситуаций. К ним относятся драки один на один, которые можно наблюдать на улицах или в местах развлечений; драки как форма разгульного веселья; потасовки и насилие понарошку как обычная форма поведения детей; дуэли; боевые искусства и другие практики школ единоборств; спортивное насилие, совершаемое как участниками соревнований, так и болельщиками. В отличие от упомянутых выше подлинно омерзительных разновидностей насилия, которые зависят от возможности обнаружить ситуационно слабую жертву, данный набор ситуаций можно рассматривать как насилие ради забавы и защиты чести. Тем не менее, вглядываясь в микрореалии подобных поединков, выясняется, что и они точно так же формируются конфронтационной напряженностью и страхом, причем их участники все так же по большей части используют насилие неумело, а то, что им удается сделать, зависит от того, насколько они настроены на аудиторию, которая обеспечивает им эмоциональное доминирование над противником.

Мифы о драках

Наиболее распространенная траектория обхода конфронтационной напряженности и страха очень коротка и не ведет к каким-либо дальнейшим действиям: люди не выходят за рамки эмоциональных трений, возникающих в противостоянии, ограничиваясь бахвальством или поиском способов отступить – с сохранением лица, но порой и унизительных. А если насилие все-таки вспыхивает, то оно, как правило, осуществляется неумело, поскольку напряженность и страх сохраняются и во время насильственных действий.

Одна из причин того, почему реальное насилие выглядит настолько безобразно, заключается в том, что мы находимся под слишком большим влиянием мифологизированного насилия. То непосредственное зрелище насилия, которое разворачивается у нас на глазах в кино и по телевидению, заставляет нас полагать, что именно так и выглядит настоящее насилие. Стилистика современного кино, приковывающая внимание зрителей кровавыми ранами и брутальной агрессивностью, может вызвать у многих представление, будто это развлекательное насилие, как ни крути, слишком уж реалистично. В действительности дело обстоит совершенно не так. Конвенциональные способы изображения насилия почти всегда упускают его важнейшие механизмы – а именно то, что насилие начинается с конфронтационной напряженности и страха, основную часть насильственных инцидентов занимает бахвальство, а обстоятельства, позволяющие преодолеть напряженность, приводят к такому насилию, которое оказывается скорее чем-то уродливым, нежели зрелищным. Развлекательные СМИ выступают не единственным источником всеобъемлющего искажения реалий насильственных столкновений – превращению насилия в некую современную мифологию способствуют речевые конвенции, связанные с хвастовством, угрозами и рассказыванием историй о поединках, свидетелями которых мы были.

В особенности глупым является миф о том, что драки представляют собой нечто провоцирующее подражание, распространяясь наподобие вируса. Именно на этом основаны сюжеты старых кинокомедий и мелодрам: один человек бьет кулаком другого в переполненном баре или ресторане, официант опрокидывает поднос, приводя в ярость другого посетителя, и в следующих кадрах уже все вокруг дерутся друг с другом. Нет никаких сомнений в том, что в реальной жизни такие драки всех против всех никогда не случались по-настоящему. Типичная реакция прохожих, когда в людном месте начинается драка, заключается в том, чтобы отойти на безопасное расстояние и наблюдать за происходящим. Если толпа людей состоит из благовоспитанных представителей среднего класса, то они реагируют на увиденное с большей тревогой или ужасом, отступая как можно дальше, но не демонстрируя паники в открытую. Я и сам был свидетелем этого как-то раз, когда двое бездомных устроили потасовку на тротуаре у театра в центре города, а зрители тем временем находились на улице во время антракта. Потасовка была недолгой и сопровождалась обычными для таких случаев враждебным мычанием и жестикуляцией, а хорошо одетые представители среднего класса, затаив тревогу, предпочитали держаться на расстоянии. Во время необузданных инцидентов с участием представителей рабочего класса или молодежи толпа, как правило, освобождает место, где могут драться несколько человек, а иногда подбадривает дерущихся и выкрикивает им слова поддержки с безопасного расстояния. Но если главные участники драки слишком разъярены, то зрители, как правило, не только помалкивают, но и шарахаются от происходящего⁹. Тем более все сказанное характерно для драк, вспыхивающих на открытых пространствах с небольшим количеством людей: прохожие держатся на расстоянии от дерущихся.

Таким образом, невозможно обнаружить присутствие некоего вируса воинственности, провоцирующего войну всех против всех. Нельзя утверждать, что люди постоянно находятся на волосок от проявления агрессии и готовы сорваться с места при малейших способствующих этому обстоятельствах. Если судить по наиболее распространенным свидетельствам, то образ человека, представленный Гоббсом, эмпирически неверен. Драки – а по сути, и вообще большинство открытых проявлений конфликта – в наиболее типичном случае вызывают страх или по меньшей мере настороженность.

Исключением из общей ситуации, подразумевающей, что насилие не передается «вирусным» путем, составляют случаи, когда в толпе уже произошло разделение на антагонистические групповые идентичности. Если драка начинается между представителями противоборствующих групп, то к ним могут присоединяться их товарищи и размах столкновения увеличится. Именно так выглядит один из типичных сценариев перехода к насильственным действиям толп враждующих футбольных болельщиков (так называемых футбольных хулиганов, в особенности британских)¹⁰. Такая же ситуация провоцирует межэтническое насилие и другие проявления феномена, который Чарльз Тилли [Tilly 2003] называет «активацией границ» коллективных идентичностей. Но и это не является пресловутой войной всех против всех: ситуации, не слишком уместно именуемые «массовыми драками» (free-for-all), сторонним наблюдателям могут показаться хаотичными и неструктурированными, хотя в действительности им присуща достаточно сильная организованность. Именно этот момент позволяет отдельным лицам преодолевать всепроникающий страх, который удерживает большинство людей от участия в драках, и если бы драки не обладали основательной социальной организацией, массовое участие в них было бы невозможным.

Но даже в этих случаях не следует опрометчиво допускать, будто любые конфронтации между людьми, принадлежащими к враждебным группам, приводят к массовому участию в них. Оказавшиеся в чужом городе футбольные хулиганы, сталкиваясь с болельщиками местной команды, могут выкрикивать оскорбления, угрожать и даже вступать в небольшие стычки, выбегая навстречу противнику, а затем возвращаясь назад под прикрытие своих, но во многих случаях дело не превращается в полномасштабный «замес». Каталитический момент наступает не всегда: участники конфронтации с обеих сторон нередко довольствуются поиском отговорок, что в особенности характерно для случаев, когда одна из сторон находится в меньшинстве или даже когда численность противников равна, – мы с вами еще когда-нибудь расквитаемся, полагают в таких ситуациях их участники. У таких групп имеются устойчивые обычаи и предания, и этим мини-конфронтациям принадлежит в них значительное место: подобные ситуации любят обсуждать, вокруг них строятся ритуалы разговоров во время посиделок с выпивкой, когда участники группы переосмысливают события последних часов или дней, – противостояние при этом часто разрастается до размеров настоящей битвы или воспринимается как признак трусости другой стороны, которая не смогла продемонстрировать собственную крутизну и отступила (см. [King 2001], а также личное общение автора с Эриком Даннингом, март 2001 года). Группы, которые так или иначе участвуют в драках, выстраивают вокруг себя мифологию, преувеличивая количество таких инцидентов и собственные достижения в них, а одновременно преуменьшают собственную склонность уклоняться от большинства драк.

Еще одним очевидным исключением из «неконтагиозности» драк являются групповые дружеские поединки наподобие подушечных боев или бросания едой. Подушечные бои, происходящие по какому-нибудь радостному поводу (например, когда дети ночуют у кого-то в гостях), обычно разворачиваются по принципу «все против всех», что способствует атмосфере бурного веселья и усиливает ее, подразумевая крайнюю необычность этой ситуации, оформленной в виде исключительно удачной шутки. То обстоятельство, что в подушечном бою участвует много сторон, в значительной мере расширяет участие в действе, вовлекая всех в коллективное веселье. В этом смысле дружеские подушечные бои напоминают новогодние праздники или другие карнавальные мероприятия, когда можно беспорядочно бросаться серпантином в других людей и взрывать хлопушки. Точно так же поступают люди, которые в шутку обрызгивают друг друга водой в бассейне – по моим наблюдениям, это происходит в первые моменты после того, как компания знакомых заходит в воду, то есть вступает в пространство веселья. Тем не менее, если подобные действа приобретают совершенно грубую форму, они переходят в двухсторонний паттерн конфронтации. Например, во время подушечных боев, которые устраиваются в качестве развлечения в тюремных камерах, в наволочки часто заворачиваются книги или другие твердые предметы, в результате чего происходит эскалация: действо превращается в нападение на самую слабую жертву, которую легче всего сломить [O’Donnell, Edgar 1998a: 271]. Если обратиться к бросанию едой, то в тех случаях, когда это происходит в специальных местах типа столовых¹¹, люди разбрасывают пищу более или менее беспорядочно, не обращая внимания на то, на кого она попадет, – как правило, еда летит в направлении людей, сидящих на дальних стульях, а еще лучше – за дальними столами. В таких условиях бросание едой превращается в спонтанный способ развлечься, а заодно и оказывается формой мятежа против власти в тотальных институтах¹². Кроме того, бросание едой можно наблюдать в американских средних школах, где этим занимаются во время обеда компании учеников, пользующихся популярностью среди товарищей. Однако в данном случае это не столько «массовая драка», сколько (гораздо чаще) одна из разновидностей флирта между юношами и девушками или дружеской игры с участием тех же самых учеников, которые делятся едой друг с другом в знак близкого характера своих отношений (см.: [Milner 2004: ch. 3]). Подведем небольшой итог: если мы наблюдаем драку по принципу «все против всех», то можно быть вполне уверенным, что это всего лишь игровое насилие, а не нечто серьезное; эмоциональная тональность в таких случаях не представляет собой сочетание конфронтационной напряженности и страха – каждый участник может понять, когда они присутствуют или отсутствуют.

Второй миф заключается в том, что драки занимают продолжительное время. В голливудских фильмах (не говоря уже о гонконгских картинах про кунг-фу и подобных приключенческих боевиках, снимаемых по всему миру) как рукопашные схватки, так и перестрелки длятся довольно долго. Их участники демонстрируют выносливость: они принимают на себя множество ударов, а затем дают сдачи, ломают столы, сносят полки с бутылками, отскакивают от стен, падают с балконов, с лестниц и наклонных поверхностей, на полном ходу запрыгивают в машины и другие средства передвижения и выскакивают из них. В эпизодах со стрельбой герои таких фильмов зачастую агрессивно преследуют соперника, совершают перебежки от одного укрытия к другому, иногда залихватски обходят противника – но ни в коем случае не отступают; злодеи, со своей стороны, возвращаются на сцену вновь и вновь – когда коварно и настороженно, а когда и с отъявленной дерзостью и ожесточением. В одном из эпизодов фильма «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега» (1981) главный герой обменивается ударами с мускулистым негодяем в течение четырех минут, затем без промедления вскакивает на лошадь и в следующей сцене боевого экшена, продолжающейся восемь с половиной минут, преследует ускоряющийся грузовик и запрыгивает в него. На протяжении этих эпизодов Индиана Джонс убивает или «вырубает» пятнадцать противников, а заодно и еще семерых посторонних лиц, не участвующих в драках. Разумеется, художественное и реальное время – это разные вещи, но в большинстве кинофильмов и драматических постановок реальное время сжимается, чтобы скрыть скучные и рутинные моменты обыденной жизни, тогда как время боевых сцен увеличивается многократно. Данной иллюзии еще больше способствуют бои, инсценируемые ради развлечения. Боксерские поединки, как правило, организуются в виде последовательности трехминутных раундов, при этом максимальная продолжительность боя составляет от 30 до 45 минут (хотя в XIX веке боксерские матчи порой шли гораздо дольше). Однако для таких соревнований устанавливается намеренный контроль при помощи социальных и материальных «подпорок» и ограничителей, в результате чего в ходе большинства матчей более или менее непрерывный поединок длится на протяжении многих минут. Но даже в этом случае рефери обычно приходится понуждать боксеров прекратить тянуть время или блокировать друг друга в клинче – для того чтобы поединок продолжался, требуется постоянное социальное давление. Подобные поединки являются совершенно искусственной конструкцией, которая оказывается увлекательным зрелищем именно потому, что оно крайне оторвано от привычной реальности. Что же касается серьезных стычек один на один или малыми группами, то в действительности они по большей части происходят исключительно быстро. Если вынести за скобки их предварительную и заключительную стадии, когда стороны оскорбляют друг друга, шумят и жестикулируют, и обратиться непосредственно к насильственным действиям, то они зачастую оказываются примечательно краткими. Например, реальная перестрелка у корраля O-Кей в Тумстоуне (штат Аризона) в 1881 году заняла менее тридцати секунд (см. перепечатки публикаций в газете Tombstone Epitaph, октябрь 1881 года), тогда как в киноверсии 1957 года она занимает целых семь минут¹³. Преступления с применением огнестрельного оружия почти никогда не предстают в виде перестрелки вооруженных противников, открывающих огонь друг в друга. Подавляющее большинство убийств и нападений с применением смертоносного оружия происходит в виде непродолжительной атаки одного или нескольких вооруженных лиц на безоружного человека. Начиная со второй половины ХX века огнестрельное оружие часто используется в разборках уличных банд, в борьбе за территорию между наркоторговцами или в ходе репутационных конфронтаций наподобие тех, что происходят в местах с высокими рисками насилия, таких как расовые гетто в центрах американских городов. Однако соответствующие ситуации обычно представляют собой не перестрелки, а очень короткие эпизоды, в которых огонь открывает, как правило, только одна из сторон.

Кулачные драки тоже чаще всего непродолжительны. Во многих потасовках в барах и уличных драках наносится всего один удар – согласно распространенной легенде, в таких поединках обычно побеждает тот, кто наносит первый удар. Почему должно происходить именно так? Рассмотрим альтернативные варианты. Поединок двух относительно равных противников гипотетически может продолжаться некоторое время. Однако потасовка, в которой обе стороны равны, скорее всего, не принесет удовлетворения, когда, как это обычно и бывает, ни один из ее участников не причиняет другому большого вреда либо не происходит ничего такого, что можно было бы считать решающим ударом, обеспечивающим одной из сторон превосходство. В таких ситуациях соперники довольствуются демонстрацией готовности к драке, а затем фактически пресекают инцидент, фактически сводя поединок к жестикуляции и обзывательствам. Кроме того, часто случается, что один из участников драки наносит травму самому себе (например, ломает руку при нанесении удара)¹⁴. Подобные повреждения обычно рассматриваются как справедливое основание для прекращения драки. Таким образом, ключевой вопрос заключается в том, в какой момент поединок может считаться оконченным. Когда в подобных стычках участвуют обычные люди, они отнюдь не стремятся к продолжительным, затяжным и завершающимся нокдауном соперника схваткам наподобие голливудских фильмов или боксерских поединков – их устроит и драка, представляющая собой короткий драматичный эпизод, когда реальное время схватки сведено к минимуму. В этот момент такие соперники готовы нанести друг другу ранение или сами понести травму, а затем использовать это в качестве предлога прекратить драку – по меньшей мере на какое-то время. Поединок подобного рода может выступать одним из эпизодов в серии насильственных конфронтаций: например, короткая драка в баре способна привести к тому, что один из ее участников выйдет, раздобудет «пушку» и вернется, чтобы застрелить того, кто вышел победителем в первой схватке. Но здесь перед нами, как правило, два коротких эпизода микроконфронтации. Ярость и ощущение вовлеченности в конфликт в таких случаях не обладают тем же масштабом, что и предельные возможности его участников действительно совершить насилие.

Драки с использованием ножей и другого колюще-режущего оружия также, как правило, непродолжительны. В основном они представляют собой ситуации, когда участники выхватывают ножи, демонстрируя их друг другу, но в итоге сводят конфронтацию к противостоянию без боя, а если в таких драках наносятся серьезные травмы, то это происходит в результате одного быстрого удара, после чего поединок считается законченным. Таким образом, еще один базовый сюжет развлекательных легенд, относящийся к более раннему историческому периоду, – продолжительный поединок на мечах с той его хореографией, которую можно наблюдать в кино и театре, – скорее всего, по большей части представляет собой миф. В Европе раннего Нового времени при описании ситуаций, когда одному человеку действительно случалось убить другого или нанести ему серьезные увечья (в итоге такие инциденты, вероятно, не оставались без внимания властей), обычно упоминаются засады или групповые нападения на одного человека [Spierenburg 1994]. Все это можно рассматривать в качестве аналога драки в баре, исход которой решает один удар, застающий противника врасплох.

Между тем существует и две важные группы исключений из общих формулировок. Ценность таких исключений состоит в том, что они позволяют уточнять гипотезу. Если поединки один на один или с участием малых групп продолжаются больше нескольких мгновений, то это, как правило, происходит в силу двух причин: а) поединок предельно обставлен определенными условиями, в связи с чем он не является действительно «серьезным», либо же явно присутствует понимание мер предосторожности, ограничивающих схватку; b) второй тип исключений описывается формулировкой «бить лежачего» (в качестве жертвы здесь вполне могут выступать не только мужчины, но и женщины или дети), когда, по сути, происходит не настоящий бой, а расправа или кара.

Типичные исключения типа (а) обладают структурой боксерского поединка, а точнее, спарринг-тренировки перед таким поединком. Европейские аристократы XVII–XVIII веков проводили много времени, обучаясь фехтованию, а студенты немецких университетов XIX века состояли в дуэльных братствах – устраиваемые ими боевые соревнования заканчивались не столько чьей-то победой, сколько шрамами на лице, выступавшими признаком чести. Подобные контролируемые разновидности поединков могли длиться до пятнадцати минут [Твен 2012: 240–242], при этом в них не только, как правило, ограничивался масштаб травматизма, но и приглушался конфронтационный настрой. Иными словами, мы имеем дело не с ожесточенным столкновением, а с разновидностью проявления солидарности вообще.

Насколько узким является это исключение, становится очевидно, если сравнить тренировки дуэльных навыков с самими дуэлями (подробнее к этой теме мы обратимся в главе 6). Дуэли на пистолетах по большей части представляли собой в буквальном смысле поединки с одним выстрелом, то есть предполагалось, что каждый участник выстрелит всего один раз. Момент опасности был реальным, но кратким: если оба дуэлянта оставались в живых, вопросы чести можно было считать урегулированными. Дуэли имели ту же самую структуру, что и современные драки: собственно насилию – как правило, очень короткому, занимающему всего несколько секунд, – предшествовал момент нагнетания напряженности, когда стороны совершали ритуальный обмен оскорблениями, а завершение дуэли происходило по взаимному согласию – такой исход конфликта либо определялся явной традицией, либо подразумевался.

Та же самая модель обнаруживается в Японии в эпоху Токугава (XVII–XVIII века). От идеального самурая ожидалось, что он станет защищать свою честь в смертельной схватке и может проявить особую вспыльчивость при оскорблении в общественном месте (см. [Ikegami 1995], личное общение). Самураи действительно из кожи вон лезли, чтобы с чрезвычайной легкостью наносить оскорбления, поскольку даже случайное постукивание ножнами меча на ходу воспринималось как вызов. Один из побочных эффектов этого – хотя, возможно, это был как раз главный эффект, выступавший мотивом для данной практики, – заключался в том, что самураи расхаживали, стиснув ножны своих мечей с обеих сторон – носить два меча было признаком и привилегией их статуса. Из-за этого самураи были постоянно сконцентрированы на том, чтобы поддерживать собственную социальную идентичность бойцов, хотя подобные меры в большинстве случаев как раз предотвращали вспышки гнева. Но если поединок между ними все же начинался, то это происходило прямо на месте конфликта – без характерного для европейских дуэлей специального аппарата, предполагавшего вызов, присутствие секундантов и предварительное назначение встречи. Поэтому вместо того, чтобы предаваться реальным поединкам, самураи, как правило, пребывали в неизменном состоянии ожидания угрозы и жеста в их сторону. Согласно профессиональным поверьям наставников боя на мечах, смертельные поединки должны были продолжаться очень короткое время и предполагать внезапный решающий удар; на практике большинство участников поединков, вероятно, не доводили дело до подобного конца, хотя идеология, вероятно, обосновывала краткость реальных поединков. Самураи проводили неизмеримо больше времени в специальных школах, тренируя боевые навыки в контролируемых условиях, исключавших как травмы, так и проявления гнева. В таких школах действительно присутствовала тенденция к формальной отработке движений, направленных на воображаемого противника, наподобие техник ката, к которым в значительной степени сводятся занятия боевыми искусствами в школах карате.

Самый известный случай, когда самурай отомстил за оскорбление, произошел в 1702 году и вошел в историю под названием «47 ронинов». Все началось с того, что один самурай нанес оскорбление, связанное с вопросами этикета, другому очень высокопоставленному самураю во дворце сегуна, после чего тот выхватил меч и ранил обидчика, но был быстро обезоружен присутствовавшими там людьми. Это не была дуэль, поскольку обидчик не достал оружия, а результат столкновения был не слишком убедительным, поскольку этот человек не был убит. По всей видимости, инцидент был очень коротким и ограничился несколькими порезами. Нападавший был обвинен в том, что достал меч во дворце, после чего от него требовалось совершить сэппуку. Однако в дальнейшем 47 ронинов (вассалы самурая) отомстили за смерть своего господина, хотя это опять-таки произошло не в виде дуэли – они совершили военное нападение на дом обидчика, убив нескольких охранников и самого их хозяина-самурая, который не смог защитить себя. При этом во время нападения ни один из 47 ронинов не был убит, что свидетельствует об их подавляющем преимуществе – типичная картина при групповом нападении большими силами на более слабого противника. Но даже последствия этого инцидента не соответствовали героическому кодексу. Суд постановил, что месть за поруганную честь в данном случае не может быть оправданием, однако 47 ронинам было разрешено совершить сэппуку, что считалось почетным способом умереть. В идеальном варианте это действие предполагает, что самурай в позе сидя коротким ножом вскрывает себе живот, чтобы из него вывалились кишки, после чего его агонию прерывает другой, стоящий за спиной самурая человек, который отрубает ему голову. В действительности же 47 ронинов совершили «сэппуку веером»: вместо ножа у них в руках был веер, которым они символически «разрезали» себе животы, после чего были обезглавлены [Ikegami 1995]. Фактически это была смертная казнь через отрубание головы, смягченная формальностями ритуального убийства – именно так случившееся было преподнесено публике и принято ею. Японские самурайские фильмы, продолжающие более ранний жанр рассказов о самураях, точно так же основаны на мифах, как и голливудские вестерны¹⁵.

Еще одна разновидность паттерна продолжительных поединков с защитными механизмами для их участников обнаруживается при анализе детских драк. Потасовки между детьми представляют собой самую распространенную форму насилия в семье, которая встречается гораздо чаще, чем насилие между супругами или жестокое обращение с детьми (см. главу 4). Однако дети в таких драках редко получают травмы – отчасти потому, что способность детей, в особенности маленьких, причинять вред друг другу в подобных инцидентах очень ограниченна. Что еще более важно, дети сами выбирают подходящие моменты для таких стычек – как правило, когда рядом находятся родители или воспитатели, чтобы в том случае, если драка примет серьезный оборот, можно было позвать на помощь и прекратить ее. Вот пример из собственных этнографических заметок автора:

Сомервиль, Массачусетс. Декабрь 1994 года. Семья из рабочего квартала садится в машину воскресным утром. Отец сидит за рулем, прогревая машину; два мальчика (примерно восьми и десяти лет) играют позади машины (в проходе между домами, где она припаркована) с маленькой девочкой (примерно три или четыре года); мать (женщина около тридцати лет) выходит из дома последней. Девочка занимает заднее сиденье с левой стороны четырехдверной машины; младший мальчик ударяет ее дверью, она начинает плакать, после чего старший мальчик бьет брата со словами «Смотри, что ты наделал!». Именно в этот момент из дома выходит мать, но отец игнорирует ее появление. Мать в спешке пытается заставить мальчиков сесть в машину. Они вырываются, перемещаются за машину и начинают бегать кругами и кидаться друг на друга. Старший мальчик садится на багажник, в руках у него какой-то прохладительный напиток, который проливается на землю из‑за младшего брата. Старший сильно его бьет, младший начинает плакать. В ситуацию вмешивается мать: она грозит старшему мальчику, но тот убегает от нее. Тогда она поворачивается и сажает младшего мальчика в машину на заднее сиденье с левой стороны. Тут подходит старший мальчик и пытается вытащить брата из машины: «Это мое место!» Отец поворачивается с переднего сиденья и нерешительно пытается оттащить одного из мальчиков. Мать, которая поначалу торопилась, но вела себя довольно тихо, переходит на крик и вытаскивает старшего мальчика из машины. Теперь тот обращается к отцу, утверждая, что забыл какую-то вещь в доме, и отправляется туда. Затем мать требует, чтобы младший мальчик пересел на другую сторону машины; он сопротивляется, мать в итоге вытаскивает его и заставляет пересесть, отрицая, что во всем виноват его старший брат. Старший мальчик возвращается, после чего в той же последовательности, но не так долго происходит борьба за заднее сиденье; в конце концов все усаживаются в машину (старший мальчик – слева сзади) и уезжают.

В этом смысле дети ведут себя точно так же, как и взрослые, за тем исключением, что у последних имеются наработанные способы прекращать драки своими силами, тогда как дети полагаются на других людей¹⁶. Аналогичным образом, драки в школах обычно начинаются в присутствии учителя либо в том месте, где учитель, скорее всего, быстро появится, чтобы прекратить драку; в тюрьмах большинство драк происходит в присутствии охранников [Edgar, O’Donnell 1998]. Именно так выглядит механизм, благодаря которому драки не длятся долго.

К исключению (b) относятся случаи более продолжительного насилия, которое может иметь место в ситуациях, когда силы обеих сторон принципиально неравны – например, когда несколько человек долго избивают оставшегося в одиночестве противника или когда сильный бьет более слабого. Данное исключение подразумевает следующий вывод: поддерживать на протяжении очень долгого времени сложно не само насилие, а именно состояние боевой конфронтации – напряженность схватки один на один или между небольшими группами, равными по силам, когда на один удар или выстрел отвечают другим. Но если один из соперников повалит другого навзничь или поставит в незащищенное положение, эта напряженность будет снята и насилие может продолжаться.

Реальные поединки, как правило, непродолжительны, а у их участников, похоже, нет достаточного объема мотиваций, вовлекающих их в длительную жестокую схватку с другим человеком. Драки получаются короткими, потому что их участники хорошо умеют обнаруживать моменты, где можно остановиться, считая их уместными с точки зрения драматургии происходящего. Драки могут длиться и дольше, но так происходит в случаях, когда они намеренно инсценируются как нечто несерьезное, не представляющее собой фрагмент реального мира. Эпизоды насилия могут быть более продолжительными и затяжными, если они находятся под контролем, ограничиваются в части как вероятности получения травм, так и атмосферы враждебности – именно поэтому тренировочные поединки намного продолжительнее реальных. И даже яростные драки, как правило, происходят в местах, где соперников можно разнять.

Еще один миф индустрии развлечений – улыбающийся и шутящий убийца или «плохой парень». На деле убийцы, грабители или участники драк крайне редко находятся в хорошем веселом настроении или хотя бы демонстрируют сардоническое остроумие¹⁷. Образ смеющегося злодея очень хорошо воспринимается публикой именно благодаря своей нереалистичности: в нем содержится закодированное сообщение о том, что действия негодяя не имеют отношения к действительности – они ограничены структурой развлекательного жанра. Вот почему образ жизнерадостного злодея является излюбленным стереотипом в мультфильмах и комических/фантастических мелодрамах, вносящим именно этот комический оттенок в, казалось бы, серьезный драматический сюжет. Зрителю этот образ позволяет настроиться на восприятие развлекательного произведения, а не испытать ужас, как это произошло бы в случае с реальным насилием. Повторим, что развлекательным жанрам удается изображать насилие таким образом, что при этом скрывается его ключевая особенность – напряженность и страх конфронтации.

Насильственные ситуации формируются эмоциональным полем напряженности и страха

Задачей этой книги является построение общей теории насилия как ситуационного процесса. Насильственные ситуации формируются эмоциональным полем напряженности и страха. Для того чтобы любой акт насилия успешно состоялся, требуется преодолеть эти напряженность и страх. Одним из способов осуществить это является превращение эмоциональной напряженности в эмоциональную энергию (ЭЭ) – обычно такое превращение происходит у одной из сторон противостояния в ущерб другой. Питательной средой успешно реализованного насилия является конфронтационная напряженность/страх, когда одна сторона – доминант – завладевает эмоциональным ритмом, захватывающим другую сторону – жертву. Однако сделать это способны лишь немногие люди. Описанная ситуация представляет собой структурную особенность ситуационных полей, а не некое свойство отдельных индивидов.

Как утверждалось в моей предыдущей книге «Цепи ритуалов взаимодействия» [Collins 2004], эмоциональная энергия представляет собой переменный результат вообще любых ситуаций взаимодействия, в большинстве из которых насилие отсутствует. ЭЭ варьируется в зависимости от того, в какой степени участников той или иной ситуации захватывают эмоции и телесные ритмы друг друга, а также от того, насколько они включены в общий фокус внимания. Когда все участники ситуации ощущают солидарность и интерсубъективность, возникает позитивный опыт. Такие успешные ритуалы взаимодействия оставляют у людей ощущения силы, уверенности и энтузиазма по отношению ко всему, чем занимается группа, – именно такие ощущения я и называю эмоциональной энергией. И наоборот, если взаимодействие не порождает вовлеченность (entrainment) определенных людей (либо если их подчиняют себе или дискриминируют другие), они теряют ЭЭ и остаются с ощущением подавленности, отсутствия инициативы и отстраненности от того, что волнует группу.

Сложность насильственных взаимодействий заключается в том, что они идут вразрез с нормальными ритуалами взаимодействия. Склонность к вовлечению в ритмы и эмоции друг друга означает, что в ситуациях, когда во взаимодействии преследуются противоположные намерения – такие случаи можно назвать антагонистическим взаимодействием, – люди испытывают всепроникающее ощущение напряженности. Собственно, это я и называю конфронтационной напряженностью, которая при повышенных масштабах интенсивности постепенно переходит в страх. Именно по этой причине осуществлять насилие непросто, его не удается творить просто так. К лицам, хорошо владеющим навыками насилия, относятся люди, которые обнаружили некий способ обходить конфронтационную напряженность/страх, обращая эмоциональную ситуацию на пользу себе и в ущерб противнику.

Именно особенности конкретных ситуаций предопределяют, какие разновидности насилия состоятся или не состоятся, когда и как это произойдет. Это означает, что нечто происходившее в прошлом, до того, как участники конфронтации оказались в этой ситуации, не является ключевым фактором, определяющим, состоится ли между ними схватка, каким образом они будут драться, если ситуация станет развиваться в данном направлении, а по сути, и то, кто будет победителем и какого рода ущерб будет нанесен.

Альтернативные теоретические подходы

Большинство существующих объяснений насилия относятся к категории объяснений предпосылок (background explanations): в них представлены факторы вне конкретной ситуации, которые приводят к наблюдаемому насилию и вызывают его. Некоторые фоновые условия (background conditions) могут быть необходимыми или по меньшей мере сильно предрасполагающими к насилию, но их, конечно же, недостаточно. Между тем ситуационные условия всегда необходимы, а иногда и достаточны, что придает насилию гораздо более внезапное качество, чем любой другой разновидности человеческого поведения. Как уже отмечалось, такие условия, как воздействие бедности, расовой дискриминации, семейной неустроенности, жестокого обращения и стресса, далеко не всегда предопределяют, состоится насилие или нет. То же самое справедливо и в отношении почтенной психологической гипотезы, согласно которой к агрессии приводит фрустрация, которая может как находиться далеко на заднем плане, так и быть вполне близкой.

Мое всестороннее возражение в адрес этой гипотезы заключается в следующем: подобные объяснения предполагают, что совершить насилие легко, как только для этого имеется мотивация. Микроситуационные свидетельства, напротив, демонстрируют, что насилие совершать трудно. Сколь бы ни был мотивирован человек, насилие не произойдет, если ситуация не развернется таким образом, что конфронтационная напряженность/страх будут преодолены. Конфликт – даже совершенно открыто выраженный – не тождествен насилию, и последний шаг отнюдь не делается автоматически. Это вполне относится к опустошенности, которая неожиданно появляется непосредственно в конкретной ситуации: эта опустошенность и конкретный человек, ставший ее причиной, способны вызвать ярость, но этого все равно недостаточно для того, чтобы перейти к насилию. Многие люди (а быть может, и большинство), испытывающие опустошенность, проглатывают свою ярость или дают ей выход при помощи пустых угроз и блефа.

Формирование многоуровневой теории, объединяющей фоновые и ситуационные условия, может показаться естественным шагом – и не исключено, что в конечном итоге именно так и следует поступить. Но прежде, чем сделать этот шаг, еще необходимо многое уяснить. Большинство теорий насилия, основанных на фоновых предпосылках, обращаются к криминальному насилию в узком смысле этого понятия. Однако существует множество видов насилия, которые совершенно точно нельзя объяснить с точки зрения фоновых условий. В качестве соответствующих примеров можно привести насилие, совершаемое той небольшой долей военных, которые демонстрируют эффективность в бою, а также участниками массовых беспорядков, полицейскими, спортсменами и болельщиками, дуэлянтами и другими представителями элиты, кутилами и публикой развлекательных мероприятий. Зачастую эти лица, совершающие насильственные действия, происходят совершенно не из той среды, которая якобы имеет решающее значение для криминального насилия. Кроме того, для указанных форм насилия характерны механизмы ситуационного возникновения, когда вполне очевидна эмоциональная динамика группы. Предпочтительной стратегией для этой книги является движение в русле ситуационного подхода так далеко, насколько это возможно. В дальнейшем, быть может, мы окажемся в точке, где получится начать ретроспективный анализ, включив в него некоторые фоновые условия – хотя я отнюдь не уверен, что это будет настолько уж важно, как обычно считается. В нашем случае более полезным может оказаться решение полностью изменить гештальт и сконцентрироваться на авансцене насильственных действий, исключив все остальное.

Ситуационный акцент характерен для теорий, где во главу угла положены благоприятные возможности и социальный контроль, и это, безусловно, движение в верном направлении. Такие теории преуменьшают значение фоновых мотивов и в целом допускают, что мотивы для насилия являются общераспространенными, либо же мотивы трансгрессивных действий могут внезапно возникать в той или иной ситуации. Наиболее известной версией подхода, в основе которого лежат благоприятные возможности, является теория повседневной деятельности [Cohen, Felson 1979; Felson 1994; Meier, Miethe 1993; Osgood et al. 1996], которая представляет собой теорию преступности как таковой – причем необязательно насильственной. Представим себе, что группа подростков угоняет автомобиль – в типичном случае причина, по которой они это делают, может заключаться попросту в том, что они нашли машину с оставленными в ней ключами. Однако при таких объяснениях, основанных на подходящих возможностях, нам придется преодолевать гораздо более широкую лакуну в тех случаях, когда преступление носит насильственный характер. Формула преступления выглядит следующим образом: для совершения преступления должно произойти совпадение во времени и пространстве наличия мотивированного исполнителя, доступной жертвы и отсутствия агентов социального контроля, которые могли бы сдержать преступление. В теории повседневной деятельности акцент делается на вариациях двух последних факторов, которые, как считается, и объясняют изменения масштабов преступности вне зависимости от любых трансформаций мотивирующих условий (наподобие уже упоминавшихся фоновых условий). Исследования в данном направлении продемонстрировали, что на масштабы виктимизации влияют преимущественно паттерны труда и разгульного времяпрепровождения (включая, например, нахождение на улице поздно вечером), наряду с демографической концентрацией определенных категорий лиц в определенных районах. Поскольку перед нами интерактивная модель с несколькими переменными, для объяснения изменений масштабов преступности не требуются какие-либо изменения в криминальной мотивации – более того, в особо сильной мотивации преступников нет необходимости, если для их действий имеются особо удачные возможности. Но, несмотря на то что данный подход является ситуационным, сам анализ в основном фокусируется на макроуровневых сопоставлениях – и в результате не удается как следует погрузиться в процесс, посредством которого происходит насилие. Неполнота теорий благоприятных возможностей заключается в том, что в них подразумевается легкость совершения насилия: если для него подворачивается возможность и рядом нет представителей власти, которые могли бы его предотвратить, насилие внезапно проявит себя автоматически. Но, повторим, насилие не является чем-то легким, а ситуационные паттерны начинающегося и потенциального насилия представляют собой барьер, который необходимо обойти. Иными словами, необходимость в выяснении микроситуационного механизма никуда не девается.

Аналогичные ограничения присутствуют и в теории поведения сотрудников правоохранительных органов Дональда Блэка [Black 1998]. В известной степени данная теория является рабочей, но работает она там, где присутствует объяснение того, каким образом происходит управление конфликтом уже после того, как он разразился. Варьирующиеся масштабы формального вмешательства представителей закона предопределяются воспроизводящимися трансситуационными особенностями социальной структуры – иерархической дистанцией между участниками конфликта и степенью их близости. Представление о том, что нравоучения по поводу насилия являются переменной, которую можно объяснить позициями в социальном пространстве участников ситуации и лиц, осуществляющих социальный контроль, является важным теоретическим шагом вперед. Однако рассматриваемая теория все равно исходит из допущения, что насилие – это нечто простое, фокусируясь на том, что происходит после того, как насилие уже вспыхнуло, на реакции на него со стороны социума. К примеру, нельзя не согласиться, что в значительной части насилие устроено по принципу «самообслуживания» (self-help), будучи эскалацией затяжных конфликтов между знающими друг друга людьми, так что сам близкий характер их отношений не способствует формальному вмешательству полиции и правовых институтов. Но и это насилие «самообслуживания» еще нуждается в ситуационном конструировании, ему по-прежнему необходимо преодолеть барьер конфронтационной напряженности и страха. Это нелегкая задача, поэтому «самообслуживание» в насилии встречается не так уж часто, как можно было бы ожидать, исходя из количества людей, у которых имеются мотивы для того, чтобы помочь самим себе в отношениях со своими локальными противниками (данный сюжет, к примеру, рассматривается в неопубликованном исследовании Роберта Эмерсона из Университета Калифорнии в Лос-Анджелесе, посвященном ссорам соседей по комнате).

Похожая проблема присутствует и в случае с теориями, которые объясняют насилие на том или ином макроуровне, включая осмысление насилия как сопротивления. Теории сопротивления рассматривают насилие в качестве локальной реакции на подчиненное положение в какой-либо крупномасштабной социальной структуре – как правило, речь идет о положении в классовой системе капиталистической экономики, которое иногда в еще более общем виде осмысляется в рамках структуры господства, включающей расу и гендер¹⁸. Но и здесь применим все тот же микротезис: теория сопротивления допускает, что совершить насилие легко – достаточно лишь наличия мотива. Но нет: насилие из соображений сопротивления осуществить столь же трудно, как и любой другой вид насилия. Когда такое насилие происходит – либо в ситуациях, когда насилие можно по меньшей мере правдоподобно интерпретировать в качестве сопротивления, поскольку оно совершается представителями низших классов или в расовом гетто, – оно также сопровождается определенной ситуационной динамикой и ограничениями. Иными словами, перед нами те же самые паттерны, что и в других случаях: немногочисленные «профессионалы» насилия черпают энергию из той части группы, которая не совершает насилия, требуют поддержки публики и извлекают выгоду за счет тех, кто проявляет эмоциональную слабость. При этом микроситуационные условия в гораздо большей степени благоприятствуют нападению на жертв внутри сообщества угнетенных, чем на их предполагаемых классовых угнетателей. Теория сопротивления зачастую принимает извращенную направленность: подобные интерпретации исходят от альтруистически настроенных сторонних наблюдателей, которые выворачиваются наизнанку, чтобы продемонстрировать симпатию к представителям социальных низов, но в то же время героизируют и оправдывают жестоких хищников, чьи насильственные действия в основном направлены на представителей их же собственной угнетенной группы.

И даже в тех случаях, когда насилие имеет наиболее выраженный характер сопротивления (в качестве примера можно привести восстания в гетто под лозунгами бунта против расовой несправедливости), оно почти всегда имеет локальный характер, а разрушения по большей части происходят в том же районе, где проживают участники таких событий. Одно дело – риторика восстания, совсем другое – реальное насилие: нападения носят локальный характер, поскольку ситуационно так действовать проще всего. Когда некая идеологически возбужденная группа вторгается в чужой район, это, скорее всего, является не вертикально ориентированным актом сопротивления всеобъемлющему социальному порядку, а горизонтальным нападением на какую-то другую этническую группу. Тем самым данные действия лишаются моральной легитимности – альтруистически настроенные наблюдатели происходящего из более статусных социальных классов уже не смогут рассматривать это как сопротивление.

Культурные интерпретации насилия почти всегда относятся к макротеориям – в них делается допущение, что объяснением (необходимым, а по смыслу и вполне достаточным) того, почему происходит насилие, выступает культура, которая имеет большой масштаб и охватывает множество ситуаций (wide-ranging, trans-situational culture). С точки зрения микроситуационного анализа здесь обнаруживается тот же самый изъян, что и в теориях сопротивления, даже если аргументация в культурных теориях строится в обратном порядке. В некоторых подобных теориях насилие рассматривается не как сопротивление, а как нечто навязанное сверху, как то, что дисциплинирует и сдерживает сопротивляющихся во имя поддержания культурного порядка. В частности, в качестве объяснения нападений на представителей меньшинств, женщин и прочих жертв предлагаются культура расизма, гомофобия или мачизм. У подобной интерпретации по меньшей мере имеются более сильные эмпирические основания, нежели у теорий сопротивления, поскольку лица, совершающие такие нападения, обычно сопровождают свои действия громкими заявлениями о своих предубеждениях, тогда как те, кто, предположительно, оказывает сопротивление, как правило, так не делают. Но слабым местом данной интерпретации оказывается неспособность пристально взглянуть на динамику микроситуаций, которые в подавляющем большинстве включают бахвальство и блеф, словесные оскорбления вместо реального насилия, хотя иногда (при наличии дополнительных условий) энергия бахвальства используется для перехода к реальному насилию. Не вполне понятно, являются ли оскорбительные выражения, используемые в таких ситуациях, основательно сложившимися убеждениями и глубинными мотивами для действия. Более подробно этот вопрос будет рассмотрен в главе 8 применительно к ритуальным оскорблениям, которые используют спортивные фанаты и футбольные хулиганы. Что касается расизма и гомофобии, то имеются микросоциологические свидетельства того, что они также являются ситуационно сконструированными. Обстоятельством, вводящим в заблуждение, является то, что грамматически данные понятия представляют собой существительные: мы овеществляем феномены, которые в действительности являются процессами, подверженными колебаниям и разворачивающимися во времени.

Аналогичная линия аргументации применима и к объяснениям «культуры насилия» в криминологии. Здесь мы имеем дело с более серьезными этнографическими обоснованиями, а навязывание политической интерпретации данных не столь заметно. Однако возможность наблюдать отдельные группы людей (например, молодых мужчин в бедных кварталах), которые положительно высказываются о насилии, не означает, что эти разговоры автоматически превращаются в насильственное поведение. Повторим: совершать насилие трудно, а не легко. Однако практически ни один культурный дискурс этого не признает: ни те, кто совершает насилие, ни группы, одобряющие насилие, ни его жертвы, ни альтруистичные или благонамеренные сторонние наблюдатели. Все считают, что совершать насилие легко, вне зависимости от того, выступает ли насилие предметом похвальбы, боятся ли насилия или надеются на его искоренение. В то же время микроситуационные реалии разговоров о насилии укладываются в ритуальные паттерны похвальбы и блефа, и эти ритуалы формируют идеологию, которая скрывает реальную природу насилия, заключающуюся в том, что его трудно осуществить, а большинство людей совершают насилие неумело, включая и тех, кто предается хвастовству и фанфаронству. Хотя культуры насилия действительно существуют в смысле особых сетей, в которых циркулируют подобные разговоры о насилии, однако необходимо преодолеть искушение верить им на слово.

Макрокультурные подходы к насилию теряют содержательность, когда приходят к концепции «символического насилия», которая не просто не помогает понять реальное насилие, а еще и вносит неясность в исследовательскую задачу. У физического насилия имеется отчетливый ядерный референт, который поддается изучению при помощи микроситуационных наблюдений. Но мы попадаем в совершенно иной концептуальный универсум, обращаясь к работам Пьера Бурдьё, где, к примеру, требования школьного образования трактуются как символическое насилие, а вся сфера символического обладания в целом предстает как «принуждение символическое, мягкое, незримое, неузнаваемое в качестве такового, принимаемое поневоле, но вместе с тем и по вольному выбору, принуждение доверием, обязательством, личной верностью, гостеприимством, дарением, долгом, признательностью, почтением… Символическое принуждение есть мягкая и скрытая форма, которую принимает насилие при невозможности открытого принуждения» [Бурдьё 2001: 250, 262]. Все эти утверждения суть не более чем риторический прием, способ придать драматический характер тезису, что успеваемость в школе, культурные вкусы и ритуальные практики являются частью некой самовоспроизводящейся структуры стратификации, моральную нелегитимность которой Бурдьё стремится внушить своей аудитории. Однако механизмы требований, предъявляемых школой, и механизмы культурной стратификации совершенно непохожи на механизмы конфронтаций с физическим насилием. Последние представляют собой микроситуационный процесс, в центре которого находятся такие эмоции, как страх, напряженность и наступательная паника, с мощным присутствием элементов непредвиденности; напротив, «символическое насилие» у Бурдьё является мягким, лишенным напряженности, неконфронтационным, в значительной степени повторяющимся и не имеющим ситуационных случайностей¹⁹.

Разумеется, у любого базового понятия имеются собственные пограничные области. Вряд ли стоит настаивать на том, что насилие должно соответствовать точному заранее сформулированному определению. Когда люди бьют друг друга или направляют друг на друга оружие, этому предшествуют промежуток нагнетания ситуации и ожидания дальнейших действий, и даже если за такими промежутками не следует реальное насилие, они все равно достойны исследования. Как известно, удары и разлетающиеся предметы зачастую не достигают цели, хотя порой они и не слишком-то для этого предназначались, а иногда попадают в кого-то непреднамеренно. Где же провести границы? Являются ли, например, угрозы некой разновидностью насилия? Очевидно, что они достаточно близки к насилию, поэтому нам придется включить их в модель ситуационной динамики, причем даже несмотря на то, что порядочная доля ругани не приводит к насилию. Аналогичным образом мы будем рассматривать ситуационную динамику ссор, а также в целом эмоций, связанных со страхом, напряженностью и враждебностью. Методологическое правило необходимо сформулировать следующим образом: пусть процесс исследования сам определит свои границы. Если исходить из этого критерия, то риторические псевдообъяснения сбрасываются со счетов, поскольку они не стыкуются с тем, о чем пойдет речь ниже.

«Символическое насилие» – это всего лишь теоретическая игра слов, и воспринимать это понятие буквально – значит грубо заблуждаться относительно природы реального насилия. Символическое насилие осуществляется легко, реальное – сложно. Первое движется в русле ситуационного взаимодействия, задействуя нормальные склонности к интеракционным ритуалам. Второе же идет вразрез с природой взаимодействия: насильственные ситуации оказываются столь затруднительными именно потому, что угроза реального насилия противоречит базовым механизмам эмоциональной вовлеченности и солидарности при взаимодействии. Именно это противоречие порождает напряженность и страх при конфронтации, в чем и заключается главная особенность микроситуационного взаимодействия, вокруг которой выстраиваются все характерные черты насилия, когда оно действительно происходит.

Историческая эволюция социальных техник контроля над конфронтационной напряженностью

Наконец, нужно посвятить несколько слов очень известной исследовательской программе с чрезвычайно четко сформулированной теорией насилия – а именно эволюционной психологии. Данная концепция представляет собой экстраполяцию общетеоретических представлений об эволюционной генетике на отдельные разновидности человеческого поведения, включая убийства, драки и изнасилования [Daly, Wilson 1988; Thornhill, Palmer 2000]. В этой теории придается большое значение эмпирическим моделям, предполагающим, что наибольшее количество насильственных действий совершается молодыми мужчинами на пике репродуктивного возраста, а стимулом для насилия зачастую выступают сексуальная ревность или демонстрация маскулинного поведения. Тем самым насилие интерпретируется как отобранная эволюционным путем склонность самцов к борьбе за репродуктивное доминирование.

Возможность наличия генетических компонентов человеческого поведения нельзя исключать априори. Однако на основании широкого спектра эмпирических сопоставлений можно прийти к выводу, что даже если этот генетический компонент и существует, то он невелик и существенно уступает по значимости социальным условиям. Начнем с того, что насилие совершается не только молодыми мужчинами репродуктивного возраста. Например, наиболее распространенным типом насилия в семьях является не насилие между взрослыми сексуальными партнерами – чаще происходит насилие между родителями и детьми, проявляющееся, как правило, в виде суровых телесных наказаний, а эта форма насилия, в свою очередь, встречается реже, чем насилие между детьми (см. главу 4). Последнее не отличается особой жестокостью в силу причин, к которым мы еще обратимся – к ним, в частности, относится следующий момент: когда насилие ограничивается и регулируется посторонними (в данном случае взрослыми), оно, как правило, приобретает хронический, а не острый характер. Здесь перед эволюционной теорией возникает сложная задача, ведь дети начинают проявлять драчливость в довольно раннем возрасте, причем зачастую агрессивное поведение характерно и для маленьких девочек, хотя с возрастом оно постепенно ограничивается [Tremblay 2004]. В абсолютном выражении максимальная частота случаев насилия приходится на нерепродуктивный возраст, причем их участниками не являются исключительно лица мужского пола. Возможно, эта разновидность насилия ускользает из поля зрения эволюционных психологов потому, что она не отличается особой жестокостью и не фиксируется в официальной криминальной статистике, – тем не менее, если нашей задачей является построение всеобъемлющей теории, она должна учитывать все разновидности и все уровни интенсивности насилия. Микроситуационная теория действительно неплохо справляется с включением данных, связанных с детьми. Как будет показано ниже, потасовки между маленькими детьми демонстрируют те же две закономерности, которые лежат в основе насилия среди взрослых: во-первых, ситуационно сильные участники инцидента нападают на слабых и боязливых, а во-вторых, такие драки являются инсценированными и снабжены ограничителями. Данный паттерн имеет структурный, а не индивидуальный характер: когда какие-то дети покидают группу, а вместо них появляются другие, происходит реорганизация паттерна доминирования и перераспределение ролей обидчиков и жертв [Montagner et al. 1988].

Но уязвимость эволюционной психологии обнаруживается и в том, что считается ее основным коньком, – а именно в склонности молодых мужчин к участию в серьезном насилии. Альтернативные объяснения того, почему молодые мужчины склонны к насилию, нетрудно сконструировать, исходя из социальных условий. Из всех возрастных групп именно эта группа обладает наиболее неоднозначным статусом в обществе: физическая сила и насилие выступают тем единственным ресурсом, в котором молодые мужчины имеют превосходство над другими, тогда как в части экономического положения, уважительного отношения со стороны других и наличия ресурсов организационной власти они находятся на низком уровне. Хотелось бы еще раз сделать акцент на моем микросоциологическом рефрене: эволюционная теория допускает, что насилие осуществляется легко (при условии генетической предрасположенности к нему), тогда как на самом деле совершать насилие трудно – даже молодым мужчинам. Имеющиеся у нас микросвидетельства действительно демонстрируют, что большинство попыток совершения насилия молодыми мужчинами оборачиваются неудачей.

В настоящий момент эволюционная теория отвергается значительными сегментами интеллектуального мира – отчасти из‑за ее очевидной невосприимчивости к культурным и интеракционным моделям, а отчасти из‑за старинного интеллектуального антагонизма между интерпретативным и позитивистским подходами, между Geisteswissenschaft и Naturwissenschaft [науками о духе и науками о природе, нем.]. Моими интеллектуальными союзниками в значительной степени являются сторонники интерпретативного подхода, но все же хотелось бы ступить на эволюционистскую почву, высказав предположение, что эволюционная психология совершила две серьезные ошибки, исходя из своих же представлений.

Первая ошибка относится к вопросу о том, что именно эволюционировало генетически. Согласно утверждению сегодняшней эволюционной ортодоксии, в результате своей эволюции люди превратились в распространителей эгоистичных генов, а у мужчин развивался биологический аппарат агрессивности, направленный на распространение собственных генов с целью сделать их предпочтительными в сравнении с генами некоторых других мужчин. Я даю совершенно иную интерпретацию того, что именно является основным эволюционным наследием на биологическом уровне. Как уже утверждалось в другой моей работе в контексте объяснения человеческой эротической чувственности [Collins 2004: 227–228], человеческая эволюция происходила таким образом, что у людей появилась особенно высокая чувствительность к сигналам микровзаимодействий, которые подаются другими людьми. Мы генетически предрасположены к тому, чтобы оказываться во взаимном фокусе интерсубъективного внимания и в общих ритмах передавать эмоции от одного организма к другому. Данная особенность является сформированной в процессе эволюции биологической предрасположенностью: для нас характерна ситуационная поглощенность сиюминутными нюансами нервной и эндокринной систем друг друга, в результате чего у нас появляется склонность к формированию ритуалов взаимодействия, а следовательно, и к поддержанию солидарности, когда мы встречаемся лицом к лицу. Все это выходит за пределы банального утверждения о том, что в ходе эволюции у человека появились большой мозг и способность усваивать культуру. Результатом человеческой эволюции стала наша эмоциональная гипернастройка друг на друга, а стало быть, мы исключительно восприимчивы к механизмам ситуаций взаимодействия.

Таким образом, эволюция человеческого эготизма имеет далеко не первостепенное значение – он возникает лишь в особых обстоятельствах, причем по большей части на довольно позднем этапе истории человечества (см. [Collins 2004], гл. 9 «Индивидуализм и обращенность к внутреннему миру как порождения социума»). Все это оказывает прямое воздействие на совершаемое людьми насилие, хотя и совершенно противоположное основаниям эволюционной психологии. К нашим «системным настройкам» относится стремление к вовлеченности и солидарности при взаимодействии – в силу этого обстоятельства насилие и является столь затруднительным делом. Как будет более подробно показано ниже, конфронтационная напряженность и страх представляют собой не просто эгоистичное опасение человека, что его телу будет нанесен ущерб, – эта напряженность прямо противоречит склонности к захваченности эмоциями друг друга, когда присутствует общий фокус внимания. На физиологическом уровне наша эволюция привела к тому, что необходимость вступать в бой наталкивается на значительные интеракционные препятствия – так происходит благодаря тому способу, каким наши неврологические настройки заставляют нас действовать в непосредственном присутствии других людей. Конфронтационная напряженность/страх является той эволюционной ценой, которую мы платим за цивилизацию.

Люди способны испытывать гнев и мобилизовывать энергию своего организма для демонстрации силы и агрессии. У этих способностей также имеются физиологические основания, которые являются универсальными для любых обществ [Экман, Фризен 2022] и обнаруживаются у большинства маленьких детей²⁰. В эволюционной психологии способность проявлять гнев объясняется в качестве способа мобилизации усилий организма для преодоления какого-либо препятствия [Frijda 1986: 19]. Но когда препятствием оказывается другой человек, заложенная в наших системных настройках способность к гневу и агрессии встречается с еще более сильной подобной настройкой – склонностью включаться в общий с другими людьми фокус внимания и эмоциональные ритмы других людей. Откуда мы знаем, что склонность к вовлеченности во взаимодействие сильнее, чем мобилизованная агрессия? Это знание появляется из микроситуационных свидетельств, рассматриваемых на всем протяжении этой книги, которые демонстрируют, что наиболее распространенной тенденцией является резкое прекращение открытого насилия, а когда насилие все же возникает, оно происходит в виде процесса взаимодействия, который обстоятельно ориентирован на преодоление конфронтационной напряженности, но по-прежнему сохраняет ее следы.

Это не означает, что люди не могут находиться в конфликте. У них зачастую бывают конфликтные интересы, а по отношению к противникам мы нередко демонстрируем неприязнь. Но этот антагонизм по большей части направлен против других лиц – а точнее, против расплывчато определяемых групп, – которые находятся на определенном расстоянии, желательно вне досягаемости для зрения и слуха. Всеобъемлющую напряженность вызывает именно непосредственная ситуационная конфронтация, и для того, чтобы насилие в ситуации лицом к лицу произошло, требуется какая-либо ситуационная траектория обхода этого эмоционального поля.

Теперь можно перейти к рассмотрению второй особенности эволюции, актуальной для конструкции человеческого насилия. Здесь нас будет интересовать уже не биологическая эволюция физических системных настроек человеческих организмов – мы обратимся к человеческим институтам, которые также можно рассматривать как эволюционирующие во времени, причем одним институтам удается пройти отбор, необходимый для выживания, а другим нет. Если на физиологическом уровне человеческая эволюция привела к тому, что нас при столкновении с кем-то другим в антагонистическом режиме переполняет конфронтационная напряженность, то в истории человечества развитие насилия должно было происходить за счет социальной эволюции техник преодоления конфронтационной напряженности/страха.

Как демонстрируют исторические сопоставления, социальная организация играет огромную роль среди факторов, предопределяющих объем совершаемого насилия. История армий представляет собой историю организационных приемов, позволяющих удерживать людей в бою или по меньшей мере препятствующих бегству, даже если они испытывают страх. В племенных обществах сражения были короткими – в основном они представляли собой стычки между несколькими сотнями человек (или еще меньшим количеством участников), которые с перерывами продолжались в течение нескольких часов и обычно прекращались вместе с появлением единственной жертвы – убитого или тяжело раненного. Без социальной организации, способной удерживать бойцов вместе в одном строю, они метались взад-вперед по линии соприкосновения с противником группами по несколько человек, спасаясь бегством при попадании на неприятельскую территорию более чем на несколько секунд. Эта схема напоминает о сегодняшних уличных бандах, которые совершают свои вендетты в виде взаимных нападений «с колес», стреляя в группу противников из движущегося автомобиля, – хотя в ситуациях, когда происходит встреча одной группы с другой с присутствием большого количества их участников, они, как правило, предаются пустым угрозам и оскорблениям в адрес друг друга, но при этом стараются избежать открытого столкновения. Данное сравнение показывает, что эволюция социальной техники активации насилия не сводится просто к тому или иному историческому периоду: отдельные группы современных обществ находятся в том же структурном положении, что и небольшие первобытные племена, не имевшие организационного аппарата для принуждения бойцов к тому, чтобы они оставались в сражении²¹.

Более сложная социальная организация в Греции, Риме и Китае эпохи Античности позволяла бросать в сражение более многочисленные (иногда порядка десятков тысяч солдат) и более дисциплинированные войска, которые могли вести бой целый день. В средневековой Европе сражения также обычно продолжались один день. Накануне эпохи Наполеоновских войн численность армий иногда достигала сотен тысяч человек, а сражения длились до трех дней. В мировых войнах ХX века сражения при поддержке массивного бюрократического аппарата тянулись до полугода и более – в качестве примеров можно привести битвы за Верден и Сталинград. В любой исторический период основную часть армий составляли молодые мужчины примерно на пике репродуктивного возраста, однако масштаб убийств определяется типом социальной организации. Эту вариативность невозможно объяснить борьбой за репродуктивные достижения. Эволюционировали в данном случае организационные приемы, позволявшие удерживать солдат в строю, где они могли наносить определенный урон противнику или по меньшей мере противостоять дальнобойному оружию, способному поражать их ряды. Эволюция этих приемов происходила благодаря ряду изобретений. В античную эпоху это была фаланга с сомкнутыми рядами, в Новое время – воинские подразделения, которые прошли муштру на плацу и шли в бой в окружении корпуса офицеров, стремившихся удержать солдат в строю. В современных массовых армиях такими приемами выступают политизированные призывы и способы укрепления морального духа, бюрократические методы позволяют заманивать людей в ловушку военной организации, из которой нет выхода, а также существуют формирования, специализирующиеся на принудительных мерах, наподобие военной полиции, задача которой состоит в том, чтобы не дать солдатам убежать. Работу Джона Кигана «Лицо войны» можно интерпретировать именно как сравнение таких методов на протяжении нескольких исторических периодов (см. [Keegan 1976], а также [Мак-Нил 2008; McNeill 1995]).

Военная организация дает самую простую возможность отследить социальные приемы, позволяющие преодолевать нашу биологическую склонность к ненасилию. Но существуют и другие сферы насилия, где развивались подобные приемы – в качестве примеров можно привести эволюцию дуэлей, боевых искусств и других школ единоборств, а также стандартного коллективного поведения спортивных болельщиков. Скажем, возникновение футбольных хулиганов в Великобритании ХX века можно рассматривать именно в качестве такой эволюции приемов: сначала фанаты участвовали в постановочном возбуждении спортивных состязаний, а затем произошло отделение этого возбуждения от собственно игры, в результате чего элита профессионалов смогла активировать собственную форму «беспорядков по первому требованию». К рассмотрению этих тем мы обратимся в последующих главах.

Устаревшее использование слова «эволюционный» в смысле прогресса не слишком согласуется с исторической моделью насилия – если таковая и существует, то она заключается в том, что способность к насилию возрастала вместе с увеличением масштабов социальной организации. Насилие не является чем-то первозданным, но и цивилизация его не усмиряет – гораздо ближе к истине обратное утверждение. Однако здесь в техническом смысле приобретает актуальность один из аспектов эволюционной теории – и выводы его неутешительны. Используя терминологию Норберта Элиаса, искомая модель может представлять собой не только «процесс цивилизации», но и в равной степени «процесс децивилизации»²². Не разделяя увлечения понятийным аппаратом эволюционной теории, я в большей степени склоняюсь к рассмотрению цепочек исторических событий с точки зрения веберовской теории многомерных изменений в социальной организации власти (наиболее всеобъемлющие разработки в этом направлении принадлежат Майклу Манну [Манн 2020а; Mann 2020b; Манн 2022]. Технические приемы осуществления насилия всегда должны соответствовать задаче преодоления конфронтационной напряженности/страха, и сколь бы масштабными ни были упомянутые выше организации на макро- и мезоуровне, их эффективность всегда проверяется на микроуровне. Эволюционная точка зрения в данном случае прежде всего выступает для нас напоминанием о чрезвычайно длительной перспективе. Проблема, которую стремилось разрешить развитие социальных техник, была создана именно нашими биологическими системными настройками – тем обстоятельством, что мы испытываем слишком сильные эмоциональные затруднения при столкновении с насилием лицом к лицу. Но к счастью для человеческого благоденствия, эта проблема в значительной степени по-прежнему сопротивляется решению.

Источники

По своей структуре эта книга представляет собой теоретическое исследование, но при этом она в значительной степени ориентирована на эмпирические данные. Целью автора было представить изображение насилия с максимально близкого расстояния. При работе над книгой в ход пошли любые доступные мне источники информации. Везде, где это было возможно, я старался использовать визуальные свидетельства. Доступные видеозаписи драк имеются главным образом для насилия, совершаемого полицией, насилия во время спортивных состязаний и насилия толпы. Кроме того, в отдельных случаях видеозаписи приходят на помощь при изучении современных военных действий, хотя более показательны антропологические съемки племенных войн. Фотоснимки, как выяснилось, еще более полезны, чем видеозаписи, поскольку они позволяют уловить эмоции и подробно демонстрируют пространственные положения человеческих тел. Присутствующие в книге фотографии автор включил в текст в той мере, насколько это позволили сделать практические возможности издателя²³. Некоторые из представленных в книге обобщений основаны на имеющихся у автора подборках фотоснимков с изображением отдельных видов насилия.

Еще одним важным источником является наблюдение. Я использовал собственные наблюдения всякий раз, когда из них можно было хоть что-нибудь почерпнуть. Некоторые из этих данных собирались намеренно, когда я сам находился в местах, где происходит насилие, в опасное время суток (этому способствовало проживание в некоторых районах городов восточного побережья США), или в ходе участия в полицейских рейдах. Другие наблюдения появились благодаря бдительной готовности автора «включать социолога», внимательно смотреть на происходящее и делать заметки, когда происходит что-то интересное. Все это не настолько мелодраматично, как может показаться: меня интересуют конфликтные ситуации не только высокой, но и низкой интенсивности, и мне любопытно наблюдать за тем, как люди справляются с конфронтациями, большинство из которых в действительности вообще не перерастают в насилие, не говоря уже о его крайних формах²⁴.

При обращении к некоторым темам этой книги я обширно использовал отчеты моих студентов – ретроспективные сообщения о ситуациях, которые они сами наблюдали, получив от меня заблаговременные инструкции относительно того, на что следует обращать внимание: эмоции, положения тела, обстоятельства времени происходящего. Я просил студентов описывать конфликтные ситуации, свидетелями которых они были на близком расстоянии, причем не обязательно с присутствием насилия: в представленные отчеты вошли, например, описания ссор и прерванных драк – все это также является важной составляющей спектра ситуационной динамики. Учитывая то, что выполнявшие эту работу студенты в основном происходят из семей среднего класса (хотя имеют весьма разнообразную этническую принадлежность и являются выходцами из разных стран), те разновидности насилия, о которых они сообщали, как правило, ограничивались кутежом, развлечениями и спортивными состязаниями, плюс некоторое количество семейных конфликтов и отдельные описания демонстраций и массовых беспорядков. Очевидно, что такие данные невозможно использовать для подсчета статистической частоты различных видов насилия, однако они очень показательны с точки зрения взаимосвязи между различными характеристиками ситуаций – что мне и требовалось.

Сам я интервьюировал людей, которые наблюдали насилие или были причастны к нему в различных формах: сотрудников полиции в нескольких странах, бывших солдат, музыкантов молодежной сцены, вышибал, судей и преступников. На протяжении этих интервью я уделял особое внимание тому, что именно они наблюдали, делая меньший акцент на том, как они интерпретировали или объясняли увиденное (хотя этот момент едва ли можно исключить). Интервьюирование варьировалось от ответов на заранее подготовленный (но не конечный) список вопросов до неформальных бесед; если это давало результат, то я вступал в продолжительные и неоднократные дискуссии. Особую пользу принесли обращения за деталями наблюдений к другим авторам этнографических исследований, которые поделились со мной различной информацией, выходящей за рамки их опубликованных работ – так произошло не потому, что они нечто утаивали, а благодаря моему стремлению получать материалы, актуализированные с новой перспективы. Кроме того, отдельные подробные описания различных видов насилия я почерпнул из судебных источников²⁵. Еще одним источником информации я обязан собственному участию в различных школах боевых искусств на протяжении многих лет.

При рассмотрении некоторых тем активно использовались материалы новостных хроник. Они очень сильно различаются в подаче ситуационных деталей, но поскольку насилие, в особенности в более изощренных формах, является относительно редким событием, новостные сообщения нередко незаменимы. Особенно полезными материалы СМИ оказываются в тех случаях, когда в них сообщается дополнительная информация по делам, которые ведет полиция, например заключения баллистических экспертиз. В сводках новостей информация обычно подается в усеченном виде, однако гораздо больше подробностей содержится в отдельных длинных репортажах (например, о массовых беспорядках), которые можно обнаружить в интернете. Телевизионные новости, как правило, менее внятны и в большей степени нагружены комментариями, а следовательно, не столь полезны, за исключением тех случаев, когда в них присутствуют видеоматериалы. Основным исключением здесь выступает насилие в спорте. Для анализа насилия со стороны участников соревнований и болельщиков я использовал собственные наблюдения, почерпнутые из спортивных телетрансляций. В Америке спортивные события настолько ориентированы на видеосъемку, что зачастую по ней можно восстановить значительную часть контекста, опираясь на новостной сюжет о какой-нибудь драке, из которого неочевидна суть дела, – скажем, понять, какие действия игроков и команд во время матча привели к драке. Кроме того, мне удалось проверить некоторые моменты – например, соотношение между частотой случаев, когда бейсболисты получают удары мячом при подаче, и ситуациями, когда это приводит к дракам.

На всем протяжении книги в анализ включались материалы уже опубликованных исследований. Некоторые из них принадлежат другим специалистам – здесь особую ценность имеют работы авторов, занимающихся этнографией насилия (Элайджа Андерсон, Энтони Кинг, Билл Бьюфорд, Кертис Джексон-Джейкобс, Никки Джонс и другие), а также тех, кто изучает среду, в которой имеют место определенные его разновидности (работы Дэвида Грейзиана о сфере развлечений и Мюррея Милнера о статусных системах в средней школе). Особую признательность хотелось бы выразить таким исследователям, как Джек Кац, которые первыми стали сводить воедино все данные близких наблюдений с разных точек зрения. Ряд коллег, реализующих такой подход (Кац, Милнер, Грейзиан), предпринимают коллективные этнографические исследования – отчеты о наблюдениях от ряда лиц, которые собираются либо ретроспективно, либо от наблюдателей, направленных для освещения конкретных событий. Подобному подходу уделялось мало внимания в методологической литературе, однако он обладает множеством преимуществ и заслуживает того, чтобы приниматься в расчет более масштабно.

Кроме того, в качестве материалов использовались опубликованные интервью (например, с преступниками, находящимися в тюрьме или отбывшими срок), а также биографические и автобиографические сообщения людей, принимавших участие в насилии (в особенности во время военных действий). Историки приходят на помощь там, где они приводят подробности микронаблюдений из собственных источников.

Иногда полезными оказываются и художественные источники, хотя здесь нужно действовать с осторожностью, поскольку художественные описания насилия являются важным источником мифологии, которая заслоняет наше понимание этого феномена. Особенно это касается игровых фильмов, в которых насилие за редким исключением изображается крайне недостоверно. В некоторых литературных произведениях (главным образом относящихся к натуралистическому направлению начала XX века) содержатся ценные подробные описания военных действий и поединков, а также микромеханизмов, которые приводят к насильственным столкновениям, или сцен разгула, выступающих их фоном. Отдельные писатели, такие как Толстой, Хемингуэй и Фицджеральд, были микросоциологами еще до появления самой этой профессии. В произведениях авторов предшествующих периодов, таких как Гомер и Шекспир, во многом распространялись мифологические представления, но все же и они порой полезны, когда в них описывается ритуальная сфера, окружавшая насилие в отдельные исторические периоды, пусть и не сам процесс совершения насилия.

Там, где это было актуально, в книге также использовались количественные данные. Они оказались полезными (хотя и труднодоступными) применительно к некоторым аспектам насилия, совершаемого полицией, а военные реконструкции сыграли ключевую роль в пробуждении интереса ученых к тому, как на самом деле происходит насилие – к подобным данным относятся подсчеты выстрелов, сделанных солдатами, нанесенных ударов, израсходованных боеприпасов и потерь. Кроме того, были проведены детальные реконструкции нескольких массовых демонстраций и подробностей гибели их жертв (например, расстрела сотрудниками Национальной гвардии США студенческих выступлений в Кент Стейт в 1970 году²⁶). Автор также опирался на данные о мародерстве и задержаниях в ходе массовых беспорядков и временны́е диаграммы их распространения и масштабов тяжести.

На протяжении всего исследования я придерживался правила давать собственные интерпретации данных. Зачастую это требовало разрыва с представлениями наблюдателей или предшествующих исследователей о том, что именно является важным, и выхода за рамки их понимания ситуаций. Можно сказать, что социология в значительной степени представляет собой искусство задания новых рамок для наблюдений других людей. Там, где эти предшествующие наблюдения принадлежат самим социологам, а новые рамки сильно пересекаются с прежними, можно говорить о накапливающемся прогрессе теоретических представлений.

Мои источники чрезвычайно разнородны – но именно так и должно быть. Для предметного понимания отдельно взятого феномена требуется взглянуть на него с как можно большего количества сторон. Методологический пуризм оказывается огромным камнем преткновения для понимания – в особенности в случае с таким трудным для постижения явлением, как насилие. Очевидно, что в будущем микросоциологические исследования насилия можно будет выполнять лучше, чем сделано в этой книге, – а пока важно задать принципиальное направление движения.

Краткий обзор содержания книги

В главе 2 будет представлена базовая модель: насильственные ситуации наполнены конфронтационной напряженностью и страхом. Как следствие, в большинстве случаев насилие не идет дальше пустого бахвальства и патовых ситуаций, в результате чего мало что происходит либо совершаются неумелые действия, наносящие в основном незначительный и непреднамеренный урон. Для нанесения противнику реального ущерба необходимы траектории, позволяющие обойти конфронтационную напряженность и страх – о том, что собой представляют эти способы, речь пойдет в последующих главах.

В главе 3 описывается особая разновидность динамической последовательности, в ходе которой напряженная конфронтация внезапно разрешается в пользу одной из сторон, получающей подавляющее превосходство. В результате возникает ситуация, которую я именую наступательной паникой. Именно по такой схеме совершались многие нашумевшие зверства – включая значительное число случаев чрезмерного насилия, попадавших в заголовки новостей.

В главах 4 и 5 рассматриваются траектории обхода конфронтационной напряженности/страха, предполагающие нападение на слабую жертву. Здесь мы обратимся к ситуационным механизмам домашнего насилия, травли, вооруженных ограблений и разбойных нападений. Некоторые из этих разновидностей насилия более институционализированы, чем прочие, и воспроизводятся на протяжении того или иного периода времени. Наступательная паника, рассмотренная в предшествующей главе, также является одним из видов нападения на слабого, хотя и расположенным на другом конце континуума – там, где у соперника возникает слабость, а внезапность эмоционального сдвига выступает залогом жестокости нападения. Все эти разновидности нападения на слабого демонстрируют ключевую особенность успешного акта насилия: выбор цели, слабой в эмоциональном отношении, что оказывается более важным, чем физическая слабость.

Итак, перечисленные главы посвящены тем видам насилия, которые при непосредственном наблюдении выглядят уродливо и вызывают моральное презрение. Во второй части книги пойдет речь об ином наборе траекторий, позволяющих обходить конфронтационную напряженность/страх. Здесь насилие оказывается чем-то благородным, доставляющим счастье, бьющим ключом – или по меньшей мере находится в некой промежуточной зоне, где оно получает оправдание со стороны общества и скрыто поощряется. В главе 6 будут рассмотрены поединки, которые намеренно инсценируются для публики; благодаря тем же самым особенностям, которые делают такие поединки обставленными ограничениями и защитными механизмами, их участники, как правило, восходят в круг почтенной элиты. Но даже здесь конфронтационная напряженность/страх никуда не деваются, придавая насилию форму, напоминающую возвращение вытесненного в психоанализе.

В главе 7 рассматриваются различные способы, при помощи которых к насилию могут приводить такие радостные случаи, как различные празднования, кутежи и развлечения. Здесь же мы рассмотрим, как некоторые виды насилия, не связанные с радостью, такие как массовые беспорядки, могут приобретать разгульный оттенок.

В главе 8 объясняется, каким образом структура спортивных состязаний как драматического псевдонасилия в предсказуемые моменты порождает реальное насилие, совершаемое участниками соревнований и болельщиками. Кроме того, будут рассмотрены условия, при которых насилие со стороны болельщиков выплескивается за пределы спортивных арен и даже перестает от них зависеть. В таких случаях «команда В» (фанаты) заявляет о себе в качестве равной или даже превосходящей по статусу «команду А» (собственно спортсмены) в эмоциональном драматизме спортивного действа.

В главе 9 рассматривается вопрос о том, как начинаются – или не начинаются – насильственные столкновения. Здесь мы сосредоточимся на микродинамике бахвальства и блефа, изучив, каким образом они могут быть институционализированы в качестве предпочтительного стиля в кодексе поведения на улицах неблагополучных районов.

Главы 10 и 11 посвящены тому, как определяются победители и проигравшие в насильственных столкновениях в процессе установления доминирования в микроситуациях. Успех в совершении насилия представляет собой стратификацию эмоционального поля, аналогичную тому «закону малых чисел», который формирует творческую активность в интеллектуальной и художественной сферах – и в том и в другом случае перед нами разные варианты захвата эмоционального доминирования над ограниченными нишами в пространстве внимания. Лица, которые становятся элитой насилия – термин «элита», разумеется, употребляется здесь в структурном смысле, а ее представители способны вызывать к себе как моральное презрение, так и обожание, – достигают эмоционального доминирования за счет всех остальных присутствующих в данном поле. Они эмоционально паразитируют на своих жертвах, черпая собственный успех из того же самого процесса, который приносит поражение их противникам, и овладевают эмоциональной энергией менее значимых участников своей группы поддержки и зрителей.

В социологическом смысле в этом обстоятельстве как минимум нет худа без добра. Для насилия, которое по самой своей природе является порождением того или иного эмоционального поля, характерны очень сильные структурные ограничения. Те же самые особенности, благодаря которым немногие люди успешно совершают насилие, заставляют остальных придерживаться ненасилия. Впрочем, какие конструктивные выводы на будущее можно сделать из этой модели, еще предстоит выяснить.

Взаимодополняемость микро- и макротеорий

Поскольку мы, социальные ученые, склонны вести полемику и действовать так, будто наш собственный теоретический подход является единственно верным, я хотел бы во всеуслышание заявить, что социология не сводится к микросоциологической теории. Исследовательские успехи были достигнуты и в изучении крупномасштабных структур – сетей, рынков, организаций, государств и их взаимодействия на мировой арене – без обращения к микродеталям. Социологи уже накопили ряд ценных теорий, описывающих эти структуры среднего и крупного масштаба, и не мне предлагать коллегам отбросить их в сторону, чтобы сосредоточиться только на ситуациях взаимодействия лицом к лицу. В данном случае перед нами стоит проблема не онтологического – что реально, а что нет? – а прагматического характера: какие теории работают, а какие – нет? В конкретной области исследований насилия, возможно, в большей степени, чем в любой другой сфере, сложилось неверное понимание самой базовой модели микровзаимодействия. Социологами делалось допущение, что отдельно взятые люди совершают насилие с легкостью, поэтому микроуровень пропускается как беспроблемный, чтобы обратиться к фоновым условиям на среднем уровне анализа либо к макроуровню организаций или доминирующей культуре.

В результате возникает прагматическая ошибка. Совершать насилие – непросто, а ключевые камни преткновения и поворотные моменты в данном случае располагаются именно на микроуровне. Это не означает, что никаких условий мезо- и макроуровней не существует или что их невозможно с пользой интегрировать в более масштабную теорию, как только мы придем к правильному пониманию микромеханизмов.

Возможно, многие читатели этой книги будут поражены, насколько она сконцентрирована на микроуровне. За рамками нашего рассмотрения останутся предшествующие мотивы насилия, его фоновые условия и долгосрочные последствия. Кроме того, читатель не найдет описания механизмов порождения насилия более социальными структурами, более масштабными (например, военными или политическими), чем непосредственная ситуация. Да, все это в книге действительно отсутствует. Но для того, чтобы подробно сосредоточиться на микродинамике насилия, необходимо отставить в сторону все остальное. Однако эта книга представляет собой лишь первый том из двух намеченных – охват материала во втором томе будет шире именно за счет того, что осталось за кадром здесь²⁷. В последующем мы обратимся к рассмотрению имеющихся у нас знаний об институционализированном насилии, а точнее, о тех элементах, которые повторяются, структурируются и тем самым складываются в организации среднего и крупного масштаба, обеспечивающие регулярный приток ресурсов для «специалистов» по насилию. Во втором томе будут рассмотрены такие темы, как войны и геополитика, а также пытки и многочисленные контексты и разновидности изнасилований.

Такое расширение темы насилия позволяет преодолеть несколько концептуальных и эмпирических рубежей. Обращение к крупномасштабным и долговременным структурам производства насилия граничит с общей теорией конфликта – темой более широкой, поскольку конфликт зачастую не сопровождается насилием. Связь между двумя этими темами обнаруживается в процессах эскалации и контрэскалации, которые необходимо расширить, добавив к ним имеющую ключевое значение, но не столь часто принимаемую во внимание теорию деэскалации. Основной акцент во втором томе будет сделан на конфликте как процессе, разрастающемся и затухающем во времени, который может быть как насильственным, так и ненасильственным. В связи с этим будет предпринята попытка очертить определенные временны́е закономерности: когда и как конфликт возникает в одни моменты и не возникает в другие. В результате темпоральный процесс предстанет ключевой характеристикой насилия как такового, помимо других способствующих ему условий. Возникновение насильственных событий зависит от их временны́х параметров в соотношении с другими подобными событиями, а также от внутреннего временно́го потока в рамках микроинцидентов. Все это может способствовать дальнейшему движению к пониманию насилия как относительно редкого события, не детерминированного фоновыми условиями.

Правильное соотношение микро- и макросоциологического подходов заключается не в том, что один должен сводиться к другому, а в координации двух этих уровней исследования там, где это приводит к какому-либо полезному результату. Насилие является одной из сфер, где это чрезвычайно важно. Несмотря на смену масштабов, оба тома будет связывать единая нить – а именно теория процессов взаимодействия в эмоциональных полях, которая в настоящей книге применяется к микрофрагментам времени и пространства, а в ее продолжении будет использована на более масштабном материале.

В дальнейшем изложении местоимения мужского рода «он», «его» и «ему» будут намеренно использоваться для обозначения именно мужчин. В насильственных ситуациях мужчины и женщины в ряде моментов ведут себя схоже, однако общепринятая ныне формулировка «он или она», замещающая общий род, при рассмотрении нашей темы способна основательно сбить с толку. Насилие, совершаемое между женщинами и между мужчинами и женщинами, будет рассматриваться по отдельности и без двучтений.

Часть I
Грязные секреты насилия

Глава 2
Конфронтационная напряженность и неумелое насилие

Для начала – эпизод из этнографических заметок автора:

Сомервиль, Массачусетс (рабочий район Бостона), октябрь 1994 года, около 23:30, будний день. Проходя по улице, я замечаю, как в квартале коммерческой застройки у обочины перед складом/офисом останавливается машина пепельного цвета. Из нее выходит молодой белый парень лет за двадцать в короткой куртке и хлопает дверью. Я иду дальше. Неподалеку на этой же улице стоит еще один молодой белый парень (я вижу его на противоположном тротуаре, с правой стороны, когда оглядываюсь, чтобы посмотреть, что происходит сзади). Он начинает вытаскивать бутылки из мусора, стоящего на улице до утра, пока его не заберут, и разбивать их о тротуар. Он разгневанно ходит туда-сюда, затем замечает первого парня на другой стороне улицы, примерно в 40 ярдах от него. Пронзительно кричит: «Джоуи! [непристойные ругательства]» и дальше что-то вроде: «Я доберусь до тебя, Джоуи!» Далее он бросается на середину улицы (это довольно широкая автомобильная магистраль, но движения в это время нет), а первый парень устремляется ему навстречу с левой стороны (они явно поджидали друг друга). Одновременно сзади по улице с расстояния около 50 ярдов (кажется, по правой стороне) подбегает третий парень – товарищ Джоуи. Эти двое нападают на парня, который бил бутылки. Противники наносят в направлении друг друга несколько сильных ударов, но я не уверен, что хоть один из них попадает в цель. Парень, который бил бутылки, начинает истошно кричать: «Эй, деремся по-честному, деремся по-честному! Никаких двое на одного! Один на один!» Далее они отступают вверх по улице по направлению от того места, где я стою. Еще пару минут крики продолжаются, затихают, потом снова начинаются. Наконец я ухожу (примерно через пять минут наблюдения за происходящим с расстояния 50 ярдов; рядом со мной находился еще один прохожий – женщина, которая также наблюдала за инцидентом, но участники драки не обращали на нас внимания). Непонятно, удалось ли им вообще попасть друг в друга кулаками.

В этом эпизоде мы видим, как участники драки принимаются демонстрировать свою крутизну, гнев и воинственность – бьют бутылки, хлопают дверьми, выкрикивают непристойные ругательства. Далее они наносят друг другу пару ударов, но промахиваются. Затем очень быстро обнаруживается предлог для прекращения драки, причем похоже, что он подходит не только для стороны, находящейся в меньшинстве, но и для стороны, обладающей преимуществом. В заключительной части инцидента его участники на какое-то время устраивают гневную перепалку.

Храбрые, умелые и равные по силам?

Преобладающее мифологизированное представление о драках можно свести к формуле, предполагающей, что их участники храбры, умелы и равны по силам. В сфере развлечений и в штампах обыденного дискурса противоборствующие стороны обычно разграничиваются в моральных терминах: герои и злодеи, благородные и заслуживающие порицания – при этом плохой парень тоже является сильным и серьезным бойцом, иначе портится вся драматургия и главного героя истории не получится представить в особо выгодном свете. При планировании спортивных соревнований – развлекательных мероприятий, организованных таким образом, что их структура представляет собой отвечающий представлениям о драматизме конфликт, – обычно стоит задача свести друг с другом равных соперников. В конфронтациях, изображаемых в художественных жанрах, несопоставимость сил противников уместна лишь в том случае, если герой побеждает превосходящую силу – разумеется, в вымышленных историях добиться этого легче, чем в реальной жизни.

В реальности дело обстоит почти противоположным образом. Участники драк преимущественно опасливы и неумелы в совершении насилия, причем в особенной степени эта неумелость, как правило, проявляется именно при равенстве сил. Для большинства успешных случаев насилия характерна как раз обратная ситуация – когда сильный нападает на слабого.

Хорошей иллюстрацией данной модели является этнографический фильм «Мертвые птицы», в котором изображена война между племенами в высокогорье Новой Гвинеи [Garner 1962]¹. В боевых действиях принимают участие все взрослые мужчины двух соседних племен, по несколько сотен с каждой стороны. Их встреча происходит на традиционной площадке для проведения поединков, расположенной на границе между племенными территориями. Вот что мы видим в этом фильме. На переднем крае сражения находится примерно десяток бойцов; один или двое из них вырываются вперед, чтобы выпустить стрелу в направлении противника – когда это происходит, противник подается назад. Для такого сражения характерен ритмический паттерн в виде волн, которые то устремляются вперед, то откатывают обратно, как будто под воздействием некой магнетической силы, не позволяющей даже самым смелым бойцам выходить далеко за разделяющую стороны линию. Создается впечатление, будто храбрость для нападения представляет собой силу, которая расходуется, когда кто-то проникает глубже – пусть даже на несколько ярдов – на территорию противника, а отход назад уравновешивается приливом храбрости у противника, продвигающегося вперед. При этом большинство стрел не попадают в цель, а основная часть ранений приходится на ягодицы или спины и наносится во время бегства. Похоже, что за целый день сражения ранения получают сравнительно немногие – порядка 1-2% его участников. Схватка продолжается в течение нескольких дней, пока кто-нибудь не будет убит или не получит достаточно серьезное ранение, чреватое смертью.

После того как кто-то оказывается убит, сражение прекращается, тело погибшего забирают в его деревню для погребальной церемонии, а сторона, которой удалось совершить убийство, устраивает собственное празднование. Этот промежуток времени, когда обе стороны совершают торжества, по умолчанию представляет собой перемирие: границу не нужно охранять, каждый может поучаствовать в церемонии своего племени. Существуют и дополнительные способы, позволяющие ограничить объем боевых действий: их участники охотно прекратят битву, если испортится погода или если их боевая раскраска будет смыта дождем; в ходе сражения делаются перерывы, чтобы перекусить и поговорить о своих деяниях в битве – как правило, в таких обсуждениях присутствует много похвальбы и преувеличений.

Структура подобных племенных войн идентична вендетте: обычно за время одного сражения погибает всего одна жертва, но за каждую жертву необходимо отомстить, что заблаговременно обуславливает возможность новых битв. При этом подходящей жертвой оказывается любой представитель группы противника. В фильме «Мертвые птицы» на территорию одного из племен совершает набег неприятельский отряд, убивающий на окраинном поле маленького мальчика. Полномасштабные боевые конфронтации между всеми взрослыми с каждой из сторон, как правило, завершаются вничью. Подобные боевые действия принимают облик балета, однако их участники демонстрируют полнейшую несостоятельность в убийстве неприятеля – более эффективным оказывается нападение на отрезанных от товарищей и слабых представителей племени соперника. Данная картина характерна для племенных войн в целом [Divale 1973; Keeley 1996]. Помимо полномасштабных боевых столкновений, племена также совершают набеги, пытаясь застать врасплох жителей какой-нибудь деревни, особенно когда ее воины находятся где-то в другом месте, или могут устраивать засады. Когда участники племенных войн обладают преимуществом над беззащитными противниками, последних зачастую убивают. Лоуренс Кили приводит многочисленные случаи из военной практики индейских племен Северной Америки, которые нападали на поселения как других индейцев, так и белых европейцев. Самые значительные случаи насилия происходят там, где силы противоборствующих сторон крайне неравны².

Но если драматический образ бойцов настолько не соответствует действительности, то почему он никуда не девается? Отчасти так происходит благодаря тому, что насилие стало частью сферы развлечений (включая его спортивную версию), где умело удается инсценировать его образ, удовлетворяющий представления о драматизме. То же самое происходит и в повседневных разговорах, являющихся драматическими мини-постановками, в которых мы рассказываем истории о себе или о других людях; привлекательность разговора заключается не в полнейшей правдивости обсуждаемого, а в том, что он служит способом привлечь внимание и развлечься. Именно по этим причинам у нас, как правило, отсутствует терминологический аппарат для точного описания поединков. Когда мы говорим о драках, в которых участвовали сами, присутствует непреодолимое устремление впасть в стереотипы, изображая себя храбрым, умелым и равным по силам с крепким противником. И наоборот: в победе над боязливым и неумелым соперником – а тем более в бегстве от него – нет никакой доблести. Разумеется, существует особая разновидность риторики, когда противника оскорбительно называют трусом. Обычно ее использование означает, что нападение противника оказалось успешным, поскольку оно было неожиданным и коварным, а поединок не был честным, – либо же такая риторика оказывается духоподъемным бахвальством: мы победим, когда встретимся с ним лицом к лицу. Солдаты, которые бывали в сражениях и непосредственно сталкивались с неприятелем, в своих рассказах, как правило, признают мужество противника. В то же время враг, находящийся на более отдаленных участках боевых действий, не пользуется уважением, а солдаты, которые располагаются в тылу, и уж тем более гражданские лица в своей обычной среде выражают к врагу пренебрежение [Stouffer et al. 1949: 158–165]. На самом же деле поведение в бою, как и в случае с другими разновидностями поединков, обычно наполнено совершенным страхом – именно поэтому солдаты на передовой заодно занимаются мифотворчеством не только о себе, но и о противнике. Вот почему необходимо задействовать прямые свидетельства того, как люди ведут себя в конфликтных ситуациях, а не полагаться на то, что они об этом говорят.

Ключевая реальность: конфронтационная напряженность

В самом начале этой главы было приведено описание драки между крутыми парнями из Бостона, которая не имела особых последствий. Наиболее простая интерпретация этого инцидента заключается в том, что участников поединка охватывает страх или по меньшей мере высокая напряженность, как только конфронтация доходит до того момента, где начинается насилие. Это состояние мы будем называть напряженностью/страхом – оно представляет собой коллективный настрой взаимодействия, характерный для всех сторон насильственной стычки и задающий поведение всех ее участников несколькими типичными способами.

Данный эмоциональный паттерн обнаруживается, когда мы наблюдаем реальную картину схватки и пытаемся проанализировать невербальные выражения ее участников. Возьмем для примера пару снимков, сделанных в ходе палестино-израильского конфликта. На одном из них, опубликованном агентством Reuters в октябре 2000 года, палестинские повстанцы ведут бой с израильтянами в районе Газы – из всех присутствующих на снимке палестинцев только один стреляет из автомата, а остальные одиннадцать пытаются укрыться. На другом фото (опубликовано Associated Press/World Wide Photos в 2002 году) два палестинских боевика стреляют из автоматов в отсутствующих на снимке израильских солдат – лица и позы этих двоих выдают напряженность. И в том и в другом случае мы видим людей, оказавшихся под огнем, и некоторые из их действий можно назвать храбрыми. Тем не менее их позы и мимика демонстрируют страх и желание прижаться к земле, и даже те, кто активно ведет огонь, находятся в напряженном и неестественном состоянии. На еще одном характерном фото (опубликовано AP/World Wide Photos) изображена группа полицейского спецназа, которая осторожно приближается к месту, где находится вооруженный человек, захвативший заложников в ресторане в Беркли (Калифорния) в 1990 году. И по численности, и по вооружению спецназовцы превосходят преступника, но стоит обратить внимание на их позы – крадущиеся, медленные, осторожные, как будто они толкают свои неподатливые тела вперед исключительно усилием воли.

Наконец, обратимся к одному фотоснимку, на котором представлены выражения лиц крупным планом – несколько палестинских мальчиков во время интифады бросают камни в израильский танк (опубликовано Reuters в 2002 году). Фактически в них никто не стреляет, а их действия, по сути, являются бравадой, но все они охвачены эмоциями конфронтации. У мальчика на переднем плане снимка проявляются классические признаки страха: брови подняты и сведены вместе, по центру лба дугой проходят морщины, верхние веки подняты, а нижние напряжены, рот открыт, губы слегка натянуты [Экман, Фризен 2022: 41]. Похожее выражение лица мы видим и у мальчика, бросающего камень: храбрость – это не отсутствие страха, а способность действовать даже в состоянии страха. Остальные мальчики прижимаются к земле или пригибаются с разной степенью напряженности.

Все происходящее в ситуации столкновения определяется напряженностью/страхом: то, каким образом осуществляется насилие (то есть преимущественно неумелые действия), продолжительность столкновения и склонность избегать вступления в драку, как только она становится непосредственной угрозой, и искать способы ее прекращения либо избегать участия в ней. От того, как мы справляемся с напряженностью/страхом, зависит, когда, в какой степени и в отношении кого состоится успешное применение насилия.

Напряженность/страх и уклонение от сражения во время войны

Наиболее масштабные свидетельства о страхе и его воздействиях были получены на примере поведения солдат в бою. С. Л. Э. Маршалл [Marshall 1947], автор важнейших работ по истории боевых действий армии США в центральной части Тихого океана в 1943 году и в Европе в 1944–1945 годах³, проводивший опросы солдат сразу после боя, пришел к выводу, что в типовом случае лишь 15% военнослужащих фронтовых частей стреляли в бою из своего оружия, а в наиболее боеспособных подразделениях этот показатель достигал максимум 25%:

Когда [командир пехотного подразделения] вступает в сражение с противником, к реальным боевым действиям способны не более четверти его людей, если солдат не вынуждают к этому почти непреодолимые обстоятельства или же если все младшие командиры не будут постоянно понукать бойцов с конкретной задачей увеличить их огневую мощь. Оценка в 25% справедлива даже для хорошо обученных и обстрелянных солдат. Это означает, что остальные 75% не будут стрелять либо не станут упорно отстреливаться от противника и его действий. Эти люди способны сталкиваться лицом к лицу с опасностью, но не станут сражаться [Marshall 1947: 50, курсив добавлен].

Вот что пишет Маршалл далее:

Как удалось выяснить, огонь по позициям противника фактически вели в среднем не более 15% солдат… а если рассматривать все боевые действия, то данный показатель не превысит 20–25% от общего состава… В большинстве случаев боестолкновения происходили в полевых условиях или в движении, когда огонь могли вести не менее 80% бойцов, причем почти все они в тот или иной момент оперировали в пределах удовлетворительного огневого расстояния до действий противника. Едва ли хотя бы один из указанных боев имел случайный характер. По большей части это были важные локальные бои, в ходе которых действия отдельно взятой роты имели принципиальное значение для положения ряда более крупных соединений, причем сама эта рота испытывала серьезный натиск противника. В большинстве случаев ей удавалось добиться значительного успеха, хотя в отдельных эпизодах приходилось отступать назад и терпеть локальные поражения от огня противника…

В среднестатистической пехотной роте, имеющей опыт боевых действий, в течение одного типового дня тяжелых боев какой-либо вид оружия использовали в сражении примерно 15% от общей численности личного состава. В наиболее напористых пехотных ротах, которые находились под максимально интенсивным давлением, этот показатель редко превышал 25% от общей численности личного состава с начала и до конца сражения… Кроме того, солдату не требовалось постоянно вести огонь, чтобы считаться активным бойцом. Положительную характеристику он получал уже в том случае, если хотя бы раз или два раза выстрелил из винтовки, пусть даже и не целился в какую-то конкретную мишень, или швырял гранату примерно в ту сторону, где находился неприятель… Ни особенности местности, ни тактическая обстановка, ни даже характер противника и точность его стрельбы, похоже, не оказывали почти никакого влияния на соотношение между активными бойцами и теми, кто не стрелял. Тот или иной боевой опыт, полученный в ходе трех или четырех кампаний, также, вопреки ожиданиям, не способствовал сколько-нибудь принципиальным изменениям. По-видимому, все эти результаты указывают на то, что потолок эффективности бойцов был обусловлен некой константой, заложенной в самой природе солдат, – либо, быть может, нашей неспособностью понять эту природу настолько глубоко, чтобы применить должные коррективы [Marshall 1947: 54, 56–57].

Доля солдат, которые ведут огонь, повышается, если в непосредственной близости от бойца находится командир, требующий от него стрелять. Однако, по замечанию Маршалла, большинство военнослужащих младшего командного состава не могут долго перемещаться взад-вперед по линии огня, давая своим людям пинка, чтобы те использовали оружие по назначению» [Marshall 1947: 57–58]. В процессе постоянного перемещения этот сержант или старшина не только может быть убит, но и, скорее всего, сам попытается стрелять из своего оружия, чтобы дать отпор противнику, а также будет «поддерживать и подбадривать тех относительно немногих сохраняющих присутствие духа солдат, которые активно участвуют в бою».

Если исходить из картины, представленной Маршаллом, то все боевые действия осуществляются лишь небольшой частью солдат с обеих сторон – этот феномен я буду называть СЛЭМ-эффектом (аббревиатура по инициалам Сэмюела Лаймана Этвуда Маршалла). Но и эти солдаты не обязательно действуют результативно – большинство их выстрелов не попадают в цель. Чем же заняты остальные? В той или иной степени, боевая обстановка лишает их способности действовать. Вот для примера описанный очевидцем случай, который имел место, когда американские войска в 1900 году вошли в Пекин во время Боксерского восстания:

Какой-то китайский солдат перескочил через изгородь и стал по нам палить – так быстро, что только и успевал заряжать ружье. Один человек из Четырнадцатого пехотного указал на него Апхэму с пронзительным криком: «Вот он! Стреляй в него! Стреляй в него!» Я спросил этого солдата, почему бы ему самому не сделать хотя бы выстрел. Но вместо ответа тот продолжал подпрыгивать с криками «Стреляй в него!» [Preston 2000: 243–244].

В итоге огонь открыл именно Апхэм, попав в китайского солдата с третьего выстрела.

Иногда солдаты бегут с поля боя. Обычно такие действия почти невозможно скрыть, и они считаются крайне позорными, за исключением ситуаций, когда в панике отступает все подразделение – в таком случае каждый солдат по отдельности, скорее всего, получит прощение. Полномасштабные панические отступления могут играть важную роль в решающих сражениях, однако не они являются наиболее распространенной формой обессиливающего страха в бою. Если солдат бежит с поля сражения по собственной инициативе, то он получит клеймо труса, однако на другие разновидности страха сослуживцы в целом смотрят сквозь пальцы. Бегство, в особенности без соучастия товарищей, воспринимается как поступок, символизирующий постыдный страх, однако именно это единственное действие и стяжает на себя все бесчестье, что позволяет прочим проявлениям страха сохранять видимость приличия или по меньшей мере оставаться незамеченными. Например, не так уж редко в бою происходит потеря контроля над сфинктерными мышцами, приводящая к тому, что солдат делает в штаны по-малому или по-большому [Holmes 1985: 205; Stouffer et al. 1949, vol. 2; Dollard 1944; Grossman 1995: 69–70]. В американской армии во время Второй мировой войны такое происходило с 5–6% солдат, а в некоторых боевых подразделениях соответствующий показатель и вовсе достигал 20%. Случаи, когда солдат обгадился, описаны также для британской и немецкой армий и для американского контингента во Вьетнаме. Едва ли эта брезгливая подробность является отличительной особенностью современных войн – известно, что солдаты конкистадора Писарро перед тем, как захватить императора инков, мочились от страха [Miller 2000: 302]. Война – грязное дело во многих отношениях. К другим физиологическим реакциям во время боя относятся учащенное сердцебиение (на него жалуются почти 70% солдат), а также дрожь, холодный пот, слабость и рвота.

Некоторые солдаты пытаются зарыться в землю, прикрывая лицо и голову, либо набрасывают на себя одеяла или спальные мешки [Holmes 1985: 266–268]. Такие действия могут совершаться на открытой местности в разгар решающих промежутков сражения, когда совершенно невозможно остаться незамеченным противником. Солдат охватывает паралич ужаса, и порой в таком состоянии они даже не могут сдаться в плен, не говоря уже о том, чтобы отбиваться, и в результате противник убивает их на том месте, где они лежат. Непохоже, что здесь мы имеем дело с мягкотелостью современного западного человека: подобные случаи были зафиксированы в отношении немецких, французских, японских, вьетконговских, американских, аргентинских и израильских солдат, а также у участников сражений Средневековья и раннего Нового времени [Holmes 1985: 267].

Данные Маршалла о том, что в ходе Второй мировой войны из своего оружия стреляли лишь от 15 до 25% американских военнослужащих, вызывают споры. Основная критика имеет методологический характер: утверждается, что Маршалл не проводил систематического интервьюирования, задавая каждому солдату прямой вопрос о том, стрелял ли он во время боя [Spiller 1988; Smoler 1989]. Некоторые боевые командиры – участники Второй мировой (как правило, высокопоставленные офицеры) опровергали данные Маршалла, называя их абсурдными, однако другие ветераны соглашались с его выводами относительно солдат, которые не стреляли [Moore 1945; Kelly 1946; Glenn 2000a: 5–6; Glenn 2000b: 1–2, 134–136]. Один немецкий офицер писал, что и в германской пехоте было много не стрелявших солдат, хотя «их доля неизвестна» [Kissel 1956]. Еще один офицер, из австралийской армии, поддерживал общую позицию Маршалла на материале немецкой армии во Второй мировой войне и солдат Британского Содружества во время войны в Корее – в последнем случае приводились такие данные: 40–50% личного состава, возможно, не открывали ответный огонь во время атаки противника [Langtry 1958]. Сравнение результатов, демонстрируемых во время учений и реальных боевых действий, которое было проведено в британской армии, показало, что полученная разница соответствует оценке Маршалла в 15% солдат, ведущих огонь в бою [Rowland 1986].

Различия в оценках можно увязать между собой, если допустить следующую комбинацию условий: а) лица, наблюдавшие войну из разных перспектив, выстраивали свои описания результативности действий солдата исходя из собственных предустановок (bias); b) для выяснения того, как часто и каким способом солдат ведет стрельбу во время сражения, следует выработать более четкие линии разграничения; с) соотношения между солдатами, которые стреляют очень активно, не стреляют вообще, и некой промежуточной группой исторически менялись для разных войн по мере изменений в организации военного дела.

Вполне ожидаемо, что в наименьшей степени рассматриваемую проблему готовы признать командиры с высокими званиями. В любых организациях люди, занимающие высшие ранги, с наименьшей вероятностью обладают точной информацией о том, что происходит на самом низком уровне практических действий. Кроме того, чем выше ранг, тем в большей степени его носитель отождествляет себя с формальными, выдвигаемыми на авансцену идеалами организации, а в своих высказываниях, скорее всего, станет воспроизводить официальную риторику. У бойцов более низких званий, находящихся на передовой, будет иная точка зрения. Еще одна разновидность предустановок проистекает из контраста между подробным наблюдением за тем, что происходит в каждой микроситуации, и обобщенными описаниями в рамках идеально-типического представления о том, что значит быть результативным в бою. Последнее представление, как правило, окажется более идеализированным, приближенным к положительному образу, и можно ожидать, что со временем, по мере того как реальные воспоминания о боевом опыте будут уходить все дальше в прошлое, роль этой предустановки повысится. Учитывая эти соображения, метод Маршалла, предполагающий опрос всего боевого подразделения сразу после сражения, когда у каждого спрашивают, что именно он делал и видел [Marshall 1982: 1], до сих пор остается для нас одним из лучших источников данных⁴. Особая ценность методики Маршалла заключается в том, что все военные собираются вместе наподобие фокус-группы и опрашиваются без учета званий, пока в результате всех необходимых уточнений не появится полная и непротиворечивая реконструкция событий.

Как можно заметить из приведенных выше фрагментов работы Маршалла, он различными способами подстраховывает свои данные от критики, допуская, что в некоторых обстоятельствах на короткие промежутки времени доля солдат, которые ведут огонь, поднимается выше 25%. Представляется очевидным, почему Маршалл как один из первых исследователей, вплотную обратившихся к этой теме (на протяжении более чем двух лет в зонах боевых действий он опросил около 400 рот пехотинцев), не представляет доводов статистического характера, а сразу переходит к общим выводам о том, что значительное большинство солдат в бою стреляют мало или не стреляют вообще.

Впечатления, полученные Маршаллом, пусть иногда и неточные, подтверждаются его подробными описаниями отдельных сражений. В качестве примера можно привести оборону, которую держал один американский батальон (при полной комплектации такое соединение должно насчитывать от 600 до 1000 человек) во время продолжавшейся всю ночь атаки японских войск на островах Гилберта в ноябре 1943 года. Нападение японцев не увенчалось успехом и привело к большим потерям: «Основная часть смертоносного огня велась с расстояния менее десяти ярдов… Все позиции были окружены трупами противника». С американской стороны «погибла или получила ранения примерно половина солдат, находившихся в передовых одиночных окопах». Свои общие выводы Маршалл формулирует таким образом:

Для начала мы решили выяснить, сколько бойцов батальона использовали свое оружие в бою. Было проведено исчерпывающее исследование: солдат за солдатом, расчет за расчетом – каждому был задан вопрос, что именно он делал. В результате, если не брать погибших, мы смогли обнаружить только 36 человек, которые вели огонь по противнику из всех видов оружия. Большинство из них входили в артиллерийские расчеты. Бойцы, которые вели по-настоящему активный огонь, обычно действовали вместе небольшими группами. На позициях, подвергавшихся лобовым атакам, присутствовало несколько человек, которые вообще не стреляли или не пытались использовать оружие, даже когда происходил захват их позиции [Marshall 1947: 55–56].

Приведенные показатели впечатляюще малы: все сделанные выстрелы пришлись на 36 человек (из оставшихся в живых к концу сражения) из общей численности подразделения в 600 солдат или более. Даже если допустить, что в передовых окопах находилось всего две роты солдат и половина из них была убита или выведена из строя, соотношение между теми, кто стрелял и не стрелял, составляет примерно 36/200, или 18%⁵.

Выводы Маршалла о преимущественно неумелых действиях солдат в бою (пусть и в качественном, а не в количественном отношении) подкреплены ведущими исследователями сражений. Первым, кто посвятил специальное исследование поведению в бою, был полковник Шарль Ардан дю Пик [дю Пик 1911]. В 1860‑х годах он раздал офицерам французской армии опросники, и из полученных ответов выяснилось, что солдаты проявляют склонность к беспорядочной стрельбе в воздух. Джон Киган [Keegan 1976], стоявший во главе целого движения современных историков по реконструкции реального поведения людей на поле боя, описывал зону боевых действий как ужасающее место, а не территорию агрессивного героизма, привлекая материалы средневековых сражений, Наполеоновских войн и Первой мировой войны. В сражениях XVIII и начала XIX века с участием массовых стрелковых подразделений сразу за линией огня, как правило, располагались унтер-офицеры, зачастую горизонтально упиравшие свои клинки в спины солдат, чтобы заставить их удерживать позиции [Keegan 1976: 179–185, 282, 330–331]. В ходе двух мировых войн ХX века во всех крупных армиях существовали специальные полицейские подразделения, набиравшиеся, как правило, из наиболее крупных и внушительных мужчин, задача которых заключалась в том, чтобы не дать солдатам убежать с передовой. В армии дореволюционной России в этих целях использовались верховые казаки, что позволяло этим кавалеристам сохранять свое предназначение еще долго после того, как конница стала анахронизмом, уязвимым перед мощью современного оружия. В пользу аналогичного использования кавалерии высказывался и один из генералов времен Тридцатилетней войны (1618–1648), также рекомендовавший отреза́ть пути отхода для собственных солдат, чтобы у трусов не оставалось выбора, и давать войскам специальное поручение стрелять в отступающих [Miller 2000: 131]. Патрик Гриффит обнаруживает аналогичное повсеместное присутствие страха и бестолковой стрельбы в сражениях Гражданской войны в США [Griffit 1989]. Ричард Холмс [Holmes 1985] и Дейв Гроссман [Grossman 1995] приводят столь же масштабные свидетельства для войн ХX века и поддерживают позицию Маршалла, проанализировав контраргументы ее противников. По оценке Гуинна Дайера [Dyer 1985], в японской и немецкой армиях во время Второй мировой доля тех солдат, которые стреляли из своего оружия, была сопоставима с войсками союзников, из чего делается вывод, что доля тех, кто, напротив, не стрелял, во всех армиях была схожей.

В какой степени этот страх перед сражением может быть связан с тем, что солдаты-призывники не привыкли к военной жизни или испытали шок от первого боевого опыта? В мемуарах генерала Улисса С. Гранта [Грант 2023] имеется описание первого дня сражения при Шайлохе в апреле 1862 года, когда необстрелянные войска северян, только что прибывшие в район боевых действий и едва получившие оружие, сломались под натиском конфедератов и в панике разбежались. Где-то четыре-пять тысяч человек (примерно одна полная дивизия из пяти, которые первоначально участвовали в гражданской войне на стороне северян) в итоге испуганно отступили за берег реки, по которому проходили тылы позиции северян. По утверждению Гранта, около десятка его офицеров были арестованы за трусость.

Тем не менее разница между «зелеными» солдатами и «обстрелянными» ветеранами невелика. Исследования, посвященные военнослужащим армий союзников во время Второй мировой войны, продемонстрировали, что солдаты достигали максимальной результативности примерно через 10–30 дней участия в сражениях; если же после этого их и дальше задействовали в бою, то они становились нервозными и сверхвозбудимыми, а через 50 дней приходили к эмоциональному истощению [Swank, Marchand 1946; Holmes 1985: 214–222]. Высказывалось предположение, что если солдату время от времени давать отдых за пределами передовой, то утрату боеспособности можно отсрочить в среднем на «200–240 совокупных дней в бою» [Holmes 1985: 215]. Резкое снижение эффективности наблюдалось и у командиров, даже если они подавляли признаки страха (или, возможно, из‑за связанного с этим действием напряжения), – обычно это происходило примерно через год участия в боях, а среди соответствующих симптомов присутствовали пассивность, заторможенность, апатия, а также уклонение от исполнения служебных обязанностей⁶. Эффект боевого опыта – это не только «закалка», но и «размягчение» из‑за психологического и физического напряжения. В подтверждение тому можно привести такой факт: в британских дивизиях, участвовавших в Нормандской кампании 1944 года, эффективность подразделений ветеранов была значительно хуже, чем у тех солдат, которые никогда прежде не участвовали в сражениях [Holmes 1985: 222].

«Закаленные» войска, продолжительное время находящиеся под огнем, действительно могут демонстрировать крайнее нежелание сражаться. На поздних этапах военных кампаний возникают солдатские мятежи, причем среди ветеранов. Киган предлагает для этого следующее общее объяснение: когда армия понесла стопроцентные потери (то есть весь исходный личный состав был убит или получил тяжелые ранения, в результате чего возникает четкое ощущение, что незаменимых нет), солдаты считают себя все равно что мертвыми и отказываются сражаться дальше [Keegan 1976: 275–277]. Во время Первой мировой войны мятежи происходили во всех армиях, которые долго находились в бою или несли совокупные потери указанного масштаба: французская армия бунтовала в мае и июле 1917 года, русская – в июле и сентябре 1917 года, итальянская – в ноябре 1917 года, британская – в сентябре 1917 и марте 1918 года, австро-венгерская – в мае 1918 года. Последними в октябре 1918 года взбунтовались немцы, хотя на протяжении большей части войны они держались благодаря своим победам. Главным исключением была американская армия, однако в сколько-нибудь серьезном количестве войска США находились в бою менее шести месяцев [Gilbert 1994: 319, 324–343, 349, 355, 360, 397, 421–422, 429, 461–462, 481–485, 493–498].

Воздействия напряженности и страха на результативность действий в бою варьируются исторически, в зависимости от того, какие меры предпринимаются в армиях для контроля над страхом. Оценка Маршалла, согласно которой лишь меньшинство солдат (порядка четверти личного состава) активно стреляют из своего оружия в бою, хорошо подтверждается для мировых войн ХX века и аналогичных войн XIX столетия. Однако во время войны в Корее доля американских солдат, которые вели огонь, согласно имеющимся оценкам, выросла до 55% (это задокументировал сам Маршалл), а во Вьетнамской войне – до диапазона 80–95%, по меньшей мере для лучших подразделений [Grossman 1995: 35; Glenn 2000a: 4, 212–213]. Организация армий во время сражений, а также их обучение и комплектование со временем менялись. Для существовавших на более раннем этапе строевых боевых порядков, состоявших из массы пехотинцев, которые вели групповой огонь, выстроившись в шеренги, была характерна более высокая доля стреляющих солдат. Но возникала противоположная проблема: чрезмерная беспорядочная стрельба с низким попаданием в цель и значительные потери от «дружественного огня». В войнах ХX века применялись открытые боевые порядки в виде стрелковых цепей, задачей которых было снизить прицельность пулеметного огня. С появлением такого пехотного строя плотный организационный контроль исчез – солдаты на поле боя получили максимальную автономию, из‑за чего оказались наиболее подвержены конфронтационной напряженности/страху без компенсирующих эффектов сильной социальной поддержки. Признав эту проблему в ответ на результаты исследований Маршалла, армия США после войны в Корее перестроила подготовку военнослужащих и боевые порядки таким образом, чтобы способствовать использованию огнестрельного оружия по назначению и поддерживать социальную сплоченность в боевых подразделениях. Здесь перед нами редкий пример того, как открытия социальной науки были использованы в качестве основы для социальных изменений. На смену традиционным упражнениям на стрельбищах пришло моделирование реалистичных боевых ситуаций, в которых солдаты оказывались в условиях, где нужно машинально стрелять по внезапно появляющимся целям [Grossman 1995: 257–260]. Свои последствия имел и порядок набора в вооруженные силы: в призывных армиях эпохи двух мировых войн уровень использования огнестрельного оружия был ниже, чем в армиях, сформированных из добровольцев (к соответствующим свидетельствам, представленным в работе Расселла Гленна [Glenn 2000a], мы еще обратимся). Таким образом, солдаты, оказавшиеся в поле наблюдений Маршалла во время Второй мировой войны, по всем меркам, скорее всего, демонстрировали худшие общие показатели эффективности в бою.

Как последствия этих изменений в методах обучения, так и пределы их эффективности можно обнаружить в исследовании Гленна [Glenn 2000b: 37–39, 159–161], проведенном среди ветеранов боевых действий во Вьетнаме. Только 3% военнослужащих сообщили, что лично хотя бы раз оказывались в боевой ситуации, когда им требовалось стрелять, но они этого не делали; иными словами, уровень использования оружия, исходя из собственных утверждений солдат, составлял 97%. Тем не менее на вопрос о том, видели ли они когда-нибудь другого солдата, который в подобных обстоятельствах не смог выстрелить, около 50% ответили, что были свидетелями этого один или несколько раз. 80% военнослужащих в качестве причины того, почему другие солдаты не стреляли, назвали страх.

Итак, перед нами разброс показателей: 97% солдат лично утверждали, что использовали оружие (отклонение, основанное на стремлении выставить себя в лучшем свете); 50% солдат, со слов других лиц, время от времени не стреляли; 83%, по оценкам других солдат, будут стрелять в случае необходимости. Не слишком ли высоки эти показатели? В опросах присутствуют некоторые вероятные отклонения: они проводились ретроспективно, в диапазоне от 15 до 22 лет после того, как опрошенные бывшие солдаты участвовали в боевых действиях, при этом отдельные ситуации без разбора сливались в общих воспоминаниях. Кроме того, чем выше было звание опрошенных в выборке, тем больше они завышали оценки, что вело к формированию более идеализированной картины. Наконец, выборка была смещена в сторону более напористых, стремившихся в бой солдат, то есть в ней в большей степени были представлены лучшие, а не среднестатистические бойцы⁷.

Данные Гленна [Glenn 2000b: 162–163] можно подвергнуть пересчету, чтобы получить распределение огневой активности солдат, согласно их собственным сообщениям. О редком использовании своего оружия по назначению сообщали относительно немногие респонденты – такие солдаты утверждали, что открывали огонь в диапазоне 0–15% случаев, когда они участвовали в бою с противником в ситуации, угрожавшей жизни. Однако значительные вариации возникают там, где солдаты утверждали, что использовали оружие практически всегда (в 85–100% указанных ситуаций), либо же имел место некий промежуточный случай, когда в одних эпизодах солдаты стреляли, а в других – нет.

Таблица 2.1. Частота стрельбы в угрожающих жизни столкновениях с противником

а К этой группе относятся солдаты, чьи основные задачи не предполагали прямого применения оружия (например, солдаты, выполнявшие административные функции, артиллеристы, саперы и т. д.), однако им действительно довелось поучаствовать в сражениях с противником и у них имелось легкое стрелковое оружие, которое они могли использовать.

b Данные в этой строке рассчитаны по работе [Glenn 2000b: 162] и не включают артиллерию, авиацию, административные и прочие подразделения, в связи с чем представленные в ней показатели не являются суммарными для всех перечисленных выше категорий военнослужащих.

Согласно данным Гленна, на долю тех, кто часто стрелял, приходится около 40% от общего числа рядовых, принимавших участие в сражениях. Этот показатель выше, чем данные для Второй мировой войны, собранные Маршаллом, – добиться его увеличения удалось за счет совершенствования методов обучения и организации военных. Среди боевых командиров – командующих отделениями и взводных сержантов – показатель был еще выше (52%), и это согласуется с результатами исследований, проведенных в Корее, согласно которым решительность наступательных действий рядовых и младшего командного состава соотносится со званием военнослужащего [Glenn 2000b: 140]. С высокой вероятностью в группе часто стрелявших (от 76 до 84%) оказываются солдаты, которым было вверено оружие, обслуживаемое расчетами (вертолетчики и пулеметчики), что опять же согласуется с наблюдениями Маршалла. Наконец, в качестве сравнительной группы можно привести военнослужащих, не входивших в подразделения, специально организованные для применения оружия в бою – речь идет о солдатах административных частей и других вспомогательных войск, которые все же оказывались под огнем и имели оружие для ответных действий. В этой группе результаты гораздо больше напоминали оценки Маршалла: часто стреляли при возникновении подходящей ситуации 23%. Кроме того, наличие этой группы проливает свет на вероятное распределение тех, кто, согласно данным Маршалла, стрелял относительного немного: около четверти ее участников вообще стреляли редко, находя способы полностью избежать боя, а еще половина участвовала в сражении от случая к случаю. В целом же получается, что, за исключением расчетов со специализированным оружием, где почти все активно вели огонь, примерно половина всех солдат относилась именно к этой промежуточной группе, которая иногда включалась в дело, а иногда нет. Учитывая, что после исследований Маршалла были предприняты целенаправленные усилия по обучению военнослужащих и боевой организации армии, направленные на поддержание высокой интенсивности огня, следует отметить, что разделение между чрезвычайно агрессивной элитой и массой обычных солдат никуда не делось. В этом отношении военнослужащие напоминают рабочих на фабриках и других лиц, занятых ручным трудом: большинство делает ровно столько, чтобы казалось, что их выработка остается на среднем уровне производительности [Roy 1952].

В качестве альтернативы опросам военнослужащих социолог может использовать фотоматериалы, проводя собственные подсчеты количества солдат, которые ведут огонь⁸.

Фотографические свидетельства в целом подтверждают паттерн относительно низкого уровня ведения огня в бою. Если собрать воедино все использованные при составлении таблицы 2.2 фотоснимки боевых действий, то можно сделать вывод, что уровень использования огнестрельного оружия значительно смещен в направлении нижнего диапазона исследования Маршалла – от 13 до 18%, а возможно, и еще ниже, 7–8%, если допустить, что отдельные снимки, на которых присутствует много солдат, искажают средние значения. Если принять более строгий критерий, когда по меньшей мере один человек на снимке ведет огонь, то верхний диапазон использования огнестрельного оружия составит 46–50%. Эти показатели относятся к действиям американских солдат во Вьетнаме и Ираке после внедрения новых методов обучения. Для солдат многих стран в предшествующих войнах, а также для участников парамилитарных формирований в войнах последних лет показатели будут ниже, но все равно останутся в верхней части диапазона Маршалла. В целом же в верхней части диапазона по-прежнему находится лишь примерно половина или еще меньше солдат, которые ведут огонь в те моменты, когда с их стороны это наиболее ожидаемо. Одним словом, Маршалл был скорее прав, а не наоборот – и похоже, что возможности исправить эту картину при помощи организационных усилий небезграничны.

Таблица 2.2 Доля солдат, ведущих огонь, на фотоснимках боевых действий

a На одном из снимков в этой группе фотоматериалов представлена атака русской пехоты во время Первой мировой войны без видимых признаков того, что стреляет хотя бы кто-то из присутствующих на нем трехсот человек. Более высокая доля стреляющих получается при исключении этого снимка.

b На одном из снимков изображен взвод морской пехоты из сорока человек, ведущий огонь, расположившись в плотную линию. Моя оценка количества стреляющих на этом фото может быть неточной. Если исключить этот снимок, то доля стреляющих на всех фото составит 8%, а доля фотографий, на которых стреляет хотя бы один человек, составит 28%.

Любым боевым организациям приходится иметь дело именно с проблемой напряженности/страха, и характер конкретной организации и ее образ действий определяются тем, какие средства она использует для решения указанной проблемы. Один из таких методов заключается в том, чтобы лишить солдата индивидуальной инициативы при помощи объединения войск в массовые формирования, которые предпринимают согласованные действия. В истории западного мира можно выделить два периода таких массовых формирований: в Средиземноморье античной эпохи это были фаланги воинов с копьями или пиками, а затем, в период позднего Средневековья и раннего Нового времени, такие подразделения пикинеров возродились и сохранялись еще в XVII веке, в начальный период пороховых войн. Фаланги, как правило, обладали превосходством над неорганизованными отрядами воинов, полагавшимися на индивидуальную доблесть героических бойцов, которые бросались вперед из общей массы товарищей, подобно зачинщикам схватки в «Мертвых птицах». Римские легионы обычно побеждали более крупные армии галлов или германцев⁹, и это было следствием не только такого преимущества, как повышенный уровень дисциплины в фаланге, способствовавший уверенности бойцов и прочной обороне, – свою роль играло и то, что противостоявшие фаланге берсеркеры и прочие герои-одиночки составляли небольшую часть племенных воинств. Если использовать пропорции методики Маршалла, то агрессивных бойцов в племенных армиях было количественно меньше, чем тех римлян, которые действительно использовали свое оружие в бою. Как отмечали Маршалл, Уильям Макнил и другие исследователи, наибольшая эффективность применения боевых средств характерна для групп с высокой степенью координации и при наличии оружия, которое использует вся группа. Чтобы добиться перевеса над активными бойцами типичной племенной армии, римскому боевому порядку, скорее всего, не требовалось слишком высокой доли солдат, эффективно использующих свои копья и мечи.

Когда одни фаланги сражались с другими (например, в войнах между греческими городами-государствами, во время Пунических войн и гражданских войн в Древнем Риме), масштабы напряженности/страха с обеих сторон, похоже, были примерно одинаковыми. Античные авторы (см., например, [Фукидид 1999: V, 71]¹⁰) отмечали такую тенденцию: бойцы в фаланге сбивались вправо, стараясь как можно больше укрываться под щитом соседа, находившегося по эту сторону. Первоочередной задачей такого боевого порядка, как фаланга, было удерживать людей в строю и не позволить им убежать. Сами же сражения, как правило, представляли собой взаимное бодание противников, в ходе которого наносился сравнительно незначительный ущерб, если только у одной из сторон не происходило обрушение строя. Но даже в этом случае во время войн между греческими городами-государствами не было принято преследовать разрушившуюся и удирающую фалангу, а потери обычно ограничивались в худшем случае уровнем около 15% [Keegan 1993: 248–251].

С XVII столетия до середины XIX века предпочтительным боевым порядком европейских армий был сомкнутый строй. Отчасти это была попытка ускорить при помощи массовой муштры перезарядку оружия, которую приходилось делать после каждого выстрела, отчасти такой строй позволял снижать потери от самострелов за счет совместной стрельбы по команде, а отчасти, учитывая относительную неточность огня, помогал сконцентрировать его результативность с помощью одновременного залпа. Как уже отмечалось, у строевых боевых порядков имелось и организационное преимущество, поскольку они не позволяли солдатам разбегаться, а в качестве способа поддержания дисциплины они, несомненно, обладали привлекательностью для командиров в ту эпоху, когда армии становились все более многочисленными, увеличившись от нескольких тысяч человек в средневековых сражениях до формирований времен Наполеоновских войн, достигавших сотен тысяч солдат. Однако доля стрелявших солдат в строевых формированиях была далеко не максимальной. 90% дульнозарядных ружей, собранных после битвы при Геттисберге во время Гражданской войны в США, оказались заряженными, причем половина из них заряжалась несколько раз, то есть в стволе находилось два и более патронов друг за другом [Grossman 1995: 21–22]. Это подразумевает, что по меньшей мере половина солдат к тому моменту, когда они были убиты или бросили оружие, раз за разом выполняли действия по заряжанию своих ружей, но не стреляли. Как будет показано ниже, армии, организованные в подобные массовые боевые порядки, не наносили значительных потерь – отчасти это можно объяснить тем, что не все солдаты стреляли, а отчасти неточностью стрельбы.

Строевые боевые порядки начали устаревать в середине XIX века, поскольку появление сначала казнозарядных винтовок, а затем и пулеметов позволило добиваться на поле боя гораздо более кучного огня, в связи с чем массовые пехотные формирования стали слишком уязвимы. Стоит отметить, что подобные боевые порядки просуществовали более двухсот лет, поскольку они были не слишком опасны друг для друга. Но теперь сражения велись в рассыпном строю: солдаты выстраивались в длинную линию, не сбиваясь в кучу, а поиск укрытий был отдан на их собственное усмотрение. Тем не менее строевая подготовка в сомкнутом строю оставалась основным элементом военных учений, а также армейской жизни вне сражений, в тыловых условиях и в мирное время. Сохранение строевой подготовки обосновывается тем, что она является необходимым средством установления дисциплины и автоматического подчинения авторитету командира, которое позволит солдату эффективно действовать в напряженных условиях боя. Путем экстраполяции можно утверждать, что даже после того, как у военных благодаря исследованиям Маршалла появилось глубокое понимание того, что такое страх перед сражением и почему огонь в бою ведут немногие солдаты, строевая подготовка может выходить на первый план именно в качестве решения проблемы мотивации, продемонстрированной и у Маршалла, и в других подобных исследованиях. Между тем на деле механическое повиновение приказам не способствует эффективному ведению огня в бою. Как отмечал сам Маршалл [Marshall 1947: 60–61], среди меньшинства солдат, в сражениях использующих оружие по назначению, часто оказываются бойцы, которые в иных условиях не подчиняются дисциплине, демонстрируют плохие результаты во время строевой подготовки в казармах и часто попадают на гауптвахту за нарушение субординации. Иными словами, представляется вероятным, что даже в ту эпоху, когда огонь велся массовыми боевыми порядками, учения на плацу в действительности были не средством обеспечения боевой эффективности войск, а в значительной степени ритуалом дисциплины в мирное время, символической попыткой продемонстрировать образ армии, который производил бы впечатление на посторонних лиц, а по сути, и на самих военных. Маршировка и муштра позволяли бросать солдат в бой, но такими методами из них нельзя было сделать эффективных бойцов. Тем не менее эти методы сохраняются в качестве ритуала инициации для новобранцев и выступают символическим маркером, отделяющим солдат от гражданских лиц даже в ту эпоху, когда они утратили актуальность в боевых условиях.

Более высокий показатель ведения огня в бою (а в истории войн в целом – более частое применение оружия по назначению) является производным от ряда условий, многие из которых сведены воедино Дейвом Гроссманом [Grossman 1995]. Вот перечень этих условий:

1. Наличие оружия, которое приводится в действие группой. В качестве примера можно привести расчеты солдат, вооруженных пулеметами, базуками или реактивными гранатометами, минометами и другим оружием, когда часть группы отвечает за подачу боеприпасов или осуществляет вспомогательные действия.

2. Значительная удаленность от противника. Высокая скорострельность характерна не только для артиллерийских орудий, но и для снайперов, ведущих огонь на большом расстоянии с использованием оптических прицелов. Напротив, пехотинцы, стреляющие в ближнем бою, имеют низкие огневые показатели, а в рукопашных схватках огнестрельное оружие используется очень редко.

3. Более жесткая иерархия командования, предполагающая, что в бою присутствуют вышестоящие командиры, которые непосредственно приказывают солдатам стрелять. Этого было легче добиться в массовых боевых порядках и в очень маленьких группах, но в современных условиях рассредоточенного поля боя это относительно сложная задача.

4. Подготовка солдат в психологически реалистичных условиях. Вместо учений на плацу и стрельбы по мишеням требуется имитация хаоса и напряженности боевых условий с выполнением упражнений, формирующих автоматический рефлекс: при внезапно возникающих угрозах – стреляй!

Все описанное представляет собой способы противодействия напряженности/страху насильственной конфронтации. Оружие коллективного использования основано на солидарности на самом минимальном микроуровне: эффективный боевой расчет представляет собой группу, в которой солдаты больше обращают внимание друг на друга, чем на противника. Таким образом, важность подобного оружия заключается не столько в его особых технических характеристиках, сколько в том, что оно способствует атмосфере солидарности. Имеются отдельные свидетельства того, что само по себе начало стрельбы из такого оружия выступает в качестве катализатора, а по мере продолжения боя обслуживающие его солдаты переключаются с использования одного оружия на другое¹¹. Помимо и сверх той огневой мощи, которую обеспечивает оружие коллективного использования, оно способствует тому, что солдаты включаются в ритуал взаимодействия друг с другом: их тела вовлекаются в коллективное действие и общий ритм. Точно так же как в ритуалах, где отсутствует конфликт, эмоциональная вовлеченность и взаимная концентрация внимания формируют герметичную оболочку локальной солидарности и эмоциональной энергии, уверенности и воодушевления, позволяющих продолжать огонь даже тогда, когда остальные солдаты поддались изнуряющей напряженности боя.

Подобные ритуалы могут целенаправленно внушаться в процессе подготовки солдат. Например, при обучении солдат британской армии на рубеже XXI века особое внимание уделялось тому, чтобы во время боя поддерживалась непрерывная цепочка коммуникации – при помощи голоса или заранее условленных жестов – от одного человека к другому, что позволяет использовать социальную сплоченность для обеспечения надлежащей огневой мощи [King 2005]. Солдат пехотных отделений обучали перемещениям и стрельбе в чередующемся ритме друг с другом, в результате чего индивидуальное оружие превращается в групповое.

Удаленность от противника отключает именно те сигналы, которые вызывают страх в условиях конфронтации. Наименее же эффективным инструментом, вероятно, является использование командных полномочий без каких-либо иных средств. При помощи подобных распоряжений можно восстановить внимание группы – известны многочисленные случаи, когда командирам, отдававшим жесткие приказы, удавалось быстро останавливать паническое отступление, и наоборот, когда отступающие бойцы поддавались неудержимому страху, если командиры проявляли нерешительность или сами были в панике [Holmes 1985]. Наконец, обучение в реалистичных боевых условиях внедрялось в различных армиях исходя из сознательного стремления выработать у солдат автоматический навык ответной стрельбы в конфронтационных ситуациях.

Однако эффективность самих этих условий варьируется: групповая солидарность может находиться на высоком уровне, но вместо того, чтобы способствовать ведению огня, она способна побуждать солдат к сопротивлению или игнорированию приказов вышестоящего командования. К этому следует добавить еще один – пятый – источник вариативности: даже при всех перечисленных условиях основная часть активных боевых действий ведется меньшинством солдат. Теоретическая проблема состоит в том, чтобы объяснить особенности распределения этих людей, то есть прийти к более глубокому пониманию того, каким образом происходит разрешение ситуации страха и напряженности, когда появляются меньшинство, которому удается оседлать волну страха, и большинство, которое она увлекает за собой.

Низкий уровень боевых навыков

Вне зависимости от того, стреляют ли солдаты из своего оружия либо используют его каким-то иным способом, они в любом случае не производят впечатление людей, демонстрирующих значительную эффективность в обращении с оружием. Высокая доля тех, кто ведет огонь в бою, не тождественна высокой результативности поражения цели. Поэтому доля солдат, которые обращаются с оружием эффективно, может составлять гораздо меньше 15–25%, причем даже если доля тех, кто стреляет, равна 80% и более, как это было зафиксировано во время войны во Вьетнаме, результативность стрельбы на деле оказывается не выше, чем в предшествующих войнах.

В эпоху, когда основным огнестрельным оружием пехоты был мушкет, точность его стрельбы оценивалась современниками в диапазоне от одного попадания на пятьсот выстрелов до одного попадания на две-три тысячи выстрелов; согласно данным сегодняшних реконструкций, точность стрельбы в тот период составляла максимум 5%. При стрельбе на большие расстояния гладкоствольные мушкеты не отличались высокой точностью. Вместе с тем в прусской армии в конце 1700‑х годов при стрельбе по мишеням, имитировавшим размеры боевого порядка неприятеля, отмечалось «40% попаданий с расстояния в 150 ярдов и 60% попаданий с расстояния в 75 ярдов». Правда, в бою при стрельбе с очень близкого расстояния в 30 ярдов точность попаданий у солдат прусской армии составляла менее 3% [Grossman 1995: 10; Keegan, Holmes 1985]. Пиковый уровень точности мог быть несколько выше. Например, элитное подразделение британских пехотных снайперов в одном из сражений времен Наполеоновских войн при стрельбе залпами выпустило 1890 пуль, выведя из строя 430 солдат противника, что составляет около 23% попаданий; эти стрелки занимали стационарную позицию, отражая атаку французов, и вели залповый огонь с расстояния от 30 до 115 ярдов [Holmes 1985: 167–168]. Однако это был исключительный случай. В эпоху Наполеоновских войн и Гражданской войны в США при стрельбе по открытому боевому порядку, как правило, с близкого расстояния в 30 ярдов пули в большинстве случаев поражали «только одного или двух человек в минуту» при численности подразделения от двух сотен до тысячи стрелков. Как отмечает Патрик Гриффит [Grifﬁth 1989], «потери росли не из‑за того, что огонь был чрезвычайно смертоносным, а потому, что сражения продолжались очень долго».

Казнозарядные винтовки конца XIX века представляли собой технически более совершенное оружие, однако их основной эффект заключался в увеличении количества выстрелов за единицу времени, а не в повышении доли точных попаданий. В одном из сражений франко-прусской войны 1870 года немцы сделали 80 тысяч выстрелов, поразив 400 французов, а те выпустили 48 тысяч пуль, поразив 404 немца, – таким образом, точность стрельбы составила одно попадание на 200 выстрелов и одно попадание на 119 выстрелов соответственно. Американские войска в одном сражении с индейцами равнин на западе США в 1876 году израсходовали 252 пули на каждого убитого противника. Коэффициент попадания увеличивался при обилии легких мишеней на очень близкой дистанции, не требующей прицеливания, однако это не обеспечивало высокой надежности. В Южной Африке в 1879 году одно британское подразделение из 140 человек было почти сокрушено тремя тысячами зулусов, израсходовав при отражении атаки более 20 тысяч патронов, однако показатель потерь среди зулусов составил в лучшем случае один человек на 13 британских выстрелов¹². В сражениях Первой мировой войны, в которых огонь велся преимущественно из винтовок, типичный коэффициент попадания составлял один человек на 27 выстрелов. А во время войны во Вьетнаме, где у американских солдат имелось автоматическое оружие, на одного убитого противника, согласно существующим оценкам, пришлось порядка 50 тысяч пуль [Grossman 1995: 9–12; Holmes 1985: 167–172]. Одной из почти что ритуальных процедур была ситуация, получившая название «момент икс» (mad moment), когда какое-нибудь подразделение занимало боевую позицию, после чего солдаты разряжали свое оружие, стреляя во все стороны по ее периметру [Daughterty, Mattson 2001: 116–117]. Одним словом, несмотря на усовершенствование оружия, общая эффективность его использования оставалась низкой – более совершенное оружие лишь позволяло вести больше беспорядочной и неточной стрельбы¹³. Более половины солдат, участвовавших во Второй мировой войне, выражали уверенность, что так никого и не убили [Holmes 1985: 376]. Эта оценка, несомненно, справедлива – большинство из тех, кто утверждал, что убивал других людей, на деле, скорее всего, преувеличивали.

Высокую точность стрельбы в бою демонстрировали немногие – прежде всего снайперы. Однако они составляют очень небольшую часть солдат, а сверхметкая стрельба в исполнении отдельных лиц не является основным источником боевых потерь. В современных войнах потери наносит прежде всего артиллерия, стреляющая с большого расстояния. В эпоху мушкетов, когда были распространены строевые боевые порядки, более 50% потерь, как правило, наносили пушки, расположенные поблизости от линии боестолкновения. Наиболее успешные военачальники, включая шведского короля Густава Адольфа в XVII веке и Наполеона на рубеже XIX века, уделяли особое внимание небольшим мобильным полевым орудиям, которые распределялись по боевым подразделениям и могли поражать противника с близкого расстояния, в особенности с помощью картечи, эффективность которой напоминала пулеметный огонь [Grossman 1995: 11, 154]. Во время Первой мировой войны действия артиллерии стали причиной почти 60% потерь у британцев, тогда как потери от пуль составили около 40%, а во Второй мировой войне на артиллерию и авиабомбы пришлось около 75% потерь – доля потерь от пуль составила менее 10%. Во время Корейской войны артиллерийские орудия и минометы причинили около 60% потерь американской армии, а на потери от стрелкового оружия пришлось 3% погибших и 27% раненых [Holmes 1985: 210]. Это не означает, что артиллерия благодаря своей огневой мощи является особо экономичным видом оружия. Например, в один из дней 1916 года британцы выпустили 224 тысячи снарядов, убив шесть тысяч немцев, то есть одно точное попадание пришлось на 37 выпущенных снарядов. На Западном фронте Первой мировой войны абсолютные показатели артиллерийского огня достигли пиковых значений, но сопоставимые соотношения между количеством выпущенных снарядов и понесенных противником потерь можно обнаружить и для Второй мировой войны и менее масштабных войн конца ХX века [Holmes 1985: 170–171].

Как следует интерпретировать эту закономерность? Как показывает Дейв Гроссман, артиллерия достигает более высокого уровня огневой активности, чем стрелки и в целом подразделения на линии фронта, а уровень ее эффективности повышается благодаря приличной удаленности от противника, в особенности из‑за отсутствия возможности лично видеть тех, кого вы пытаетесь убить. Кроме того, артиллерия представляет собой оружие, которое приводится в действие группой людей: локальная солидарность малой группы и эмоциональная вовлеченность помогают артиллеристам заниматься своим делом, поддерживая постоянный темп стрельбы. Таким образом, артиллерия преодолевает описанную Маршаллом проблему низкого уровня ведения огня. Но даже в этом случае высокий темп стрельбы не тождествен столь же высокой точности. В тумане сражения¹⁴ артиллерия часто промахивается, и даже когда снаряды попадают в цель, солдаты противника зачастую находятся под прикрытием оборонительных позиций. Сражение есть нечто по определению неэффективное – причем во всех смыслах сразу. Оружие дальнего действия стало играть более важную роль в причинении потерь главным образом потому, что логистика военных действий улучшилась настолько, что появилась возможность вводить в бой огромные резервы огневой мощи и поддерживать огонь достаточно долгое время, чтобы потери росли даже при низких показателях эффективности стрельбы. На близких расстояниях и при индивидуальном применении стрелкового оружия напряженность/страх боя почти полностью обессиливают солдата – на более значительных дистанциях напряженность/страх удается преодолеть, но нечто похожее на них в той или иной степени сохраняется. До тех пор пока обе стороны продолжают бой, потери происходят благодаря тому, что эффективность огня остается на систематически низком уровне, а не в какой-то острый момент тотального разгрома¹⁵.

Дружественный огонь и попадания по случайным целям

Все имеющиеся свидетельства указывают на то, что сражения происходят в условиях напряженности и страха. Большинство их участников, находящихся в непосредственной близости от противника, предпринимают немного агрессивных действий или не предпринимают их вовсе. Однако в ситуациях, когда солдаты испытывают давление сильного организационного контроля или получают поддержку со стороны связей в малых группах, они начинают стрелять, а небольшая часть бойцов энергично включается в сражение. Но большинство из тех, кто ведет огонь – как неохотно, так и с воодушевлением, – демонстрируют в этом деле полное отсутствие мастерства, зачастую беспорядочно стреляя вокруг себя. В результате не приходится удивляться тому, что участники сражений нередко попадают в собственных товарищей – в конце ХX века это явление получило широкую известность под названием «дружественный огонь» (friendly ﬁre), то есть огонь со стороны своих, а не противника.

Похоже, что дружественный огонь имел место в любых армиях любых исторических периодов, да и вообще в любых боевых ситуациях. В эпоху массовых боевых порядков, когда на солдата оказывалось большее организационное давление, с тем чтобы заставить его стрелять, участники подразделений, направлявшихся в бой, могли стрелять по сторонам из ружей, передавая друг другу возбужденное состояние. Один французский офицер XIX века утверждал, что солдаты «пьянели от ружейного огня», а у Ардана дю Пика, а также у ряда немецких офицеров есть описания того, как солдаты стреляли от бедра, не целясь, и в основном беспорядочно палили в воздух [Holmes 1985: 173]. Эта паническая стрельба, или нервная стрельба, как называли ее военные авторы XIX века, как правило, происходит на таком расстоянии от противника, что солдаты просто растрачивают боеприпасы впустую вопреки «огневой дисциплине», которой требовали от них командиры. Этот коллективный настрой солдат, вступающих в бой, было бы уместно определить как символический аспект сражения. По сути, солдаты совершают хвалебный жест, совершаемый на психологически безопасном расстоянии, на значительном удалении от реального противостояния, когда огонь становится значительно сильнее¹⁶. Таким образом, они в определенной степени преодолевают «проблему Маршалла», но не проблему неумелых действий, а заодно создают другую проблему – склонность к нанесению ранений друг другу. «Согласно оценкам маршала Сен-Сира, четверть своих потерь французская пехота во времена Наполеоновских войн понесла из‑за того, что в солдат в передней шеренге случайно стреляли те, кто находился позади них» [Holmes 1985: 173].

Несмотря на то что построение в плотно сомкнутый боевой порядок специально отрабатывалось во время учений и отчасти действительно предназначалось для того, чтобы не допустить стрельбу внутри собственных рядов, с началом сражения эта дисциплина, как правило, распадалась¹⁷. Аналогичные проблемы, судя по всему, преследовали и более древние боевые порядки типа фаланги: она могла сохранять видимость организованной угрозы, пока воины держали длинные копья, вытянутые далеко вперед, но когда они вступали в ближний бой и начинали размахивать мечами и булавами, эти действия не только зачастую оказывались неэффективными против неприятеля, но и наверняка наносили раны своим. Среди наиболее известных жертв подобных инцидентов был персидский царь Камбиз, который в 522 году до н. э. ранил себя собственным мечом¹⁸ [Holmes 1985: 190]. То же самое происходит и в наше время. Например, в 1936 году наиболее популярный лидер анархистов времен гражданской войны в Испании Буэнавентура Дуррути был убит своим спутником, чей пистолет-пулемет зацепился за дверцу автомобиля [Beevor 1999: 200].

Эта проблема сохраняется и в совершенно иных боевых порядках современных войн, когда войска рассредоточены вдоль линии огня. Множество подобных примеров приводит Ричард Холмс [Holmes 1985: 189–192]: во время Первой мировой войны артиллерия стреляла по собственным войскам (только у французов от этого погибли 75 тысяч человек), во Второй мировой войне бомбардировщики сбрасывали бомбы на свои же позиции, а также имелись случаи, когда солдаты атаковали позиции союзных войск из‑за того, что не могли их распознать. Во французской, прусской, британской и других армиях часовые и караульные, стрелявшие в людей, казавшихся им незнакомыми, убили многих собственных командиров. В 1863 году в конце победоносного для американских конфедератов сражения при Чанселорсвилле генерал Стоунволл Джексон был застрелен своими же часовыми, которые его не узнали, – и это лишь один из множества подобных эпизодов. По оценке Джона Кигана [Keegan 1976: 311–313], 15–25% боевых потерь являются случайными. В эпоху механизированных войн они все чаще происходят в результате несчастных случаев с транспортом или тяжелой техникой: солдата может переехать танк или грузовик, раздавить артиллерийское орудие или какая-то другая крупногабаритная техника при ее перемещении. На театрах военных действий с тяжелыми условиями передвижения, например на британском фронте в Бирме в 1942–1943 годах, количество небоевых повреждений превышало количество ранений в бою в соотношении 5:1 [Holmes 1985: 191]. Попытки снабжения войск по воздуху приводили к гибели людей, например когда на головы солдатам падали деревянные ящики с продовольствием. То ли ирония, то ли закономерность была в том, что американский генерал Джордж Паттон, прославившийся быстрыми танковыми маневрами во время Второй мировой, погиб в автокатастрофе вскоре после окончания войны. Военная авиация испытывает гораздо больше проблем на своем пути, чем гражданская: во время Корейской войны в дополнение к потерям от огня неприятеля еще 20% американских самолетов были утрачены в результате аварий [Gurney 1958: 273]. Переход к использованию такой высокомобильной техники, как вертолеты, также повлек за собой соответствующие потери. В ходе войны в Афганистане в 2001–2002 годах значительная часть вертолетов была потеряна в результате аварий. Во время войны в Ираке с марта 2003 года по август 2005 года 19% погибших американских военнослужащих стали жертвой несчастных случаев (см.: Philadelphia Inquirer, 11 августа 2005 года; данные с сайта iCasualties.org). Напряженность инфицирует не только солдат, которые могут использовать свое оружие во вред окружающим, но и ту более масштабную организационную среду, для которой война заключается в перемещении больших и опасных физических объектов, что часто приводит к столкновениям с людьми, находящимися в напряженной ситуации¹⁹.

До этого момента основным материалом для анализа выступали военные действия, однако в целом описанные закономерности применимы ко всем насильственным конфликтам. Своя разновидность дружественного огня и смежное с ним явление, которое можно назвать поражением случайных целей (военные в данном случае используют термин «сопутствующий ущерб»), широко распространены и в мелких конфликтах гражданских лиц.

Одной из основных разновидностей поединков между уличными бандами (по меньшей мере на западном побережье США) является стрельба с колес, когда участники одной группировки стреляют по скоплению своих противников, проезжая мимо на автомобиле [Sanders 1994]. Такие инциденты часто случаются на свадьбах, вечеринках или во время других праздничных сборищ, так как бандиты знают, что именно на этих мероприятиях могут обнаружиться люди, выбранные ими в качестве мишеней. Обычно по скоплению людей производится всего один выстрел, после чего машина быстро уезжает. Поскольку перед нами не просто расстрел, а вендетта, ее надлежащей жертвой может стать любой, кто находится в этой группе – как мужчины, так и женщины. Как правило, сами участники банд при такой стрельбе остаются невредимыми – чего не скажешь об их друзьях и родственниках. При этом от стрельбы с колес может пострадать совершенно посторонний человек, в том числе дети или другие совершенно беспомощные жертвы.

То обстоятельство, что значительную долю жертв бандитских вендетт явно составляют посторонние лица, тогда как активные участники противоборствующей банды терпят относительно небольшой урон, выглядит противоестественной несправедливостью. Однако эта ситуация укладывается в хорошо известную закономерность в другой сфере: во время катастрофических бедствий чаще всего гибнут дети и старики, а наибольшие шансы выжить имеют дееспособные молодые мужчины [Bourque et al. 2006]. Ситуация схватки напоминает сцену катастрофы в том, что самые ловкие и бдительные, скорее всего, смогут избежать опасностей, а самые беспомощные, напротив, окажутся жертвами – в случае бандитских перестрелок они будут оставаться в растерянном или неподвижном состоянии на линии огня.

То же самое относится и к дракам между небольшими группами и один на один – как с оружием, так и без него. В чрезвычайно напряженной ситуации драки участники отдельной группы, скорее всего, станут беспорядочно размахивать руками, с большой вероятностью попадая в своих товарищей, в особенности если они скучились рядом друг с другом.

Отрывок из студенческого отчета: Группа из 15 подростков вошла в раздевалку средней школы, чтобы устроить очную ставку одному парню, который что-то не поделил с двумя из них. Наблюдатель отметил напряженность со всех сторон: парень, избранный жертвой, потел, дрожал и пытался спрятаться; нападавшие испытывали телесное напряжение, тяжело дышали и постоянно подбадривали друг друга, как бы набираясь смелости. Увидев, что их жертва испугана, они бросились на этого парня, стали бить его кулаками, сбили с ног и пинали, пока он лежал на земле. Поскольку избиение происходило в тесном помещении раздевалки, несколько ударов нападавшие нанесли друг другу: у одного был сломан палец, когда он споткнулся и на него наступили, у другого был синяк на руке. Посторонние, собравшиеся понаблюдать за дракой, оказались не в состоянии соблюсти безопасную дистанцию, и один из них случайно получил удар по лицу. Итак, общее количество пострадавших: жертва, двое нападавших (оба от «дружественного огня») и одно постороннее лицо.

Еще один фрагмент из студенческих отчетов: Группа из 17 участников подростковой банды отправилась на четырех машинах на поиск дома одного из членов противоборствующей группировки. С самого начала возникла суматоха: долго обсуждали, кто в какой машине поедет, потом по дороге много раз поворачивали не туда. По прибытии на место начались новые колебания – на сей раз по поводу того, что делать дальше; в дверь никто не стучал. Через десять минут вышел старший брат жертвы, мужчина 28 лет, и сказал, что нужного им человека нет дома. После полуминутного спора, который велся через окно машины, из нее выскочил самый агрессивный участник банды и начал потасовку. Как только брат жертвы был сбит с ног, остальные участники банды тоже выбрались из машин, бросились к нему и стали топтать его на земле. К этому моменту на месте оставалось 14 участников банды, поскольку трое с началом перепалки запрыгнули в две машины и уехали, так что у их товарищей осталось только два автомобиля. Но большинство нападавших были слишком заняты, чтобы заметить это, поскольку столпились вокруг лежащего на земле человека, чтобы поучаствовать в его избиении, и в этом замесе по меньшей мере двое участников банды нанесли друг другу удары кулаками. Примерно через две минуты из дома вышли двое мужчин и две женщины – старшие родственники 28-летнего мужчины – и стали бросать по машинам бутылки и камни. Это сопротивление с неожиданной стороны вызвало у нападавших панику, и они попытались отступить к двум оставшимся машинам. Такое развитие событий, похоже, воодушевило вышедших из дома людей: несмотря на выражение страха на их лицах, они продолжили швырять бутылки в отступающих, которые, переваливаясь друг через друга, пытались забраться в машины. Одному из водителей пришлось выйти из машины и пересесть на другое место, так как он не мог быть за рулем, поскольку получил сильные ушибы рук, пока наносил жертве многочисленные удары. Из-за этого беспорядочного отступления машина, в которой находились восемь участников банды, застряла на три минуты, а родственники жертвы тем временем закидывали ее разными предметами с безопасной дистанции, разбив все стекла с одной стороны. В конце концов нападавшим удалось скрыться. Наблюдатель отметил, что после того, как участники банды благополучно вернулись восвояси, они сообщили о случившемся так, что все дискредитирующие подробности их действий остались за кадром, а вместо этого они хвалебно рассказывали, как победили в схватке.

Кулачные драки, как правило, сопровождаются беспорядочным маханием руками, в результате чего часто страдают посторонние люди, если они не получают внятных предупреждающих сигналов о необходимости быстро отойти на безопасное расстояние. В местах большого скопления людей это не всегда возможно. Какие-либо систематизированные данные, которые позволили бы утверждать, как часто во время тех или иных видов насильственных столкновений страдают посторонние, отсутствуют. Но если судить по всем тем источникам, из которых я собирал описания различных поединков, то похоже, что такие случаи имеют место в значительном большинстве столкновений. Исключение составляет та группа поединков, когда бой планируется и организуется как зрелище – к рассмотрению этих «честных боев» мы обратимся в главе 6. Иными словами, если только при организации поединков не будут специально установлены определенные ограничения – с явным, имеющим высокий приоритет вниманием к тому, чтобы избежать дружественного огня, – то всепроникающая неумелость, порождаемая напряженностью конфликта, обуславливает определенную существенную вероятность нанесения ущерба посторонним лицам.

Насильственные действия полиции в этом аспекте напоминают другие разновидности насилия, как, впрочем, и в большинстве иных составляющих. Жертвы от дружественного огня часто случаются во время перестрелок полицейских с подозреваемыми в совершении преступлений. Один из таких инцидентов произошел в ходе преследования человека, объявленного в розыск за убийство, которого выследили в номере мотеля (эта информация была предоставлена автору начальником полиции одного из штатов). Десять полицейских окружили дверь комнаты неровным полукругом, а когда оттуда вышел подозреваемый, размахивая пультом от телевизора, как будто в руках у него было оружие, он был застрелен правоохранителями. По всей видимости, этот человек предпочел гибель задержанию – для таких случаев используется разговорная формулировка «самоубийство руками копа». Так или иначе, в описываемом эпизоде все пули были выпущены полицейскими, но в данном случае важный момент заключается в том, что один из десяти полицейских получил ранение от рук своих товарищей. Как показала баллистическая экспертиза, многие пули беспорядочно угодили в стены и потолок, и лишь восемь выстрелов из 28 попали в подозреваемого.

В 1998 году при исполнении служебных обязанностей погибли 60 из 760 тысяч американских полицейских, при этом 10% из них стали жертвами собственного оружия, то есть дружественного огня. В 2001 году, если не учитывать 71 полицейского, погибшего во Всемирном торговом центре во время теракта 11 сентября, 70 полицейских были убиты при исполнении (в основном из огнестрельного оружия), плюс еще 78 погибли в результате несчастных случаев (в основном в автокатастрофах); восемь из погибших при исполнении были убиты из собственного оружия или случайно застрелены – доля жертв дружественного огня составила 11% (см.: Los Angeles Times, 26 июля 1999 года; отчет ФБР от 3 декабря 2002 года).

От действий полиции страдают и посторонние лица, причем паттерн в данном случае не слишком отличается от перестрелок между бандами, в особенности когда стрельба ведется в сложных условиях из автомобилей на скорости.

Случайные прохожие могут становиться жертвами и в тот момент, когда полицейские ведут преследование на автомобиле [Alpert, Dunham 1990], дальнейшее рассмотрение этой темы будет предпринято в главе 3. Социологический смысл в данном случае заключается не в том, чтобы возложить на кого-то вину, а в указании на определенный паттерн: конфликтные ситуации, в которых используются транспортные средства, во многом напоминают ситуации в сражениях, когда приоритетным становится перемещение военной техники по полю боя в условиях высокой напряженности, чтобы стремительно превзойти противника в маневренности.

Здесь, как и в других случаях, серьезные искажения в реальную картину вносит изображение насилия в развлекательных жанрах. Сцены автомобильных погонь являются одним из основных компонентов приключенческих боевиков. Как правило, в таких фильмах изображается много случайных повреждений различных объектов, а кульминацией оказывается эффектная авария, обычно представленная в легковесном или юмористическом ключе. Телесные повреждения или гибель участников погонь в кино показывают редко, максимум – машина злодея исчезает в пламени. Ущерб, который несут посторонние лица, не изображается никогда.

Попадание в случайных людей является характерной чертой военных действий всякий раз, когда поблизости присутствуют гражданские лица. С особенно высокой вероятностью это происходит в городских боях, когда гражданское население не смогло покинуть город, – такие ситуации возникали при осадах и традиционными, и современными методами. Кроме того, жертвы среди посторонних лиц свойственны партизанской войне, когда боевики намеренно прячутся среди мирного населения. Ведение любых боевых действий в густонаселенной местности неизбежно приводит к потерям среди нонкомбатантов, какие бы меры ни принимались, чтобы их избежать, за исключением полного прекращения огня.

Гипотетически урон для посторонних лиц можно снизить при помощи технологических усовершенствований. По состоянию на начало XXI века к соответствующим методам относятся компьютерный контроль над ведением огня, дистанционное радиолокационное и спутниковое зондирование, высокоточные системы наведения бомб и ракет, а также усовершенствованные прицелы и сенсорные системы для сухопутных вооружений и стрелкового оружия. Тем не менее опыт войн начала XXI века демонстрирует, что такие проблемы, как поражение посторонних лиц и дружественный огонь, никуда не делись²⁰. Эти закономерности позволяют предположить, что корень проблемы заключается не в технологиях, а в неразберихе или напряженности самого сражения. Каким бы технически надежным ни было оружие, оно всегда контролируется людьми, которые выбирают цели или по меньшей мере задают критерии для стрельбы по ним, – сколь бы автоматически ни происходила реализация этих задач. А если учесть, что сражение состоит из таких элементов, как оборонительное уклонение от встречи с противником, обманные действия и маневрирование, то точный выбор цели по умолчанию оказывается сложной задачей. Поэтому нет ничего невероятного в том, что празднование свадьбы в Афганистане принимается за скопление боевиков «Аль-Каиды» [организация, запрещенная в РФ] (в особенности если аппаратура обнаружения находится в открытом космосе), а больница рассматривается в качестве прикрытия склада с оружием. Опустошительная огневая мощь побуждает противника прятаться где придется, включая гражданские объекты или поблизости от них; зная об этом, нападающие, которые располагают высокотехнологичным оружием дистанционного действия, имеют основания для расширенной, а не узкой интерпретации своих целей. Сражения порождают атмосферу, в которой цели выбираются в тумане войны. В череде технологических усовершенствований, которые идут уже на протяжении многих поколений, не обнаруживается ничего, что позволило бы допустить, что перечисленные факторы утратят свою значимость.

По мере снижении боевых потерь потери от дружественного огня, напротив, возрастают. Во время войны в Афганистане в 2001–2002 годах доля потерь от дружественного огня и несчастных случаев составила 63%²¹. В войнах, где одна из сторон обладает технологическим превосходством, потери, которые несет от противника армия с высокотехнологичным оснащением, как правило, невелики, поскольку обычно она ведет огонь с приличного расстояния, обладает высокой мобильностью и может легко эвакуировать людей – как следствие, количество погибших, по всей вероятности, будет незначительным, поскольку в таких условиях медикам гораздо легче прийти на помощь раненным в бою. Более существенная доля погибших приходится на дружественный огонь, а в особенности на смежные случаи, когда причиной потерь являются транспортные аварии, в которых виноваты сами пострадавшие. Так происходит, во-первых, потому, что доля потерь от рук противника снижается, а во-вторых, из‑за того, что армия более существенно зависит от высокотехнологичных средств передвижения, прежде всего боевых вертолетов и другой по определению опасной техники. Возрастающая мощь боеприпасов также представляет опасность для всех, кто находится поблизости, в особенности для военнослужащих, которые занимаются их транспортировкой и хранением. Во время войны в Ираке в 2003–2005 годах значительную часть смертей от несчастных случаев повлекли происшествия, связанные с боеприпасами.

Новостные СМИ открыли для себя феномен дружественного огня именно в ситуации, когда боевые потери в ходе американских военных операций 1990‑х годов снижались. Когда на протяжении многих недель боевых действий потери в отдельно взятых эпизодах составляют одного или несколько человек, такие события, как один сбитый летчик или убийство одного оперативника ЦРУ при допросе пленных, привлекают большое внимание СМИ – все это было бы невозможно в ходе предыдущих войн, когда потери были настолько обычным явлением, что большинство погибших с неизбежностью нельзя было назвать поименно. В условиях подобного внимания общественности несчастные случаи, связанные с дружественным огнем, становятся предметом чрезвычайно пристального рассмотрения, хотя во время Второй мировой войны они бы попросту не были заметны на фоне массовых потерь. Однако от расследования инцидентов с дружественным огнем и назначения виновных их вряд ли станет меньше, поскольку они структурно встроены в ситуации насильственных конфликтов. Подобно политическим скандалам, неоднозначные ситуации такого рода воспроизводятся, так что расследования, бурная реакция общественности и наказания не приводят к их исчезновению²².

Дружественный огонь и попадание по непреднамеренным целям являются порождением базовой особенности боевых ситуаций – напряженности/страха и проистекающих из них неумелых действий. Это своего рода случай, когда поспешишь – людей насмешишь (haste makes waste), учитывая то, что преимущество в бою получает тот, кто действует расторопно (hasty) в тот самый момент, когда происходит насилие. Феномен, который иногда называют туманом сражения, можно также охарактеризовать как психологическое состояние туннельного зрения²³. Борьба полностью поглощает внимание тех, кто в ней участвует, перегружает сенсорный аппарат и фокусирует сознание таким образом, что все остальное теряется из виду. Однако поддерживать эффективную концентрацию на противнике достаточно сложно, поэтому на какое-то время неизбежно приходится забыть о том, что в зоне поединка может находиться кто-то еще. Именно так ведут себя разгневанные люди, которые обмениваются ругательствами и жестами, не обращая внимания на оцепеневших посторонних свидетелей. Точно так же полицейские рассчитывают, что вой их сирен, использование громкоговорителей, быстрая езда и другие действия, сигнализирующие о том, что произошло преступление, окажутся важнее всех прочих обычных человеческих дел²⁴. Аналогичным образом солдаты пускают в ход все имеющиеся в их распоряжении на поле боя средства как для захвата домов, так и для того, чтобы их взорвать.

Эта эгоцентричность ситуаций, в которых происходят насильственные столкновения, относится даже к боевой элите – к ней мы относим как верхнюю группу из исследований Маршалла, где оказываются все, кто вообще ведет огонь, так и еще меньшую группу стреляющих точно. В одном из знаменитых подобных случаев – во время инцидента в Руби-Ридж в 1992 году – полицейский снайпер попал из винтовки с оптическим прицелом не в мужчину, за которым велась слежка в его коттедже в горах, а в его жену, которая подошла к окну с ребенком на руках [Whitcomb 2001: 241–311; Kopel, Blackman 1997: 32–38]. Здесь перед нами ситуация, когда жертвой становится постороннее лицо, но говорить об отсутствии исполнительского мастерства не приходится, ведь снайперы, в отличие от всех остальных, умеют исключительно точно стрелять по человеческим мишеням. В данном случае соотношение между количеством выстрелов и пораженных целей составляло один к одному. Однако снайпер попросту неправильно идентифицировал цель, появившуюся в окне, где, как он рассчитывал, должен был находиться нужный ему человек²⁵. Схватка ограничивает внимание, и в этом туннеле конфронтационной напряженности зачастую причиняется ущерб такого рода, что он лишь условно связан с сознательным замыслом за пределами этого туннеля.

Удовольствие от битвы: в каких условиях это происходит?

Бой формируется напряженностью и страхом, однако определенная часть людей в некоторых ситуациях получает от него удовольствие. Как объяснить наличие этого меньшинства? А еще лучше сформулировать вопрос так: что нового мы узнаем об изменчивых процессах, порождающих насильственные действия, разобравшись в этом их аспекте?

Крайняя позиция, которой придерживаются некоторые авторы, заключается в том, что мужчинам, как правило, нравится драться. В данном случае выдвигается отчетливо гендерный тезис: мужчины – в силу то ли мачистской культуры, то ли генетики – являются бойцами и убийцами, получая от этих действий удовольствие. Самая крайняя интерпретация заключается в том, что убийство представляет собой кураж, приносящий сексуальное удовлетворение [Bourke 1999]²⁶.

Для доказательства этого тезиса необходимо различать разные типы ситуаций, в которых мужчины (а в некоторых случаях и женщины) демонстрируют радость от участия в сражении. Одна из таких разновидностей – приподнятое настроение перед боем. Джоанна Бурк приводит высказывание одного британского капеллана времен Первой мировой войны, который утверждал, что и сам он, и его солдаты испытывали «странный и вызывающий ужас восторг от того, что наконец-то они оказались в „по-настоящему“ отчаянном положении» [Bourke 1999: 274]. В данном случае речь идет об ощущениях людей перед своим первым сражением, и здесь перед нами все еще словесная стадия. Улисс С. Грант [Grant 1990: 178] аналогичным образом описывает состояние своего первого подразделения, которым он командовал во время Гражданской войны в ноябре 1861 года: солдаты настолько рвались в бой, что генерал чувствовал, что не сможет поддерживать дисциплину, если ему не удастся ввязаться в сражение.

К этому же типу ситуаций относится и кровожадная риторика, звучащая на расстоянии от линии фронта. Учитывая масштабы логистики и вспомогательных подразделений армий XХ и XXI столетий, значительная часть солдат фактически не имеет возможности стрелять в противника и находится в зоне относительно небольшого риска обстрелов с его стороны. Однако военнослужащие соответствующих соединений зачастую носят оружие и обучены его применению, поэтому могут с определенной долей правдоподобия называть себя боевыми солдатами²⁷. Находящиеся на тыловых территориях солдаты демонстрируют больше ненависти к противнику и более свирепое отношение к нему, чем фронтовики [Stouffer et al. 1949: 158–165]. Если солдаты, участвующие в боях, чаще всего проявляют хорошее отношение к пленным – после того как опасность миновала и когда солдаты противника действительно оказались в плену, с ними часто делятся пищей и водой, – то тыловые военнослужащие, как правило, относятся к пленным более бездушно или даже жестоко [Holmes 1985: 368–378, 382]. Среди гражданских лиц в тылу эта тенденция выражена еще сильнее: они еще более склонны выражать яростную риторику ненависти к врагу и кровожадную радость от убийств неприятеля [Bourke 1999: 144–153]. Но если учесть относительно высокую долю женщин среди граждан, находящихся в тылу, то есть основания усомниться в том, что разный уровень свирепости обусловлен собственно гендерными, а не ситуационными различиями.

Чем дальше от линии фронта, тем больше звучит свирепая риторика и выражается риторического энтузиазма в отношении всего военного предприятия. Это соответствует общей картине любых поединков, окруженных бахвальством и жестикуляцией вплоть до само́й реальной ситуации боя, когда происходит радикальный эмоциональный сдвиг и на первый план выходят напряженность/страх (см. соответствующие свидетельства Ричарда Холмса [Holmes 1985: 75–78], цитирующего множество наблюдателей). Но с каждым шагом в сторону тыла доля пустых слов увеличивается, война последовательно предстает в более идеализированном облике, враг постепенно дегуманизируется, отношение к убийствам становится все более бездушным, а все происходящее, скорее, напоминает ликование спортивных болельщиков.

В реальном бою радость появляется реже. Здесь нам требуется очень точно определить характер переживаемого опыта. Учитывая установленный Маршаллом факт, что огонь в бою ведет незначительная доля солдат, это не обязательно опыт стрельбы из оружия – и не опыт попадания в противника, поскольку эффективность стрельбы низка. В связи с этим Бурк приводит слова одного британского летчика времен Второй мировой войны, которому нравился сам звук стрельбы: «Какой восторг!» [Bourke 1999: 21]. Как отмечали Маршалл и другие авторы, солдаты обычно считают наиболее приятной частью военной подготовки стрельбы на полигоне, однако это совершенно иные ощущения в сравнении с попаданием в противника.

Наконец, обратимся к выражению положительных эмоций по поводу убийства неприятеля. В той же работе Бурк цитируются письма, дневники и воспоминания англоязычных солдат, участвовавших в двух мировых войнах, а также в войнах в Корее и Вьетнаме, – британцев, канадцев, австралийцев и американцев. Лишь в четырех из 28 соответствующих случаев, которые приводит Бурк, описывается нечто похожее на сексуальное удовольствие во время убийства; еще в девяти случаях отмечается возбуждение или неистовство при убийстве с близкого расстояния, когда врага можно реально увидеть. Последние случаи, как правило, напоминают особую ситуацию «наступательной паники», которая будет описана в главе 3. В остальных случаях – на них приходится половина или даже более свидетельств, собранных Бурк, – перед нами убийства на значительном расстоянии, меткая стрельба в исполнении бывших охотников или победы летчиков-истребителей. Однако, как будет показано в главе 11, снайперы и летчики-асы являются самой необычной группой бойцов: их умения проявляются там, где большинство остальных не обладают компетенциями, благодаря наличию у них особых эмоциональных приемов преодоления конфронтационной напряженности. При тщательном рассмотрении выясняется, что многое из того, что Бурк интерпретирует как радость от убийства, представляет собой выражение гордости или облегчения от успешных действий. Большинству пилотов не удается сбить ни одного вражеского самолета, а к тем, кто смог это сделать, относятся как к особой элите.

Среди той относительно небольшой доли солдат, которые совершают убийства в бою, присутствуют самые разнообразные эмоции: холодность и деловитость, гордость за собственное мастерство, приподнятое настроение от хорошо выполненной работы, ненависть, неистовство, чувства, связанные с отмщением за погибших товарищей, несомненное удовольствие. Трудно сказать, какая доля солдат испытывает те или иные из перечисленных эмоций, однако для теоретического объяснения важнее выяснить, в каких условиях это происходит. Кроме того, положительные эмоции, связанные с убийством, следует сопоставлять с отрицательными – в качестве примера можно привести следующий эпизод, имевший место в ходе Боксерского восстания:

[Британский морской пехотинец] в начале осады проткнул какого-то человека штыком, вогнав его до упора в грудь, а затем разрядил в тело все патроны своего ружья. Теперь же, переживая сильную психическую травму, он лежит, мечась из стороны в сторону, и пронзительно кричит час от часу: «Как она брызжет! Как она брызжет!» [Preston 2000: 213].

Континуум напряженности/страха и эффективность в бою

Солдаты могут вести себя в бою самым разнообразным образом. Лучше всего рассматривать эти варианты поведения в виде континуума с различными степенями и разновидностями напряженности и страха, с различными уровнями неумелости или мастерства в проистекающих из этого действиях. На одном конце данного континуума оказываются оледенелая неспособность к действию, зарывание в землю или попытка по-детски спрятаться из поля зрения врага. Следующий шаг – паническое отступление. Далее следуют обделанные штаны – физические проявления страха, которые необязательно мешают по меньшей мере выполнять движения, требуемые боевой обстановкой. К этой части континуума также относятся отставание от линии фронта, поиск оправданий для любых действий, лишь бы не двигаться вперед, и исчезновение с позиций [Holmes 1985: 229]. Далее располагаются следующие действия: солдат может продвигаться вперед без стрельбы; не стрелять самостоятельно, но помогать тем, кто стреляет, например поднося боеприпасы или перезаряжая оружие; стрелять из своего оружия, но неумело, не попадая в противника. Наконец, в самом конце континуума находятся точная и своевременная стрельба, а также другие агрессивные перемещения во время боя. На данный момент мы не располагаем четкими свидетельствами относительно того, какие эмоции испытывает человек на этом высшем уровне умелого насилия. Быть может, здесь просто нет внешних проявлений страха, а полное отсутствие субъективного или скрытого страха случается реже? Об отсутствии страха в бою сообщают относительно немногие [Holmes 1985: 204]. Не на этой ли оконечности континуума обнаружатся ликование и наслаждение боем? – а то и такая более экстремальная эмоция, как удовольствие от убийства? На сей счет существуют разнообразные народные теории, однако по-прежнему необходимо выяснить, является ли умелое насилие «горячим» или «холодным».

Здесь можно вновь обратиться к фотографическим свидетельствам. На фотоснимках боевых действий из источников, перечисленных в прим. 8 на с. 908–909, по видимым лицам и позам солдат можно судить об эмоциях 290 человек²⁸. Распределение этих эмоций выглядит следующим образом:

Сильный страх: 18%

Легкий страх, опасение, беспокойство: 12%

Ошеломленность, изнеможение, печаль, страдание, боль: 7%

Пронзительные вопли, выкрикивание приказов, призывы о помощи: 2%

Напряженность, настороженность: 21%

Бдительность, сосредоточенность, серьезность, старание: 11%

Нейтральность, спокойствие, бесстрастность, расслабленность: 26%

Гнев: 6%

Радость, улыбка: 0,3%

Около трети солдат (30%) испытывают либо сильный, либо легкий страх. Еще треть (32%) находятся в промежуточном состоянии напряженности и сосредоточенности. Четверть (26%) сохраняют спокойствие и нейтральные эмоции. Можно предположить, что именно последняя группа будет проявлять наибольшие умения в бою, однако солдаты, сохраняющие спокойствие, могут с одинаковой вероятностью обнаружиться как среди тех, кто не стреляет, так и среди тех, кто ведет огонь из своего оружия.

Небольшая группа солдат (7%) ошеломлена или обездвижена – в основном это раненые и умирающие, а также пленные и люди, которых подвергают пыткам. Некоторые из тех, кого собираются казнить, демонстрируют страх, хотя эта эмоция более характерна для солдат, не получивших ранение. На одном из знаменитых снимков [Howe 2002: 26], где сайгонский полицейский расстреливает из пистолета захваченного вьетконговца, жертва демонстрирует смесь страха и шока, но самое сильное выражение ужаса запечатлено на лице другого полицейского, на чьих глазах разворачивается эта сцена. Лицо палача бесстрастно – обычная ситуация на фотоснимках людей, проводящих допрос.

Радость в момент боя почти отсутствует. Лишь на одной фотографии изображен улыбающийся боец минометного расчета, но нужно учитывать, что миномет – это оружие для дальнего боя, а не для непосредственного столкновения. В полной подборке фотографий присутствуют еще пятнадцать снимков улыбающихся солдат, однако все они сделаны вне боевых ситуаций. На большинстве таких фото запечатлены победоносные моменты – например, когда солдаты демонстрируют оружие, захваченное у противника, – или момент объявления мира. Наиболее часто улыбки встречаются на лицах летчиков-истребителей, радующихся возвращению на аэродром с победными результатами, которые позволяют им попасть в ранг асов; в некоторых случаях улыбающиеся летчики стоят перед своими самолетами [Толивер, Констебль 2013]. На одной из фотографий первый американский ас во Вьетнаме рассказывает о воздушном сражении в кругу улыбающихся товарищей, хотя на лице самого пилота, увлекшегося своей историей, запечатлено выражение гнева и агрессии [Daugherty, Mattson 2001: 508].

Пожалуй, самым удивительным является то, что в бою редко проявляется гнев. Подобные эмоции характерны только для 6% солдат на анализируемых снимках, причем в большинстве случаев гнев не выражается в виде броска на противника. Имеется пара фото, на которых пулеметчики ведут огонь с застывшим выражением гнева на лице. Однако чаще эту эмоцию проявляют пленные (в особенности на снимках войны во Вьетнаме) и жертвы пыток, если они не пребывают в оцепенении; иногда они демонстрируют гнев в сочетании со страхом. Раненые солдаты в основном находятся в оцепенении, порой демонстрируют легкий страх, а гнев больше проявляется на лицах направляющихся к ним товарищей и санитаров, в особенности когда раненые зовут на помощь – обычно в таких случаях гнев сочетается с огорчением или страхом. Что касается собственно мучителей, то они не выглядят охваченными гневом, хотя на нескольких фотографиях можно увидеть разгневанные выражения на лицах солдат, которые тащат захваченных врагов в свое расположение – здесь гнев сочетается с мускульными усилиями, направленными на преодоление сопротивления. Похоже, что гнев действительно возникает в основном в моменты напряженных усилий – это заметно по выражениям лиц офицеров, отдающих приказы в горячке сражения. Самое сильное выражение гнева запечатлено на лицах двух американских солдат конвойной службы, сцепившихся с паникующей толпой, которая пытается пробраться на самолет во время эвакуации после падения Сайгона в 1975 году; охранники напрягают мышцы, чтобы освободить дверь и дать самолету взлететь, один из них бьет кулаком человека в штатском [Daugherty, Mattson 2001: 556]. Но самое сильное выражение гнева на фото, представленных в работе Догерти и Мэттсона, где собрано 850 снимков войны во Вьетнаме, обнаруживается вообще не в зоне боевых действий, а у участника мирной демонстрации в США [Daugherty, Mattson 2001: 184].

Все это дает ключ к разгадке довольно непоследовательного соотношения между гневом и насилием. Грамотное применение оружия в большинстве случаев не сопровождается гневом. Эта эмоция действенна лишь в тех ситуациях, где требуется применение серьезной мускульной силы, да и то, скорее, для того чтобы добиться подчинения, а не с целью причинить реальный вред противнику. Гнев выходит наружу там, где нет или почти нет конфронтационного страха – в находящихся под контролем ситуациях, когда противник уже подчинен, или в совершенно символических конфронтациях, где отсутствует схватка, а вместо этого соперники демонстрируют свои позиции или выпускают пар²⁹. Ирония заключается в том, что в мирной жизни гнева, вероятно, больше, чем в реальных сражениях.

Постановка вопроса о том, что именно является базовой наклонностью человека – страх, удовольствие от убийства или нечто иное, – представляет собой неверный путь к поиску объяснения. Лучше исходить из допущения, что все люди в основе своей одинаковы, а то, в каком месте рассмотренного выше континуума окажутся конкретные солдаты, предопределяется динамикой ситуации в течение совершенно конкретных промежутков времени. Те же самые солдаты, которые несколько минут назад неистово убивали беспомощных противников или ликовали от победы, могут делиться пайками со сдавшимися пленными [Holmes 1985: 370–371], а за час до этого они могли находиться в состоянии высокой напряженности, были неспособны стрелять и пребывали в полупараличе. Одним словом, нужно обращать внимание не на лиц, которые совершают насилие, а на ситуации, в которых это происходит, не на людей, испытывающих страх, а на позиции в конкретных ситуациях, в которых испытывается страх, – и так далее по всем направлениям.

Конфронтационная напряженность в насильственных столкновениях с участием полиции и вне военных действий

Те же самые разновидности паттернов, которые демонстрируют важность напряженности/страха во время военных действий, присутствуют практически во всех прочих видах насильственных столкновений. Основное исключение составляют случаи, когда насилие изолируется и ограничивается таким образом, что становится некой опознаваемой искусственной ситуацией – в качестве соответствующих примеров, к которым мы обратимся в главах 6, 7 и 8, можно упомянуть дуэли и насилие во время развлекательных мероприятий. В остальном же «серьезное» насилие в основе своей всегда одинаково. Это можно наблюдать на примере полицейского насилия по таким критериям, как относительно небольшая доля полицейских, которые применяют огнестрельное оружие или избивают подозреваемых; масштабы беспорядочной стрельбы, промахов мимо цели, жертв дружественного огня или среди посторонних лиц; случаи чрезмерной жестокости и наступательной паники.

То же самое относится и к разборкам уличных банд, где преобладающим видом насилия являются стрельба с колес и другие способы нападений в стиле «бей – беги», а также характерно насилие над противниками, находящимися в меньшинстве, в особенности над теми, кто застигнут в одиночку или очень небольшой группой на территории неприятеля. Напротив, когда банды сталкиваются друг с другом в полном составе, конфронтация оканчивается вничью, сопровождаясь жестикуляцией и сотрясанием воздуха.

Аналогичная картина характерна и для массовых беспорядков, в том числе на этнической почве. Как будет показано ниже, насилие в толпе почти всегда осуществляется небольшой группой лиц, которые находятся на переднем крае происходящего, – именно они бросают камни, дразнят противника, сжигают или громят его имущество. Поведение большинства людей во время беспорядков демонстрирует напряженность и страх, выражающиеся в огромной осторожности, а зачастую и в бегстве в безопасное место при появлении признаков контратаки с противоположной стороны. Для «элиты» бойцов из толпы – тех самых, которые находятся впереди, – в целом также характерны определенные проявления страха или по меньшей мере высокая степень напряженности. Общая наблюдаемая модель их поведения – выбегание вперед и отбегание назад – в точности напоминает племенные войны, заснятые на камеру. Бойцы из толпы, участвующие в беспорядках, тщательно выбирают цели, атакуя в тех местах, где противник имеет небольшую численность и находится в совершенном меньшинстве либо беспомощен и неспособен дать отпор. Там, где у их противника имеется серьезная поддержка либо где полиция или другие представители власти демонстрируют явную готовность применить силу, участники беспорядков почти всегда отступают – по меньшей мере в том месте, где складывается такая ситуация³⁰. Возможна и обратная ситуация. На одном из снимков, сделанных в Багдаде в октябре 2004 года (опубликован AP/World Wide Photos), изображен американский солдат с оружием и в бронежилете, однако ему во избежание конфронтации приходится отступать от безоружной толпы иракцев, которая надвигается на него с враждебными жестами. В коллективной атмосфере таких конфронтационных ситуаций импульсы отступления и нападения взаимно переплетаются.

Структура драк один на один, как уже отмечалось, задается напряженностью и страхом. В большинстве поединков между относительно равными по силе соперниками много бахвальства и мало действий, а сами эти действия демонстрируют низкий уровень мастерства. Там, где насилие все же имеет место, оно происходит потому, что сильные нападают на слабых – сторона, имеющая значительное численное преимущество, атакует изолированных жертв, внушительно вооруженные люди нападают на безоружных, а более крупные и мускулистые избивают противников меньшей комплекции. Впрочем, в таких драках тоже часто проявляется отсутствие мастерства: их участники наносят неточные удары, в результате чего возникают специфические для мирной жизни версии дружественного огня и попадания по непреднамеренным целям. Такое случается и в поединках на кулаках и с применением прочего примитивного оружия.

В нашем распоряжении имеется немного систематических свидетельств неэффективности участников поединков между гражданскими лицами, сопоставимых с данными о доле солдат, которые не стреляют в бою, и точности попаданий в цель во время сражений. Ближе всего к этим свидетельствам оказываются разрозненные данные о полицейских перестрелках, которые напоминают паттерн войны. Информация о том, в каком количестве случаев стрельбы с колес стреляющие промахиваются либо попадают не в того человека, отсутствует. Уильям Сандерс указывает, что не всем участникам уличных банд по нраву охота на соперников, а из тех, кто в этот момент находится в машине, обычно стреляет только один, поэтому соотношение между теми, кто стреляет и не стреляет, при стрельбе с колес, вероятно, составляет один к четырем или меньше [Sanders 1994: 67, 75]. Поскольку смысл нападения из автомобиля заключается в том, чтобы предельно сократить время конфронтации, уровень непрерывности огня очень низок. Наиболее обширные данные по перестрелкам между бандами собрала Дианна Уилкинсон [Wilkinson 2003], чье исследование посвящено лицам, совершившим насильственные преступления в бедных районах Нью-Йорка, населенных афро- и латиноамериканцами. Им было предложено описать различные виды насильственных инцидентов, в которых они участвовали. Из 151 эпизода, в которых присутствовало оружие, стрельба из него велась в 71% случаев, а в 67% из этих последних случаев кто-то был ранен (рассчитано по данным из: [Wilkinson 2003: 128–130, 216]). В ситуациях, когда совершалось избиение, в 36% случаев это был посторонний человек, а не один из участников инцидента, что свидетельствует о высоком уровне дружественного огня³¹.

Сравнение насилия в гражданской и военной сферах проливает свет еще на один момент. Напряженность/страх является одним из объяснений того, почему лишь немногие солдаты в бою стреляют из своего оружия и демонстрируют относительное неумение попадать в неприятеля. Но могут быть задействованы и другие причины. Одна из них заключается в том, что в сражениях современного типа солдаты рассредоточены по полю боя и ищут укрытие, так что место, где происходит битва, выглядит пустым³²; в связи с этим причиной того, что некоторые солдаты не ведут огонь или стреляют мимо, может быть отсутствие видимых целей. Однако эту версию отвергал еще Маршалл, доказывавший, что некоторые солдаты не стреляют и в ситуациях ближнего боя; схожие паттерны обнаруживаются и в истории, если обратиться к массовым стрелковым сражениям домодерной эпохи. Еще более важно то, что в условиях непрерывных боевых действий солдаты часто лишены сна и испытывают физическое истощение – от воздействия природных стихий, иногда от нехватки пищи, а порой от непрерывного шума обстрела и вызванного им эмоционального угнетения [Holmes 1985: 115–125; Grossman 1995: 6–73]. В таких условиях солдаты могут впасть в вялое, зомбированное состояние, из‑за которого они не стреляют или стреляют неточно. Но и гражданские лица в ситуациях, связанных с насилием, как правило, ведут себя аналогичным образом – имеются в виду низкая доля активного участия в подобных ситуациях и значительный объем безрезультатного насилия, – даже в том случае, когда их цели ясны и они не подвергаются продолжительному отсутствию сна, физическим нагрузкам или длительному истощению. Все это подразумевает, что напряженность/страх в ситуации насильственной конфронтации сами по себе определяют исполнение насильственного перформанса вне зависимости от специфических сложностей, возникающих в условиях войсковых сражений.

Несомненно, что среди гражданских лиц тоже присутствует определенная группа, располагающаяся в самой верхней части континуума действий в бою: одни из них не боятся насильственных конфронтаций, другим удается переводить напряженность в стремительное нападение, а кое-кто и наслаждается насилием – как неудачным, так и успешным. Некоторые «полицейские-ковбои» слишком уж часто участвуют в перестрелках или избиении подозреваемых, для некоторых охранников садизм – обычное дело, а некоторые дети ведут себя задиристо. Однако все эти люди находятся в меньшинстве, а для теории ситуационного действия еще более важно, что речь идет о меньшинстве ситуаций. Здесь, как и в случае с солдатами, сообщающими о своих ощущениях в бою, необходимо действовать с осторожностью, чтобы выяснить, в какой степени рассказываемое от первого лица представляет собой общие выражения эмоций по поводу поединков, имевших место на том или ином расстоянии от говорящего, и насколько эти разговоры являются сотрясанием воздуха, похвальбой или попыткой скрыть свое реальное поведение во время схватки. В черных гетто крупных городов поединки иногда воспринимаются как «время, когда показывают телешоу» [Anderson 1999], однако подобное ощущение может быть более характерно для зрителей хорошо инсценированных боев, нежели для их непосредственных участников. Тем не менее реальное насилие действительно возникает в меньшинстве случаев, и путь к пониманию этого момента лежит через осознание того, каким образом отдельные позиции в конкретных ситуациях позволяют некоторым лицам воспользоваться напряженностью/страхом и трансформировать их в насилие по отношению к другим.

Чего боятся люди?

Какого рода страх большинство людей испытывает в насильственных ситуациях? Самым очевидным ответом представляется такой: они боятся быть убитыми или ранеными. Солдаты, видя разорванных снарядами своих товарищей или противников, разлетевшуюся на куски человеческую плоть либо агонию раненых с глубокими кровавыми ранами или вывалившимися из тела органами, по понятным причинам страстно не хотят, чтобы это случилось и с ними. Это соответствует известной закономерности: большинство людей стараются держаться подальше от источников физической опасности – солдаты пятясь отходят от линии фронта, участники массовых беспорядков занимают безопасную дистанцию от переднего края событий, бандиты, отстрелявшись с колес, стремительно уезжают с места происшествия. Все это укладывается в еще одну закономерность: насильственные столкновения приобретают наиболее затяжную и длительную форму там, где в них используются защитные механизмы, благодаря которым участники получают лишь незначительный урон. Например, в спорте, как будет показано в главе 8, насилие наиболее распространено в тех его видах, где участники соревнований наиболее надежно защищены от травм. А той социальной группой, где насилие встречается чаще всего, являются дети, которые редко способны нанести травмы друг другу³³.

Однако это объяснение наталкивается на несколько парадоксов. Один из них заключается в том, что в некоторых социальных обстоятельствах люди готовы не только подвергнуться суровой опасности, но и фактически охотно испытывают боль и травмы. Обряды инициации, обычно предполагающие определенную степень дискомфорта и унижения, иногда бывают очень болезненными. У племен североамериканских индейцев инициации совершеннолетия для воинов включали не только болезненные испытания, но и нанесение порезов на тело, а пленники, которые хорошо держались под пытками, удостаивались почестей и могли быть приняты в племя. В некоторых уличных бандах инициация предполагает поединок с более крупным соперником и получение серьезных побоев [Anderson 1999: 86–87]; ритуал японской организованной преступности – якудзы – включает членовредительство в виде отрезания пальца [Whiting 1999: 131–132]. У спортсменов, занимающихся контактными видами спорта, и у молодых мужчин в целом отличительными признаками гордости могут выступать шрамы, синяки под глазами и бинты. Разумеется, ожидать, что у насилия будет четкая конечная точка, можно лишь в ситуациях, где оно снабжено ограничителями, а физические травмы во многих подобных случаях не столь серьезны, как в полноценных поединках. Однако боль и травмы могут быть совершенно экстремальными и в ритуализированных ситуациях, например при ритуальном самоубийстве наподобие японского сэппуку.

Испытание болью и травмой может быть успешно ритуализировано, когда оно происходит в фокусе социального внимания, транслирующего сильное ощущение принадлежности к эксклюзивной группе. В таком случае это испытание превращается в негативный культ, используя определение Эмиля Дюркгейма [Дюркгейм 2018]: тот, кто добровольно переносит боль, которую большинство обычных людей избегают, оказывается в некой элитной группе. Однако ключевым моментом для этого ритуального статуса является перенесение страданий, а не причинение их другим. Например, значительная часть солдат в бою рискует испытать боль, получить увечье или погибнуть, хотя для многих из них нахождение в зоне боевых действий не предполагает почти ничего иного, кроме простого присутствия там, – для них оказывается легче смириться с ранениями и смертью, чем самим причинять их. Часто утверждается, что страх опозориться или подвести товарищей побеждает страх получить ранение в бою. Вместе с тем представляется, что данная разновидность социального страха более сильна в преодолении опасений быть раненым и убитым, чем в преодолении напряженности, которая мешает эффективным действиям в бою. Страх ранения и смерти, как правило, наиболее велик на начальном этапе – фактически перед самым первым боем [Shalit 1988]. Но как только мертвые или изуродованные тела становятся для солдат привычным зрелищем, они приобретают к ним определенную невосприимчивость – хотя, как мы уже видели, их эффективность в бою не слишком повышается, что указывает на сохранение такого более масштабного состояния, как напряженность.

С этим связана еще проблема: обстоятельства, вызывающие наибольший страх, объективно не обязательно являются наиболее опасными. Как уже отмечалось, к наибольшим потерям на войне приводят обстрелы из артиллерийских орудий и минометов – и сами солдаты об этом, как правило, знают [Holmes 1985: 209–210], – однако наиболее сложная задача в поведении в бою заключается в том, чтобы противостоять огню из стрелкового оружия на переднем крае зоны боевых действий. Некоторые опросы демонстрируют относительно высокий страх быть убитым штыком или ножом – в действительности такое происходит до фантастичности редко, но по этим данным исследований можно судить о качестве представлений солдат о том, что их ждет в бою. Кроме того, не все люди, находящиеся в особо опасных ситуациях, демонстрируют признаки обездвиживающего страха, воздействующего на солдат на линии фронта [Grossman 1995: 55–64]. Например, военные моряки в дополнение к перспективам утонуть подвергаются таким же, как и армейские солдаты, рискам быть разорванными на части вражескими снарядами – именно так выглядит основная причина потерь в сухопутных сражениях. Однако имеющиеся данные о затяжном упадке сил от боевого стресса, являющегося одним из аспектов страха перед боем, демонстрируют, что у моряков в зонах боевых действий такие расстройства случаются гораздо реже. То же самое характерно и для гражданского населения, подвергавшегося бомбардировкам, – в качестве примеров можно привести такие продолжительные серии налетов времен Второй мировой войны, как немецкие воздушные атаки против Англии или бомбардировки союзниками городов Германии. Жертвами таких атак оказывались люди, сгоревшие заживо или получившие несовместимые с жизнью телесные повреждения от ожогов. Тем не менее уровень психических расстройств среди гражданских лиц в местах, подвергшихся бомбардировкам, был незначительным по сравнению с солдатами действующей армии.

В чем именно заключается источник напряженности/страха, становится ясно из нескольких тщательно подобранных сравнений. У военнопленных, находившихся под обстрелом или воздушной бомбардировкой, не наблюдалось повышенного уровня психических расстройств, тогда как охранявшие их лица определенно испытывали возрастание напряженности, если исходить из того, что среди них масштабы психических проблем увеличивались [Grossman 1995: 57–58; Gabriel 1986, 1987]. Иными словами, те, кто охранял пленных, по-прежнему находились в боевом режиме – возможно, потому что противник оставался у них прямо перед глазами, а им еще нужно было попытаться сохранить контроль над ним, – тогда как военнопленные оказались в таком положении, что им надо было просто потерпеть. Кроме того, как указывает Дейв Гроссман, к психическим расстройствам не приводит участие в разведывательных вылазках в тыл врага, хотя это чрезвычайно опасно [Grossman 1995: 60–61]. Причина, по мнению Гроссмана, заключается в том, что во время таких мероприятий солдаты собирают информацию, оставаясь невидимыми, а прежде всего они позволяют избежать нападения на врага. Среди боевых командиров масштаб психических расстройств также был гораздо меньше, хотя в большинстве войн физические потери среди них были в относительном эквиваленте значительно выше, чем среди их подчиненных [Grossman 1995: 64]. Как видно, в данном случае источником напряженности не является ни страх смерти и ранений, ни принципиальное отвращение к убийству, поскольку командиры отвечают за то, чтобы отправлять своих людей совершать убийства, и действительно заставляют их преодолевать собственные страх и отсутствие соответствующих навыков. Отличие, которое, по-видимому, избавляет командиров от напряженности/страха, заключается в том, что лично им убивать не приходится. То же самое относится к солдатам, которые не стреляют из своего оружия, но часто выполняют другие полезные задачи на поле боя, например помогают заряжать оружие тех, кто ведет огонь [Grossman 1995: 15]. Этот момент свидетельствует о том, что зачастую они готовы подвергать себя такой же опасности, как и те, кто стреляет. Дело вовсе не в том, что такие солдаты против убийств, – они попросту не могут заставить себя совершать их своими руками.

Медики во время сухопутных сражений подвергаются опасностям того же рода, что и пехотинцы, однако для них характерен гораздо меньший уровень утомления от боя [Grossman 1995: 62–64, 335]. Еще более распространенными среди медиков, по-видимому, являются действия с максимальным уровнем эффективности: в ходе войн, которые США вели в ХX веке, врачи получали большое и постоянно возраставшее количество медалей за отвагу, что свидетельствует о высоком уровне их храбрости [Miller 2000: 121–124]. При этом уровень выполнения стандартных действий у медиков в бою выше, чем у обычных солдат: ни разу не доводилось слышать, чтобы военные врачи не исполняли своих обязанностей в масштабе, сопоставимом с долей солдат, не использующих оружие по назначению, – хотя в том случае, если бы медики уклонялись от оказания помощи раненым, солдаты на поле боя могли бы на это пожаловаться. К тому же именно медики наиболее часто становятся свидетелями болезненных и калечащих последствий неприятельского огня. Все это указывает на наличие у них некоего социального механизма, позволяющего дистанцироваться от страха получить ранение, а что еще важнее, от более общего источника напряженности/страха в бою. Медики сосредоточены не на противостоянии с врагом, не на убийстве, а на спасении жизни. Они переворачивают привычный гештальт восприятия ранений, видя их в иной системе координат – именно этот момент и отправляет их в гущу боя³⁴.

Еще одним свидетельством того, что страх перед ранением не является единственным источником напряженности, выступает тот факт, что признаки страха присутствуют даже среди тех, кому принадлежит преимущество, а риск получить увечье невелик либо отсутствует. Опросы вооруженных бандитов и их жертв демонстрируют, что во время налетов возникает высокая напряженность; человек, умудренный опытом поведения на улице в районах с высоким уровнем преступности, знает, что для выживания в этой ситуации нужно не допустить, чтобы налетчик переступил черту, отделяющую напряженность от стрельбы. Особенно важно избегать смотреть ему в глаза – не просто потому, что этот человек может быть узнан, а еще и во избежание зрительной конфронтации, которая создает ощущение враждебного вызова [Anderson 1999: 127]³⁵. Поэтому в наполненной насилием уличной среде вызывающее столкновение глаза в глаза может легко спровоцировать драку даже в ситуациях, не связанных с вооруженными налетами.

Все это подразумевает, что напряженность самой конфронтации и есть самая главная искомая характеристика. Гроссман [Grossman 1995] называет ее страхом убивать. Маршалл в своей более ранней интерпретации свидетельств, полученных от военных, предположил, что стандарты цивилизованного поведения, глубоко укоренившиеся в опыте мирной жизни, формируют нечто вроде блокирующего механизма против попыток убийства других людей, даже если это неприятель, который пытается убить вас самих. Однако эта модель культуры как сдерживающего фактора (cultural-inhibition model) не предоставляет адекватного объяснения диапазона культурных настроек, в рамках которых напряженность/страх препятствуют (inhibits) результативности в бою. Войны между племенами также демонстрируют низкий уровень эффективности и высокий уровень страха в поведении на линии фронта; результативность действий боевых подразделений одинакова в любые периоды истории – включая те общества, в культуре которых одобряется крайняя свирепость по отношению к врагам. А в пределах одних и тех же обществ и вооруженных сил та степень, в которой агрессивное поведение сдерживается страхом, во многом зависит от конкретной ситуации: те, кто предпочитает не применять свое оружие или плохо использует его в ожесточенных конфронтациях, могут демонстрировать полнейшую беспощадность в ситуациях, когда происходит массовое уничтожение противника из засады или пленных в осажденном городе. Напряженность/страх представляются чем-то универсальным для всех культур – как тех, которые претендуют на репутацию свирепых, так и тех, которые заявляют о своей миролюбивости. То же самое можно утверждать и об обстоятельствах, в которых происходит преодоление напряженности/страха, порождающее насилие. И даже в современных западных обществах, где присутствует культурная социализация, направленная против насилия, вы можете оказаться в рядах публики, наблюдающей и поощряющей серьезную жестокость и нанесение вреда (об этом подробно пойдет речь в главе 6). Но те же самые люди, которые с энтузиазмом относятся к насилию в качестве зрителей, ведут себя чрезвычайно сдержанно, оказываясь в конфронтации лицом к лицу со своими противниками.

В таком случае не имеем ли мы дело с первозданной неприязнью к убийству? Согласно этой гипотезе, антипатия к убийству себе подобных заложена в человеке генетически. Этот запрет не настолько силен, чтобы его не могли преодолеть другие мощные социальные силы, но если убийство все же происходит, люди испытывают дурные ощущения, а их дискомфорт проявляется в различных физических и психологических симптомах. Как утверждает Гроссман, солдаты, которых приучили убивать, платят за это персональную цену в виде боевого стресса и нервных срывов [Grossman 1995].

Однако эта линия аргументации заходит слишком далеко. В итоге люди действительно убивают и наносят ранения друг другу в различных ситуациях, которые можно в точности идентифицировать. А эти социальные механизмы нередко оправдывают убийство в глазах тех, кто в нем участвует, благодаря чему они не ощущают никаких невротических последствий. В последующих главах мы рассмотрим некоторые подобные структуры, при помощи которых убийство и нанесение ранений другим морально нейтрализуются или даже получают моральное одобрение. В фильме «Мертвые птицы» одно из племен устраивает празднование после убийства неприятеля, а среди выражаемых его участниками чувств мы наблюдаем не вину, а радость и энтузиазм.

Конфронтационная напряженность возникает в любых ситуациях, связанных с потенциальным насилием. Это не просто страх совершить убийство, поскольку напряженность наблюдается и в тех случаях, когда нападающие намереваются просто кого-то избить, а фактически и даже когда они лишь угрожают затеять гневный спор. Угрожать кому-либо убийством или противостоять кому-то, кто угрожает убийством или нанесением серьезных увечий вам, – все это лишь отдельные составляющие более масштабного феномена конфронтационной напряженности. Способность людей совершать насилие над себе подобными зависит не только от присутствующих на заднем плане социального давления и поддержки, которые вталкивают нас в эту ситуацию и обеспечат вознаграждение после ее преодоления, но и от социальных характеристик самой конфронтации. Как демонстрирует Гроссман [Grossman 1995: 97–110], степень готовности стрелять в противника зависит от физической дистанции до этого человека. Пилоты бомбардировщиков, операторы баллистических ракет большой дальности и артиллеристы достигают самых высоких показателей ведения огня и обладают максимальной готовностью убивать противника, ведь мишень для них наиболее обезличена, даже несмотря на то что эти лица вполне могут отчетливо осознавать человеческие жертвы, которые они причиняют. Все это напоминает повышенный масштаб риторической кровожадности, наблюдаемый в тыловых районах боевых действий и среди гражданского населения по сравнению с солдатами на линии фронта. Этому явлению можно дать следующую интерпретацию: напряженность столь слабо сдерживает конфликтное поведение указанных людей не потому, что они не осознают, что их мишенью выступают другие люди, а потому, что они не находятся с ними в телесном контакте лицом к лицу.

Трудность в совершении насильственных действий возрастает по мере того, как социальная ситуация обретает более четкую направленность. Вести огонь из стрелкового оружия или ракетных установок на расстоянии в несколько сотен метров легче, чем с близкой дистанции. А когда последнее все же происходит, огонь зачастую приобретает беспорядочный характер – наглядным подтверждением этого являются перестрелки с участием полиции, когда ее сотрудники часто промахиваются с расстояния в десять футов [3 метра] или даже меньше, хотя на тренировочных стрельбах метко попадают по мишеням, расположенным на многократно большем расстоянии [Klinger 2004; Artwohl, Christensen 1997]. Еще меньше дистанция при убийстве холодным оружием: копьями, мечами, штыками, ножами – либо дубинками или другими тупыми предметами. В войнах Античности и Средневековья, судя по соотношению потерь на поле боя, подобное оружие, похоже, использовалось крайне неумело: большинство убийств с его помощью происходило в возникающем при снятии напряженности состоянии наступательной паники, к рассмотрению которого мы вскоре обратимся. Мечи и ножи использовались в основном для нанесения резаных ударов, даже несмотря на то что удар вперед прямо в тело противника позволяет нанести гораздо более рискованную для жизни рану [Grossman 1995: 110–132]. Для войн Нового времени имеются более детализированные соответствующие данные: убийства при помощи штыка происходят крайне редко – например, в статистике ранений, полученных участниками сражений при Ватерлоо и на Сомме, на них приходится существенно меньше 1% [Keegan 1977: 268–269]. В окопной войне (главным образом во время Первой мировой) солдаты, успешно штурмовавшие траншеи противника, предпочитали бросать туда гранаты, что позволяло им находиться на несколько большем расстоянии и вне поля зрения людей, которых они убивали; солдаты с винтовками с несъемными штыками обычно разворачивали их прикладом вперед и использовали их как дубинки, а некоторые военные (в особенности немцы) предпочитали использовать в качестве дубинок лопаты, которыми они копали траншеи [Holmes 1985: 379]. Похоже, что особое затруднение вызывает ситуация, когда с другим человеком требуется столкнуться лицом к лицу и вонзить в него острие ножа. Когда при нападении используются ножи (например, в боевых действиях с участием коммандос), заведомо предпочтительным способом убийства является удар сзади, чтобы не видеть глаз жертвы [Grossman 1995: 129]. Точно так же обстоит дело с зафиксированными в исторических источниках нападениями с ножом – в частности, в Амстердаме в раннее Новое время большинство таких нападений делалось сзади или сбоку, а лобовые атаки случались редко [Spierenburg 1994]. В эту же модель укладываются процедуры смертных казней. Лицо, которое приводит приговор в исполнение, практически всегда стоит позади казнимого, избегая столкновения лицом к лицу, – вне зависимости от того, идет ли речь о церемониальном обезглавливании приговоренного топором или мечом либо об агентах криминалитета или эскадронов смерти, стреляющих жертве в затылок. Аналогичным образом похищенных людей с большей вероятностью казнят, если у них завязаны глаза [Grossman 1995: 128]. С точки зрения социального взаимодействия, именно в этом заключается смысл завязывания глаз человеку, стоящему перед расстрельной командой, причем это в равной степени идет на пользу как ее участникам, так и самой жертве.

Особые трудности, связанные с убийством жертв лицом к лицу, выпукло демонстрируют свидетельства о массовых расстрелах во время Холокоста, которые осуществляла немецкая военная полиция (military police) [Browning 1992]³⁶. Их жертвы были почти полностью беспомощны и пассивны, а солдаты в целом были восприимчивы к идеологической атмосфере нацистского антисемитизма и военной пропаганды, а также сохраняли характерную для военных сплоченность в собственных рядах. Тем не менее подавляющее большинство находило эти убийства отвратительными, и даже после того, как к ним возникало существенное привыкание, они продолжали чрезвычайно угнетать их исполнителей. Психологическая неприязнь к убийствам была особенно сильной, когда солдаты находились в тесном контакте со своими жертвами, большинство из которых они расстреливали в упор в затылок, заставив их упасть на землю навзничь. Но даже на таком расстоянии солдаты часто промахивались [Browning 1992: 62–65]. В качестве примечательного примера отторжения человеческого организма к господствующей идеологии можно привести одного убежденного нациста, у которого возникли боли в животе, и это психосоматическое заболевание не позволяло ему лично присутствовать при массовых казнях, которые проводили его подчиненные [Browning 1992: 114–115]. Этот человек оправился от болезни после того, как его перевели в регулярные войска на передовой, где стрельба велась на приличном расстоянии, и затем отличился в бою.

Дисфункции пищеварительной системы, присутствующие в ситуациях с высокой напряженностью и страхом, возникают при различных конфронтациях – от солдат, обделавшихся в бою, до взломщиков, чье присутствие становится явным для полиции благодаря выделяемому ими запаху³⁷. Иными словами, расхожие выражения «стойкость кишечника» и наличие «внутренностей» или «желудка» для борьбы – это не просто метафоры: данные идиомы заодно указывают на глубокое отвращение организма к насилию, которое требуется преодолеть тем, кто успешно его совершает³⁸.

Сама антагонистическая конфронтация как феномен, отличный от насилия, обладает собственной напряженностью. Люди, как правило, избегают конфронтации даже в сугубо вербальном конфликте, ведь мы гораздо более склонны делать негативные и враждебные утверждения в адрес тех, кто не находится в непосредственной близости, чем тех, с кем мы разговариваем в данный момент. Анализ различных разговоров, записанных на пленку в естественной обстановке, демонстрирует сильную склонность людей к согласию с собеседником [Boden 1990; Heritage 1984]³⁹. Следовательно, конфликт проявляется в основном на расстоянии и по отношению к отсутствующим лицам. Поэтому в моменты, когда конфликт доходит до непосредственной микроситуации, в его осуществлении – в особенности насильственном – возникают значительные затруднения.

Давайте сравним то, что нам известно о взаимодействии между людьми с другой стороны – нормальном взаимодействии, а не насилии. Основная тенденция здесь заключается в том, что люди попадают в фокус взаимного внимания и вовлекаются в телесные ритмы и эмоциональные тональности друг друга (свидетельства, подтверждающие эту закономерность, в сжатом виде приведены в одной из моих предыдущих работ [Collins 2004]). Данные процессы имеют бессознательный и автоматический характер. К тому же они чрезвычайно привлекательны, ведь к самым приятным человеческим занятиям относятся те виды деятельности, где мы захвачены выраженным ритмом микровзаимодействий. Вот ряд соответствующих примеров: плавно текущая беседа в такт общим интонационным акцентам, смех у всех присутствующих, энтузиазм толпы, взаимное сексуальное возбуждение. Обычно эти процессы представляют собой ритуал взаимодействия, доставляющий ощущения интерсубъективности и моральной солидарности – по меньшей мере в тот момент, когда все это происходит. Конфликт лицом к лицу сложен в первую очередь потому, что нарушает эту общую осознанность и телесно-эмоциональную вовлеченность. А насильственное взаимодействие тем более сложно, ведь победа в схватке зависит от того, удастся ли нарушить ритмы противника, прорваться сквозь его режим вовлечения (mode of entrainment) и навязать собственные действия.

Для вступления в насильственную конфронтацию имеется некое ощутимое препятствие. Такая конфронтация противоречит нашим физиологическим «системным настройкам», человеческой склонности к вовлеченности в микроинтеракционные ритуалы солидарности. Требуется полностью отключить чувствительность к сигналам ритуальной солидарности, передающимся от одного человека к другому, чтобы взамен сосредоточиться на использовании слабостей другого в собственных интересах. Солдаты, приближающиеся к зоне боевых действий, вступают на территорию, где собственным телом ощущают, что расстояние до неприятеля сокращается и они становятся все ближе именно к такому типу конфронтации. Вплоть до этого момента солдаты взаимодействуют почти исключительно друг с другом, с друзьями или привычными партнерами по коммуникации. В том, что они сообщают друг другу, и в тех чувствах, которые они испытывают и демонстрируют, может содержаться значительный объем негатива в отношении противника – его-то, в конце концов, здесь нет! В микроситуационной реальности тыловых территорий или военных баз вдали от фронта присутствуют только «все наши», даже если в их разговорах противник обозначается как некий символический объект, определяющий внешние границы этой группы. Но по мере приближения к фронту внимание все больше переключается на врага, обладающего реальным социальным присутствием. Как только это происходит, солдаты испытывают все большие сложности с тем, чтобы стрелять из своего оружия, и даже с тем, какое положение занимать по отношению к противнику, о чем свидетельствуют их позы. Все это можно заметить по снимкам солдат Первой мировой войны, которые выходят из траншей, вступая в «серую» зону (no-man’s land): на всех фото солдаты наклоняются вперед, как будто под сильным порывом ветра – но виной тому не реальный ветер, а градиент неуклонного приближения к неприятелю с расстояния. Храбрость солдат Первой мировой заключалась не столько в том, чтобы стрелять из своего оружия, сколько в том, чтобы идти вперед навстречу яростному огню. Их мужество было не столько в том, чтобы убивать, сколько в том, чтобы быть убитыми.

Как уже отмечалось, командиры в целом проявляют в бою меньше страха, чем люди, которые находятся под их началом. На уровне микровзаимодействий командиры даже близко не испытывают столь же значительную вовлеченность в конфронтацию. Командиры фокусируют внимание – а заодно и глаза – на взаимодействии со своими солдатами, стараясь со своей стороны поддерживать позитивный поток координируемой вовлеченности. Командиры не концентрируются исключительно на противнике, тогда как основную тяжесть конфронтационной напряженности несут их подчиненные, пытающиеся использовать свое оружие.

Именно поэтому глаза играют настолько значительную роль в насильственных столкновениях. Солдаты, парализованные ужасом, отводят глаза точно так же, как совершают по-детски магические жесты, направленные на то, чтобы остаться незамеченными противником. Победителям сражений ненавистно смотреть в глаза врагам, которых они убивают. Даже в обычной жизни соперничество пристальных взглядов трудно выдержать больше, чем несколько секунд, а зачастую оно не длится дольше нескольких долей секунды [Mazur et al. 1980]. Например, для вооруженных грабителей конфронтации глаза в глаза с жертвой, сколь бы обрывочный характер они ни носили, похоже, невыносимы.

Приближаясь к этому невидимому, но тактильно и телесно ощущаемому барьеру, некоторому меньшинству участников боевых действий (в меньшинстве случаев) удается его преодолеть. Зачастую это происходит при помощи внезапного рывка, напоминающего проталкивание сквозь стеклянную стену с последующим бесконтрольным падением на другую сторону – именно по ту сторону стены происходит наступательная паника, и теперь вся напряженность выливается в атаку. Для некоторых бойцов упомянутый барьер оказывается сниженным более постоянным способом или по меньшей мере на продолжительный период времени – они находятся в субъективной зоне сражения, где ведут огонь, берут на себя инициативу, а иногда даже метко стреляют. Именно эти люди составляют элиту насилия. Более подробно она будет рассмотрена в главе 8, а сейчас можно отметить, что данная группа также сформирована барьером напряженности/страха, который представляет собой эмоциональную структуру боевой ситуации – в совершенно буквальном смысле речь идет об эмоциях, распределенных по некоторому участку пространства. Одни люди – безэмоциональные или хладнокровные – воспринимают напряженность/страх других с отстраненной дистанции; их успех обусловлен именно таким отношением к напряженности/страху. Другие – горячие и неистовые – подпитываются чужим страхом не столько осознанно, сколько с помощью своего рода асимметричной вовлеченности, когда страх одной стороны противостояния влечет за собой неистовую атаку другой.

Поле боя часто описывается идиомой «туман сражения» – всепроникающая неразбериха, спешка и затруднения с координацией действий присутствуют на многих уровнях: организационном, коммуникативном, логистическом и (буквально) визуальном. Как уже было сказано, самым значительным компонентом тумана сражения является напряженность прорыва сквозь привычную солидарность взаимодействия. К нему же относятся и другие компоненты, связанные со страхом – страх убийства других людей, а также страх ранения, увечья и собственной смерти. Все эти страхи сцепляются в более сильное ощущение напряженности. Тот или иной из этих отдельных страхов можно успокоить или снизить до такого уровня, когда он оказывает умеренное или незначительное влияние на эффективность действий. Так в особенности обстоит дело со страхом ранения или смерти, который, по-видимому, легче всего преодолеть с помощью социальной поддержки или под социальным давлением. Страх убийства других людей тоже можно превзойти, в особенности при помощи трансформации коллективной напряженности сражения в моменты вовлеченности в агрессию. Именно поэтому я полагаю, что самой глубокой эмоцией является напряженность самого конфликта, которая формирует поведение его участников даже в те моменты, когда они преодолевают тот аспект страха, что побуждает их отступать или убегать.

Туман сражения имеет эмоциональную природу, и порой он бывает скучным, сонным, похожим на транс – некоторые солдаты описывают бой как движение во сне. Другие же ощущают сражение как замедление или ускорение времени – и в том и в другом случае происходит нарушение привычных ритмов социальной жизни [Holmes 1985: 156–157; Bourke 1999: 208–209], аналогичные типичные случаи из полицейских перестрелок приводятся в работах [Klinger 2004; Artwohl, Christensen 1997]. А поскольку наши эмоции и мысли формируются извне при помощи постоянных взаимодействий, оказавшись в зоне боевых действий, где обычные процессы вовлечения и взаимный фокус внимания резко нарушены, мы неизбежно должны ощущать другой ритм и другую тональность – ритмику, по большей части также нарушенную. В одних случаях эмоциональный туман настолько сгущается, что доходит до эмоционального хаоса или паралича, а в других это просто легкая дымка, в которой бойцы перемещаются с той или иной степенью эффективности.

Туман сражения – это образное наименование конфронтационной напряженности. Эта напряженность охватывает различные виды страха, содержащие в себе реальные объекты, которым могут уделять внимание бойцы: безопасность их собственных организмов; враг, которого не хочется видеть или не хочется видеть убитым; иногда к этому можно добавить страх насмешек, страх быть наказанным собственными командирами, страх подвести своих, страх прослыть трусом, а среди командиров это страх совершить ошибку, которая будет стоить жизни их людям. В поединках, не связанных с военными действиями, перечень страхов, как правило, короче. Однако во всех видах насильственных конфронтаций присутствует одна и та же базовая напряженность, и люди в таких ситуациях реагируют на нее практически одинаковыми способами и испытывают существенное влияние этой напряженности. Лежащая в основании насильственных конфронтаций напряженность представляет собой не страх перед неким внешним объектом, а борьбу противоположных тенденций к действию внутри нас самих.

Базовую напряженность можно назвать термином «несолидарная вовлеченность». Она возникает из попытки действовать против другого человека, а следовательно, и против собственных склонностей проявить солидарность с этим человеком, войти в общий ритм и общий когнитивный универсум. Это тем более сложно потому, что в ситуации насилия имеются собственные вовлеченность и фокус – в этом фокусе оказываются сам поединок, сама ситуация как имеющая насильственный характер, а порой и эмоциональная вовлеченность, в которой враждебность, гнев и возбуждение каждой из сторон заставляют другую сторону проявлять еще больше гнева и возбуждения. Однако эти элементы совместного осознания и вовлеченности еще больше усложняют задачу действия в данной ситуации таким образом, чтобы каждый мог эффективно осуществить насилие. Противники уже проделали определенный путь в направлении охваченности коллективной солидарностью – к тому, что Дюркгейм называл коллективным бурлением⁴⁰, – но одновременно вынуждены радикально менять направление, так что каждый становится когнитивным чужаком для другого и каждый пытается навязать другому ритм доминирования и эмоцию страха.

Именно так выглядит напряженность конфронтационной зоны. Чаще всего эта напряженность слишком сильна: люди не могут приближаться к зоне конфронтации вплотную, довольствуясь язвительными словами, а порой и запуском ракет с большого расстояния, – либо приближение к зоне конфронтации происходит лишь ненадолго, а затем она отталкивает наши тела, эмоции и нервную систему. Если же участники сражения организованы таким образом, что им приходится оставаться в зоне конфронтации, либо принуждаются к этому, то они по большей части не демонстрируют высокую эффективность действий, а ценой нахождения в этой зоне, которую им придется заплатить, оказывается боевая усталость или нервный срыв.

Есть и еще один способ снятия напряженности. Находясь достаточно долгое время в ситуации высокой напряженности, пребывая на физическом и эмоциональном взводе, люди, участвующие в конфликте, иногда обретают возможность выпасть из зоны напряженности, но не в противоположную сторону от противника, а прямо по направлению к нему. Эту ситуацию мы именуем наступательной паникой – и это самая опасная из всех социальных ситуаций.

Глава 3
Наступательная паника

В апреле 1996 года два помощника шерифа из южной Калифорнии преследовали пикап, набитый нелегальными мексиканскими иммигрантами. Водитель грузовика объехал контрольно-пропускной пункт к северу от границы, отказавшись останавливаться ни поравнявшись с ним, ни затем, когда патрульная машина вела погоню на скорости более 100 миль [161 километр] в час. Во время погони, петляя между автомобилями на магистрали, люди, находившиеся в грузовике, бросали в полицейскую машину разный хлам и пытались таранить другие автомобили, чтобы отвлечь внимание преследователей. Почти через час, преодолев 80 миль, грузовик съехал на обочину, большинство из 21 его пассажира выбрались наружу и побежали в находившийся поблизости питомник растений. Полицейские догнали только двоих – женщину, которая с трудом открыла переднюю дверь кабины грузовика, и мужчину, оставшегося ей помочь; этих людей разъяренные полицейские избили своими дубинками. Один из помощников шерифа шесть раз ударил мужчину по спине и плечам, продолжая избиение, пока тот не упал на землю. А женщину после того, как она вышла из машины, этот полицейский дважды ударил по спине и повалил на землю, схватив за волосы, еще один удар дубинкой нанес его напарник. Избиение длилось около 15 секунд (см.: Los Angeles Times, 2 апреля 1996 года). Заключительную часть погони отслеживал вертолет теленовостей, камеры которого засняли избиение. Когда эти записи были продемонстрированы в эфире, поднялась общественная шумиха. Полицейские предстали перед судом, было начато федеральное расследование в связи с расовыми аспектами инцидента, а 21 нелегальному иммигранту, включая водителя грузовика, были предоставлены амнистия и разрешение на въезд в Соединенные Штаты.

Описанному инциденту присущ характер наступательной паники. То, что совершили полицейские, вероятно, представляет собой наиболее частую разновидность чрезмерной жестокости со стороны полиции, а возможно, и полицейского насилия в целом. Базовая структура такого рода взаимодействия – стремительное нарастание событий во времени – широко распространена и в гражданской, и в военной сфере. Вот один эпизод времен войны во Вьетнаме, который приводил лейтенант морской пехоты Филип Капуто:

Во время вертолетной атаки в зоне «горячей» посадки возникает гораздо более сильное эмоциональное давление, чем при обычном наземном штурме. Вы находитесь в замкнутом пространстве, где на вашу психику действуют шум, скорость, а прежде всего – ощущение полной беспомощности. В первый раз все это вызывает определенное возбуждение, но затем оказывается одним из наиболее неприятных переживаний, которые дает современная война. На земле пехотинец обладает определенным контролем над собственной участью – или по меньшей мере иллюзией такого контроля. Но в вертолете под огнем отсутствует даже иллюзия. Столкнувшись с безразличными силами гравитации, баллистики и техники, солдат разрывается сразу в нескольких направлениях под воздействием целого спектра экстремальных и противоречащих друг другу эмоций. В маленьком пространстве человека мучает клаустрофобия: ощущение ловушки и бессилия внутри машины невыносимо, и все же его приходится терпеть. Но это терпение приводит к тому, что солдат начинает испытывать слепую ярость к силам, которые сделали его беспомощным, однако он должен контролировать свою ярость, пока не выберется из вертолета и снова не окажется на земле. Он жаждет попасть на землю, но этому желанию противостоит опасность, о которой он знает. И все же опасность одновременно оказывается привлекательной, ведь ему известно, что он сможет преодолеть свой страх, только встретившись с ним лицом к лицу. Теперь его слепая ярость начинает фокусироваться на людях, выступающих источником опасности – и страха. Страх концентрируется внутри и при помощи ряда химических процессов преобразуется в яростную решимость бороться до тех пор, пока опасность не перестанет существовать. Однако эту решимость, которую иногда называют храбростью, невозможно отделить от вызвавшего ее страха. Сама мера этой решимости выступает мерой страха. По сути, это мощная неотложная потребность больше не бояться, избавиться от страха, устранив его источник. Эта внутренняя эмоциональная война порождает напряжение почти сексуального характера по своей интенсивности. Она слишком болезненна, чтобы долго ее терпеть. Солдат может думать лишь о том моменте, когда ему удастся вырваться из своего обессиливающего заточения и снять это напряжение. Все остальные соображения – прав он или неправ в своих действиях, каковы шансы на победу или поражение в бою, есть ли у боя цель или она отсутствует – становятся настолько абсурдными, что полностью теряют актуальность. Ничто не имеет значения, за исключением последнего, критического момента, когда солдат выпрыгивает из вертолета в катарсис насилия, к которому он одновременно стремится и который приводит его в ужас [Caputo 1977: 277–278].

Наступательная паника начинается с напряженности и страха в конфликтной ситуации. Это нормальное состояние для насильственного конфликта, но при его наличии напряженность нагнетается и нарастает; увеличивающаяся напряженность приобретает драматическую форму, стремясь к кульминации. Полицейская машина пытается догнать ускоряющийся грузовик; вертолет маневрирует, пробираясь через зону ведения огня, чтобы совершить посадку. Происходит переход от относительно пассивного состояния – ожидания, нерешительных действий до появления момента, когда можно будет довести конфликт до крайности, – к полной активности. Когда такая возможность наконец появляется, напряженность/страх выплескиваются наружу в эмоциональном порыве. Ардан дю Пик, наблюдая эту картину в сражениях, называл его «бегством в направлении фронта» [du Picq 1921: 88–89]. Это бегство напоминает панику, и действительно, их физиологические компоненты схожи: бойцы бросаются вперед, навстречу врагу, вместо того, чтобы убегать охваченными атмосферой, в которой бегство и страх подпитывают друг друга, как указано в теории эмоций Джеймса-Ланге¹. Вне зависимости от направления бегства – вперед или назад – они в любом случае находятся внутри всепоглощающего эмоционального ритма, подталкивающего их к действиям, на которые они бы обычно не пошли по своей воле в спокойные, оставляющие время для рассуждений моменты.

Эта последовательная смена эмоций в деталях представлена в еще одном случае, который описывает Капуто. Поначалу он полон энтузиазма, возглавляя патруль. Однако его настроение резко меняется, когда трое его подчиненных, идущих впереди, обнаруживают вражеских солдат, не подозревая об их присутствии, в деревне, расположенной сразу за рекой. Теперь Капуто ощущает признаки крайнего возбуждения: «Мое сердце билось, как литавра, в которую колотят в туннеле». Отчасти эта реакция представляет собой подавление ожидания нападения, поскольку он пытается вести себя тихо, чтобы отползти в джунгли и вызвать больше своих людей для атаки. Когда начинается стрельба, Капуто мгновенно припадает к земле. «Ощущения от нахождения под огнем напоминают удушье: воздух внезапно становится смертоносным, как ядовитый газ».

А затем наступает эмоциональное переключение:

Меня охватило сверхъестественное ощущение спокойствия. Мой разум работал с быстротой и ясностью, которые я бы счел удивительными, будь у меня время на размышления… Весь план атаки промелькнул в моей голове за считанные секунды. Одновременно мое тело напряглось, готовясь к рывку. Совершенно независимо от моих мыслей и воли оно сосредоточилось на том, чтобы броситься к стоящим в ряд деревьям. Эта интенсивная концентрация физической энергии была порождена страхом. Я не мог оставаться в рытвине дольше нескольких секунд, поскольку дальше вьетконговцы начнут обстреливать меня как неподвижную мишень в незащищенной позиции. Я должен был двигаться, встретить и преодолеть опасность. Без команды со стороны сознания я устремился в лес и рухнул на тропу, [вызывая подкрепление].

Когда подкрепление прибыло, Капуто испытал восторг. Вся его группа, насчитывающая уже около тридцати бойцов, начинает стрелять и захватывать преимущество перед противником. Теперь Капуто «кричал до хрипоты, направляя огонь взвода. Пребывая в состоянии бешенства, морпехи поливали деревню огнем одним залпом за другим, некоторые нечленораздельно кричали, другие выкрикивали непристойности… Одна пуля щелкнула по земле между нами, мы откатились и снова вернулись на то же место, я истерически смеялся». Когда огонь противника стал затихать, а по рации поступили сообщения о том, что вьетконговцы отступают, Капуто стал искать способы переправить свой взвод через глубокую реку, чтобы добить неприятеля. «Взвод пришел в такое же возбужденное состояние, какое бывает у хищника, увидевшего спину своей убегающей жертвы… Я ощущал, как все бойцы хотят переправиться через реку» [Caputo 1977: 249–253]. Однако оказалось, что сделать это невозможно, и Капуто оказывается сложно выйти из состояния эмоционального подъема: «Я не мог оторваться от кайфа, порождаемого боем. Если не считать нескольких отчаянных выстрелов с обеих сторон, то бой закончился, но я хотел, чтобы он продолжался». После этого лейтенант намеренно появляется на виду у противника, чтобы вызвать огонь на себя, а его бойцы могли обнаружить снайпера: «Я ходил взад-вперед и чувствовал себя неуязвимым, как индеец в своей рубашке-невидимке». Однако это не вызвало никаких ответных действий, и Капуто начинает кричать и беспорядочно стрелять, а когда его солдаты начинают смеяться над ним, он тоже безудержно хохочет. В конце концов он успокаивается [Caputo 1977: 254–255].

Весь этот инцидент представляет собой пример наступательной паники со скомканным финалом, поскольку цель исчезла. Фоном для всего происходящего выступают напряженность/страх, время от времени переходящие в отрешенность, ясность, проблески паники/удушья; присутствуют и моменты восторга, когда у участников событий что-то получается. Когда в конце страх исчезает, Капуто впадает в неистовство, пытаясь найти хотя бы одну последнюю жертву.

Третий случай, который описывает Капуто, демонстрирует, как далеко могут зайти участники схватки, оказавшись в этой эмоциональной зоне. Солдаты Капуто, прижатые к земле огнем противника, продвигаются через деревню, в которой, как они были уверены, находилась вражеская база:

Шум сражения постоянно присутствовал и сводил с ума – точно так же как колючие изгороди и жар от огня, бушевавшего прямо за нами.

А потом случилось вот что. Взвод прорвало. Это была коллективная детонация эмоций людей, доведенных до предела выносливости. Я утратил контроль над ними и даже над собой. Отчаявшись добраться до холма, мы проскочили по остальной части деревни, вопя как дикари, поджигая соломенные хижины и бросая гранаты в цементные дома, которые было невозможно сжечь. В бешенстве мы продирались сквозь живые изгороди, не чувствуя раны от колючек. Мы вообще ничего не ощущали – ни сами, ни тем более то, что ощущают другие. Мы затыкали уши, чтобы не слышать крики и мольбы жителей деревни. Один пожилой мужчина подбежал ко мне и, схватив меня за рубашку, спросил: «Тай Сао? Тай Сао?» Почему? Почему?

«Убирайся с дороги, черт побери!» – ответил я, отдергивая его руки. Я схватил его за рубашку и сильно потянул его вниз, ощущая, как будто вижу себя в кино. Бо́льшая часть взвода совершенно не понимала, что делает. Один морпех подбежал к хижине, поджег ее, побежал дальше, развернулся, проскочил сквозь огонь и вытащил находившегося внутри ее обитателя, а затем рванул, чтобы поджечь еще одну хижину. Мы пронеслись по деревне, как ветер, и когда мы начали подниматься на холм 52, от Ха На не осталось ничего, кроме длинной полосы тлеющего пепла, обугленных стволов деревьев с обожженными листьями и груд раздробленного бетона. Это было одно из самых уродливых зрелищ, которые я видел во Вьетнаме: мой взвод внезапно распался, превратившись из группы дисциплинированных солдат в толпу поджигателей.

Из этого состояния безумия взвод вышел почти сразу. Наши головы прояснились, как только мы выбрались из деревни на чистый воздух на вершине холма. Эта случившаяся в нас перемена – от дисциплинированных солдат к необузданным дикарям и обратно – была настолько быстрой и глубокой, что заключительная часть сражения напоминала сон. Несмотря на все доказательства обратного, некоторым из нас было трудно поверить в то, что именно мы сотворили все эти разрушения [Caputo 1977: 287–289].

Солдаты вступают в эмоциональный туннель жестокой атаки, а затем в конце выходят из него. В деревне, где они ожидали встретить сопротивление, они обнаруживают не противника, а лишь беспомощных жителей, с которыми жестоко обращаются. Солдаты ощущают оторванность от самих себя – точнее, от собственного когнитивного образа самих себя – и впоследствии рассматривают свое поведение так, как будто это была особая реальность.

Описанное Капуто сожжение деревни напоминает более известный инцидент в общине Сонгми (деревня Май Лай), произошедший 16 марта 1968 года. Это был наиболее напряженный период войны во Вьетнаме, во время Тетского наступления, начавшегося шестью неделями ранее, когда войска Вьетконга и Северного Вьетнама временно захватили семь крупных городов и заставили американскую армию обороняться. Инцидент в Май Лай произошел во время контрнаступления, целью которого было вытеснить противника с захваченных территорий. Рота американских солдат высадилась с вертолета в районе, который давно считался оплотом Вьетконга, ожидая встретить значительное сопротивление. Подразделение, которое первым пошло на штурм, до этого никогда не было в бою, хотя уже понесло потери от мин и растяжек. Как оказалось, сил противника в Май Лай не было. После этого головной взвод впал в ярость, устроив сожжение домов и убив от 300 до 400 мирных вьетнамцев – большинство из них были женщинами и детьми, поскольку мужчины призывного возраста покинули деревню [Summers 1995: 140–141]. Этими убийствами с воодушевлением руководил командир взвода лейтенант Келли. Когда только год спустя резня в Сонгми получила официальное внимание, произошел невероятный публичный скандал.

Подобные инциденты были довольно распространены во время войны во Вьетнаме, несмотря на то что в ходе расследования были сделаны противоположные выводы. Данные случаи отличались лишь масштабами убийства мирных жителей и наличием или отсутствием таких дополнений, как нанесение увечий и изнасилования (см.: [Gibson 1986: 133–151, 202–203; Turse, Nelson 2006], www.latimes.com/vietnam). Как минимум все это представляло собой разрушительные оргии и вандализм в экстремальных масштабах. Учитывая специфику партизанской войны, условия для возникновения наступательной паники присутствуют часто. К ним относятся длительный период напряженности/страха, когда где-то рядом скрывается враг, но при этом есть серьезные подозрения, что обычная обстановка и мирное население являются прикрытием для внезапных нападений; действия по продвижению в этой опасной зоне, порождающие фрустрацию и ожидания, что враг вот-вот будет застигнут, и выступающие в качестве спускового крючка в ситуации, когда кажется, что это уже произошло; наконец, яростные разрушительные порывы. Регулярные войска, сражающиеся с партизанами, несут основные потери, когда их застают врасплох, хотя, когда они действительно настигают партизан, благодаря превосходству в вооружении им обычно удается одержать легкую победу. Именно легкость победы над врагом, которого приходится долго искать, способствует трансформации напряженности/страха в бешеный приступ наступательной паники. Тем более так происходит в ситуациях, когда оказывается, что противник вообще отсутствует, а вместо него обнаруживается лишь несколько беспомощных жертв, которые ассоциируются со стороной неприятеля – именно в этом качестве и выступили женщины и старики в Май Лай и женщина, находившаяся в пикапе, который на скорости удирал от полиции в Лос-Анджелесе.

Наступательная паника характерна для большинства инцидентов, связанных с насилием со стороны полиции, которые провоцируют публичные скандалы. Классическим примером является избиение чернокожего Родни Кинга в Лос-Анджелесе в 1991 году (см.: www.law.umke.edu/faculty/projects/ftrial/lapd). Сначала полиция гналась за автомобилем Кинга, превысившим скорость до 115 миль в час [185 километров в час], на протяжении восьми миль по магистрали и городским улицам. После того как по рации было запрошено подкрепление, к концу погони, когда Кинга удалось загнать в тупик позади жилого дома, на месте оказался 21 полицейский. Последние три с половиной минуты задержания были запечатлены на знаменитой любительской видеозаписи. Патрульные находились в возбужденном и напряженном состоянии после погони на большой скорости, их гнев усилился из‑за отказа Кинга повиноваться сигналам их сирен и остановиться, а также благодаря решимости победить в этой гонке и заставить Кинга повиноваться. Далее оказалось, что в преследуемой машине находились двое молодых чернокожих мужчин: один из них, сидевший на пассажирском кресле, согласился, чтобы его задержали, а другим был собственно Кинг – крупный мускулистый человек, которого полицейские приняли за бывшего заключенного, судя по его накачанному «телу уголовника»; кроме того, полицейские полагали, что он находится под воздействием наркотика «ангельская пыль». Но и на этом погоня не закончилась. Кинг не соглашался, чтобы его задержали, и устроил непродолжительную контратаку, бросившись на одного из правоохранителей; в этот момент его сбили с ног четверо полицейских с помощью своих дубинок и электрошокера, посылающего разряд высокого напряжения. Избиение дубинками продолжалось еще 80 секунд – именно этот фрагмент инцидента запечатлен на видео, – пока Кинг не был полностью обездвижен, а полицейские не приготовили свои автомобили к отъезду. Наиболее активный полицейский – тот самый, на которого напал Кинг, – нанес ему 45 ударов дубинкой².

Среди просочившихся в СМИ сведений, которые привлекли внимание общественности и представили этот зверский инцидент особенно вопиющим, были свидетельства о том, какой эмоциональный настрой был у полицейских во время и после избиения. Несмотря на то что на месте происшествия присутствовал 21 полицейский, лишь четверо из них принимали участие в избиении, а остальные стояли вокруг в качестве группы поддержки, выкрикивая воодушевляющие фразы. Записи с полицейских раций после избиения Кинга также свидетельствовали о ликовании его участников: «Мы правда кое-кого немного побили… это были гориллы в тумане» (последняя фраза содержала намек на популярный в то время фильм об африканских гориллах). В больнице, куда Кинга доставили с травмами, один из сотрудников полиции, которого переполняло хорошее настроение, пошутил по поводу того, что Кинг работал на бейсбольном стадионе «Доджер»: «Правда же, мы сегодня сделали несколько хоумранов*?» Именно эту разновидность приподнятого настроения описывал Капуто в ситуации, когда сражение идет успешно, и в момент последующего восторженного «прихода».

Конфронтационная напряженность и ее разрешение: горячка, навал, чрезмерное насилие

Теперь обратимся к детальному рассмотрению эмоциональной последовательности. Сначала происходит накопление напряженности, которая высвобождается в виде яростной атаки, когда ситуация позволяет это сделать с легкостью. Один из выводов предыдущей главы заключался в том, что это состояние представляет собой напряженность/страх, свойственные конфликту в непосредственной конфронтации с другими людьми. Эта конфронтационная напряженность нарастает по мере того, как люди, находящиеся в состоянии конфликта, приближаются друг к другу, причем не только потому, что именно в этот момент кому-то может быть нанесен удар – именно в этот момент придется столкнуться с другим, подчинить его или ее своему насильственному контролю вопреки его сопротивлению.

Напряженность может складываться из различных компонентов. У полицейских, участвующих в погоне на скорости, присутствует определенное ощущение опасности от быстро движущихся автомобилей, особенно в тех случаях, когда им приходится уворачиваться от других транспортных средств и препятствий; ощущаемое ими напряжение отчасти может представлять собой возбуждение, а отчасти разочарование от того, что они еще не поймали преследуемого. Для полицейских эта ситуация выступает усугубленным вариантом их привычного подхода к гражданским лицам, в особенности к подозреваемым: их усилия всегда направлены на то, чтобы контролировать ситуацию взаимодействия [Rubinstein 1973]. Сопротивление обычного гражданина стремлению сотрудника полиции контролировать ситуацию вызывает конфронтационную напряженность, повышая вероятность того, что полицейский использует не только свою официальную власть, но и неформальное давление, чтобы овладеть ситуацией. Как следует из этнографических наблюдений Джонатана Рубинстейна, полицейские стараются занимать такую позицию в пространстве, чтобы контролировать каждого, кого они останавливают для опросов; диапазон их невербальных маневров варьируется от положения, позволяющего обезоружить человека или одолеть его, до соприкосновения с ним при рядовом досмотре. Как минимум полицейские осуществляют более тонкий контроль, агрессивно используя взгляд при длительном и преднамеренном наблюдении за другим человеком, вопреки нормальным в приличном обществе обменам взглядами и зрительным контактам. Таким образом, во время погони полицейские получают длительный опыт обманутых ожиданий, оказываясь в ситуации, на которую они обычно не рассчитывают в ходе любого взаимодействия.

Напряженность, порождающую панику, можно наблюдать и в поединках один на один. Хорошим источником в данном случае выступают подробности биографии американского спортсмена Тая Кобба, участвовавшего во множестве стычек, которые хорошо задокументированы благодаря его славе лучшего бейсболиста своего времени. Например, в мае 1912 года Кобб запрыгнул на трибуну стадиона, чтобы напасть на болельщика, который его высмеивал. Этот инцидент произошел в Нью-Йорке, куда приезжала команда Кобба из Детройта. В ходе предыдущего матча в серии Кобб столкнулся с игроком нью-йоркцев на третьей базе в момент, когда он по своему обыкновению совершал агрессивные пробежки от одной базы к другой; два игрока стали пихаться, а болельщики тем временем бросались с трибун всяким хламом. Четыре дня спустя болельщик, сидевший неподалеку от игроков, не участвовавших в матче, постоянно громко оскорблял Кобба, и в четвертом иннинге – примерно через час – тот взялся за дело сам: «Перепрыгнув через перила, [Кобб] помчался по телам болельщиков, чтобы добраться до своего обидчика, сидевшего на трибуне дюжиной рядов выше. Он нанес не меньше дюжины ударов по голове Льюкера, свалил его с ног и бил беспомощного человека шипами ботинок по нижней части тела… [У этого зрителя] не было пальцев на одной руке, а на другой оставалось только два пальца [он потерял их в результате несчастного случая на производстве]… Фанаты разбежались с криками: „У него нет рук!“ По утверждению свидетелей, они слышали, как Кобб парировал: „У него нет ног? Да плевать я хотел!“» [Stump 1994: 206–207].

Это избиение, которое устроил Кобб, представляло собой типичное проявление его насильственного буйства: если он начинал кого-то избивать, то не останавливался даже после того, как противник оказывался на земле. Победа в схватке явно доставалась Коббу еще в самом начале, однако дальше следовала череда ударов кулаками, а затем пинков по поверженному телу, лежащему на земле. В описанном случае следует подчеркнуть неравенство сил, поскольку оказалось, что насмехавшийся над Коббом болельщик имел физические увечья³. Но когда Кобб находился на пике ярости, это его ничуть не смущало: в порыве наступательной паники любые признаки слабости жертвы не имеют значения, даже если тот, кто творит насилие, явно это осознает.

Напряженность в данном случае включает несколько компонентов. На переднем плане оказываются чрезвычайно враждебные отношения Кобба с игроками нью-йоркской команды и их болельщиками на протяжении четырех дней. При этом описанный инцидент вписывается в более масштабную закономерность: Кобб добился успехов в бейсболе именно благодаря своему чрезвычайно агрессивному стилю игры. За год до описанного происшествия он установил рекорд по количеству украденных баз* и продемонстрировал средний коэффициент отбивания* 0,420 – один из самых высоких в современный период ведения бейсбольной статистики. А в сезоне 1912 года, во время которого и произошел описанный инцидент, Кобб будет два года подряд демонстрировать беспрецедентный средний коэффициент отбивания свыше 0,400 (в матче, о котором шла речь выше, он показал результат 0,410)⁴. Отдельные люди используют свою способность достигать высокого уровня конфронтационной напряженности в качестве способа доминирования над другими. Но как только они достигают значительного возбуждения, они больше не могут контролировать себя – именно поэтому Кобб избивал зрителей и в этом эпизоде, и в других, предпринимая явно чрезмерные действия после того, как победа в схватке уже оставалась за ним.

Различные виды напряженности/страха, возникающие в порыве насилия, часто описывались как прилив адреналина. Может показаться, что солдаты во время сражения и сразу после него точно так же, как и полицейские в конце автомобильной погони или ареста, неспособны контролировать свой адреналин [Artwohl, Christensen 1997; Klinger 2004; Grossman 2004]. Однако наступательная паника представляет собой не просто физиологический процесс; дальнейшие действия человека в состоянии адреналинового возбуждения формируются в различных направлениях и в варьирующихся действиях в зависимости от ситуационных условий. После дорожно-транспортного происшествия без последствий водитель может пережить приступ неконтролируемой дрожи в теле. В момент, когда нужно резко повернуть руль, тело напряжено для действия, и лишь когда момент для него прошел и больше делать ничего не нужно, срабатывает полный эффект возбуждения. Некоторые реагируют на кризис сразу после его разрешения, разражаясь слезами. Эмоции, которые человек испытывает при достижении сложной цели (например, избавление от напряженности, возникающей при подъеме на горную вершину⁵), как правило, не являются агрессивными. Такие реакции, как гнев или яростное нападение на ставшую беспомощной жертву, возникают только при определенной организации ситуационных цепочек⁶.

Какого рода эмоции возникают в момент наступательной паники? Наиболее очевидно, что это гнев в его крайних формах – неистовство или ярость. В двух последних понятиях – а в особенности в таком понятии, как «исступление», – присутствует коннотация, заключающаяся в том, что гнев является всепоглощающим и непреодолимым. Однако в описанных ситуациях неконтролируемого насилия мы видим и другие разновидности эмоций. Одной из них может выступать истерический смех, упоминаемый в нескольких местах описания событий войны во Вьетнаме у Капуто. Смех случается в разгар сражения и оказывается чрезвычайно заразительным: Капуто катается по земле вместе со своим товарищем, спасаясь от пуль, а затем, когда он отчаянно дерзко вызывает на себя огонь снайпера, эта бравада вызывает смех у солдат, что провоцирует его еще более неконтролируемый смех. Обратимся к другому контексту – массовому расстрелу, совершенному двумя учениками средней школы «Колумбайн» в Литтлтоне (штат Колорадо) в апреле 1999 года. На видеозаписях этого инцидента видно, как убийцы истерически смеются во время стрельбы. Смех и общее хорошее настроение также могут сохраняться и в период после завершения наступательной паники. Полицейские, арестовавшие Родни Кинга, после его избиения находятся в приподнятом настроении; одна из причин, почему их поведение кажется таким шокирующим, заключается в том, что они не могут удержаться от того, чтобы продемонстрировать свое настроение, передавая шутливые сообщения по рации и отпуская комментарии в больнице, куда Кинг был доставлен с травмами.

Приподнятое настроение зачастую возникает как при совершении насилия, так иногда и после этого. В описаниях Капуто ощущения напряженности, страха и гнева чередуются с чувством высшего счастья. Эти смешанные эмоции плохо поддаются описанию при помощи стандартных формулировок. Многослойный настрой наступательной паники возникает из трансформации напряженности/страха в агрессивное неистовство, в центре которого обычно находится ярость. Если обратиться к истории войн, то в ближнем бою солдаты всегда издавали много шума – смесь из улюлюканья, проклятий, рева или истошного крика [Keegan 1976; Holmes 1985]. Капуто упоминает об этом в каждом из описанных им эпизодов [Caputo 1977]; случаи, не связанные с войнами, будут представлены в разделе главы 9, посвященном бахвальству. В момент победы весь этот шум может перерастать в демонстрацию восторга, иногда – в истерический смех, представляющий собой нечто среднее между самоободрением и рьяным энергичным выражением продвижения вперед. Похоже, что наступательная паника редко бывает тихой, ведь это состояние представляет собой кульминацию шума и насилия. Эта смесь агрессивной энергии, гнева и жизнерадостных громких возгласов зачастую переносится на ситуацию сразу после конфликта. В конечном итоге наступательная паника представляет собой тотальную победу – по меньшей мере локальную, а также на физическом и эмоциональном уровне, поэтому она требует торжества⁷.

Наступательная паника, какие бы эмоции ни входили в ее состав, обладает двумя ключевыми характеристиками. Во-первых, это «горячая» эмоция – ситуация, когда человек чрезвычайно возбужден и распален. Она возникает в порыве, взрывообразно, а для того, чтобы она улеглась, требуется время. Наступательная паника контрастирует с гораздо более необычным типом насилия – хладнокровным или отстраненным насилием, которое совершают такие «специалисты», как снайперы и киллеры (к нему мы обратимся в главах 10 и 11), – а также с нерешительным и опасливым насилием, которое было рассмотрено в главе 2. Во-вторых, наступательная паника ритмична и сильно захватывает. Охваченные ею люди вновь и вновь повторяют свои агрессивные действия: дорожный патруль продолжает бить дубинками нелегальных мигрантов, Родни Кинг получает серию ударов, морпехи Капуто поджигают одну хижину за другой, хотя уже знают, что там ничего нет, а Тай Кобб продолжает пинать свою жертву, лежащую на земле. Эта эмоция накатывает самоподдерживающими волнами. Испытывающий наступательную панику попадает в собственный ритм⁸; Кобб действует в одиночку, хотя на заднем плане он привык задавать ритм действия в бейсбольном матче, и его реакция на повторяющиеся – а следовательно, ритмичные – вопли болельщика представляет собой часть процесса, в который он включается в этот момент.

Чаще всего описанный процесс представляет собой групповую вовлеченность в некую коллективную эмоцию. Солдаты заставляют друг друга издавать ликующие возгласы, ругаться, иногда истерически смеяться, а одновременно они еще и стреляют – как мы уже выяснили, в основном неточно, но эта пальба из оружия – бам! бам! бам! бам! бам! – также является частью ритма, которым они охвачены. Как уже отмечалось, оба убийцы в школе «Колумбайн» истерически смеялись на протяжении всего расстрела, причем похоже, что они еще и держались вместе на протяжении всего это эпизода, хотя более практичным было бы разделиться и взять на прицел разные места, что позволило бы им в результате убить больше людей. Но пока они находились вместе, каждый мог подпитываться настроением другого, и это не позволяло им выйти из своего состояния бешенства и истерического восторга. Разумеется, можно усомниться в том, что они действительно испытывали восторг – к этой эмоции наверняка примешивалось ощущение, что сами они идут на смерть, ведь вскоре оба покончили с собой, а если бы им удалось выжить, то их ждали бы суровые наказания. Но именно в этом и заключается важнейший момент, касающийся эмоций, испытываемых в ситуации наступательной паники. Все компоненты, которые выходят наружу в горячке успешного, не встречающего сопротивления нападения, циклически возвращаются к самим себе. Гнев, освобождение от напряженности/страха, восторг, истерический смех, несусветный шум как отдельная форма агрессии – все это порождает социальную атмосферу, в которой люди снова и снова продолжают делать то, что они делают, хотя это может быть бессмысленным даже в качестве агрессии⁹.

Наступательная паника представляет собой насилие, которое невозможно остановить в тот момент, когда она происходит. Это чрезмерная жестокость, чрезмерное применение силы, намного превышающее то, что было бы необходимо для достижения победы. Те, кто сваливается из точки напряженности в ситуацию наступательной паники, как будто спускаются в туннель и не могут прекратить движение. Они делают гораздо больше выстрелов, чем требуется; они не только убивают, но и уничтожают все, что попадает в их поле зрения; они наносят больше ударов руками и ногами; они нападают на мертвые тела. По меркам той или иной разновидности конфликта – в конце концов, тот же Тай Кобб не убивает свою жертву, – присутствует гораздо больше насилия, чем, на первый взгляд, требует сама насильственная ситуация. Если в насилии участвует группа людей, то, как правило, возникает следующая закономерность: на жертву набрасываются все вместе, поскольку каждый хочет нанести удар или пинок упавшему – в спорте в таком случае употребляется формулировка «навал».

Наступательная паника всегда выглядит как чрезмерная жестокость. Она предстает вопиющей несправедливостью: сильный против слабых, вооруженные против безоружных (или разоруженных), толпа против отдельного человека или крошечной группы. Наступательная паника выглядит очень уродливо, даже если жертва не получила серьезных травм. Слишком оскорбителен именно моральный облик этого события. Когда кого-то действительно убивают или калечат, это становится зверством именно за счет способа, каким это происходит.

Зверства на войне

Наступательная паника является общераспространенной в ходе военных действий. Наиболее очевидный ее пример – повторяющаяся ситуация, когда военные убивают вражеских солдат, которые пытаются сдаться в плен. Особенно хорошо эта тенденция была задокументирована в ходе окопной войны во время Первой мировой. Солдаты всех участвовавших в ней армий, когда добирались до неприятельских блиндажей, владея инициативой, с большой вероятностью стреляли в тех, кто выходил оттуда сдаваться. Немецкий военный и писатель Эрнст Юнгер видел в этом некий эмоциональный импульс: «Человек не может вновь изменить свои чувства во время последнего рывка, когда его глаза застилает пелена крови. Он хочет не брать пленных, а убивать» [Holmes 1985: 381]. Далее Холмс делает общий вывод: «В ходе любой войны для любого солдата, который сражается до тех пор, пока противник не окажется в пределах досягаемости его легкого стрелкового оружия, шансы на получение пощады, возможно, составляют не более чем 50/50» [Holmes 1985: 382, также 381–388; Keegan 1976: 48–51, 277–278, 322]. Данная закономерность также была масштабно задокументирована во время Второй мировой войны для американских, британских, немецких, русских, японских, китайских и других армий – как при нападении, так и в качестве жертв.

В некоторых случаях в убийствах сдающихся в плен присутствовала доля преднамеренности: мотивом для убийства в таких ситуациях выступало нежелание солдат брать на себя практические тяготы по доставке пленных в тыловые районы и снабжению их необходимыми припасами. В других случаях такие убийства были связаны с подозрениями, что сдавшиеся могут вновь внезапно и вероломно взяться за оружие. Иногда горячие эмоции были вызваны местью за предыдущие потери. Однако значительная часть подобных убийств представляет собой результат ситуационного импульса как такового. Об этом можно судить по тем известным случаям, когда сдавшиеся в плен, благополучно миновав опасный момент быть убитыми, получают со стороны противника товарищеское отношение, которое фактически в целом оказывается лучше, чем то отношение, которое в дальнейшем ждет их со стороны тыловых частей [Holmes 1985: 382]. Кроме того, бывают случаи, когда солдаты впадают в мгновенную неконтролируемую ярость. С. Л. Э. Маршалл приводит пример из действий армии США в Нормандии в июне 1944 года, когда американский батальон в течение трех дней находился под сильным немецким огнем, не мог эвакуировать своих раненых и убитых и страдал от нехватки воды. Взвод под командованием лейтенанта Миллсэпса попал под пулеметный огонь противника и в панике спасался бегством, пока командиры в конечном итоге не заставили солдат вернуться в строй, применив физическую силу:

Наконец они бросились на врага, приблизившись на расстояние рукопашной схватки. Началась бойня с использованием гранат, штыков и пуль. Некоторые солдаты разведгруппы были убиты, другие ранены. Но теперь все действовали, будто не замечая опасности. Начавшуюся бойню было уже не остановить. Миллсэпс пытался вернуть ситуацию под контроль, но его люди не обращали на него внимания. Перебив всех немцев, находившихся в поле зрения, они побежали в амбары домов французских фермеров, где убивали свиней, коров и овец. Эта оргия закончилась лишь со смертью последнего животного [Marshall 1947: 183].

Описанные Маршаллом солдаты подвергались огромному давлению, в том числе со стороны собственных командиров. В совершенно буквальном смысле они начали с панического отступления, которое спустя час обернулось наступательной паникой. А в конце солдаты были настолько заряжены эмоциями, что не могли остановиться и даже уничтожали скот – совсем как лейтенант Капуто в бою во Вьетнаме, искавший противника, чтобы совершить новые убийства. Превращение наступательной паники в убийство животных хоть и выглядит курьезно, но тоже имеет определенные параллели¹⁰. По утверждению одного из наблюдателей массовых столкновений, которые в 1953 году происходили в Кано на севере Нигерии между представителями народов ибо и хауса, их участники «калечили и кастрировали друг друга, а также сжигали тела. Периодически участников побоищ удавалось разнимать полиции. Во время этих промежутков было несколько случаев, когда вооруженные представители ибо танцевали, выстроившись в виде „крокодила“, а в других эпизодах зарубали своими секирами оказавшихся поблизости лошадей, ослов и коз» [Horowitz 2001: 116].

Аналогичные паттерны обнаруживаются и в войнах древности. В конце решающей битвы при Тапсе (на территории современного Туниса) в 46 году до н. э., когда армия Юлия Цезаря разгромила войска его соперника в гражданской войне за контроль над Римом, побежденные легионы попытались сдаться. В соответствии с военной политикой тех времен эти легионы должны были пополнить силы Цезаря, поэтому рациональным решением для него было бы принять их капитуляцию. Однако «озлобленных и разъяренных ветеранов… нельзя было склонить к пощаде врагу… Солдаты Сципиона, хотя и взывали к Цезарю о помиловании, были все до одного перебиты у него самого на глазах, сколько он ни просил собственных солдат дать им пощаду» [Цезарь 2020: 514–515]. Одержавшее победу войско Цезаря на протяжении трех месяцев совершало различные маневры на полупустынной территории и все это время довольствовалось лишь стычками с противником, пытаясь спровоцировать его на полномасштабное сражение. Когда же эта долгожданная решающая битва наконец состоялась, солдаты Цезаря были настолько воодушевлены своей победой, что «даже и в своем войске они ранили или убили нескольких видных лиц, которых они называли виновниками», и защитить был неспособен даже сам Цезарь.

Одним из распространенных в войнах Античности и Средневековья сценариев были массовые убийства жителей в конце осады крепостей. Иногда это была целенаправленная мера, призванная запугать жителей других городов, чтобы они сдавались без осады. В средневековой Европе существовала такая традиция: после того как в стене осажденной крепости появлялась брешь, осаждающая армия останавливалась и призывала гарнизон сдаться; если противник отказывался это сделать, его убивали «без пощады», когда сражение заканчивалось [Holmes 1985: 388; Wagner-Paciﬁ 2005]. Но как только такая резня начиналась, добиться того, чтобы ее жертвами становились только солдаты противника, было непросто. В 1649 году парламентская армия Кромвеля, атаковав Дроэду в Ирландии – оплот католических роялистов, – уничтожила не только защитников города, но и основную часть его мирного населения – всего четыре тысячи человек. Когда войска Александра Македонского в 337 году до н. э. захватили греческий город Фивы, его защитники, отступая в панике после битвы у крепостных стен, не смогли закрыть за собой ворота. Среди фиванцев присутствовала собственная «партия мира», рассчитывавшая задобрить македонцев, однако одержавшая победу армия не вдавалась в различия, уничтожая и солдат, и мирных жителей – многих из них преследовали в окрестностях города, когда те пытались бежать [Keegan 1987: 73].

В Новое время наиболее печально известный образец этого паттерна имел место в Нанкине в декабре 1937 года [Chang 1997]. После того как в июле 1937 года началась японско-китайская война, японские войска стремительно продвигались сквозь Китай в южном направлении, пока наконец не встретили сильное сопротивление в сражении под Шанхаем, продолжавшемся с августа по ноябрь. В итоге японцы выиграли эту битву и смогли взять китайскую столицу Нанкин, преследуя по пятам дезорганизованные китайские войска на протяжении 150 миль вверх по реке Янцзы. В Нанкин японцы вошли 13 декабря. С их точки зрения, это была решающая победа, которая давала им контроль над Китаем, что и объясняло ликующее настроение японцев. Однако в городе находилось 90 тысяч сдавшихся в плен китайских солдат, а на окрестных территориях – еще 200 тысяч, которые в беспорядке отступили после поражения под Шанхаем. Японские силы в Нанкине насчитывали всего 50 тысяч человек, но были хорошо вооружены, организованы и обладали подавляющим эмоциональным преимуществом, в отличие от гораздо более многочисленного, но дезорганизованного и деморализованного противника. Командующий японскими войсками генерал, обеспокоенный как логистическими, так и практическими трудностями охраны пленных, которые превосходили его силы в соотношении от 2:1 до 6:1, отдал приказ убивать всех захваченных китайцев. Как только убийства начались, остановить их было невозможно. Исходя из того обстоятельства, что многие китайские солдаты побросали оружие и форму и прятались среди гражданского населения, японцы начали убивать всех мужчин боеспособного возраста.

Эскалация происходившего быстро выходила из-под контроля японских командиров. В итоге было убито около 300 тысяч человек – примерно половина жителей Нанкина, которые не покинули город. С практической точки зрения убить так много людей, а заодно и избавиться от их тел непросто. Поначалу некоторые японские солдаты не желали участвовать в резне, если жертвы не сопротивлялись, однако их подстрекали к этому унтер-офицеры, которые в целом и оказались самыми увлеченными участниками резни; кроме того, на тех, кто не хотел убивать, оказывали давление их товарищи, присоединившиеся к командирам. В конечном итоге, судя по всему, духом разрушения были охвачены многие, если не большинство японских солдат¹¹. Сначала командиры пытались проводить казни в традиционном японском стиле – при помощи мечей, но это оказалось слишком неэффективно, поэтому в дальнейшем жертв стали расстреливать на краю братских могил или на берегах реки, а также японцы упражнялись в применении штыков на живых мишенях. Поскольку бойня растянулась на много дней, японские солдаты решили придать своей задаче характер развлечения – убийства превратились в игру. Молодые офицеры начали соревноваться в том, кто убьет больше людей, а также в пытках, придании телам убитых китайцев гротескных поз, уродовании тел и коллекционировании отрубленных органов.

После того как был отдан приказ убивать пленных, японские командиры больше не могли контролировать своих солдат. Какая-либо непосредственная военная угроза, которая могла бы отвлечь их от убийств и заставить вернуться к служебным обязанностям, отсутствовала. Японцы оказались в той ситуационной зоне, которую социологи, исследующие коллективное поведение, называют «моральными каникулами» (moral holiday), подобно участникам массовых беспорядков, предающихся неистовому мародерству, когда действие моральных ограничений приостанавливаются и никто никого не удерживает от нарушения нормальных цивилизованных практик¹². Как только китайское население Нанкина превратилось примерно в однородную мишень для убийства, отпали и любые менее значительные табу. Японцы начали насиловать сначала молодых китаянок, а затем и пожилых. Исторически в большинстве армий спорадические изнасилования были обычным делом среди солдат, одерживающих победу, – так продолжалось вплоть до самого недавнего времени, пока в ХX веке в некоторых армиях не стали вводиться более строгие меры организационного контроля. Кроме того, такие действия соответствовали официальной японской политике: женщин из покоренных народов заставляли заниматься проституцией либо превращали в секс-рабынь. Однако в Нанкине изнасилования выходили за рамки этих более или менее институционализированных практик, в целом предполагающих, что сексуально привлекательных женщин оставляют в живых. Вместо этого изнасилования встраивались в общий настрой убийств и даже перенимали его атмосферу нанесения увечий, пыток и гротескных смертоносных игрищ. На снимках, представленных в работе Айрис Чан [Chang 1997], изображены убитые китайские женщины, связанные в порнографических позах, или со штыком, воткнутым во влагалище. Все это напоминает другие фотографии, на которых запечатлены отрубленные головы китайских солдат, например, с сигаретами во рту: эти сардонические сопоставления демонстрируют атмосферу насильственного надругательства.

К убийствам и изнасилованиям добавилось мародерство, которое также представляет собой нормальную практику (как минимум в незначительных масштабах) в любых войнах [Holmes 1985: 353–355]. В Нанкине мародерство стало неконтролируемым, превратившись в повальное уничтожение имущества в атмосфере преднамеренного вандализма. В конечном итоге большая часть города была сожжена. Как и в случае с убийствами и изнасилованиями, грабежи и разрушения поначалу, возможно, имели определенную составляющую практической корыстной заинтересованности, однако они в такой степени вышли из-под контроля, что перестали нести прикладную ценность даже для эгоистичных целей японской армии, которая своими руками уничтожала сами трофеи своей победы. Прорвавшись сквозь мембрану нормальной социальной жизни – более того, нормальной солдатской жизни, – «моральные каникулы» превратились в гротескный карнавал, праздник разрушения. В рассматриваемом случае эта атмосфера продержалась необычайно долго: наибольшей интенсивности насилие достигало в первую неделю Нанкинской резни, с 13 по 19 декабря, а окончательно стало сходить на нет в начале января 1938 года, через три недели после ее начала.

Массовые изнасилования в Нанкине были чрезвычайно эмоциональным процессом, однако они не представляли собой неконтролируемое неистовство – точнее, неистовство никогда не бывает асоциальным состоянием, в котором забывается все, кроме внутренних устремлений того, кто им охвачен. Японские солдаты не превращались в берсерков, бросавшихся во все стороны, они не стреляли друг в друга и в целом соблюдали свою внутреннюю иерархию, хотя и не оказывали должного почтения тем старшим по званию командирам, которые не присоединялись к их оргии разрушения. В целом японцы соблюдали границы «международной зоны» – той части колониального Нанкина, где жили европейцы и где находили убежище некоторые китайцы. Японские солдаты несколько раз проникали на эту территорию в поисках женщин для изнасилования, но порой им давали отпор протестующие против таких действий штатские лица из европейцев. Особых успехов в усмирении японских солдат и спасении китайцев добился один находившийся в Нанкине официальный представитель Германии, носивший нацистские регалии¹³. Эти исключения демонстрируют, что у «моральных каникул» японских солдат имелись собственные имплицитные границы – они предавались неистовству разрушения, однако оно имело целенаправленный и четко очерченный характер. Данная закономерность тоже имеет общий характер. Наступательная паника и схожие образцы атмосферы атакующего неконтролируемого насилия напоминают сваливание в туннель – однако у этого туннеля имеется некое место в социальном пространстве, начало и конец во времени, а также стены, которые определяют его территорию в качестве пространства «моральных каникул»¹⁴.

Необходимое разъяснение: множественность причин чрезмерной жестокости

Не все зверства представляют собой результат наступательной паники. Если рассматривать последнюю как фактор № 1, то имеются еще три причины: 2) намеренные приказы высшего военного или политического руководства о массовом уничтожении людей (например, из соображений расовой/этнической, религиозной или идеологической неприязни либо для избавления от военнопленных), 3) проведение политики «выжженной земли», направленной на то, чтобы лишить противника ресурсов, либо хищническая эксплуатация территории армией, в ходе которой уничтожаются средства к существованию мирных жителей (как правило, в таких случаях также осуществляется то или иное прямое насилие в отношении гражданского населения, которое лишается пищи и крова), и 4) показательные казни или террористические меры возмездия в попытке задавить сопротивление.

В качестве примеров группы (2) можно привести массовые убийства в ходе европейских религиозных войн XVI и XVII веков [Cameron 1991: 372–385], убийства евреев, коммунистов и других жертв нацистской идеологии на восточном фронте во время Второй мировой войны [Bartov 1991; Fein 1979], массовые убийства представителей народа тутси и умеренных представителей народа хуту в Руанде в 1994 году [Human Rights Watch 1999]. К примерам группы (3) можно отнести значительную массу войн до Нового времени, а также войны, нацеленные на колониальную экспансию, британскую тактику борьбы с партизанами во время англо-бурской войны и все те же действия вермахта во время вторжения в Советский Союз [Keeley 1996; Манн 2022; Bartov 1991]. Примеры группы (4) – акции возмездия против партизан на территориях, захваченных нацистскими войсками, когда уничтожалось население целых деревень [Bartov 1991; Browning 1992; Бивор 2019]), а также практики обеих сторон Гражданской войны в Испании [Beevor 1999].

Признание этой множественности причинно-следственных траекторий означает, что не все зверства можно объяснить одинаково. Линия рассуждения в данном случае должна направляться от предшествующих условий и процессов к результату, а не наоборот – от результата – при допущении, что к нему ведет только один путь. В случае наступательной паники этот путь представляет собой стремительный эмоциональный поток в ходе дискретного локального эпизода, начинающийся с напряженности самого поединка, которая трансформируется во внезапный порыв неистового масштабного уничтожения в атмосфере истерической вовлеченности. Все это напоминает измененное состояние сознания, из которого лица, осуществляющие насилие, зачастую выходят в конце своих действий, словно возвращаясь к самим себе, побывав в чужой личности. Три другие траектории, напротив, имеют гораздо менее локальный и ситуационный характер, они в большей степени встроены в регулярные институты и макроиерархии. Данные разновидности чрезмерного насилия становятся результатом обдуманных решений, принимаемых заблаговременно и передаваемых по цепочкам командования или в рамках масштабных групп. Их эмоциональная составляющая является более ровной и бездушной; сознание людей, совершающих эти зверства, более насыщено обосновывающими их идеологиями или рационализациями, в нем в меньшей степени присутствует ощущение эпизодического разрыва с нормальным положением вещей, характерным для наступательной паники. Все перечисленные разновидности представляют собой идеальные типы, которые в отдельных случаях могут пересекаться. Например, во время Нанкинской резни инициирующим событием стал приказ японского командующего убивать китайских пленных из практических соображений – сложности с охраной слишком большого количества солдат противника. Это, в свою очередь, спровоцировало «моральные каникулы», эмоционально подпитываемые напряженностью, которую во время предшествующей военной кампании испытывали японские солдаты, теперь столкнувшиеся с тотальным крахом сопротивления противника. Неистовство разрушений вышло за рамки любой рациональной политики выжженной земли или показательного террора, поэтому лучше всего рассматривать Нанкинскую резню как необычайно длительную наступательную панику.

После поражения Японии во Второй мировой войне в ходе Токийского процесса по военным преступлениям бывший главнокомандующий японскими войсками в центральном Китае был признан виновным в Нанкинской резне вместе с премьер-министром страны, оба они были приговорены к смертной казни. Однако генерал, фактически отдавший приказ об убийстве всех заключенных, и штабной офицер, который его сформулировал, к ответственности не были привлечены [Chang 1997: 40, 172–176]. Что касается резни в Май Лай во Вьетнаме, то после того, как информация о ней получила огласку, генерал, командовавший дивизией, солдаты которой совершили это злодеяние, был понижен в звании и получил взыскание за то, что не расследовал его должным образом. Командир бригады, а также командир роты капитан Медина, лейтенант Колли и еще два десятка других офицеров и представителей младшего командного состава предстали перед судом, однако виновным был признан только Колли [Anderson 1998; Bilton, Sim 1992]. Типичная юридическая и политическая реакция на военные злодеяния, как правило, сконцентрирована на высших представителях военного командования или представителях государственной власти; предполагается, что ключевой причинный фактор располагается в цепочке командования – идет ли речь об отдаче прямых приказов, формировании атмосферы, стимулирующей насилие или попустительствующей ему, отсутствии надлежащего контроля или покрытии преступлений. Однако при этом упускается из виду эмоциональная динамика локальной ситуации, как будто лица, совершавшие насилие – а практически все они являются боевыми военнослужащими в низких званиях, – выступают попросту пассивными проводниками приказов сверху. Это не означает, что организационное пособничество описанного выше рода не может иметь место, однако оно не является достаточным объяснением происходящего. Катализатором Нанкинской резни послужил приказ японского генерала убить всех военнопленных, но при этом присутствовали и условия для наступательной паники. То же самое можно утверждать и о капитане Медине, под общим командованием которого находился взвод лейтенанта Колли, – именно Медина ночью перед резней в Сонгми выступил перед своими солдатами с зажигательной речью. Тем не менее резню устроил только один взвод (примерно 25–30 человек) из трех участвовавших в штурме – взвод, который первым вошел в деревню, пока остальные оставались в резерве или выполняли задачи по соседству. Принципиальным элементом была локальная эмоциональная цепная реакция – непременное условие совершения зверств¹⁵.

Точно так же обстоит дело и с объяснениями, в которых делается акцент на иных устойчивых качествах лиц, совершающих насилие. Например, Томас Шефф [Scheff 2006: 161–182] утверждает, что в резне в Сонгми главным объясняющим фактором был гипермаскулинный характер личности самого лейтенанта Келли – человека, который на протяжении учебы в школе и трудовой карьеры постоянно терпел неудачи, включая презрительное отношение к нему в армии со стороны вышестоящего командира. Если исходить из гипотезы Шеффа об оставленном без ответа позоре, превратившемся в ярость, то Келли был эмоционально холодным человеком без социальных связей, чья подавленная ярость нашла выход в виде убийственного срыва, когда Келли приказал солдатам убивать беззащитных мирных жителей, многих из которых он лишил жизни самостоятельно. Следует отметить, что в ходе предыдущих патрульных операций взвод Келли (как и многие другие американские подразделения) также совершал серьезное насилие по отношению к мирным жителям, но никогда не устраивал организованной резни. Но во время бойни в Сонгми локальная ситуация нарастания напряженности и внезапное разочарование, связанное с тем, что в деревне не оказалось солдат Вьетконга, выступили в качестве того временно́го сценария, который объединяет этот инцидент с большинством других подобных событий.

То же самое касается и объяснений военных зверств, в которых делается акцент на презрении к чужой культуре, предрассудках или расизме, направленных против недружественного населения. Подобные настроения широко распространены, а в условиях поляризации, возникающих во время военных действий, они интенсифицируются – однако массовые убийства совершаются лишь при особых сценариях. Такие авторы, как Айрис Чанг [Chang 1997] и Омер Бартов [Bartov 1991], связывают зверства в основном с идеологией тех, кто их совершает. Однако наступательная паника возникает в самых разных ситуациях, во многих из которых отсутствует какая-либо устойчивая идеология, а сама по себе идеология без ситуационных условий не провоцирует наступательной паники. При этом динамика наступательной паники может сочетаться с другими причинными механизмами, в рамках которых может происходить расширение масштабов зверств как по времени, так и по разнообразию совершаемого насилия¹⁶. Если исключить дополнительные условия, то наступательная паника может быть относительно короткой и иметь ограниченный характер: например, солдаты могут убивать врагов, но не калечить их; женщин могут насиловать, но не убивать после этого; подозреваемого в преступлении могут жестоко избить, но может обойтись и без этого. Данные различия могут показаться не слишком актуальными для публичной эмоциональной реакции на какое-либо конкретное зверство, которая и так достаточно негативна, однако имеют большое значение в части нанесенного ущерба.

Асимметричная вовлеченность при наступательной панике и жертвы, охваченные параличом

Детальный анализ Нанкинской резни позволяет глубже понять еще одну особенность механизма подобных массовых убийств. Численность китайских войск в ходе этого инцидента значительно превосходила японцев, но почему китайцы не дали отпор, как только стало ясно, что начинается бойня? Правда, китайцы в основном были безоружными, однако они могли оказать хотя бы какое-то сопротивление и по меньшей мере умирать в бою, а то и, быть может, взять верх над небольшими группами японцев. В действительности японские солдаты сами быстро прониклись презрением к китайцам за то, что те пассивно шли на смерть, и это отношение к противнику укрепляло ощущение расчеловечивания противника, что облегчало японцам совершение убийств.

Наступательная паника возникает в атмосфере тотального доминирования одной из сторон. Изначально ее появление связано с причинами военного характера: одна из сторон успешно идет вперед в атаку, тогда как другая рассыпается и оказывается неспособной к сопротивлению. Эмоциональный туннель – атмосфера, в которой происходит бойня, – открывается в результате осознания этой ситуации, которое является не столько рациональным и когнитивным, сколько эмоциональным и коллективным в максимально широком смысле. Этот эмоциональный настрой имеет интеракционный характер – его разделяют обе стороны. Доминирование оказывается не только физическим – в еще большей степени это эмоциональный феномен: сторона, одерживающая победу, ощущает воодушевление и заряженность энергией, а проигрывающая сторона – отчаяние, беспомощность, испуг и подавленность. Эти эмоции циркулируют и усиливают друг друга: в паре цепочек обратной связи в пределах каждого воинского подразделения победители «накручивают» друг друга до разрушительного бешенства, а проигравшие деморализуют друг друга; наконец, в третьей цепочке, соединяющей первые две, победители подпитываются деморализацией проигравших, а проигравшие подвергаются дальнейшим эмоциональным ударам со стороны тех, кто владеет инициативой. Так выглядит процесс асимметричного вовлечения: победитель включается в собственный ритм атаки – в том числе и потому, что его действия усиливаются за счет действий проигравших. В насильственных ситуациях с гораздо более низкой интенсивностью этот механизм можно обнаружить в процессах микровзаимодействий в моменты спортивных побед и поражений, а также в доминировании, присутствующем в искусных аспектах взаимодействия в повседневной жизни [Collins 2004: 121–125]. Презрительные выпады и жестокие шутки победителей подкрепляются подобострастным отчаянием и тупой пассивностью их жертв. Наступательная паника одной стороны подпитывается паническим параличом другой. Примерно так ребенок-живодер приходит все в большую ярость от того, как съеживается от страха кошка, которую он мучает.

Этот паралич побежденных масштабно задокументирован в источниках. Например, в битве при Гранике (334 год до н. э.) македонцы посреди всеобщего панического отступления персидской армии загнали в ловушку наемников-пехотинцев противника. Приведем отрывок из античного историка Арриана, который цитирует Джон Киган: «Они стояли на месте как вкопанные не потому, что были преисполнены серьезной решимости, а из‑за внезапно наступившей катастрофы». Далее Киган переходит к общему выводу: «Этот феномен вновь и вновь наблюдается на полях сражений: перед лицом неожиданного натиска хищного противника солдат охватывает паралич, как у кролика перед удавом. Спустя непродолжительное время персы были окружены и изрублены на том же самом месте» [Keegan 1987: 80–81]. Спустя более двух тысячелетий эта же схема (паттерн) проявилась в ситуации, когда в 1944 году югославские партизаны убивали безоружных пленных немцев: «Как и большинство пленников, немцы были как будто парализованы, не защищались и не пытались спастись бегством» [Keegan 1993: 54].

Некий элемент пассивности присутствует практически во всех разновидностях чрезмерного насилия. Например, часто задавался вопрос о том, почему евреи не сопротивлялись Холокосту, почему они хотя бы не приняли последний бой вместо того, чтобы позволить машинально вести себя в газовые камеры. Именно такую картину мы наблюдаем и в случае с побежденными китайцами в Нанкине, а если обратиться к более поздним событиям наподобие массовых беспорядков на этнической почве с человеческими жертвами в Индии и многих других местах, то вновь обнаружится, что жертвы почти полностью пассивны и охвачены эмоциональным параличом, который исключает возможность серьезного сопротивления. В этот момент жертвы не дают отпор – хотя они могли бы это сделать в какой-то предшествующий момент, в какой-то иной ситуации взаимодействия, – поскольку они оказались в ловушке коллективной эмоциональной атмосферы¹⁷. В командных видах спорта используется такая метафора: когда одна команда захватывает темп, другая его теряет. Именно так в общем виде и выглядит ситуация в случае зверств и насильственного доминирования – победитель навязывает темп проигравшему. В рассмотренных нами случаях конфликт представлен в куда более экстремальных формах, однако и здесь присутствует аналогичный механизм асимметричного вовлечения в общее эмоциональное определение ситуации. Но при совершении чрезмерного насилия это уже не атмосфера спортивной победы или поражения – перед нами оказываются ликующие убийцы, которые подпитываются безнадежной пассивностью тех, кого они убивают, и жертвы, охваченные беспомощным шоком и подавленностью от эмоционального доминирования тех, кто лишает их жизни. Такое поведение жертв кажется иррациональным и противоречащим любым их интересам. Тем не менее именно так выглядит типовая ситуация, характерная практически для всех масштабных зверств. Используемая в социальных науках формулировка «обвинение жертвы» (blaming the victim) не помогает понять происходящее. Дело не просто в том, что жертва, действуя рационально, могла бы вести себя иначе и тем самым значительно усложнить задачу нападавшему. Природа конфликта не подразумевает принятие независимых рациональных решений, представляющих собой вербальные последовательности, которые отчетливо формулируются в рассудке жертв. Такие решения люди могут принимать до того, как начинается актуальный контакт, но как только они попадают в тиски конфронтации, они оказываются захваченными общим эмоциональным полем. Заражение эмоциями происходит не только среди людей, находящихся на одной стороне конфликта, но и между двумя противостоящими друг другу сторонами. Именно форма этого эмоционального заражения в первую очередь определяет, будет ли одна из сторон бороться и насколько интенсивно, закончится ли противостояние вничью и кто в нем победит. В крайних случаях это эмоциональное поле превращается в ментальное и физическое доминирование одной из сторон, которое и порождает зверства. Горячий порыв и чрезмерная жестокость победителей выступают составляющими частями той же самой атмосферы взаимодействия, что и ошеломленная пассивность жертв – победитель и жертва неотъемлемы друг от друга. Все это невозможно объяснить индивидуальными характеристиками людей как таковых – здесь требуется отдельная теория насильственного взаимодействия.

Однако на этом этапе мы все еще собираем свидетельства, подтверждающие наличие некой общей модели. Более глубокое объяснение появится в последующих главах, по мере погружения в механизмы микровзаимодействий.

Наступательная паника и дисбаланс потерь в пользу одной из сторон в решающих сражениях

Подобные зверства с нарастающей в течение длительного времени динамикой поистине ужасают. Однако тот или иной масштаб кровавых бесчинств довольно часто случается в ходе военных действий, поскольку решающие военные победы, как правило, достигались в те моменты, когда складывались условия, в конечном итоге приводившие к наступательной панике.

Хорошим примером такого рода выступает битва при Азенкуре, состоявшаяся в 1415 году, когда английская армия численностью 6–7 тысяч человек (ее основу составляли лучники) разгромила французское войско численностью около 25 тысяч человек, состоявшее преимущественно из тяжеловооруженных рыцарей, одна часть которых вступила в бой верхом, а другая спешилась. С французской стороны погибло около шести тысяч человек, а у англичан потери составили несколько сотен раненых и небольшое количество убитых [Keegan 1976: 82–114]. Как это стало возможным? Каким образом меньшая по размеру армия смогла победить численно превосходящего противника и отделаться потерями, которые в соотносительных показателях были гораздо меньше? Секрет численности армий в эпоху, когда сражения были контактными, заключался в том, что большое количество солдат имело значение лишь в том случае, если их действительно можно было подвести вплотную к противнику, чтобы нанести ему удар. Англичане выбрали позицию на лугу шириной в несколько сотен ярдов, расположенном между двумя лесами. Когда французы, располагая гораздо более крупными силами, пошли в атаку на эту воронку, их передовая линия по численности была, возможно, примерно такой же, как и передовая линия англичан, хотя позади толпилась гораздо более многочисленная группа. Во время первой французской атаки закованные в броню конные рыцари почти прорвали передовую английскую линию – остановить наступление удалось лишь благодаря тому, что лошади французов натолкнулись на ряд заостренных кольев, которые англичане вбили в землю для защиты своих позиций. Как указывает Киган,

это нападение на мгновение устрашило англичан. Но тяжело вооруженные французские всадники, которые были вдвое выше англичан от земли и перемещались со скоростью 10–15 миль в час на боевых лошадях со стальными подковами и гротескными попонами, остановились всего в нескольких футах от противника. А когда они ускакали, английские лучники со всем своим яростным гневом, пришедшим вместе с избавлением от внезапной опасности, натянули свои луки и стали метко стрелять вслед французам – многие их лошади были поражены стрелами, а другие обезумели во время беспорядочного бегства [Keegan 1976: 96].

Лошади были не настолько хорошо покрыты броней, как французские всадники, почти полностью защищенные стальными доспехами, были более уязвимы для английских стрел, а также больше подвержены панике. Как отмечает Киган [Keegan 1976: 93], звук стрел, лязгающих по доспехам, должно быть, создавал жуткую какофонию, которая оказывала в основном психологическое, а не физическое воздействие; эту напряженную атмосферу усиливали вопли раненых лошадей. Когда французские конники на мгновение отпрянули, они врезались в надвигавшихся сзади собственных товарищей, создав огромный затор. Солдаты в тяжелых доспехах валились на землю и не могли подняться под грузом брони весом 60–70 фунтов [27–32 килограмма], а также из‑за того, что спотыкающиеся воины падали друг на друга. Раненые лошади метались по полю боя, топча солдат и усугубляя давку.

В этот момент англичане бросились вперед. Именно так буквально выглядит наступательная паника, ведь всего несколькими минутами ранее английские лучники прятались за заостренными кольями, когда на них надвигалась французская кавалерия. Сначала англичане испытали ужас от внушительных французских рыцарей, наступавших в яростном порыве, но уже в следующий момент увидели, что их противники беспомощно запутались и лежат на земле. Тогда лучники ринулись вперед, чтобы застигнуть французов, пока те не могут подняться, и стали пронзать их кинжалами сквозь щели в доспехах, рубить и забивать до смерти топорами и киянками, которые использовались для вбивания тех самых кольев. Резервные шеренги французских войск, которые подошли, чтобы присоединиться к потасовке, втянулись в эту свалку, и те, кто смог из нее выбраться, отступили на безопасное расстояние, где обескураженно простояли несколько часов, не возобновляя сражения.

Когда мы начинаем анализировать разницу в потерях победителей и побежденных в решающих сражениях, возникает желание связать эти цифры с преувеличениями пропагандистского характера. Однако этот паттерн имеет вполне всеобщий характер и признается реалистичными современными историками, которые прилагают огромные усилия для оценки численности армий, исходя из их логистических нужд. Неравномерность потерь объясняется сочетанием двух закономерностей. Во-первых, в большинстве сражений потери относительно невелики – вследствие того обстоятельства, что солдаты находятся в состоянии сильной напряженности/страха, из‑за чего они не могут нанести большой урон противнику. В эпоху до появления полевой артиллерии в типичных сражениях, в которых одна из сторон не совершала решающий прорыв, потери обычно составляли около 5% бойцов¹⁸. Во-вторых, подавляющее большинство потерь в решающих сражениях происходило на заключительном этапе, когда одна из армий рассыпалась и беспорядочно отступала, а другая набрасывалась на нее – в итоге проигравшие оказывались беспомощными жертвами наступательной паники. Например, в битве при Азенкуре соотношение потерь французов и англичан составило более, чем 20:1, причем французы понесли практически все свои потери в давке или столпотворении. Примечательно и то, что даже тогда уцелевшие французы по-прежнему значительно превосходили англичан в численности, но были деморализованы и не смогли предпринять контратаку. Этот пример демонстрирует, что атмосфера победы и поражения в битве – это не просто вопрос количества войск, а субъективное восприятие, основанное на эмоциях. Если обычный уровень потерь составлял порядка 5%, то потерять за короткий промежуток времени шесть тысяч человек из 25 тысяч бойцов, то есть примерно 25% армии, было чудовищным потрясением. Такие потери переживаются как катастрофа, которая повергает в оцепенение – так или иначе буквально парализует – тех, кто остался в живых.

Можно привести множество других подобных примеров. Самое страшное поражение армии Древнего Рима произошло при Каннах в 216 году до н. э., когда маневры карфагенского войска под командованием Ганнибала привели к тому, что римляне были окружены, дезорганизованы и деморализованы – в итоге состоялось побоище, в котором примерно 50–70 тысяч из 75 тысяч римлян были убиты. Поскольку карфагеняне потеряли 4,5 тысячи из 36 тысяч солдат (в основном в самом начале сражения), очевидно, что практически все потери пришлись на ту стадию битвы, когда побежденные не оказывали сопротивления [Keegan 1993: 271]. Именно сражение при Каннах Ардан дю Пик [du Picq 1921: 19–29] взял за основу для формулировки своего принципа, согласно которому большинство потерь происходит, когда одна сторона сломлена и уступает другой стороне преимущество в моральном духе.

Все решающие победы Александра Македонского над персами происходили по одному и тому же сценарию: огромные массы персов (40 тысяч в битве при Гранике против 45 тысяч греков при превосходстве в кавалерии – 20 тысяч персов против пяти тысяч греков; около 160 тысяч персов при Иссе против 40 тысяч греков; 150 тысяч, а то и больше персов при Гавгамелах против 50 тысяч греков) стояли в оборонительном порядке против относительно меньших и более компактных подразделений македонской армии. Персы вытягивались в длинные шеренги, которые были слишком широкими, чтобы все солдаты могли вступить в бой с противником, а кроме того, персам мешала еще и статичная оборона, которая не позволяла им развернуться, чтобы атаковать греков с тыла. В каждом из перечисленных сражений наиболее агрессивные подразделения армии Александра – его личная кавалерия, которая атаковала клином во главе с самим царем, – выбирали уязвимое место, располагавшееся, как правило, рядом с командным пунктом персов. Здесь, несмотря на общий перевес в численности в пользу защищающейся стороны, непосредственное соотношение сил было равным, и преимущество переходило к атакующим. Киган [Keegan 1987: 78–79] приходит к заключению, что военные победы македонцев были наполовину обусловлены использованием определенной техники психологической войны, указывая, что персы занимали оборонительные позиции, поскольку боялись противника.

Александр делал все возможное, чтобы усилить этот страх, поощряя агрессивное маневрирование своей армии и держа противника в напряженном ожидании атаки. Вполне возможно, он выискивал момент, когда персидская линия обороны дрогнет – у лошадей ведь тоже есть эмоции, которые можно было заметить по их дрожи, – и начинал атаку в нужное время и в нужном месте¹⁹. В каждом из трех крупнейших сражений Александра с персами – при Гранике у границы персидской державы в Малой Азии, при Иссе, где персы пытались не пустить греков в пределы Плодородного полумесяца, и при Гавгамелах, где Дарию предстояло защищать свою столицу в Вавилоне, – греки прорывали строй персов, заставляя их командующего бежать и вызывая беспорядочное паническое отступление всего неприятельского войска. Соотношение потерь в каждом случае было чрезвычайно неравномерным: при Гранике полегло около 50% персов, а в двух других сражениях их потери, возможно, были еще больше; среди македонцев самые значительные потери составили 130 человек – меньше 1% их армии [Keegan 1987: 25–27, 79–87].

Ключевой особенностью этих сражений был их решающий характер. Но поскольку этот момент становится ясным лишь постфактум, необходимо рассмотреть, в чем состоит разница в процессах, которые приводят к решающим либо безрезультатным сражениям. Эту разницу прекрасно осознавал Юлий Цезарь, и его долгосрочная стратегия во время гражданских войн была направлена на то, чтобы организовать решающую битву. Но для начала необходимо выяснить, что такое безрезультатное сражение. Схватки между пехотными фалангами, как правило, представляли собой соревнование в толкотне с относительно небольшими потерями, если только одна из сторон не распадалась на части. Именно поэтому многие сражения эпохи греческих городов-государств были безрезультатными – и небольшие полисы, которые редко захватывали новые территории, этот момент, вероятно, устраивал. Еще одной разновидностью безрезультатных сражений были стычки между конницей или легковооруженными, стремительно передвигающимися подразделениями, либо между таким типом войск и более громоздкими тяжеловооруженными фалангами. Если быстро перемещающиеся части не добивались дезорганизации пехоты противника или не заставали ее врасплох на марше, результат обычно сводился к тому, что всадники или другие участники стычки отступали без особого ущерба для обеих сторон. Когда в 46 году до н. э. Цезарь пытался организовать полномасштабное сражение в Северной Африке, нумидийские всадники и легковооруженные воины-скороходы часто преследовали его легионы на марше. Но «если тем временем три-четыре Цезаревых ветерана оборачивались и изо всех сил пускали копья в наступающих нумидийцев, то те все до одного, в количестве более двухсот [у Коллинза – более двух тысяч], повертывали тыл, а затем, снова повернув лошадей против его войска, в разных местах собирались, на известном расстоянии преследовали легионеров и бросали в них дротики» [Цезарь 2020: 506]. За один день такого марша в войске Цезаря было десять раненых, а противник потерял триста человек. Нумидийцы практиковали стиль ведения сражений, характерный для племенных войн: они периодически бросались вперед и намеренно отступали, избегая полномасштабного столкновения.

Решающая битва должна была представлять собой полномасштабное, имеющее обязательный характер для сторон сражение между основными силами обеих армий, выстроенными в боевой порядок на ровной местности. Такое сражение неоднократно предлагал как сам Цезарь, так и его противники, однако это предложение принималось редко. Одна из сторон могла выстроиться на склоне холма, где у нее было преимущество ведения боя по направлению сверху вниз, либо могла блефовать, демонстрируя свои силы, в ожидании, пока у другой стороны закончатся вода или припасы. Таким образом, одним из факторов, делавших сражение решающим, было обязательное согласие обеих сторон на то, чтобы устроить такую битву. Александр в своих кампаниях против персов избегал ночных атак или внезапных перемещений, которые могли бы дать врагу повод утверждать, что его застигли врасплох, – македонский царь стремился к возникновению пропагандистского эффекта чистой победы, которая положила бы конец сопротивлению его противников [Keegan 1987: 85–86]. Точно так же Цезарь в каждой из своих кампаний – то есть на протяжении времени года, подходящего для ведения боевых действий на конкретной территории, – маневрировал с целью завершить ее сражением, которое подвело бы итог данной стадии войны и установило политическое господство над соответствующим регионом.

После того как полководцу удавалось ввязаться в сражение, задача заключалась в том, чтобы при помощи маневров спровоцировать паническое отступление какой-либо части войска противника, которое распространилось бы на остальную часть его армии и переросло в ситуацию наступательной паники. В 48 году до н. э. после семимесячной кампании в Греции и на Балканском полуострове Цезарь дал полномасштабное сражение своему сопернику Помпею при Фарсале [Цезарь 2020: 390–398]. Армия Цезаря насчитывала 22 тысячи человек, из которых он потерял около 1200 солдат (5%); у Помпея было 45 тысяч человек, но при Фарсале он потерял 15 тысяч (33%), а еще 24 тысячи (большинство из оставшихся в живых 30 тысяч) сдались в плен. Численное преимущество Помпея не принесло результат, так как не все его солдаты смогли войти в соприкосновение с противником; как обычно происходило в таких битвах, решающий маневр на одном из участков поля боя задавал эмоциональный настрой и направление действий на остальных. Битва началась с того, что шеренга войск Цезаря повела лобовую атаку – поначалу эти действия были малоэффективными, напоминая типичное столкновение двух фаланг, за тем исключением, что в этой части поля боя образовался затор. Переломный момент наступил, когда кавалерия Помпея атаковала левое крыло шеренги Цезаря, одержав победу на этом участке. Это побудило прикрытых легкими доспехами солдат Помпея – лучников и пращников, которые могли поражать цели на большой дистанции, – броситься вперед с той же стороны. Именно в этот момент Цезарь отправил в контратаку резервные силы, и она оказалась успешной: дисциплинированная фаланга с ее частоколом копий всегда была способна побеждать кавалерию, которую при Фарсале привел в дезорганизованное состояние ее же собственный натиск, – и теперь уже конница Помпея в панике бежала, сметая все на своем пути и покидая поле боя. Хуже того, несколько тысяч лучников и пращников остались без прикрытия и все были убиты. Таким образом, локальный эпизод на левом фланге представлял собой классический случай наступательной паники: пережив определенный промежуток напряженности и кратковременное поражение, войска Цезаря рванули вперед в убийственном неистовстве против уже беспомощного противника, продолжая двигаться дальше в поисках новых жертв в основном массиве пехоты Помпея, которая теперь оказалась дезорганизованной из‑за бегства собственной кавалерии и была окружена сзади. В результате началось общее паническое отступление, побежденные бросали оружие, и значительную часть солдат противника воины Цезаря зарубили в беззащитном состоянии.

Битва при Тапсе, которой завершилась кампания Цезаря в Северной Африке в 46 году до н. э., развивалась проще. Армия Цезаря совершала марш по Тунису, пытаясь заставить войска его противника Сципиона покинуть свои места постоянной дислокации и укрепленные лагеря и вступить в сражение. В итоге Цезарь добился этого, вынудив Сципиона предпринять попытку снять осаду с одного крупного города. Одно из подразделений армии Сципиона было заметно напугано: солдаты постоянно то выбегали из ворот своего лагеря, то забегали обратно, не решаясь вступать в сражение; обнаружив это, солдаты Цезаря, уже выстроившиеся в боевом порядке, не смогли удержаться на месте и бросились в атаку. Паническое отступление противника приобрело всеобщий характер, а за ним последовала такая же неконтролируемая резня, как и в описанном выше сражении при Фарсале. Армия Сципиона потеряла пять тысяч человек из примерно 30 или 40 тысяч; потери армии Цезаря составили 50 человек из примерно 35 тысяч [Цезарь 2020: 511–517]. Такой диспропорции в потерях – а прежде всего распада организации армии Сципиона – оказалось достаточно для завершения данной стадии войны.

Панике подверглись не только люди: град стрел и камней, которые выпускали лучники и пращники Цезаря, напугал боевых слонов Сципиона, которые стали метаться по расположению его войск, растоптав множество людей. Эпизод со слонами позволяет воочию представить эту битву далекого прошлого: «На левом фланге раненый слон от сильной боли бросился на безоружного обозного служителя, подмял его под ноги, а затем, став на колени, задавил его до смерти, причем поднял свой хобот и стал со страшным ревом ворочать им в разные стороны. Наш солдат не стерпел и с оружием в руках бросился на зверя. Когда слон заметил, что на него нападают с оружием, он бросил мертвого, обвил солдата хоботом и поднял кверху. Вооруженный солдат, понимая, что в подобной опасности нельзя терять голову, стал изо всех сил рубить мечом по хоботу, в который был захвачен. От боли слон, наконец, сбросил солдата, со страшным ревом повернул назад и бегом пустился к остальным животным» [Цезарь 2020: 513–514]. Любопытно, что поведение слона напоминает человека: напуганное нападающими, животное обнаруживает слабую цель для атаки и начинает на нее наваливаться. Действия солдата в этом фрагменте также весьма примечательны для тех времен, ведь обозный служитель, на которого напал слон, по своему статусу, вероятно, находился не намного выше раба или какого-нибудь презренного инородца, но действия животного производят на солдата настолько чудовищное впечатление, что он сам переходит в контрнаступление – даже несмотря на то что жертва слона уже мертва. А слон, наконец побежденный превосходящей силой человеческого оружия – или силой человеческого эмоционального порыва, – в итоге отступает в направлении группы своих собратьев.

Впрочем, сталкиваться лицом к лицу с наступательной паникой порой приходилось и самой армии Цезаря. В ходе греческой кампании в 48 году до н. э., за месяц до победы при Фарсале, его войска вели нечто вроде окопной войны на открытой местности, пытаясь сковать армию Помпея, окружив ее фортификационными сооружениями, а солдаты Помпея, в свою очередь, строили встречные земляные укрепления – все эти действия чем-то напоминают ходы в японской игре го. На одном из участков, где строились такие фортификации, разгорелось сражение, в ходе которого наступающую конницу Цезаря охватила паника после того, как она оказалась в ловушке укреплений неприятеля. Бросившись наутек, всадники спровоцировали панику среди располагавшейся поблизости пехоты, и многие солдаты задавили своих товарищей насмерть, прыгая в канавы друг на друга – эпизод, напоминающий давку в сражении при Азенкуре. «Всюду было такое смятение, ужас и бегство, что хотя Цезарь собственноручно выхватывал знамена у бегущих и приказывал им остановиться, тем не менее одни пускали на волю своих коней и бежали вместе с толпой, другие от страха бросали даже знамена, и вообще никто не слушался его приказа» [Там же: 379]. В этом сражении Цезарь потерял около тысячи человек, или около 6% своей армии, а что еще важнее, погибли около 15% офицеров – большинство из них, скорее всего, были растоптаны при попытке сдержать бегство. Вероятно, от полного уничтожения охваченную паникой армию Цезаря спасло то, что его войска были рассредоточены вдоль длинной линии укреплений. Благодаря этому обстоятельству описанный локальный эпизод не смог распространиться дальше, а противник не стал быстро развивать успех, дав Цезарю возможность перегруппироваться. Однако все его солдаты восприняли случившееся как поражение, что заставило Цезаря оставить это поле сражения.

Еще одной разновидностью наступательной паники является ощущение неудовлетворенности после победы. Когда победа над противником добыта легко либо позиция захвачена без ожидаемого сопротивления, солдаты, как правило, не прочь это как-нибудь отметить. По утверждению Маршалла, «напряженность является нормальным состоянием души и тела в бою. Но когда напряженность внезапно спадает после успешного выполнения первой задачи, солдаты склонны проникаться чрезвычайно благостным ощущением, из которого обычно проистекает расслабленность во всевозможных формах и со всевозможными опасностями» [Marshall 1947: 194]. В качестве относительно безобидного примера можно привести первое сражение Улисса Гранта в Гражданской войне, состоявшееся при Белмонте (штат Миссури) в ноябре 1861 года, когда войскам северян легко удалось обратить конфедератов в паническое отступление, а в течение следующих нескольких часов победители восторженно отмечали успех в захваченном лагере противника. Однако конфедераты смогли подвести подкрепление для контратаки, и Гранту лишь с трудом удалось привести свое войско в достаточный порядок для благополучного отступления [Grant 1990: 178–185]. Иногда сражения приобретают решающий характер в рамках следующего двухшагового механизма: одна из сторон первоначально одерживает верх на каком-то участке сражения, но эта победа приводит к такой дезинтеграции победоносных частей, что на втором этапе боя вся армия оказывается уязвимой для организованной контратаки.

Именно по такой схеме в 1645 году происходило сражение при Нейзби во время гражданской войны в Англии, в котором армия парламента одержала свою крупнейшую победу над роялистами. В начале сражения в центре боевых порядков обеих сторон находилась пехота (мушкетеры и пикинеры), а на флангах располагалась кавалерия. Со стороны армии парламента картина сражения выглядела так. Кавалерия роялистов под командованием принца Рупрехта Пфальцского атакует на левом фланге, захватывает преимущество в темпе и наголову разбивает кавалерию армии парламента. Тем временем в центре пехота роялистов медленно продвигается вверх по склону, чтобы держаться в строю. Армия парламента ведет огонь, но без особого результата – вот она привычная неэффективность боевой стрельбы, особенно в эпоху мушкетов, – поэтому роялисты вступают с противником в непосредственное соприкосновение и в жестоком бою медленно оттесняют армию парламента. Добиться успеха последней удается только на правом фланге, где кавалерия Кромвеля атакует конницу роялистов и наносит ей поражение. В этот момент сражение выглядит симметрично: роялисты победоносно наступают на левом фланге и движутся сквозь тылы противника, в центре наступление роялистов в конечном итоге останавливается, а на правом фланге армия парламента одерживает победу в своем наступлении и продвигается в направлении тыла роялистов (это описание основано на сведениях, представленных на информационных стендах мемориального комплекса битвы при Нейзби).

Переломный момент возникает потому, что в кавалерии роялистов на левом фланге происходит дезорганизация после одержанной победы: охваченные радостным неистовством, всадники движутся все дальше в тыл противника, чтобы разграбить его обоз. Тем самым они покидают поле боя, полностью утратив боевой порядок, и больше не участвуют в сражении, которое продолжается и теперь вступает в решающую вторую фазу. Напротив, не столь азартная и более дисциплинированная кавалерия Кромвеля на правом фланге сохраняет порядок либо успевает перегруппироваться после того, как ей удается разбить конницу роялистов на своем участке, а затем разворачивается и окружает пехоту противника, которая оказывается в беспомощном положении в центре сражения. В результате пехотинцы роялистов сдаются, после чего происходит массовое убийство пленных, а король Карл I, наблюдавший за битвой с вершины холма, с позором бежит. В определенном смысле эта победа свидетельствовала о переходе к современной организации военных действий. Несмотря на то что численность задействованных войск была относительно небольшой – около десяти тысяч человек с каждой стороны, – подразделения армии парламента обладали достаточно приличной организацией, чтобы после завершения первой фазы сражения приступить ко второй. В свою очередь, роялисты, одержав первоначальную победу в порыве наступательной паники, смогли предпринять всего один шаг и не нашли ответ на второй.

Наступательная паника имела наиболее решающее значение в войнах, которые велись до появления огнестрельного оружия, когда численность войск была относительно небольшой по сравнению с современными армиями, боевые порядки предполагали, что тела людей (а также животных) плотно прижаты друг к другу, а войскам для нанесения значительного урона противнику приходилось сближаться на расстояние досягаемости ручного оружия. Помимо наступательной паники, существуют и другие способы нанесения противнику тяжелых потерь – особенной эффективностью в данном случае отличаются артиллерийские обстрелы и бомбардировки с больших расстояний. Но ключевой момент заключается в том, что в современных войнах редко происходят решающие сражения, хотя иногда эти сражения сопровождаются масштабными убийствами без наступательной паники²⁰. Современные сражения не относятся к тем самым явным драматическим событиям, которые все стороны воспринимают как катастрофу, приводящую к окончанию войны или отдельной кампании. Современные сражения приносят преимущественно кровавый ничейный результат, как это было в большинстве многомесячных битв на Западном фронте Первой мировой войны²¹.

В современной крупномасштабной войне случаи наступательной паники, как правило, имеют эпизодический характер, хотя сама эта схема остается актуальной и сегодня. Конфликты в мирной жизни чрезвычайно напоминают сражения древности, а то и племенные войны, в чем можно убедиться на примере бандитских разборок, массовых беспорядков на этнической почве и полицейского насилия. Если в подобных столкновениях используется огнестрельное оружие, то почти всегда это происходит на близком расстоянии по модели «наступательная паника/избыточное насилие», при этом в каждом конкретном инциденте наблюдается резкий дисбаланс потерь не в пользу одной из сторон. При оптимистичных сценариях будущего мобилизация крупных армий может стать редким событием, однако столкновения с участием этнических групп, толп и полиции, а также менее масштабные гражданские конфликты и антипартизанские войны отчетливо остаются в пределах модели насилия, в которой преобладает наступательная паника.

Чрезмерная жестокость в мирное время

В нормальном течении жизни в современном государстве именно оно заявляет о своей монополии на насилие, тогда как от всех остальных субъектов ожидается «поддержание мира»; государственным агентам при этом предписывается сводить дозволенное им насилие к необходимому минимуму. Однако подобные идеальные установки нередко сталкиваются с микроситуационной динамикой наступательной паники. Результатом этого столкновения становится чрезмерная жестокость, которая сопровождала деятельность по охране правопорядка на протяжении всей ее истории, но начиная с 1990‑х годов она оказывается в центре громадных общественных скандалов в ситуациях, когда подробности соответствующих инцидентов получают гораздо более широкую огласку благодаря баллистическим экспертизам, видеозаписям, а также нарастающему вниманию к новостям и реакции политиков на полицейское насилие.

Один из таких нашумевших случаев произошел в феврале 1999 года в Нью-Йорке с африканским уличным торговцем Амаду Диалло, когда тот входил в коридор жилого дома, а за ним проследовали четверо полицейских в штатском – специальная группа, участвовавшая в общегородской программе активного выявления уличных преступников. По сути, такие группы представляли собой нечто вроде занимающихся патрулированием антипартизанских сил, подозреваемыми для которых оказываются любые представители мирного населения. В данном случае полицейские разыскивали проживавшего в этом районе насильника, который по описанию напоминал Диалло. Явно испугавшись их появления, Диалло резко отступил назад в здание, однако полицейские восприняли это как негласный признак того, что подозреваемый хочет скрыться, – или же они просто угодили в типовую ситуацию, когда нужно гнаться за каждым, кто убегает. Полицейские бросились вперед и восприняли последующий жест Диалло как попытку достать оружие – хотя затем выяснилось, что он лишь полез за бумажником, где лежало его удостоверение личности. Все четверо полицейских открыли огонь, выпустив в общей сложности 41 пулю, 19 из которых попали в цель. Эта чудовищная избыточная жестокость оказалась отправным моментом для возмущения случившимся в СМИ и последовавших массовых протестов. Но давайте обратим внимание на другое обстоятельство: хотя полицейские стреляли с расстояния менее семи футов [два метра], половина их пуль не попала в цель²². Эта ситуация обладает всеми признаками наступательной паники: напряженность/страх со стороны полицейских, внезапное отступление явного противника, провоцирующий жест кажущегося сопротивления и нападение в горячке – беспощадное, но не отличающееся точностью. Полицейские, захваченные стрельбой из своего оружия, неспособны остановиться.

Сравним этот эпизод с другим случаем, который развивался по несколько иному сценарию, но имел во многом такой же исход. В декабре 1998 года в Риверсайде (штат Калифорния) у молодой чернокожей женщины, возвращавшейся с вечеринки, в два часа ночи сломалась машина (см.: Los Angeles Times, 2 января 1999 года, San Diego Union, 30 декабря 1998 года и USA Today, 21 января 1999 года). Полагая – и не без оснований, – что это опасный район, она остановилась на заправочной станции, заперлась в машине и позвонила по мобильному родственникам, чтобы они оказали ей помощь. Когда те прибыли на место, оказалось, что женщина уснула под воздействием алкоголя и наркотиков, и разбудить ее не удалось. Пришлось вызывать полицию. Из-за ощущения опасности спавшая в машине женщина положила на сиденье рядом с собой пистолет. Полицейские тоже подошли к машине с пистолетами наизготовку и после безуспешных попыток разбудить женщину разбили окно машины. В последующие несколько секунд четверо полицейских выпустили 27 пуль (о чем свидетельствуют гильзы, найденные на месте происшествия), из которых 12 попали в женщину. В этой истории присутствуют нотки абсурда: женщина была убита теми, кто должен был ее спасти. Однако больше всего ее семью и общественность шокировало чрезмерное количество выпущенных пуль. Узнав об этом инциденте, местная чернокожая община выразила возмущение, начались демонстрации против полиции, а власти устроили расследование случившегося. В приведенном эпизоде вновь отчетливо прослеживаются элементы наступательной паники: напряженность/страх, внезапное событие, выступающее в роли спускового крючка, беспорядочная стрельба, чрезмерное насилие.

Многочисленные инциденты демонстрируют аналогичный паттерн. В марте 1998 года в Лос-Анджелесе полицейские 106 раз выстрелили в одного 39-летнего белого мужчину, находившегося в состоянии опьянения. Сначала он в течение часа сидел на пандусе автомагистрали, а затем спровоцировал погоню полицейских машин, которые преследовали его автомобиль на малой скорости (20 миль в час) до еще одного места, где этот человек вышел из машины и стал размахивать неким предметом (в дальнейшем оказалось, что это пневматический пистолет), время от времени приставляя его к своей голове, как будто он собирался покончить с собой (см.: Los Angeles Times, 26 июля 1999 года). Большое количество пуль, выпущенных полицейскими, было связано с тем, что за продолжительное время противостояния на месте происшествия собралось много патрульных машин. Кроме того, в течение этого времени полицейские диспетчеры распространяли по рации ошибочные сведения о том, что некий человек стреляет по полицейским вертолетам и помощникам шерифа на земле. Из-за огромного количества полицейских, вызванных с разных участков, несомненно, возникла путаница и усилилось ощущение угрозы. Некоторые выпущенные полицейскими пули попали в жилые дома на расстоянии двух кварталов. Здесь перед нами вдобавок к беспорядочной, неточной и угрожающей посторонним лицам стрельбе еще и обнаруживается тенденция к тому, что слухи все больше способствуют разжиганию ситуации по мере увеличения количества звеньев цепочки.

В мае 1970 года после двух дней антивоенных демонстраций в Университете Кент Стейт военнослужащие Национальной гвардии убили четырех студентов и ранили еще девятерых. Демонстранты подожгли здание Корпуса подготовки офицеров запаса на территории кампуса, издевались над гвардейцами, а кое-кто бросал в них камни. Внезапно ситуацию прорвало: в течение 13 секунд гвардейцы произвели 61 выстрел. Одной из убитых была студентка, не участвовавшая в демонстрации, – она просто шла мимо на занятия. Общее соотношение между убитыми и ранеными и количеством выпущенных пуль составило 13:61, то есть около 20% – типичная картина для беспорядочной и неточной стрельбы [Hensley, Lewis 1978].

Беспорядочная стрельба характерна не только для полиции. В феврале 1997 года двое участников ограбления банка в Лос-Анджелесе, одетых в бронежилеты (что, видимо, придало им смелость считать себя неуязвимыми), вступили в перестрелку с полицией, которая длилась 56 минут. Грабители сделали 1100 выстрелов из автоматического оружия, а две сотни полицейских выпустили в ответ сопоставимое количество пуль. 11 полицейских и шестеро посторонних лиц получили ранения, некоторые из них – от дружественного огня. Двое грабителей были убиты, причем в одного из них попало 29 пуль. По сообщениям СМИ, полицейские прогнали людей, которые были готовы оказать этому человеку первую помощь, и дождались, пока грабитель истечет кровью, держа пистолет у его головы (см.: Los Angeles Times, 1 марта 1997 года, и San Diego Union, 20 февраля 2000 года). С обеих сторон масштаб огня был чрезвычайно избыточным, причем стрельба в основном была неточной: по живым мишеням попали лишь около 1% пуль.

К описанным случаям можно добавить и другие, хотя речь в данном случае идет не о статистической частоте, а о закономерности, которая обнаруживается в подобных случаях. К наиболее известным подобным инцидентам, несомненно, относится чрезмерное насилие, спровоцированное наступательной паникой; тем самым мы склоняемся к тому, чтобы делать выборку по зависимой переменной и не учитывать те обстоятельства, в которых задержание полицейскими или какая-либо иная конфронтация не приводят к наступательной панике. К этому вопросу мы обратимся в последующих главах, в особенности в главе 9, где будут рассмотрены взаимодействия, которые не перерастают в насилие.

Когда описанные выше случаи, имевшие место в 1990‑х годах и в последующий период, вызывали политическое возмущение, по большей части они рассматривались как проявления расизма. Внимание к подобным инцидентам привлекает именно возмутительное поведение – обычно акцент делается на чрезмерной жестокости и актах насилия, которые повторяются и не имеют практического смысла. Скорее всего, такие случаи не привлекали бы столько внимания, если бы в ходе инцидента был сделан всего один выстрел или нанесен всего один удар. Но как только эти случаи публично квалифицируются как возмутительные, в качестве причины событий быстро появляется цвет кожи полицейских и их жертв. Между тем главное – это механизм наступательной паники. Расизм иногда может играть определенную роль, однако это случайный фактор, который порой задает исходную ситуацию. В случае с расстрелом Диалло полицейские действовали в «черном» районе, и это обстоятельство воспринималось ими как общий признак опасности, а их стереотипное восприятие Диалло привело к возникновению напряженности и внезапной погоне в коридоре. Но механизмы наступательной паники – беспорядочная стрельба и чрезмерная жестокость – действуют в очень широком масштабе и не привязаны к расовым границам. Аналогичным образом во время инцидента в Риверсайде полицейских подтолкнули к вспышке насилия представление об этом районе как об опасном «черном» квартале (его разделяла и сама жертва) и то обстоятельство, что женщина в машине воспринималась как жительница этого района. Еще один подобный пример обнаруживается при сравнении различных стычек, в которых за всю свою жизнь участвовал Тай Кобб [Stump 1994]. Кобб был откровенным расистом – в конце XX века таких персонажей уже почти не обнаружить: этот южанин, перебравшийся в 1910‑х годах на север США, чувствовал себя оскорбленным всякий раз, когда какой-нибудь чернокожий отказывался ему подчиняться. Жертвами нескольких его яростных нападений становились чернокожие служащие в отеле, мясной лавке или на стадионе. Однако драки Кобба с белыми, которые случались даже чаще, чем с чернокожими, проходили по той же схеме и заканчивались тем, что Кобб колотил и пинал противника, поверженного на землю. Кроме того, случаи наступательной паники во время полицейских перестрелок при столкновениях между белыми обнаруживаются в таких описанных выше случаях, как явное самоубийство пьяного мужчины на эстакаде в Лос-Анджелесе, расстрел студентов в университете Кент Стейт и стычка с грабителями банка в бронежилетах.

Механизмы наступательной паники обнаруживаются во взаимодействиях как между самыми разнообразными этническими группами, так и внутри них – наглядным подтверждением этого являются фотоснимки. Например, на снимке, опубликованном в 1996 году AP/World Wide Photos, изображена сцена на открытом рынке в Кении, где поймали на краже уличного мальчишку довольно малых лет (вероятно, от девяти до двенадцати) – двое взрослых мужчин наступают на него и избивают ногами, а за этим наблюдает толпа из по меньшей мере пятнадцати человек на заднем плане фото. Можно также рассмотреть пример снимка, на котором все участники происходящего принадлежат к белой расе. На фото, опубликованном Reuters в августе 1996 года, изображен эпизод, случившийся во время демонстрации греков-киприотов, которые вступили на территорию Северного Кипра в знак протеста против турецкой оккупации. Один из греков, отделившийся от своих соплеменников и оказавшийся в одиночестве, на фото лежит поваленным на землю – четверо турок замахиваются на него длинными палками, а еще девять мужчин подбегают, чтобы присоединиться к нападению. Примерно тот же паттерн во множественных контекстах и этнических комбинациях демонстрируют фотоснимки насилия, происходящего в толпе, которые более систематически будут рассмотрены далее.

Расовые предрассудки могут выступать исходным фактором, который формирует напряженность и вызывает наступательную панику – отсюда и соответствующее восприятие избыточного насилия как случившегося на расовой почве. Однако наступательная паника обладает собственной динамикой и функционирует независимо от расизма. Как уже отмечалось, наступательная паника является одним из процессов, способных сыграть определенную роль в многофакторной ситуации. Итог неутешителен: даже если бы не было никакого расизма, полицейское насилие и подобные зверства все равно бы происходили. Расовый антагонизм является не единственным способом, при помощи которого может нарастать первоначальная напряженность конфронтации; там, где задействован этот фактор, он часто накладывается на более общий механизм напряженности/страха.

Насилие в толпе

Наступательная паника часто сопровождает насилие, совершаемое толпой (хотя это не относится к случаям толп гуляк). Выразительными признаками этого выступают масштабная диспропорция в силах между толпой и ее жертвами, ритмичное вовлечение в сам акт насилия, навал на жертву и чрезмерная жестокость. Однако исходя из одних лишь указанных результатов невозможно сделать вывод о наличии наступательной паники – для этого требуются свидетельства некой закономерности, развивающейся во времени. Она предполагает нагнетание напряженности/страха и переход к внезапному ослаблению жертвы, распахивающему мрачный туннель, в который коллективно проваливаются участники инцидента.

Именно такая закономерность обычно проявляется в массовых беспорядках на этнической почве. Разумеется, при этом еще присутствуют фоновые структурные условия, имеющие более долгосрочную природу, от которых зависит то, носят ли отношения между этническими группами антагонистический характер²³. Однако этнические противоречия не всегда и даже не в большинстве случаев приводят к беспорядкам с человеческими жертвами, и даже среди тех этнических групп, между которыми такие столкновения иногда случаются, они происходят не каждый день, а по очень особым поводам.

Беспорядки на этнической почве представляют собой последовательность событий с нарастающей драматической интенсивностью, которые монополизируют внимание и побуждают к участию в них. Сюжет этой драмы в самом широком смысле всегда один и тот же: на почве давней напряженности (этот момент можно считать прологом к I акту драмы) происходит некое неожиданное событие, которое одна этническая группа воспринимает как провокацию со стороны другой (I акт). Затем наступает период некоторого успокоения с атмосферой зловещей тишины и затишья перед бурей (II акт). После этого происходит вспышка этнического насилия – массовые беспорядки, сопровождаемые жертвами, которые почти всегда появляются в результате зверств одной из сторон (акт III). В этой драме могут быть и последующие акты – как правило, в виде повторения событий акта III, с периодическими ответными действиями группы, понесшей ущерб, и вмешательством властей с тем или иным успехом. В данном случае нам необходимо сконцентрироваться на акте II и начале акта III, поскольку именно здесь обнаруживается паттерн наступательной паники.

Затишье перед бурей представляет собой момент, когда одна из этнических групп собирается с силами, чтобы дать ответ на то самое исходное событие, которое в ее восприятии оказывается провокацией. Этот период затишья обычно длится не более двух дней, хотя иногда может продолжаться до недели [Horowitz 2001: 89–93], и характеризуется зловещим спокойствием – зловещим оно оказывается потому, что преобладающей эмоцией выступает масштабное ощущение напряженности. В ретроспективе эту напряженность можно назвать ощущением дурных предчувствий дальнейших событий, ожидаемой и заблаговременной напряженностью перед схваткой, которая вот-вот начнется. Однако в центре этой напряженности также находится страх перед противником. Страх вызывает провоцирующее событие, выступающее непосредственным фоном ситуации: например, противник только что выиграл выборы, которые приведут к необратимому отстранению нашей этнической группы от власти, или только что совершил (или объявил о соответствующих планах) массовое шествие по нашей территории, демонстрируя собственную силу, или подчинил себе наших соотечественников и вскоре нападет на остальных [Horowitz 2001: 268–323].

Затишье – это еще и время слухов; тишина царит потому, что разговоры ведутся за кулисами, вне публичного поля зрения, то есть вне поля зрения противника и властей. Однако эта тишина ненормальна: люди не появляются на улицах, где они обычно находятся, избегают своих привычных занятий и удовольствий. Это настроение заразительно: сама ненормальность публичной обстановки заставляет всех нервничать, опасаться и проявлять осторожность, даже если никто с воодушевлением не призывает переходить к насильственным действиям. Тем временем возникает некая массовая общественная атмосфера, которую ощущают даже те, кто располагается на периферии происходящего, и это обстоятельство усиливает ощущение значимости ситуации у находящихся в центре событий. Эта атмосфера представляет собой повсеместное и заразительное возбуждение, однако оно не сопровождается буйством и горлопанством, поэтому еще не бьет через край (что в дальнейшем и случится), а наполнено страхом и напряженностью.

Слухи имеют ряд последствий. Они обращены назад во времени и вовне – на врага, еще больше изображая его в качестве злонамеренного и гнусного. Слухи укрепляют страх и напряженность. Отчасти это происходит благодаря процессу гиперболизации. Если целевая группа уже собралась для проведения демонстрации или шествия, появляются слухи об уже случившемся насилии, а если группа еще не собралась, то в слухах идет речь о грядущих злодеяниях [Horowitz 2001: 79–80]. В слухах обыгрываются ритуальные преступления, нападения на сакральные религиозные места, истории о сексуальных увечьях, таких как кастрация мужчин или отрезание женских грудей²⁴. По мере распространения слухов вера в них крепнет, их уже нельзя поколебать никакими официальными опровержениями, и ни одно сообщение, противоречащее слухам, не воспринимается как авторитетное. Таким образом, когнитивный процесс выступает скорее следствием, нежели причиной поведения группы; распространение группой слухов оказывается заражением эмоциями, сосредоточенным на самом себе. Содержание этих слухов выступает в том же качестве, что и символ у Дюркгейма – маркером идентичности мобилизованной группы. Поверить слуху – значит продемонстрировать, что являешься участником группы; поставить слух под сомнение – значит поставить свое участие в ней под вопрос; отвергнуть слух – значит поставить себя вне и против группы. Таким образом, имеется еще одна причина того, почему период затишья требует определенного времени: в этот момент осуществляется реальная интеракционная работа, ведется оценка потенциальной группы поддержки, выдвигаются сначала едва различимые, а в конечном счете и совершенно реальные угрозы в отношении тех, кто противостоит группе. Нападения на тех, кто призывает к миру, и исповедующих многонациональные ценности космополитов превращаются в актуальную повестку – именно эти лица обычно и становятся первыми мишенями в процессе эскалации злодеяний [Калдор 2015; Coward 2004; Horowitz 2001]. И это еще одна особенность, благодаря которой затишье превращается в период нарастающей напряженности.

Кроме того, в слухах появляется некий момент предвкушения. Сначала люди гадают, что произойдет дальше, в страхе перед дальнейшими действиями врага, но затем акцент все больше смещается на планы предпринять некие меры, способные упредить и остановить неприятеля, прежде чем он сможет совершить великое злодеяние против нас. Распускание слухов превращается в планирование, смещается от нагнетания утверждений о зверствах к предчувствиям необходимости что-нибудь сделать – и того, что это будет сделано. Люди собираются вместе – некоторых из них вы можете знать лично, а кто-то может сообщить, где именно это произойдет. Слухи представляют собой не просто получение каких-либо знаний – они являются действием. Это действие по распространению взаимосвязей между людьми, по фокусированию их внимания в некой общей точке, а в процессе люди фокусируются на самих себе как на особой группе. Сам процесс распространения слухов заставляет людей ощутить, что они участвуют в большом потоке событий, выходящем за пределы их самих, а следовательно, в чем-то мощном, в чем-то, что позволит одержать победу, если начать действовать. Если фаза распространения слухов протекает успешно, то есть когда возникает стадный эффект со значительным количеством присоединившихся, мы имеем дело с процессом мобилизации.

Нагнетание напряженности эквивалентно первой стадии наступательной паники. Беспорядки на этнической почве являют собой более масштабный паттерн напряженности и ее снятия, нежели мелкая драка, полицейская акция или даже военные действия в разгар сражения, – ведь такие беспорядки более продолжительны и охватывают больше людей. Для них требуется больше времени, поскольку это коллективный процесс, в ходе которого люди пытаются вовлечь в действие как можно больше сторонников. Все это можно рассматривать как среднеуровневую модель напряженности и ее снятия – она в большей степени разворачивается на стороне напряженности, но порой и в момент ее снятия, хотя момент перехода от напряженности к ее снятию представляет собой все то же сваливание в горловину туннеля, которое мы наблюдали выше.

Стремительное снятие напряженности, выражающееся в насилии толпы, имеет подавляющий односторонний характер. Согласно оценкам Хоровица [Horowitz 2001: 385–386], в ходе беспорядков на этнической почве 85–95% погибших приходится на одну из сторон. Это подразумевает, что жертвы не дают отпор, даже несмотря на то что в иной ситуации и в ином месте²⁵ они могли бы успешно напасть на своих обидчиков. Здесь перед нами вновь оказывается схема, напоминающая наступательную панику: всплеск насилия направлен против почти полностью беспомощных жертв, причем последние не только неспособны дать вооруженный отпор в данном месте и данной ситуации, но и эмоционально пассивны и не в состоянии предпринять контратаку²⁶.

Сам момент нападения зачастую сопровождается настроением повышенного возбуждения и даже веселья. Пытки и увечья могут совершаться в атмосфере уморительной и «злорадствующей фривольности» [Horowitz 2001: 114]. Сразу после того как беспорядки завершаются, сторона, учинившая насилие, не демонстрирует раскаяния, в связи с чем Хоровиц квалифицирует такие инциденты как «морально санкционированные массовые убийства» [Horowitz 2001: 366]. Две эти особенности – гротескное наслаждение и демонстрация жестокости при последующем отсутствии моральной ответственности – вызывают особое отвращение у сторонних наблюдателей, но в совокупности они дают ключ к пониманию лежащего в их основе процесса. Можно еще раз привести слова лейтенанта Капуто о том, что следовало за зверствами/наступательной паникой во время войны во Вьетнаме: «Заключительная часть сражения напоминала сон… [так что] некоторым из нас было трудно поверить в то, что именно мы сотворили все эти разрушения» [Caputo 1977: 289].

В момент подобных актов насилия совершавшие их лица находились в герметично закупоренной зоне общих со своим окружением эмоций, в особой реальности, которая в момент насилия не только подавляла все прочие моральные чувства, но даже в ретроспективе была непроницаема для памяти или внешнего морального осуждения. Кроме того, этот закупоренный эмоциональный анклав – именно его мы сравнивали со спуском в туннель – объясняет ту особую атмосферу экзальтации, которая переживается при нахождении в нем. Бурное веселье и фривольность в самой крайней жестокости выступают составляющими ощущения пребывания в особой реальности, в некой зоне, отрезанной от привычной морали, – само ощущение разрыва с тем, что было раньше, является частью ощущения экзальтации, которое при выходе на поверхность воспринимается как чертовски прекрасное настроение. Едва ли это настроение передается дальше – сомнительно, чтобы те, кто устраивает все эти ужасы, могли вспоминать о них в том же самом настроении уморительно приятного времяпрепровождения; как и мир снов, оно герметично закупорено от последующих воспоминаний.

Подобное насилие со стороны толпы представляет собой одну из разновидностей ситуации, когда нападающие наваливаются на жертву, временно испытывающую слабость. Акцент в данном случае следует сделать именно на временности. В качестве отправной точки межэтнической вражды и провоцирующих инцидентов, как правило, выступает представление о силе противника – именно угрожающие характеристики врага запускают процессы страха и напряженности. Хоровиц [Horowitz 2001: 135–193] приводит серию свидетельств, демонстрирующих, что участники беспорядков на этнической почве не выбирают другие этнические группы в качестве своих мишеней просто в силу их слабости, они не переносят свою фрустрацию с экономических или иных проблем на удобного слабого козла отпущения. Напротив, нет никакой корреляции с экономическими успехами выступающих в роли мишени групп – ни вышестоящих, выступающих предметом зависти, ни нижестоящих, которые с легкостью можно ставить ни во что²⁷. Мишени этнического насилия воспринимаются как сильные, агрессивные и неминуемо угрожающие – и все же на них можно напасть, потому что они находятся в такой локальной ситуации, где это удастся сделать беспрепятственно [Horowitz 2001: 220–221, 384–394]. Поэтому для нападения выбирается какой-нибудь район или деловой квартал, где противник не мобилизован, а в качестве мишеней зачастую выступают ни в чем не повинные, не отличающиеся особой агрессивностью родственники тех, кто устроил исходную провокацию; подходящая для нападения территория должна быть расположена неподалеку от пункта сбора атакующей группы, куда легко добраться, а также можно без проблем туда отступить в случае сопротивления или вмешательства властей. Излюбленным местом таких нападений являются районы со смешанным этническим составом жителей, где нападающие составляют значительное большинство²⁸. Кроме того, нападающие умело отслеживают действия властей, выискивая признаки молчаливого одобрения своих действий с их стороны или оценивая, насколько расхлябанно или неэффективно власти действовали прежде при подавлении беспорядков. Нападающие ищут подходящее для себя «окно возможности» во времени и пространстве и используют его. В этом отношении их действия напоминают действия армий, стремящихся достичь локального превосходства – и в том и в другом случае начало успешной атаки обычно носит характер наступательной паники.

Поиск слабых целей является одним из тех мероприятий, которые проводятся в период затишья. Наряду со слухами, начинается мобилизация в виде определенных действий: небольшие группы активистов, ощущая свои силы благодаря формирующемуся сообществу, которое вскоре приступит к действиям, предпринимают разведку, чтобы определить цели, которые они будут атаковать. Дома, где проживают противники, и принадлежащие им магазины отмечаются и обозначаются специальными знаками или пятнами краски. Подобная активность, а также способность нападающих реалистично рассчитывать действия полиции и своих жертв, как правило, дает аргументы той стороне теоретической дискуссии, которая рассматривает насилие как рациональное преследование интересов, против тех, кто считает его эмоциональным и экспрессивным феноменом. Однако в действиях людей рациональный расчет всегда сочетается с социально обусловленными эмоциями. Наступательная паника представляет собой зону во времени, в которой преобладают эмоциональные импульсы – прежде всего потому, что они являются совместными для всех: как для тех, кто поддерживает нападение и участвует в нем, так и, наоборот, для пассивных жертв. Наступательная паника – это период сваливания в туннель насилия. Но в процессе обнаружения входа в этот туннель может присутствовать много предусмотрительности и расчета²⁹. То же самое происходит в случае наступательной паники у военных и полицейских: в период нагнетания напряженности присутствуют значительные рациональные расчеты практических действий, которые приводят на грань конфронтации. Но когда случается наступательная паника, это выглядит так, будто ситуация вышла из-под контроля, – слишком уж далеко за пределами зоны нормального поведения находятся ее участники, чьи действия выглядят архетипически иррационально. Однако к распахиванию туннеля ведут именно нормальные действия и нормальные расчеты.

Демонстранты и силы, контролирующие толпу

Наступательная паника также характерна для насилия, которое совершают во время организованных демонстраций как сами их участники, так и полиция или вооруженные силы, призванные их контролировать. На демонстрациях часто собирается большое количество людей, но, когда вспыхивает насилие, в подавляющем большинстве случаев прямого столкновения двух этих групп серьезного ущерба не происходит. Подобно равным по силе армиям, демонстранты и их оппоненты, представляющие государство, обычно вступают в противостояние с ничейным исходом, издеваясь друг над другом (в современных условиях полицейского контроля над толпой эти издевательства поначалу, как правило, исходят только с одной стороны, поскольку представители власти выстраиваются в более статичном, контролируемом бюрократическими методами порядке).

Толпы демонстрантов и силы, контролирующие толпу, очень напоминают армии эпохи боевых порядков типа фаланги, и когда между ними вспыхивают столкновения, они обычно похожи на соревнования по толканию друг друга, характерные для большинства сражений с участием фаланг. Именно поэтому на некоторых фотоснимках обнаруживается насилие в легкой форме, когда во время физического столкновения организованные ряды и демонстрантов, и сил, контролирующих толпу, сохраняют исходный порядок. В таких случаях полицейские берутся за дубинки, чтобы наносить беспорядочные удары по демонстрантам, которые вклиниваются в их шеренгу (либо когда демонстрантов толкают сами полицейские, или даже если демонстранты непреднамеренно натыкаются на полицию). Все это напоминает фалангу в ближнем бою, а ущерб от таких столкновений, как правило, относительно невелик – по тем же самым причинам, из‑за которых фаланги не могут вести слишком серьезный бой, пока их шеренги остаются сплоченными. Например, именно так развиваются события, когда полиции удается успешно оттеснить демонстрантов в замкнутое пространство, что позволяет отрезать им пути отступления в любых направлениях от таких мест, как перекресток или площадь. В результате демонстранты оказываются в давке, по периметру которой полиция может бить дубинками отдельных лиц, пытающихся убежать. В качестве примера можно привести первомайские демонстрации в Лондоне. Большинство демонстрантов на фотоснимках, опубликованных в Daily Mail и лондонской Times от 2 мая 2001 года, выглядят испуганными и подавленными; несколько человек наносят пинки или удары кулаками по полицейским шеренгам, а полицейские бьют демонстрантов дубинками. В прессе действия полиции не квалифицируются как зверства. Избиваемые испытывают боль, а остальные участники событий оказываются в неприятной давке и получают пугающий опыт, однако в глазах журналистов и наблюдателей подобное насилие в толпе выглядит не очень эффектно и обычно не получает широкой огласки. Отчасти это объясняется тем, что наступательная паника не возникает, пока обе группы толпятся по разные стороны – такая ситуация не располагает к продолжительному и эмоциональному атакующему порыву, который имеет столь неприглядный вид.

Еще один относительно редко встречающийся, но выразительный способ перехода от противостояния с ничейным результатом к насилию приводит к большему числу жертв, поскольку власти, располагающие гораздо лучшим вооружением, чем демонстранты, открывают огонь из винтовок или другого оружия. Один из таких знаменитых исторических случаев произошел во время Русской революции в июле 1917 года, когда в Петрограде под предводительством большевиков было организовано крупное шествие против возобновления участия России в мировой войне. На сохранившемся снимке момента, когда войска внезапно открыли стрельбу по участникам этой демонстрации, видно, как часть толпы разбегается во все стороны от огня, некоторые падают, а основная масса прижимается к зданиям. Солдаты сами находятся в состоянии наступательной паники: напряженность протеста внезапно нарушается стрельбой, которую мог начать всего один солдат, но затем его действие стремительно превратилось в волну стрельбы, охватывающую всех³⁰. В отличие от демонстраций, где ряды сторон остаются нетронутыми, подобные события имеют чрезвычайно драматичный характер, иногда выступая в роли поворотных моментов истории. Такое впечатление определяется именно паническим разрывом, поскольку его легко истолковать либо как масштабную победу, либо как масштабное злодеяние. В «июльские дни» импульс петроградского восстания был сломлен – уже на следующий день к оппозиции были успешно применены жесткие меры, загнавшие большевиков в подполье [Троцкий 1997: гл. 25]. Кроме того, интерпретировать подобные ситуации, когда у одной из сторон противостояния происходит срыв, в качестве злодеяния, требующего массовой контрмобилизации, способны пресса и общественность. Поворотный момент в движении за гражданские права в США произошел в Сельме (штат Алабама) 7 марта 1965 года, когда полиция с дубинками и собаками напала на участников марша за гражданские права, в результате чего получили ранения 67 из 600 демонстрантов [Gilbert 2000: 323]. Общественный резонанс заставил Конгресс и президента принять закон об избирательных правах, поскольку симпатии публики безвозвратно переметнулись к противникам расовой сегрегации.

Однако драматический эффект основан не просто на количестве жертв. Во время расстрела в Петрограде потери были невелики: шесть или семь убитых и два десятка раненых – если допустить, что в толпе находилось десять тысяч человек или более, то они составили менее 0,3%. В Сельме погибших не было, хотя доля раненых достигла порядка 10–11% демонстрантов. С военной точки зрения это легкие потери, не имеющие существенного значения для физических сил противника. Однако важным моментом для перелома ситуации оказалась впечатляющая картина эмоционального террора, которую одна из сторон осуществила по отношению к другой. Во время демонстраций насилие обеспечивает coup de théâtre [театральный эффект, фр.], однако оно должно быть драматически убедительным и допускающим одну из двух интерпретаций: либо войска расстреляли и разогнали неуправляемую толпу, сохранив порядок, либо власти атаковали мирных участников марша, устроив беспорядочную бойню. И в том и в другом случае реальностью, получающей общественный резонанс, становится именно картина рассыпающейся в ужасе толпы, а не фактическое количество жертв³¹.

Однако наиболее распространенной формой насилия, совершаемого толпой, является другой паттерн, когда действия обеих сторон не являются героическими. Омерзительные подробности в данном случае не выступают хорошей театральной сценой и не поддаются четким политическим интерпретациям. Наиболее типичным способом причинения серьезного ущерба одной из сторон оказывается распад человеческой массы на небольшие группы, после чего всеобщая конфронтация превращается в серию мелких стычек. Как правило, это происходит в два этапа. Сначала демонстранты разбиваются на небольшие скопления. Иногда это небольшие отряды агрессивных активистов, которые рыщут по месту события, бросаясь камнями или другими предметами. Например, на опубликованном AP/World Wide Photos снимке демонстрации, состоявшейся в сентябре 2002 года в Буэнос-Айресе во время кризиса президентской власти, присутствует группа из шести человек, которая бежит в направлении зрителя по улице, усеянной булыжниками. Трое наиболее воинственных ее участников без рубашек запечатлены в момент, когда они бросают камни, двое следуют за ними в качестве группы поддержки, а еще один, находящийся чуть поодаль (возможно, он не принадлежит к этой группе), шарахается в сторону. На фото также можно заметить их противников – группу полицейских в шлемах, бегущих за этими людьми на расстоянии примерно двух десятков метров, – а еще дальше стоят врассыпную несколько зрителей происходящего – возможно, это не столь воинственно настроенные участники исходной демонстрации.

До какого-то момента эти небольшие скопления людей, скорее всего, будут совершать привычное неумелое насилие, представляющее собой показательную браваду, – в основном они промахиваются мимо своих целей или изредка случайно в кого-то попадают (причем не обязательно в того, в кого целились). По-настоящему опасными они становятся, когда в результате их перемещения по улицам возникают небольшие локальные ситуации, в которых они обладают подавляющим преимуществом – и вот уже группа полицейских избивает одинокого демонстранта либо группа демонстрантов избивает одного полицейского или солдата. Демонстранты прибегают к серьезному насилию лишь в тех ситуациях, когда им под руку подворачивается несколько полицейских или солдат, отделившихся от общей массы, при соотношении от четырех до восьми на одного. Оставшийся в одиночестве представитель власти по-прежнему может быть вооружен, но он не готов применять оружие, оказавшись в том пассивном состоянии, которое выпадает на долю жертв гораздо большей и более энергичной группы, устремляющейся на него в порыве наступательной паники. Эти небольшие толпы активизируются там, где застают противника в уязвимом положении, отрезанным от поддержки, окруженным и неспособным определиться, в каком направлении переключить внимание, поэтому в итоге он закрывает голову, приседает или падает на землю, после чего нападающие обрушивают на него град пинков и ударов, иногда используя металлические прутья и другое оружие. На одном из снимков, сделанных во время свержения сербского диктатора Милошевича в Белграде в октябре 2000 года, видно, как четверо мужчин набрасываются на одного спецназовца, который пытается закрыть голову руками, не предпринимая попыток достать пистолет из кобуры, двое других нападающих пытаются опрокинуть или схватить его, а еще несколько человек изо всех сил бьют его палками и монтировками (см.: Daily Telegraph, 6 октября 2000 года).

Насилие полиции по отношению к демонстрантам является зеркальным отражением описанного выше: шествие демонстрантов организованным строем или шеренга пикетчиков распадается на небольшие группы, как правило, в тот момент, когда они убегают от полицейского наряда. Вокруг одного из демонстрантов возникают небольшие скопления полицейских, избивающих его или ее дубинками. Именно такую сцену можно увидеть на снимке демонстрации безработных в Буэнос-Айресе в июле 2002 года (см.: The Australian, 28 июня 2002 года). Демонстранты убегают от пытающейся задержать их полиции, многие прижимаются к стенам вдоль тротуара, а тех, кто упал на землю посреди улицы (вероятно, из‑за того, что они споткнулись во время погони), бьют вооруженные дубинками полицейские.

Эти мини-конфронтации отличаются деструктивностью, поскольку каждая маленькая стычка становится заключительным эпизодом наступательной паники. Сначала возникает период напряженности, которая нагнетается во время массовой конфронтации; исходными эмоциями выступают простое предвкушение, ожидание, что нечто произойдет, а в случае полиции – закипающее возмущение из‑за публичного унижения ее авторитета; к этим эмоциям может примешиваться страх, нарастающий даже при возникновении небольших вспышек насилия, а также в тот момент, когда тела участников события подвергаются все более интенсивной давке. Серьезное насилие начинается с внезапного перелома, который побуждает обе стороны стремительно переходить к действиям. Признаки, предзнаменующие насилие, появляются там, где за напряженностью следует ощутимое ослабление тех, кто еще несколько мгновений назад выглядел сплоченным противником. Как правило, этот эффект возникает за счет проблемы быстрого перемещения тел в толпе, нарушающего ее упорядоченные шеренги – иногда это буквально превращается в затор наподобие битвы при Азенкуре, когда демонстранты или полицейские спотыкаются и падают на землю. Именно те, кто упал и не может достаточно проворно уйти с дороги или удерживать оборонительную позицию вместе со своими товарищами, и становятся объектом нападения³².

В качестве иллюстрации этих процессов можно привести описание первомайской демонстрации радикальных рабочих организаций в Берлине в конце 1990‑х годов, представленное в неопубликованной работе Стефана Клуземанна из Пенсильванского университета (2002). Около 700 демонстрантов двигались по маршруту, который охраняли внушительные шеренги полицейских в количестве около 2500 человек. Обе стороны все время создавали значительный шум, превращавшийся в звуковую атаку: демонстранты выкрикивали речовки из громкоговорителей, установленных на автомобилях, и включали через них музыку, а также пели и били в барабаны – полиция в ответ включала сирены и повторяла свои распоряжения через собственные громкоговорители. Когда демонстрация достигла своей традиционной конечной точки – небольшой площади, окруженной узкими улочками, – массивные, напоминающие стены ряды полиции сомкнулись, заставляя демонстрантов разойтись: полицейские стояли плечом к плечу и размахивали щитами и дубинками. Прорыв напряженности произошел в тот момент, когда один из демонстрантов стремительно пробежал через площадь, спровоцировав импульс к бегству у всей толпы. Это выглядело так: отдельные демонстранты стали панически отступать, и в этот момент полицейская шеренга бросилась вперед, чтобы их преследовать. Полицейские замахивались дубинками на пробегающих мимо них демонстрантов и кидались вперед небольшими группами по три-четыре человека, поражая всех, кого удавалось настичь, угрожая и нанося множественные удары тем, кто падал на землю.

В свою очередь, некоторые демонстранты, которым удалось найти укрытие на небольших улицах, останавливались, чтобы подбирать с земли булыжники и бросать их в полицию. Тем временем само наступление полиции, которая теперь преследовала небольшие группы демонстрантов вместо того, чтобы загнать в воронку сплошную линию марширующих, разрушило полицейские ряды. В некоторых местах по всему фронту столкновения полицейские оказывались в изолированном положении поодиночке или вдвоем, и тогда демонстранты кое-где превосходили их в численности и нападали на правоохранителей группами по четыре и более человек. Оказавшись в такой ситуации, полицейские стали переходить к обороне, прикрываясь щитами. После того как на расстоянии порядка тридцати метров показались другие полицейские, демонстранты, которые только что смело нападали на их товарищей, разбегались врассыпную. Однако некоторые из них сами оказались в изоляции, и на них поочередно нападали группы из трех или четырех полицейских, которые валили оставшегося в одиночестве человека на землю, садились на него, избивали дубинками и задерживали (это напоминает небольшую последовательность эпизодов в духе ареста Родни Кинга). Так продолжалось и с одной и с другой стороны всякий раз, когда у демонстрантов или полиции появлялся локальный численный перевес, позволявший нападать на слабую жертву. Поскольку в целом полиция обладала большей сплоченностью и лучшим вооружением, в конечном итоге она совершала больше насильственных действий, но при этом и сама несла урон, достаточный для того, чтобы это подстрекало демонстрантов к яростным атакам там, где их можно было предпринять.

Наступательная паника характерна для ситуаций, когда та или иная группа имеет подавляющее локальное превосходство в численности и силе, и следует за ситуацией, когда конфронтация между организованными толпами приводит к нагнетанию напряженности. Напряженность создается масштабным противостоянием с ничейным исходом, но в тот момент, когда толпа распадается на маленькие группы, происходит внезапная разрядка. Именно так выглядит наиболее типичный сценарий, при котором наносятся серьезные травмы. Очень часто на снимках подобных событий с участием толпы можно увидеть, как группа людей нападает на одного человека, который, как правило, лежит на земле не в состоянии защищаться. В качестве соответствующих примеров можно привести многочисленные инциденты, зафиксированные на фото или описанные во время беспорядков в Лос-Анджелесе и других городах в 1992 году после вынесения оправдательного приговора по делу об избиении Родни Кинга. В ходе этих инцидентов на различных людей – белых или азиатов – нападали группы молодых чернокожих мужчин (см., например, фотохронику Reuters, 1 мая 1992 года). Подобные сцены встречаются по всему миру, в самых разных этнических комбинациях³³, но неизменным остается соотношение между нападающими и жертвой: обычно нападение осуществляется группами из трех-четырех человек против одного.

Похоже, что это соотношение носит универсальный характер. Большинство людей, находящихся в толпе (как и большинство солдат), являются лишь фоновыми участниками событий, а немногочисленная боевая элита не может демонстрировать эффективность в равных противостояниях с себе подобными на противоположной стороне. Таким образом, в большинстве случаев, когда насилие действительно имеет место, оно совершается только этими людьми, когда им удается обнаружить изолированных жертв, причем в соотношении примерно четыре к одному.

Мультипликатор толпы

Паттерны, напоминающие наступательную панику, можно обнаружить даже в таких небольших конфликтах, как столкновения один на один; как будет показано в следующей главе, это, как правило, происходит в ситуациях, когда подавляющее преимущество агрессора над жертвой обусловлено значительной разницей в физических размерах и силе – например, во время стычек между взрослыми и детьми. Однако самые вопиющие случаи наступательной паники имеют место при групповых столкновениях, когда большая группа обладает преимуществом против одного человека, оказавшегося в изоляции, либо вооруженная группа противостоит человеку, у которого вообще нет оружия или временно обезоруженному. Склонность к наступательной панике усиливается размером такой группы – абсолютным количеством лиц, участвующих в конкретных эпизодах. Например, большинство случаев насильственных расправ, учиняемых полицией – с чрезмерной жестокостью и продолжительными избиениями, – происходят при участии большой группы сотрудников правопорядка. При избиении Родни Кинга в момент его задержания присутствовал 21 полицейский, хотя в том случае, если бы их было всего двое, вполне вероятно, что этого инцидента вообще бы не произошло.

По сути, избиение Родни Кинга было событием, сверхдетерминированным взаимосвязанными факторами, которые всецело относятся к насилию со стороны полиции. Такое насилие чаще случается, когда подозреваемый сопротивляется, а в особенности когда он пытается скрыться [Worden 1996; Geller, Toch 1996; Alpert, Dunham 2004]. Помимо наличия сопротивления, полицейское насилие чаще происходит после погони за подозреваемым (вспомним описанный в начале этой главы эпизод с погоней за нелегальными иммигрантами, который также подтверждает данные закономерности). Как выяснили Джеффри Олперт и Роджер Данхэм (см.: [Alpert, Dunham 1990: 28–39, 97], автором выполнены проверочные расчеты), использовав материалы различных судебных округов США, во время погонь водителям от 18 до 30% преследуемых автомобилей удается скрыться. Иными словами, помимо напряженности, вызываемой ездой на большой скорости, и разгневанности демонстративным неповиновением представителю властей, у полицейских действительно присутствует ощущение неуверенности по поводу того, чем кончится погоня. В 23–30% случаев во время погонь происходят аварии с материальным ущербом, а в 10–17% случаев – телесные повреждения, хотя, как правило, нетяжкие (для тех случаев, когда преследуемому автомобилю не удается скрыться, этот показатель составляет 12–24%). В трети описываемых случаев телесные повреждения наносятся уже после прекращения погони, то есть их причиной является не автомобильная авария, а именно насилие. В еще одном исследовании Олперта и Данхэма продемонстрировано, что от 46 до 53% автомобильных погонь за подозреваемыми, которые пытаются скрыться, заканчиваются применением силы со стороны полиции, а в 11–14% случаев оно имеет чрезмерный характер [Alpert, Dunham 2004: 24].

Кстати говоря, в инциденте с Родни Кингом для него присутствовал тройной риск подвергнуться нападению: сопротивление при аресте, преследование полицией на большой скорости и еще один дополнительный фактор. Речь идет об эффекте стороннего наблюдателя: чем больше полицейских участвует в задержании (а в действительности и чем больше при этом присутствует прочих всевозможных наблюдателей), тем выше вероятность насилия с их стороны [Worden 1996; Mastrofski, Snipes, Supina 1996]. Размер группы оказывает такой эффект не потому, что в нападении участвует больше людей, поскольку в толпе, как правило, присутствует небольшое количество зачинщиков – та самая «элита насилия», которую формируют относительно немногие активные участники инцидента вне зависимости от общего размера группы (вспомним, что Родни Кинга избивали лишь четверо из 21 присутствующего на месте полицейского)³⁴. Зато действия толпы усиливают эмоции: напряженность становится сильнее, а после того, как оно находит выход, череда действий становится более интенсивной. Этот мультипликативный эффект зафиксирован в ряде исследований насилия на этнической почве и в ходе других массовых политических мероприятий, а также прочих разновидностей действий толпы (обзор и цитирование этих и упоминаемых в дальнейшем исследований см. в: [Horowitz 2001: 116–117]). «Экспериментальные исследования подтверждают, что коллективы проявляют агрессию более жестко, резко и быстро, чем отдельные лица. Многочисленные толпы линчевателей совершали больше зверств, нежели менее крупные группы» [Mullen 1986].

Психологи склонны объяснять эти эффекты при помощи такого понятия, как деиндивидуация – утрата индивидуальной идентичности в большой группе, а вместе с ней и какого бы то ни было ощущения личной ответственности. Такое объяснение является преувеличенным, поскольку отдельные лица обычно включаются в активные сборища через сети знакомств, а большинство индивидов участвуют в них в качестве членов небольших групп внутри толпы, где они сохраняют четкое ощущение собственной идентичности [McPhail 1991]. На мой взгляд, следует сделать больший акцент на эмоциональном процессе, который развивается во времени, на вовлечении одного человеческого тела в эмоциональные ритмы другого, ведь основные привлекательные моменты и удовольствия от социального взаимодействия любого типа происходят благодаря вовлечению в ту или иную чрезвычайно ритмичную телесную/эмоциональную схему. Люди крайне восприимчивы к подобному вовлечению: можно утверждать, что в период нагнетания напряженности разделить ее с кем-то еще – это цена, которую мы платим за ощущение солидарности с группой, даже если процесс встраивания каждого отдельного участника в групповую атмосферу еще больше усиливает напряженность, подобно храповому механизму. А вспышка коллективного насилия – в особенности при наличии ритмично повторяющегося паттерна, благодаря которому и появляются избыточное насилие и зверства, – столь притягательна для ее участников потому, что она создает исключительно высокую степень солидарности.

Это вовлечение в зону интенсивной реальности тем более привлекательно, поскольку насилие порывает с обычной действительностью, предоставляя случай попасть в эту особую нишу опыта. Так происходит в ситуациях, которые, строго говоря, не представляют собой наступательную панику – в них в незначительной степени присутствует предварительное нагнетание напряженности, по меньшей мере той ее разновидности, которая возникает от страха. В подобных ситуациях, как правило, имеются праздничная атмосфера, которую внешние наблюдатели находят несуразной в моральном отношении. Например, в случаях, когда кто-то угрожает покончить с собой, «большая толпа зрителей чаще, нежели малое скопление людей, насмехается над жертвой и призывает ее сделать этот шаг» (см.: [Mann 1981], цит. по: [Horowitz 2001: 117]).

Вот история, случившаяся в Окленде (штат Калифорния) в августе 1993 года, в которой сочетаются элементы неподдельного воодушевления сторонних наблюдателей и эскалации схватки. Конфликт, который будет описан ниже, начался с того, что Стейси Ли, девятнадцатилетняя чернокожая женщина, в гневе попыталась прогнать Дебору Уильямс, еще одну чернокожую женщину, 31 года, из коридора своего многоквартирного дома, увидев, что та курит там крэк:

Когда Уильямс отказалась это сделать, завязалась драка. Ли быстро одержала верх, пнув Уильямс кулаком и ударив ее куском металлического каркаса кровати. В итоге двух женщин разняли соседи, и Уильямс убежала. Тогда Ли зашла в свою квартиру, схватила из раковины кухонный нож и пустилась в погоню. Истекая кровью и шатаясь, Уильямс попыталась укрыться в алкогольном магазине, но, по утверждению свидетелей, его владелец захлопнул дверь и защелкнул замок у нее перед носом… Через несколько минут Уильямс оказалась в ловушке, столкнувшись с группой молодых людей (около 15 человек), в основном мужчин, собравшихся на углу улицы. Они сбили ее с ног и выкрикивали оскорбления в ее адрес. Уильямс свернулась в позе эмбриона на решетке ливневой канализации, а ее топтали, пинали и били по голове бутылкой из-под вина…

По утверждению детективов, Уильямс, скорее всего, осталась бы жива, если бы не попалась толпе и не оказалась загнанной в угол, после чего толпа подбадривала Ли криками «Убей ее!» и «Надери ей задницу!». Сначала Ли сообщила детективам, что эти призывы толпы никак не влияли на ее действия, отметив, что она «уже обезумела». Но теперь она утверждает, что одобрительные возгласы толпы заставили ее встать над Уильямс, широко расставив ноги, и ударить ее ножом в бок (Los Angeles Times, 30 августа 1993 года).

Скорее всего, в тот момент, когда к схватке присоединились посторонние, они восприняли происходившую у них перед глазами драку двух женщин как некий аттракцион – такое все же случается реже, чем драки между мужчинами, а следовательно, это было нечто вроде зрелища, а возможно, и опосредованного эротического удовольствия. Первоначально наблюдатели, вероятно, просто пытались воспрепятствовать тому, чтобы Уильямс убежала, и тем самым зрелище могло продолжаться; вполне возможно, что такие действия толпы спровоцировал владелец алкогольного магазина, который захлопнул дверь перед Уильямс, – для сборища зрителей все это выглядело как погоня из низкосортной комедии. Но уже вскоре действия толпы переросли в собственную наступательную панику – или по меньшей мере в вовлеченность в ситуацию, – поскольку, сбив Уильямс с ног, молодые люди продолжили ее избивать. В исходной драке также присутствовали элементы наступательной паники, и одержавшая в ней победу Ли была расстроена, поскольку эта первая схватка закончилась тем, что соперниц разняли соседи прямо на пороге ее собственной территории. А затем два вовлечения в наступательную панику – самой Ли и толпы на улице – слились воедино, результатом чего стало крайнее насилие.

Аналогичная динамика прослеживается в инциденте, который случился в Милуоки (штат Висконсин) в октябре 2002 года, когда группа детей и подростков в возрасте от десяти до восемнадцати лет забила до смерти 36-летнего чернокожего мужчину. Для них это была доступная мишень – потрепанный человек с взъерошенными волосами, бездомный и, как правило, пьяный:

Компания от 16 до 20 молодых людей подбивала десятилетнего мальчика запустить в Янга яйцом, которое попало ему в плечо, и он стал преследовать обидчика [краткая угроза]. Однако между ними встал четырнадцатилетний подросток, которого Янг ударил его кулаком, выбив ему зуб [за угрозой следует телесное повреждение, причем нанесенное человеком, которого считают слабым и ни во что его не ставят]. Затем несколько подростков собрались вместе, чтобы напасть на Янга. Они гнались за ним до крыльца его дома, где исколошматили его так, что кровью Янга было забрызгано все, от пола до потолка [продолжительное избиение]. Янгу удалось ненадолго скрыться в доме, но толпа вытащила его обратно и избивала до тех пор, пока не прибыла полиция по звонку кого-то из соседей в 911 (сообщение AP News, 1 октября 2002 года).

Здесь перед нами следующая модель: нагнетание оскорблений в предвкушении агрессивного развлечения – короткая контратака, мгновенно приводящая к нарастанию напряженности, – паническое отступление слабой жертвы, приводящее к тому, что толпа приступает к погоне, и усиленное мультипликатором толпы.

Подобные механизмы могут включаться и в эпизодах с участием «хороших парней». В одном из прибрежных районов на юге Калифорнии двое подростков выхватили у 58-летней женщины сумочку, пока она загружала продукты в машину на парковке. «Она позвала на помощь и сама побежала за мальчиками. К ней присоединились сотрудник магазина и какой-то прохожий, а затем в погоню включились доставщик воды и другие люди». В итоге толпа увеличилась до примерно полусотни человек, в основном мужчин, которые сформировали периметр поиска, прочесали окрестности на машинах, велосипедах и пешком, и в итоге поймали двух мальчиков шестнадцати и семнадцати лет, прятавшихся в кустах на заднем дворе. Участники этого инцидента действовали с огромным esprit de corps [коллективным духом, фр.], гордясь тем, что сплотились в сообщество. Но вот беда: «Один мужчина на велосипеде (установить его имя не удалось) так увлекся охотой за двумя парнями, что полицейским пришлось умерять его пыл, когда те были задержаны» (см.: San Diego Union Tribune, 23 марта 1994 года). Одним словом, энтузиазм доброхотов, которые пришли на помощь женщине, превратился в эмоциональный порыв, и когда виновники были наконец схвачены, по меньшей мере один из его участников не пожелал прекратить нападение³⁵. В этой истории легко раздать ярлыки героев и злодеев, однако в любой конфликтной группе механизмы солидарности во многом остаются одинаковыми, что превращает ее участников в героев в собственных глазах вне зависимости от того, в какой мере внешние наблюдатели могут расценивать совершаемое ими насилие как зверство.

Альтернативы наступательной панике

Наступательная паника лежит в основе многих наиболее впечатляющих форм насилия – как крупных побед в ситуациях, где ослабляются привычные нормы морали, таких как военные действия, так и тяжелейших зверств в ситуациях, когда мы – благодаря либо современному прямодушию, либо современным технологиям аудио- и видеозаписи – вынуждены слишком ясно видеть все, что происходит, – или же в ситуациях, где не разрешено отступать от норм морали. Кроме того, наступательной панике принадлежит центральное место в разрабатываемой в этой книге теории, поскольку она совершенно непосредственно проистекает из определенных нами теоретических исходных условий конфликта. Конфликтные ситуации прежде всего наполнены напряженностью и страхом – именно они выплескиваются в наступательную панику, вызывая поглощенность ритмом повторяющихся и временно неконтролируемых нападений на беспомощную жертву, к навалу на нее и чрезмерной жестокости, которые слишком шокируют сторонних наблюдателей и заставляют называть происходящее зверством. Зрелищный характер наступательной паники создает искушение видеть ее повсюду. Однако наступательная паника представляет собой лишь одну из траекторий, ведущих от исходной точки напряженности/страха в конфликтных столкновениях. Наступательная паника запускается только тогда, когда напряженность внезапно ослабевает, если кажущаяся угроза и сила противника стремительно оборачиваются его слабостью; в такой ситуации должно возникать пространство, куда можно броситься вперед вместо того, чтобы убежать, некий вакуум, в который низвергается стычка. Если этот вакуум не открывается, то ситуация движется в ином направлении.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

См., прежде всего, следующие книги: Коллинз Р. Социология философий: Глобальная теория интеллектуального изменения / Пер. с англ. Н. С. Розова и Ю. Б. Вертгейм. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2002; Коллинз Р. Макроистория: Очерки социологии большой длительности / Пер. с англ. Н. С. Розова. М.: УРСС, 2015, а также ряд статей: Коллинз Р. Золотой век макроисторической социологии // Время мира. 1998. № 1. С. 72–89; Коллинз Р. Макросоциологическое предсказание: Пример коллапса СССР // Социологический журнал. 2008. № 3–4; Коллинз Р. Технологическое замещение и кризис капитализма: Выходы и тупики // Политическая концептология. 2010. № 1. С. 35–50 и др.

Вернуться

2

Помимо магистральной для «Насилия» американской микроинтеракционистской традиции, это немецкая традиция конфликта, основными представителями которой являются Карл Маркс и Макс Вебер, французская традиция Эмиля Дюркгейма и британская рациональная/утилитарная традиция, восходящая к философии Джона Локка. См.: Коллинз Р. Четыре социологических традиции / Пер. с англ. В. Россмана. М.: Территория будущего, 2009.

Вернуться

3

Со списком научных регалий и публикаций Коллинза объемом почти полсотни страниц по состоянию на конец прошлого десятилетия можно ознакомиться по адресу: https://sociology.sas.upenn.edu/sites/default/files/2014_cv_collins_randall.pdf.

Вернуться

4

Turner J. Randall Collins: A Smart and Influential Theorist. https://www.asanet.org/randall-collins/.

Вернуться

5

Гофман Э. Ритуал взаимодействия: Очерки поведения лицом к лицу. М.: Смысл, 2009.

Вернуться

6

Collins R. Interaction Ritual Chains. Princeton: Princeton University Press, 2004. P. 227–228.

Вернуться

7

Отдельные элементы теории насилия Коллинза прекрасно применимы и к тем случаям из мира спорта, где формально никакого насилия не совершается, но структура отдельных насильственных ситуаций налицо. Вспомним легендарный полуфинал чемпионата мира по футболу в Бразилии 2014 года, где хозяева сенсационно проиграли сборной Германии с совершенно нетипичным для завершающих матчей футбольных мундиалей счетом 1:7. Судьба этой игры была решена за шесть минут в середине первого тайма, когда немцы, развалив оборону бразильцев, один за другим вколотили им четыре мяча – типичный образец наступательной паники с перехватом эмоционального доминирования на поле сражения.

Вернуться

8

Коллинз приводит следующую статистику для двух крупнейших войн прошлого столетия: во время Первой мировой действия артиллерии стали причиной почти 60% потерь у британцев, тогда как потери от пуль составили около 40%, а во Второй мировой на артиллерию и авиабомбы пришлось около 75% потерь – доля потерь от пуль составила менее 10%.

Вернуться

9

Коллинз. Четыре социологических традиции. С. 117.

Вернуться

10

Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни. Тотемическая система в Австралии. М.: Элементарные формы, 2018. С. 377–378.

Вернуться

11

Примечательно, что Бурдьё с его теорией символического насилия выступает для Коллинза фигурой умолчания, упоминаемой в «Насилии» лишь один раз в весьма критическом ключе (схожего отношения этот великий французский социолог удостоен и в «Четырех социологических традициях»). Нет ли здесь той самой борьбы за пространство внимания с современником сопоставимого масштаба таланта, исповедавшим совершенно другой подход к социологии? В отличие от сына мелкого почтового клерка Бурдьё, видевшего в социологии разновидность боевого искусства для практической жизни (да-да, и здесь насилие), сын высокопоставленного американского дипломата Коллинз сам много лет занимался восточными боевыми искусствами, но всю жизнь оставался типичным представителем американской академической элиты.

Вернуться

12

См.: Van der Zeeuw A., Keesman L., Weenink D. Sociologizing with Randall Collins. An interview about emotions, violence, attention space and sociology. DOI 10.1177/1368431017714909. Онлайн-версия: https://dare.uva.nl/search?identifier=f4ce8099-f9bb-438e-85bc-ba1f80124328.

Вернуться

13

Признано террористической организацией и запрещено в РФ.

Вернуться

14

Coghlan B. et al. Mortality in the Democratic Republic of Congo: An ongoing crisis. https://www.rescue.org/sites/default/files/document/661/2006-7congomortalitysurvey.pdf.

Вернуться

15

Рискнем предположить, что Коллинз просто не стал подставлять себя под критику многочисленных профильных специалистов в этой сфере, хотя брать огонь на себя для него вполне привычный шаг. Та же «Социология философий» в свое время вызвала шквал критики со стороны именно философов, обвинивших Коллинза в том, что он растворяет их «вечные темы» в анализе сетей взаимодействия между интеллектуалами и, по сути, отменяет философию социологическим анализом.

Вернуться

1

Соответствующие сводные данные приведены в главах 4 и 10.

Вернуться

2

Термин «этиология» Коллинз заимствует из медицины, где он означает изучение условий и причин возникновения болезней и патологий. – Прим. пер.

Вернуться

3

Американская идиома, обозначающая полицейского, склонного к насилию и способного к действиям за рамками закона, вошла в разговорный язык благодаря голливудскому фильму «Полицейский из Беверли-Хиллз». – Прим. пер.

Вернуться

4

Книга Коллинза вышла до самого массового в современной истории убийства, совершенного одиночкой – норвежцем Андерсом Брейвиком, жертвами которого за один день, 22 июля 2011 года, стали 77 человек, а еще 151 получил ранения. В США самое массовое на данный момент убийство подобного типа произошло 1 октября 2017 года, когда 64-летний Стивен Паддок открыл огонь по посетителям музыкального фестиваля в Лас-Вегасе, убив 60 человек и ранив по меньшей мере 413. – Прим. пер.

Вернуться

5

В данном случае речь идет главным образом о насилии, которое совершают отдельные лица и малые группы. Что касается другой разновидности насилия наподобие войны или геноцида, то его структура задается крупномасштабными организациями, количество убитых и раненых может быть гораздо больше, а сами насильственные действия – гораздо более продолжительными. Но даже в этом случае участвующие в насилии лица не совершают его всегда и в любых ситуациях; в те промежутки времени, когда такие люди не погружаются в привычное для себя насилие, они, как правило, ведут себя на удивление иначе.

Вернуться

6

В 2004 году количество погибших журналистов и работников СМИ составило от 43 до 46 человек – это самый высокий показатель начиная с 1994 года, когда происходили межэтнические конфликты на территории бывшей Югославии (см. публикацию San Diego Union Tribune от 8 января 2005 года). Значительная часть этих погибших журналистов пришлась на фотокорреспондентов и видеооператоров.

Вернуться

7

Использование импульсных лазеров позволяет создавать цифровые карты ландшафта, что особенно важно для реконструкции сражений, проходивших в местности со сложной топографией. Например, в 2023 году археологи Гентского университета (Бельгия) при помощи лазеров, закрепленных на беспилотных летательных аппаратах, обнаружили сотни следов Арденнской операции конца 1944 – начала 1945 года, последнего крупного наступления вермахта на европейском театре Второй мировой войны. – Прим. пер.

Вернуться

8

Автор этой книги получил первое представление о микросоциологии насилия, когда в конце 1960‑х годов поинтересовался у одного из ветеранов Вьетнама, какой была война на самом деле. Он говорил об этом очень неохотно, а в конечном итоге, когда я стал настаивать, сказал, что война – это совсем не то, что вы о ней думаете. Мужчины зарываются в землю, делают в штаны, плачут, как дети, – именно так выглядит нисколько не героический образ войны. Впрочем, эта картина не соответствует и тому порочному и разрушительному ее образу, которого придерживалось антивоенное движение, где я в то время активно участвовал.

Вернуться

9

Даже в тех кварталах, где драки – дело привычное, а большинство людей выступают в образе крутых парней, они не вступают в разборку, когда два крутых парня собираются подраться. Подобный инцидент с вооруженными чернокожими будет описан в главе 9 (пример взят из работы [Anderson 1999]) – толпа внимательно наблюдала за их противостоянием, но вела себя достаточно тихо.

Вернуться

10

В книге Коллинза слово football относится преимущественно к американскому футболу, для европейского футбола используется американский термин soccer. В случае необходимости в переводе вносятся контекстуальные уточнения, какой из этих видов спорта имеется в виду. – Прим. пер.

Вернуться

11

Это не единственная разновидность подобных развлечений. Например, во время фестиваля «Томатина», ежегодно проходящего в испанском городе Буньоле, помидорный бой происходит прямо на его центральной площади с участием нескольких тысяч человек. – Прим. пер.

Вернуться

12

Тотальные институты – термин крупнейшего представителя микроинтеракционизма в американской социологии ХX века Эрвина Гоффмана, посвятившего одноименную книгу (М.: Элементарные формы, 2019) таким учреждениям, как психиатрические больницы, тюрьмы, концентрационные лагеря, монастыри, казармы и др. Более подробно к практикам насилия в тотальных институтах Коллинз обращается в главе 3. – Прим. пер.

Вернуться

13

Этот эпизод с участием четверых представителей местных властей, с одной стороны, и пятерых (трое из них погибли) ковбоев-конокрадов, с другой, считается одним из самых известных в истории американского Дикого Запада. Популяризации этого по большому счету локального инцидента, случившегося у загона для скота (корраля) на бытовой почве, способствовали американские СМИ и кинематограф. – Прим. пер.

Вернуться

14

В качестве одного из примеров можно привести статью в газете Philadelphia Inquirer от 2 февраля 2005 года под заголовком: «Надежда „Филлис“ травмирована. Коул Хеймелс, которого многие в команде считают лучшим молодым питчером*, сломал рабочую руку в драке возле бара во Флориде». Множество аналогичных примеров имеется в этнографических материалах автора.

* Здесь и далее см. краткий глоссарий бейсбольных терминов в приложении в конце книги. Учитывая то, что Коллинз уделяет бейсболу значительное внимание, переводчик принял решение использовать русифицированные версии английских терминов без смыслового перевода (питчер вместо подающий и т. п.). – Прим. пер.

Вернуться

15

В Японии история о 47 ронинах была экранизирована около десяти раз начиная с 1916 года. – Прим. пер.

Вернуться

16

Драки между детьми относятся не только к маскулинной культуре. Девочки в первые годы жизни, когда они еще способны помериться силами с мальчиками, тоже часто дерутся, кусаются и пинаются примерно с той же частотой, что и мальчики, – максимальная разница составляет порядка 5%, причем иногда девочки делают все это немного чаще мальчиков [Trembley 2004]. При этом девочке, расчетливо выбирающей ситуации, в которых присутствуют родители, может сойти с рук драка со своими братьями, даже если это она на них нападает, поскольку девочка обращает в свою пользу установку «мальчики не бьют девочек», ведь именно мальчик обычно получает наказание, если дает сдачи. Все это я неоднократно наблюдал среди маленьких детей в домашней обстановке.

Вернуться

17

В собранной автором подборке фотоснимков 22 грабителей банков и других налетчиков в действии (в основном с камер наблюдения) нет ни одного улыбающегося лица – выражение лиц этих людей варьируется от замкнутой сосредоточенности и напряженности до страха. В 89 свидетельствах о драках, полученных из отчетов студентов и на основании собственных наблюдений автора, только в трех случаях их участники были в хорошем настроении. В одном таком случае пара мальчиков предподросткового возраста задирала мальчика помладше, бросая в него надувным мячом, а в двух остальных случаях спортивные фанаты, молодые чернокожие мужчины, сев после матча в переполненный автобус, приставали к белым университетским студентам из среднего класса. Таким образом, добродушные драчуны появляются только в тех ситуациях, где насилие – а точнее, здесь более уместно говорить о бахвальстве – со стороны групп, имеющих подавляющее преимущество перед выбранными ими мишенями, имеет очень ограниченный характер.

Вернуться

18

См. [Bourgois 1995; Willis 1977]. Критическое рассмотрение точек зрения, представленных в этих работах, см. в: [Wacquant 2002; Anderson 2002; Duneier 2002; Newman 2002]. В теории сопротивления присутствует мало указаний на возможные вариации насилия. Возможностью совершать насилие в порядке сопротивления наделяются лишь лица, находящиеся в подчиненном классовом и расовом положении. В то же время оказывается, что люди, занимающие подчиненное положении по критериям гендера и сексуальных преференций, не проявляют подобное насилие в сколько-нибудь значительной мере (это в большей степени характерно для ситуаций, когда подвергнувшиеся избиениям женщины убивают своих обидчиков, нежели в случае гомосексуалистов, дающих отпор) – получается, что женщины и гомосексуалисты являются в основном жертвами насилия, тогда как классовые и расовые меньшинства осуществляют насилие в качестве сопротивления. Очевидно, что здесь требуется теоретическое осмысление того, каким образом мобилизация недовольства перетекает в насилие, но на этом уровне конкретики теория сопротивления перестает работать.

Вернуться

19

На конференции, где я представлял какой-то из фрагментов теории, выдвинутой в этой книге, один из слушателей, задававших вопросы, вступил в полемику по поводу того, почему я рассматриваю только физическое насилие, игнорируя насилие символическое. По словам этого коллеги, он сам стал жертвой символического насилия не далее как во время предшествующей сессии докладов, когда ему не дали высказаться во время вопросов выступающему. Макросоциологи уже обращались к вопросу о том, кому предоставляется, а кому не предоставляется возможность высказаться на собраниях коллективов и в какой момент в череде выступающих это происходит или не происходит [Gibson 2001, 2005]. Но даже на этом уровне использование понятия «символическое насилие» в качестве объяснения происходящего выглядит не более чем риторическим нареканием, не предоставляющим объяснительного механизма. То обстоятельство, что искушенные интеллектуалы могут считать феномен, который они именуют символическим насилием, хоть сколько-нибудь близким к физическому насилию, демонстрирует, в какой степени для большинства интеллектуалов непривычно рассуждать в микросоциологической системе координат, и насколько мало мы знакомы с реальным насилием.

Вернуться

20

В одной статье Ричарда Тремблея и его соавторов [Tremblay, Nagin et al. 2004] утверждается, что насилие является результатом взаимодействия между врожденной предрасположенностью и социальными взаимоотношениями в семье. При этом врожденная предрасположенность к насилию, как правило, подавляется социумом, поскольку агрессивное поведение наиболее характерно для детей младшего возраста, но в дальнейшем оно идет на спад, за исключением меньшинства, которое впоследствии идет по преступной стезе. Однако микроситуационные детали демонстрируют, что насилие среди маленьких детей имеет очень ограниченный характер, причем в определенной степени ему потакают родители и другие дети, а зачастую оно является способом установления социальных контактов и привлечения внимания. Это согласуется с выводами того же Тремблея [Tremblay 2004], что насилие среди маленьких мальчиков и девочек более распространено, если у них есть братья и сестры, живущие в одном доме. Насилие среди маленьких детей вписывается в модель защищенного и инсценированного насилия на публику, которая будет рассмотрена в главе 6. Это насилие предопределяется ситуационными условиями взаимодействий между детьми раннего возраста – точно так же как и в случае взрослых. По данным указанного исследования Тремблея, пик детского насилия приходится на возраст не раньше примерно 30 месяцев, а его конструирование происходит в период социального развития первых трех лет. Это так называемый период «ужасных двух лет», связанный с формированием автономной личности посредством более масштабного усвоения социальных образов и точки зрения аудитории; в терминах символического интеракционизма в этот период происходит формирование «я» и «другого», а не выражение чистого первоначального «я» [Collins 2004: 79–81, 204–205].

Вернуться

21

Динамика военных действий будет более подробно рассмотрена в последующих главах и в продолжении этой книги, посвященном макроизмерениям конфликта. Современные армии также не слишком эффективны в контактном бою, но их способность убивать удалось усовершенствовать при помощи ряда способов. К ним относятся организационные механизмы, позволяющие удерживать войска на поле боя, технологии убийства на большом расстоянии, когда конфронтационная напряженность не слишком высока, поскольку невозможно увидеть противника в лицо, и оружие, обладающее настолько высокой разрушительной силой, что даже при незначительных навыках владения им можно нанести противнику по меньшей мере отдельные потери. Возросшая смертоносность человеческих действий в сражении связана не с тем, что отдельные люди стали более свирепыми, а с тем, что нам удалось обнаружить социальные и технологические способы преодоления конфронтационной напряженности/страха [Grossman 2004: 192–218].

Вернуться

22

См. [Элиас 2001]. По сути дела, Элиас осуществил историзацию теории Фрейда, представив свидетельства того, что всевозможные грубые манеры (например, привычки плеваться, сморкаться и трогать еду пальцами) постепенно подвергались укрощению с момента возникновения в Европе XVI века придворных обществ, которые ставили независимых воинов под контроль централизованного государства. Элиас утверждает, что агрессия рассматривалась как одинаковое удовольствие и в бою, и при совершении пыток, нанесении увечий и убийстве беспомощных жертв. Однако это не означает, что в микроситуационных условиях политической фрагментации средневековых обществ или в предшествующие периоды истории насилие было легким делом. Мы уже не можем, подобно Фрейду в период разработки его теории инстинкта смерти [Фрейд 2018], допускать наличие некоего первозданного резервуара агрессивности, который когда-то не подавлялся, а теперь он сдерживается лишь в той мере, в какой присутствуют механизмы социального контроля над ним, и вырывается наружу при их отключении. Напротив, в этой книге будет предпринята попытка продемонстрировать, что насилие всегда является социально сконструированным, а история насилия является историей социальных приемов конструирования определенных разновидностей насилия. Соответственно, нарастание насилия в ходе недавних исторических событий является не результатом «децивилизации», а представляет собой конструирование новых разновидностей социальных приемов насилия. Например, в главе 8 будет показано, что насилие футбольных хулиганов в том виде, в каком оно возникло в 1950–1970‑х годах, представляло собой именно создание замысловатого репертуара приемов.

Вернуться

23

В настоящем издании в силу технических причин фотографии не представлены, однако в тексте содержание большинства фотоиллюстраций анализируется максимально подробно. – Прим. ред.

Вернуться

24

Например, я обычно работаю у себя дома в Калифорнии, в кабинете на верхнем этаже, с открытыми окнами в хорошую погоду. Каждый день после обеда дети из соседнего дома, находящегося сразу за изгородью примерно в двадцати футах от меня, выходили поиграть с няней. Их регулярно повторяющееся нытье, как правило, раздражало меня, пока я не осознал, что в этом нытье присутствует особый вокальный паттерн, который можно отслеживать с помощью секундомера и блокнота. Этой порции данных нашлось место в главе 9, и надо сказать, что «включить социолога» в этой ситуации оказалось полезнее для моего душевного спокойствия.

Вернуться

25

Необходимо отметить, что супруга Рэндалла Коллинза Джудит Макконнелл является профессиональным юристом, с 2001 года она занимает пост судьи в Четвертом окружном апелляционном суде Калифорнии. – Прим. пер.

Вернуться

26

В ходе протестов против войны во Вьетнаме на территории кампуса Университета Кент Стейт в штате Огайо 4 мая 1970 года были убиты четверо и ранены девять безоружных студентов из примерно трехсот участников демонстрации; продолжительность эпизода расстрела составила 13 секунд. – Прим. пер.

Вернуться

27

Вторая часть книги Коллинза под заголовком Explosive Conflict: Time-Dynamics of Violence («Взрывоопасный конфликт: динамика насилия во времени») увидела свет только в начале 2022 года и по объему оказалась заметно меньше первого тома. – Прим. пер.

Вернуться

1

Фильм Роберта Гарнера доступен онлайн в англоязычной версии: https://www.youtube.com/watch?v=Cy46X9VIHuY. – Прим. пер.

Вернуться

2

Кили стремится опровергнуть мнение о том, что потери в племенных войнах невелики [Keeley 1996]. Однако в итоге он демонстрирует несколько иную картину: потери в полномасштабных сражениях между племенами в целом действительно невелики, но поскольку такие битвы могут происходить очень часто, совокупное количество погибших за несколько лет может весьма существенно превышать количество погибших в сражениях, характерное для крупных современных обществ, если взять усредненные показатели для их более многочисленного населения и относительно нечастых войн. Кили не принимает во внимание различие между микро- и макросоциологическим уровнем, хотя на микроуровне его данные соответствуют описанной мною модели.

Вернуться

3

Сэмюел Маршалл (1900–1977), между двумя мировыми войнами сделавший карьеру военного журналиста, был официальным историком боевых действий армии США во время Второй мировой войны и войны в Корее; при выходе в отставку имел звание бригадного генерала. Цитируемая Коллинзом самая известная работа Маршалла «Люди против огня: проблема боевого командования» на русский язык не переведена. – Прим. пер.

Вернуться

4

Метод Маршалла, основанный на получении полного отчета из первых уст, не предполагал, что каждому солдату задавался вопрос «Ты стрелял из своего оружия или нет?». Оценка Маршалла в 15–25% солдат, которые ведут огонь, относилась к тем бойцам, которые в его интервью выделяются на фоне остальных как люди, выполнившие основную часть действий во время сражения. Маршалла интересовал верхний, а не нижний уровень распределения, поэтому из его исследования нельзя сделать четкий вывод, что остальные 75–85% все как один застыли в страхе или бездействии. Сам Маршалл отмечал, что зачастую они предпринимали какие-то действия, помогая тем, кто стрелял наиболее активно, и если исходить из критериев Маршалла, то некоторые из этих 75–85%, возможно, время от времени и сами стреляли. В дальнейшем для восстановления более нюансированной картины будут использоваться данные Расселла Гленна по войне во Вьетнаме [Glenn 2000b] и проведенный автором анализ фотоснимков боевых действий.

Вернуться

5

У Маршалла также имеется описание батальона, где доля солдат, стрелявших по противнику, составляла «от 25 до 30%» – это происходило в ходе решающего для европейского западного фронта Второй мировой сражения в Арденнах в декабре 1944 года. По утверждению Маршалла, «даже при таких показателях эффективность ведения огня у этого подразделения не превосходила уровень других известных мне подразделений». Однако для этого батальона, вышедшего победителем из всех своих боев, Маршалл находит такие хвалебные слова: «Сомневаюсь, что в армии США когда-либо существовало более блестящее боевое подразделение» [Marshall 1947: 73–74].

Вернуться

6

Данные показатели относятся к тяжелым непрерывным боевым действиям во время Второй мировой войны, аналогичные оценки существуют для окопной войны в ходе Первой мировой. Во многих других войнах в реальном времени, проведенном в бою, могли быть довольно значительные перерывы [Holmes 1985: 75–76].

Вернуться

7

Данные Гленна включали две выборки: обычных пехотинцев (в основном рядовых и представителей младшего командного состава) и офицеров, которые во время сражений командовали взводами и ротами. В первой группе доля возвращенных анкет составила 52%, во второй – 70%. В первой группе примерно половина ответивших относилась к военнослужащим сержантского состава и младшего офицерского корпуса, а на штурмовых пехотинцев и других солдат, носивших оружие, пришлось только 30%. Более половины опрошенных из первой выборки были добровольцами, а не призывниками (хотя в боевых частях во время войны во Вьетнаме в целом наблюдался значительный перекос в сторону именно призывников). Практически все военнослужащие, у которых были дополнительные боевые командировки во Вьетнаме сверх годичного срока службы до ротации – а это примерно пятая часть ответивших на вопросы, – были добровольцами [Glenn 2000b: 7]. Добровольцы чаще, чем призывники, сообщали, что стреляли из своего оружия. В группе с высоким уровнем использования оружия 57% пришлось на добровольцев, тогда как доля призывников в соответствующей выборке составила 41% (рассчитано по данным работы [Ibid.: 164]).

Вернуться

8

Этот метод не лишен собственных проблем. На большей части снимков, которые преподносятся в качестве военных фотографий, фактически невозможно обнаружить солдат, противостоящих неприятелю в момент, когда происходит насилие. В одиннадцати имеющихся у автора подборках военных фотографий или иллюстрированных историй войн доля снимков, на которых изображены солдаты в бою, колеблется от 5 до 44%, медианный показатель составляет 22%. Эти снимки можно отнести к группе А, хотя чаще на военных фотографиях изображены другие ситуации: группа В – солдаты в ожидании боя или направляющиеся в зону боевых действий либо фото раненых и убитых после боя; группа С – солдаты в тыловых районах, включая военнослужащих и машины снабжения на дорогах, а также в госпиталях и местах содержания военнопленных; группа D – высшее военное командование и политики, а также сцены воинского призыва и обучения солдат. Границы между группами A и B на некоторых снимках утрачивают четкость, например когда на фото изображены солдаты на боевом дежурстве. Кроме того, на отдельных снимках сражений боевые действия показаны на том или ином расстоянии, как в случае с фотографиями самолетов, сбрасывающих бомбы, или артиллерии, ведущей огонь. Представленный ниже анализ будет ограничен группой А, а в ее пределах в рассмотрение попадают снимки, на которых пехота ведет бой с применением стрелкового оружия, включая пулеметы и переносные ракетные установки (а иногда и с помощью ножей, мачете и камней), при этом артиллерийские и минометные расчеты остаются за рамками рассмотрения. Все снимки разделены на три группы: обширная подборка фотографий войны во Вьетнаме (эта война наиболее масштабно запротоколирована на фото) – 104 снимка [Daugherty, Mattson 2001]; все остальные войны ХX века – 72 снимка [Arnold-Forster 2001; Бивор 2019; Bowden 2000; Гилберт 2021; Holmes 1985; Howe 2002; Keegan 1976, 1993; Marinovich, Silva 2000]; фото конвенциональной стадии войны в Ираке в 2003 году – 17 снимков [Murray, Scales 2003]. Поскольку при рассмотрении фото не всегда понятно, ведет ли огонь тот или иной солдат, это сомнение было разрешено в пользу людей, изображенных на снимках, что дает максимально возможную оценку. Далее каждая подборка фотографий в таблице 2.2 разделена на два столбца: все снимки и снимки, на которых ведет огонь (или использует оружие) хотя бы один участник боевых действий. Последняя категория снимков выступает гарантией, что стрельба в момент съемки действительно была возможна, обеспечивая максимальные шансы на то, что другие солдаты тоже вели огонь.

Разумеется, существует возможность, что солдаты, которые не стреляли в момент съемки, делали это в другие моменты. К такой ситуации мы еще вернемся в главе 11, где будет рассмотрена аналогичная проблема – небольшая численность активных участников массовых беспорядков, запечатленных на фото, и устойчивость этого показателя во времени. Во время войны в Ираке в 2003 году аккредитованные журналисты и телевизионные операторы демонстрировали в основном кадры с перемещением военной техники по пустыне, и лишь иногда в их репортажах присутствовали короткие фрагменты с действиями людей под огнем, что не противоречит модели Маршалла. Наконец, для получения непрерывных данных о поведении солдат в бою возможно использование видеозаписей с беспилотных летательных аппаратов наподобие записей с камер, которые сейчас устанавливаются в полицейских автомобилях.

Вернуться

9

См.: [McNeill 1995; Speidel 2002]. С другой стороны, когда римские армии терпели поражения от германцев, это обычно происходило в ситуациях, где римляне перемещались через густые лесные территории, из‑за чего их боевые порядки рассыпались. Именно такая ситуация возникла в знаменитой битве в Тевтобургском лесу в 9 году н. э.

Вернуться

10

Соответствующий фрагмент из «Истории» Фукидида выглядит так: «Обычно все армии при наступлении удлиняют свое правое крыло, причем каждая стремится охватить своим правым крылом левое крыло противника. Ведь каждый воин, опасаясь за свою незащищенную сторону, старается сколь возможно прикрыться щитом своего товарища справа и думает, что чем плотнее сомкнуты ряды, тем безопаснее его положение. Первый повод к этому дает правофланговый воин первого ряда. Он всегда напирает вправо, чтобы отвернуть свою незащищенную сторону от врага, и затем тот же страх заставляет и остальных воинов следовать его примеру». – Прим. пер.

Вернуться

11

«Большинство активно стрелявших солдат использовали несколько видов оружия; если заканчивались патроны в пулемете, они брались за винтовку, а когда больше нечем было стрелять из винтовки, они бросали гранаты» [Marshall 1947: 56].

Вернуться

12

См.: [Preston 2000: 399; Chadwick 2006]. У зулусов не было огнестрельного оружия, а от ударов их копьями погибло всего 17 британцев. Таким образом, уровень эффективности зулусов также был низким: всего один убитый британец приходился на 175 нападавших. Однако при нападении у зулусов действительно присутствовал высокий уровень сплоченности – это объясняется, помимо прочих причин, заимствованием боевого порядка наподобие фаланги европейского образца, который оказался очень эффективным против неорганизованных воинств других коренных африканских народов. Неэффективность ручного оружия типична для сражений прошлого. Например, после одной из битв эпохи римских гражданских войн, состоявшейся в 48 году до н. э., было собрано 30 тысяч стрел, при этом ранения стрелами получили 1500 человек (то есть на одного раненого пришлось 200 стрел), а количество убитых составило менее 20 человек [Цезарь 2020: 370].

Вернуться

13

Проведенные в британской армии эксперименты с использованием лазерных импульсов, позволившие смоделировать ряд сражений XIX и начала XX века, продемонстрировали, что потенциальная точность стрельбы из различных видов оружия всегда была намного выше, чем реальное количество потерь в этих битвах [Grossman 1995: 16].

Вернуться

14

Аллюзия на знаменитую метафору тумана войны у немецкого военного теоретика XVIII века Карла фон Клаузевица, который указывал, что война является «областью недостоверного: три четверти того, на чем строится действие на войне, лежит в тумане неизвестности, и следовательно, чтобы вскрыть истину, требуется прежде всего тонкий, гибкий, проницательный ум» (Клаузевиц К. фон. О войне. М.: Эксмо; Мидгард, 2007. С. 79–80). К этой метафоре Коллинз не раз будет обращаться в последующих главах. – Прим. пер.

Вернуться

15

Утверждается, что совсем недавно, уже в войнах XXI века, с появлением высокоточного оружия ситуация полностью изменилась: дальнобойное оружие якобы становится безошибочным, а следовательно, эмоции, которые порождает конфронтация, утрачивают значимость для ее исхода. Подобное оружие будет рассмотрено в следующем разделе, причем следует отметить, что упомянутое утверждение относится только к крупномасштабным военным действиям, а не к другим формам насилия, рассматриваемым в этой книге. Кроме того, фотосвидетельства войны в Ираке в 2003 году не демонстрируют, что уровень ведения огня пехотой отличался от предшествующих войн.

Вернуться

16

Другая разновидность таких действий предполагает, что солдаты расстреливают уже разгромленных или даже убитых противников. В качестве примера можно привести описанный Беном Шейлитом [Shalit 1988: 141–142] случай, когда израильские коммандос в 1973 году захватили позицию египтян: нападающим удалось добиться внезапности, а огонь почти полностью велся с одной стороны и затем продолжался так интенсивно, что убитые были изрешечены пулями. Как отмечает Шейлит, «стрельба представляет собой очень эффективный метод снятия напряженности и страха, поэтому она часто ведется даже тогда, когда в ней нет необходимости… Человек нередко стреляет не столько для того, чтобы уничтожить и победить врага, сколько для преодоления своего страха и контроля над ним». Из собственных наблюдений Шейлит делает вывод, что в хорошо обученных подразделениях огонь обычно ведет 100% личного состава, преодолевая «проблему Маршалла». В данном случае действует механизм, схожий с «наступательной паникой», которая будет проанализирована в главе 3.

Вернуться

17

Имеется следующее описание армии Фридриха Великого, считавшейся самой дисциплинированной в XVIII веке: «Вначале идет стрельба повзводно, и не исключено, что два или три взвода сделают организованные залпы. Но затем начинается всеобщая беспрерывная пальба – обычно это раскатистый огонь, когда каждый отстреливается сразу, как только зарядит свое ружье, когда ряды и шеренги перемешиваются, когда первая шеренга не в состоянии опуститься на колено, даже если бы захотела» (цит. по: [Holmes 1985: 172–173]).

Вернуться

18

Этот эпизод, скорее всего, не был боевым. Согласно рассказу Геродота, Камбис поранил мечом ногу, когда садился на коня, чтобы отправиться в поход из Египта в Персию, и через двадцать дней умер от гангрены. Другие античные источники также указывают, что Камбис нанес себе травму не в сражении. Общим мотивом античных авторов, которые оставили свидетельства об этом персидском царе, была его невменяемость. – Прим. пер.

Вернуться

19

Подобные потери от дружественного огня случаются и во время массовых демонстраций. При свержении югославского диктатора Слободана Милошевича в октябре 2000 года переломный момент наступил, когда рабочие пригнали бульдозер для прорыва через полицейское оцепление. В ходе этого эпизода в толпе погибла девочка, которую случайно переехал бульдозер (см. The Guardian, 6 октября 2000 года, p. 1).

Вернуться

20

См.: [Murray, Scales 2003: 269–277]. В ходе американских бомбардировок в Афганистане в 2001–2002 годах точно так же присутствовали случаи, когда их жертвами становились случайные лица. По утверждению Пентагона, воздушная война в Афганистане была самой точной в истории: 75–80% бомб и ракет попадали в цель. Тем не менее некоторые из этих воздушных бомбардировок привели к «братоубийству» среди солдат антитеррористической коалиции, на долю которого, по имеющимся оценкам, пришлось 35% ее потерь, а также погибли несколько тысяч мирных афганцев [Burgess 2002]. Аналогичные результаты имели место и при бомбардировках НАТО в Сербии в 1999 году, где одним из самых известных промахов был удар по китайскому посольству в Белграде в условиях спешки и бюрократических сложностей, когда оперативным силам предоставлялась неактуальная информация. В 2006 году во время израильских бомбардировок мест размещения ракет «Хезболлы» в Ливане неоднократным ударам подвергалось местное отделение ООН, а наблюдатели этой организации погибали, даже несмотря на то что звонили израильским официальным лицам и представлялись. Однако эта информация не доходила до верхних уровней израильской военной иерархии, где выбирались цели (см.: Los Angeles Times, 28 июля 2006 года, A11, A13).

Вернуться

21

С октября 2001 года по 18 апреля 2002 года коалиция из американских, канадских и европейских войск в войне в Афганистане понесла следующие потери: в общей сложности 41 погибший, включая 15 человек – от огня противника, 7 – от дружественного огня, 19 – в результате транспортных происшествий (в основном авиационных) и несчастных случаев, не связанных с боевыми действиями (см.: USA Today, 19 апреля 2002 года). Таким образом, на долю погибших от действий противника пришлось 37% смертей, а на долю потерь, не связанных с действиями противника, 63%. Эти показатели гораздо выше, чем оценка Кигана для двух мировых войн (от 15 до 25%). В ходе войны в Ираке с марта 2003 года по середину ноября 2005 года из 2083 погибших американских военнослужащих жертвами инцидентов, не связанных с боевыми действиями, стали 227 человек (11%) (см.: USA Today, 21 ноября 2005 года).

Вернуться

22

О воспроизводящейся структуре политических скандалов см.: [Thompson 2000]. О структуре несчастных случаев, связанных с дружественным огнем см.: [Snook 2000]. В основе их объяснения лежит теория типичных несчастных случаев Чарльза Перроу [Perrow 1984]: благодаря сочетанию сложности и нелинейной взаимозависимости между многими компонентами той или иной системы – технологическими и/или человеческими – возникает статистическая вероятность того, что непредвиденные комбинации мелких аномалий будут периодически складываться в катастрофические события. Несчастные случаи обусловлены структурой системы взаимодействия, хотя в нашем культурном ритуале всегда принято искать конкретных лиц, на которых можно возложить вину.

Вернуться

23

В офтальмологии понятие «туннельное зрение» означает эффект, возникающий при поражении периферического зрения: визуальное восприятие ограничено только тем, что человек видит прямо перед собой. – Прим. пер.

Вернуться

24

Сюда же относится такое действие ритуального характера, как ограждение мест совершения преступлений, а то и ДТП при помощи желтых лент с надписью «не входить» – одно из проявлений большого самомнения со стороны тех, кто участвует в конфликтной ситуации, по отношению ко всем, кто не имеет такой привилегии. Например, в 2002 году одна из автомагистралей Лос-Анджелеса была закрыта в обоих направлениях на семь часов, что привело к огромным скоплениям транспорта, пока полиция осматривала автомобиль, в котором обнаружили застреленного человека (см.: Los Angeles Times, 23 декабря 2002 года).

Вернуться

25

Осада американскими спецслужбами дома подозреваемого в экстремизме Рэнди Уивера в штате Айдахо обернулась скандалом общенационального масштаба, поскольку инцидент привлек внимание общественности к пределам полномочий правоохранительных органов. В ходе расследования Министерства юстиции США было признано, что выстрел, которым были убиты жена Уивера и его десятимесячная дочь, не соответствовал конституционным нормам, определяющим правила ведения огня на поражение. В 1997 году снайперу ФБР, совершившему этот выстрел, было вынесено обвинение в непреднамеренном убийстве, и хотя в дальнейшем дело было закрыто, руководство ФБР вынесло дисциплинарные взыскания двенадцати подчиненным, признав избыточность действий и неадекватность реакции правоохранительных органов. – Прим. пер.

Вернуться

26

Коллинз ссылается на книгу представительницы социалистического феминизма Джоанны Бурк «Интимная история убийства: убийство лицом к лицу в войнах ХX века», которая была отмечена серией престижных наград. – Прим. пер.

Вернуться

27

Во время Второй мировой войны более 50% американских солдат, направленных в Европу, никогда не были под вражеским огнем, а во Вьетнаме соответствующая доля составляла около 70% [Holmes 1985: 76].

Вернуться

28

Классификация эмоций проведена по методикам Пола Экмана и Уоллеса Фризена [Экман, Фризен 2022; Ekman 1985]. В данном случае подборка фото была расширена за счет снимков допросов и казней военнопленных, а также изображений раненых солдат и медиков в зоне боевых действий. Поскольку во многих случаях происходит смешение разных эмоций, сумма приведенных долей каждой группы превышает 100%.

Вернуться

29

В моей подборке снимков из новостных СМИ имеется одно фото, на котором человек демонстрирует почти такое же выражение ярости, как и мирный демонстрант на фото в работе [Daugherty, Mattson 2001]: челюсть выдвинута вперед, рот открыт жестко и решительно, мышцы шеи и лица напряжены. Этот разгневанный мужчина – отец убитой женщины, перед которым находится подозреваемый в убийстве (фото сделано в суде); сам убийца сидит в бесстрастной позе, а остальная публика выглядит обеспокоенно (см.: San Diego Union Tribune, 7 марта 1992 года, A1). В целом гнев на лицах гораздо чаще встречается на фотоснимках мирных демонстраций, чем в ситуациях насилия.

Вернуться

30

Наполеон, в 1795 году, во время Французской революции, руководивший разгоном парижской толпы, которая атаковала здание революционного правительства, четко описывал свою тактику: «Сначала я приказал войскам стрелять ядрами, поскольку стрелять холостыми по толпе, незнакомой с огнестрельным оружием, – это худшая мера. Дело в том, что гражданские, когда слышат сильный шум, после первого выстрела немного пугаются, но, оглянувшись вокруг и увидев, что никто не убит и не ранен, они воспрянут духом и сразу же станут презирать вас, станут вдвое наглее и бесстрашно бросятся дальше, после чего придется убить в десять раз больше, чем в том случае, если вначале вы стреляете ядрами» (цит. по: [Markham 1963: 29–30]). Один бывший окружной судья в Индии рассказывал на собственном опыте, что, когда полиции отдавали приказы не стрелять в участников массовых беспорядков на этнической почве, за исключением крайних случаев, толпа обычно вела себя более угрожающе по отношению к полицейским и, как правило, провоцировала среди них панику, заставляя открывать беспорядочный огонь. Напротив, там, где полицейским было разрешено стрелять, когда они считали это необходимым, их поведение, как правило, отпугивало участников беспорядков, и случаев, когда действительно приходилось открывать огонь, было очень мало (из личной беседы с С. К. Меноном, февраль 2002 года). Аналогичная картина имела место в Бельгии в конце 1980‑х годов, где полицейским, сдерживавшим толпы футбольных болельщиков, был предоставлен выбор: носить либо более неофициальную униформу, напоминающую повседневную одежду (с короткими рукавами), чтобы создавать дружелюбную атмосферу, либо милитаристскую атрибутику, включая шлемы и щиты. В первом случае полицейские сообщали, что чувствуют себя уязвимыми перед файерами, которые бросают хулиганы, – эти полицейские совершали больше насильственных действий, чем те, у которых была устрашающая экипировка [van Limbergen, Colaers, Walgrave 1989]. В деталях об этом случае автору в личной беседе сообщил Лоуд Уолгрейв из Католического университета Лёвена (сентябрь 2004 года).

Вернуться

31

Как соотношение между стреляющими и нестреляющими, так и уровень точности в данном случае, по-видимому, гораздо выше, чем у солдат или полицейских. Однако следует отметить, что в 105 инцидентах из 151 огнестрельное оружие имелось более чем у одного человека, а в 79 из 107 случаев, когда велась стрельба, это могли делать несколько человек – следовательно, и соотношение между стреляющими и нестреляющими, и уровень точности могли быть гораздо ниже. Респонденты, которые стреляли сами, утверждали, что попадали в своих противников в 51% случаев, а когда стреляли противники, они попадали в респондентов в 13% случаев (рассчитано по данным: [Wilkinson 2003: 129–130, 216]). В результате мы имеем преимущество в пользу респондентов в соотношении 3,8:1, и вполне возможно, что в их воспоминаниях присутствует некоторая эгоистическая предвзятость. Но не исключено, что данный момент свидетельствует о том, что эти суперкрутые парни устраивали свои поединки в основном тогда, когда имели преимущество над противниками. Как будет показано в главе 6, уличные банды, как и громилы-одиночки, стараются избегать насильственных ситуаций, в которых они с самого начала не имеют преимущества. Согласно данным Уилкинсон, та сторона, которая начинала схватку (стреляла первой), чаще наносила ущерб противнику [Wilkinson 2003: 181].

Вернуться

32

Этот момент подчеркивает Маршалл: «Обычной сценой в боевых действиях открытого типа является ландшафт: полное отсутствие движущихся предметов выступает самым верным признаком того, что черта, за которой начинается опасность, достигнута… Лишь в тот момент, когда огневой тупик наконец прорван, военные подразделения обретают на поле боя ту видимость непрерывного развертывания сил в виде линии, которую непосвященные ошибочно принимают за реальность победоносного тактического построения, когда видят такую линию на киноэкране» [Marshall 1947: 44–48].

Вернуться

33

Одно исследование, посвященное попыткам осуществления насилия [Gelles 1977], продемонстрировало, что 80% американских детей в возрасте от трех до восемнадцати лет, у которых есть братья и сестры, признались, что в течение года пытались нанести им физический ущерб; почти половина опрошенных пинали, били или кусали брата или сестру, 40% использовали для ударов твердые предметы, а шестая часть наносила сильные побои. Однако уровень травматизма от ударов, зарегистрированных в отделениях неотложной помощи у детей в возрасте от пяти до четырнадцати лет, составляет 3,1% (и 2,7% в возрасте до четырех лет). Даже если предположить, что все эти травмы были нанесены братьями и сестрами, и допустить, что на каждого ребенка приходится всего один инцидент насилия в год, то доля нападений со стороны братьев и сестер, которые привели к реальному насилию, окажется очень незначительной. Приведенные расчеты основаны на совокупных абсолютных и относительных показателях несмертельных травм от нанесенных и полученных ударов (2001) Национального центра США по профилактике и контролю травматизма (см.: www.cdc.gov/ncipc/wisqars).

Вернуться

34

В качестве характерного примера можно привести действия одного медика, который под сильным огнем пошел вперед, чтобы оказать помощь раненому солдату, явно находившемуся при смерти. Вот как объяснял свои действия сам этот медик: «Когда кто-то зовет врача, испытывая боль, если ты врач, ты побежишь на этот крик» [Miller 2000: 42].

Вернуться

35

Например, на одном снимке с камеры наблюдения, сделанном во время ограбления банкомата, вооруженный преступник держит пистолет у задней части шеи склонившей голову жертвы. Лицо преступника напряжено, но контакт с жертвой глаза в глаза отсутствует (4 октября 1991 года, фото из Мейтленда (Флорида), предоставленное полицией и распространенное агентством AP).

Вернуться

36

Коллинз определенно имеет в виду не полевую жандармерию (Feldgendarmerie) Третьего рейха, которая входила в состав вермахта и выполняла типовые для военной полиции функции правоприменения в отношении военнослужащих, а обычные полицейские силы. В 1936 году в нацистской Германии было учреждено две полицейские службы. Одна из них, полиция порядка (Ordnungspolizei, или Орпо), номинально подчинялась Министерству внутренних дел, однако фактически была встроена в систему СС во главе с Генрихом Гиммлером и возглавлялась высшими функционерами СС, что позволяло задействовать сотрудников полиции в акциях массового уничтожения. Вторая служба, Полиция безопасности (Sicherheitspolizei, или Зипо), занималась борьбой с криминальными и антисоциальными элементами, в ее состав входили уголовная полиция (крипо) и тайная политическая полиция (гестапо). С 1939 года Полиция безопасности подчинялась подконтрольному Гиммлеру Главному управлению имперской безопасности (РСХА), ее сотрудники также участвовали в массовых казнях в составе зондеркоманд. Взаимодействие между полицейскими службами и СС в ходе Холокоста детально описано в знаменитом романе Джонатана Литтелла «Благоволительницы». – Прим. пер.

Вернуться

37

Данные из интервью с сотрудниками полиции Филадельфии. Можно привести и другой случай, когда силы ООН в Сребренице (бывшая Югославия) в июле 1995 года оказались эмоционально подавленными сербскими парамилитарными формированиями и в результате не смогли предотвратить массовое убийство семи тысяч боснийских пленных. Нидерландский командующий войсками ООН, «включивший заднюю» в конфронтации лицом к лицу с командующим сербских сил, в последующие несколько дней утратил дееспособность из‑за сильной диареи [Klusemann 2006].

К этому рассуждению Коллинза можно отнестись с долей трагической иронии, однако не следует забывать, что подобные объяснения масштабных исторических событий не редкость. Один из самых известных примеров – приступ геморроя у Наполеона во время сражения при Ватерлоо, который якобы сыграл решающую роль в поражении французов. – Прим. пер.

Вернуться

38

В английском оригинале – «intestinal fortitude» and having the «guts» or the «stomach» for ﬁghting. В современном русском языке органам пищеварения в этих английских идиомах соответствуют либо репродуктивные части организма в вульгарных разговорных выражениях, либо бестелесные формулировки типа «иметь волю» или «собраться духом» в литературном варианте. – Прим. пер.

Вернуться

39

Аналогичная ситуация возникает в аудитории, слушающей политические выступления: аплодисменты длятся гораздо дольше, чем освистывание, причем начать освистывать оратора и поддерживать свист труднее, чем хлопать ему, поскольку в этом случае массовое участие выключается легче [Clayman 1993].

Вернуться

40

В оригинальном тексте «Элементарных форм религиозной жизни» Дюркгейма на французском использовалась формулировка effervescence collective, которая перекочевала в английский перевод этой работы в виде collective effervescence. На русский этот термин переводится либо как «коллективное возбуждение», либо как «коллективное бурление». Второй вариант более точный, учитывая ряд конкретных лексических значений слова effervescence, обозначающего, например, вспенивание пузырьков газа при открытии бутылки игристого вина. – Прим. пер.

Вернуться

1

Концепция, разработанная в 1880–1890‑х годах американским психологом Уильямом Джеймсом и датским медиком Карлом Ланге, предполагает, что эмоции возникают в результате осознания человеком рефлекторных физиологических изменений в организме. В частности, Джеймс в статье «Что такое эмоция» (1884) писал, что «телесное возбуждение следует непосредственно за восприятием вызвавшего его факта, и осознание нами этого возбуждения в то время, как оно совершается, и есть эмоция». – Прим. пер.

Вернуться

2

Аналогичный случай избиения полицейскими Лос-Анджелеса угонщика автомобилей в заключительном эпизоде преследования на бегу, был заснят с вертолета новостной службы и затем представлен в виде серии фотоснимков в газете Los Angeles Times (24 июля 2004 года).

Вернуться

3

Впрочем, пострадавший, судя по всему, не был совершенно невинным и пассивным лицом: он проявлял словесную агрессию – по меньшей мере до начала драки, занимался опасным ручным трудом, а также обладал определенным положением в местных политических кругах, будучи протеже шерифа (см. [Stump 1994: 206]). Данный тип личностей представляется характерным как для грубой политики, так и для грубой зрительской атмосферы в бейсболе того времени.

Вернуться

4

Такое достижение, как средний коэффициент отбивания 0,400 два года подряд, было повторено лишь однажды Роджерсом Хорнсби в 1924–1925 годах. Из всех бейсбольных рекордов игрок, вероятно, испытывает самое сильное давление в ситуации, когда необходимо показывать средний коэффициент отбивания более 0,400, поскольку для этого каждый игровой день сезона (с учетом того что отдельные дни будут безрезультатны) требуется делать два хита* или более, в связи с чем практически каждый выход на биту становится принципиальным, не допуская никакого расслабления.

Вернуться

5

За это наблюдение автор признателен социологу Роберту Лайену, изучавшему эмоции в спорте высших достижений.

Вернуться

6

Об ослабляющем воздействии выброса адреналина, которое препятствует тому, чтобы ситуация переросла в драку, свидетельствует следующий случай. В 1923 году во время игры на нью-йоркском стадионе «Янки» Тай Кобб вышел во главе «Детройт Тайгерс» против питчера Карла Мейза, который был известен тем, что однажды нанес смертельную травму игроку Рею Чепмену, поразив его мячом при подаче фастбола*. Поручив бэттеру* своей команды при первой же точной подаче упасть навзничь и корежиться на земле, Кобб направился к питчерской горке, где находился Мейз. В дальнейшем этот бэттер вспоминал: «Я думал, что он собирается наброситься на Мейза. Но, к моему удивлению, он лишь сказал: „Сегодня, мистер Мейз, будь поосторожнее с тем, куда бросаешь мяч. Помнишь про Чепмена?“ Потом Кобб вернулся на домашнюю базу, покачивая головой. Мейз и правда дрожал… Он был настолько взволнован, что не смог никого вывести из игры. Мы заработали на нем пять ранов* и легко обыграли Нью-Йорк» [Stump 1994: 351]. Репутация Кобба как самого жестокого человека в бейсболе заставляла питчера настраиваться на серьезную драку, однако этого не произошло, и его тело сотрясалось от адреналина, не находившего выхода. Этот инцидент заодно демонстрирует, что даже такой крайне агрессивный человек, как Тай Кобб, не просто отдавался на милость бушующих импульсов. Подобно ряду других людей, построивших свою карьеру на агрессивности – например, головорезов из мафии, – Кобб мог не только позволять себе погружаться в туннель насильственных эмоций, но и распознавать ожидания других людей по поводу его поведения и играть на этих ожиданиях в свою пользу.

Вернуться

7

Похожую реакцию можно обнаружить у спортсменов во время празднования побед в соревнованиях – сочетание выражений восторга с чем-то вроде символического или усеченного гневного жеста. В бейсболе, например, игрок, совершающий хоумран, огибая базы, размахивает кулаком, а питчер после страйкаута* в решающий момент совершает жест, напоминающий боксерский удар. На ряде фото можно увидеть вскинутые вверх кулаки и выступающие нижние челюсти питчеров.

Вернуться

8

Анализ ритмического самововлечения, включающий приватные формы заклинаний магического характера, таких как проклятия и плач, см. в работах [Collins 2004: 205–211; Katz 1999, в особенности 18–83 и 229–273].

Вернуться

9

Мы склонны воспринимать подобный смех во время злодеяния, совершаемого в момент наступательной паники, как еще одно доказательство исключительной моральной испорченности преступников. Однако это представление относится к «народной психологии», в которой перевернут фактический порядок причинно-следственных связей; истерический смех представляет собой выражение неконтролируемой самововлеченности.

Вернуться

10

Рабочая группа по расследованию военных преступлений армии США во Вьетнаме представила свидетельства аналогичного инцидента, когда американские пехотинцы в сентябре 1969 года нападали на деревни в долине Ку Сон, убивая животных заодно с мирными жителями и детьми и одновременно поджигая дома в ходе зачисток против партизан. Краткое изложение этих документов см. в: Los Angeles Times, 6 августа 2006 года, р. A9.

Вернуться

11

На основании имеющихся данных трудно оценить, какая часть японских солдат и с какой степенью энтузиазма участвовала в резне. Как уже было показано на примере соотношения между стреляющими и нестреляющими солдатами в исследованиях Маршалла (более подробно мы вернемся к этой теме в главе 10), практически во всех коллективных действиях основную часть насилия осуществляет небольшая часть группы; однако там, где жертвы совершенно беспомощны, многие присоединяются к лидерам, совершающим насилие.

Вернуться

12

Автором этого термина является Уильям Джеймс, а в социологию его привнес Эверетт Дин Мартин [Martin 1920].

Вернуться

13

Этот пример Йона Рабе*, члена нацистской партии, который пытался остановить убийства в Нанкине и даже писал письма с протестами своему партийному руководству в Германии с просьбой принять политические меры в отношении японцев [Chang 1997: 109–121], еще раз демонстрирует ситуационный характер зверств. Даже нацисты при всех их зверствах демонстрировали жестокость не во всех ситуациях; там, где их не поглощала собственная динамика убийств, они могли занимать позицию сторонних наблюдателей, шокированных подобным насилием.

* Йон Рабе (1882–1950), чьими усилиями во время Нанкинской резни было спасено до 300 тысяч китайцев, был чрезвычайно статусной фигурой. Он прибыл в Китай еще в 1911 году в качестве сотрудника компании Siemens, а в 1931 году возглавил ее местное подразделение. После возвращения в Германию в 1938 году Рабе был арестован гестапо по подозрению в симпатиях к коммунистам, однако вскоре его отпустили. После капитуляции Германии в 1945 году Рабе проходил подозреваемым в соучастии в нацистских преступлениях, однако и в этот раз все обвинения с него были сняты. – Прим. пер.

Вернуться

14

В этом отношении они аналогичны более безобидному феномену «разгульных зон», рассмотренному в главе 7.

Вернуться

15

Наличие у официально проводимой политики непреднамеренных последствий, приводящих к совершению зверств, является еще одной разновидностью «ответственности верхов». Джеймс Уильям Гибсон в своей работе [Gibson 1986] делает основной акцент на том, что во время войны во Вьетнаме к нечеткости определения того, кто именно является участником боевых действий, и к убийствам мирных жителей привело приоритетное внимание американского военного командования к высокому уровню потерь противника с целью калькуляции достигнутого прогресса в войне на истощение. Такое объяснение соответствует классической организационной теории о непреднамеренных последствиях целенаправленных действий и, скорее всего, является верным. Тем не менее убийства мирных жителей происходили не в любом возможном столкновении, а в отдельных ситуациях; во многих из них присутствовала эмоциональная динамика наступательной паники, хотя и трудно установить, в какой доле инцидентов она проявлялась.

Вернуться

16

Например, массовые изнасилования, как правило, являются результатом наступательной паники, которая открывает возможности для «моральных каникул». И наоборот, «моральные каникулы», как будет показано в главе 7, могут случаться сами по себе, без присутствия наступательной паники.

Вернуться

17

Эта пассивность не является константой – она имеет ситуационный характер. Например, в 1938 году один еврейский активист убил в Париже немецкого дипломата, а в 1943 году в Варшавском гетто произошло два вооруженных восстания. Евреи проявляли пассивность во время депортаций и в лагерях смерти, где вся атмосфера взаимодействия была подготовлена таким образом, чтобы нацисты доминировали не только физически, но и эмоционально.

Вернуться

18

С появлением артиллерии, пулеметов и другого смертоносного оружия дистанционного действия в продолжительных сражениях с атаками на оборонительные позиции окопавшегося противника армии несли более значительные потери – в качестве примера можно привести Наполеоновские войны, гражданскую войну в США и две мировые войны. В американской гражданской войне потери в крупных сражениях варьировались от минимальных показателей 6–12% до максимальных 25–29%. В указанных условиях тяжелые потери обычно несла атакующая сторона, если только не происходило внезапного разгрома противника и его панического отступления, как в случае с северянами в сражении при Чикамоге и с войсками Конфедерации в битве при Чаттануге в 1863 году [Griffith 1986: 46; 1989].

Вернуться

19

Юлий Цезарь явным образом выбирал подобные цели для нападения во время одного сражения на продолжительном марше в ходе своей африканской кампании: «Когда затем был дан сигнал и враги уже вяло и небрежно метали свои снаряды, он [Цезарь] вдруг бросил на них свои когорты и эскадроны. В одно мгновение враги были без всякого труда прогнаны с поля» [Цезарь 2020: 473].

Вернуться

20

Случаи, когда локальное разгромное поражение влечет за собой деморализацию и дезорганизацию целой армии, по-прежнему имеют место даже в условиях современной механизированной войны. В качестве примеров можно привести катастрофическое отступление итальянской армии после сражения при Капоретто в 1917 году и реакцию французской армии на немецкий блицкриг в 1940 году. Основные особенности наступательной панической атаки воспроизводятся на макроуровне, когда одной из сторон удается парализовать противника, навязав ему собственный эмоциональный ритм. Во время войны в Персидском заливе в феврале 1991 года иракские войска перешли к паническому отступлению на автомобилях, устремившихся по шоссе из Кувейта в направлении Ирака. Их безжалостно обстреливали американские летчики – эта военно-воздушная версия наступательной паники привела к тысячам жертв, а пилоты докладывали о результатах своих действий в состоянии восторга от стрельбы по легким целям. В рамках конвенциональной стадии войны в Ираке в марте – апреле 2003 года нападения американцев настолько дезорганизовали иракскую армию, что она испарилась – организованное сопротивление оказали лишь немногие ее подразделения. Как и в случае с наступательной паникой в менее крупных масштабах, соотношение потерь победителей и проигравших было крайне диспропорциональным. У немцев во французской кампании 1940 года потери составили 1:150 солдат противника, тогда как практически вся французская армия оказалась в плену; в Войне в заливе потери США составили 1:3000 солдат противника, при вторжении в Ирак – 1:1400, а для Ирака обе эти войны привели к дезинтеграции армии, которая насчитывала сотни тысяч человек [Biddle 2004; Lowry 2003; Murray, Scales 2003] (см. также: www.icasualties.org/oif). На ситуационную природу таких расхождений в потерях указывает тот факт, что относительный уровень потерь армии США оказался гораздо выше на стадии партизанской войны, которая последовала за оккупацией Ирака, когда обе стороны вели боевые действия без распада своих организационных структур.

Вернуться

21

В то же время стоит упомянуть, что события развивались совершенно иначе на Балканском театре Первой мировой, где в итоге произошел классический обвал фронта с далеко идущими политическими последствиями. После затяжного противостояния сторон на Салоникском фронте, начавшегося осенью 1915 года, войска Антанты в сентябре 1918 года смогли всего за две недели нанести решающее поражение Болгарии, выведя ее из войны. После этого военные действия были перенесены на оккупированную Австро-Венгрией территорию Сербии, освобожденную в течение месяца, а затем сербская армия, почти не встречая сопротивления, заняла исторически входившую в состав Венгрии территорию Воеводины (регион к северу от Савы и Дуная), которая по итогам войны была присоединена к Королевству сербов, хорватов и словенцев и в настоящий момент является автономным регионом Сербии. – Прим. пер.

Вернуться

22

Коридор здания имел пять футов в ширину и семь футов в длину [1,5×2,1 метра]. Двое полицейских вели огонь, выпустив каждый по 16 пуль, и эти действия оказались заразительны для двух их коллег, которые вместе выпустили еще девять пуль (см.: New York Post, 9–13 февраля 1999 года, USA Today, 28 февраля 2000 года, www.courttv.com/archive/national/diallo).

Вернуться

23

Дальнейшее изложение во многом опирается на работу Дональда Л. Хоровица [Horowitz 2001], в которой представлено исследование 150 случаев этнического насилия. Почти все они относятся к периоду после Второй мировой войны, главным образом в Азии, Африке и постсоветских странах, с наибольшим количеством примеров столкновений между индуистами и мусульманами в Индии.

Вернуться

24

См.: [Horowitz 2001: 80]. Описанное особенно характерно для беспорядков на этнической почве в Южной Азии и Африке, а не для расовых волнений в США. Однако в ситуациях, когда происходят линчевания по расовому признаку, зачастую имеет место схожий процесс: появляются преувеличенные слухи о ритуальных посягательствах, которые, в свою очередь, получают ответ той же монетой – в виде слухов о соответствующих ритуальных увечьях [Senechal de la Roche 2001; Allen 2000]. Поскольку первоначальный слух, как правило, не соответствует действительности, распространяемые в этот период изображения увечий в большей степени представляют собой формирования образности, предвосхищение или планирование того, что будет сделано с жертвой.

Вернуться

25

Один из таких случаев произошел в Гуджарате на западе Индии в промежутке с 27 февраля по 2 марта 2002 года, когда мусульмане закидали бутылками с зажигательной смесью два железнодорожных вагона, забитых индуистскими активистами, которые проезжали через эти места, следуя к одному сакральному месту в центральной Индии, оспариваемому двумя конфессиями. В этом инциденте погибли 58 человек, а за три следующих дня нападений индуистов на мусульманские деревни несколько тысяч жителей оказались в ловушке и сгорели заживо, пока на место событий не пускали пожарных (см.: Human Rights Watch 14, no. 3 [April 2002]; онлайн-версия: http://hrw.org/reports/2002/india/).

Вернуться

26

«Как только беспорядки приобретают интенсивный характер, любой возможный настрой жертв на сопротивление и ответные удары почти наверняка исчезнет. В относительно немногих случаях серьезного сопротивления на ранних стадиях беспорядков присутствовали сообщения о жертвах, которые затем становились „удручающе пассивными и позволяли резать себя, как овец“» [Horowitz 2001: 74].

Вернуться

27

Кроме того, цели нападения не выбираются по принципу максимальной культурной дистанции. Сравнивать близкие объекты проще, чем далекие, поэтому близкие этнические мишени часто имеют относительное культурное сходство с нападающими [Horowitz 2001: 187–193].

Вернуться

28

В отдельных случаях меньшая этническая группа может напасть на более многочисленную. Хоровиц называет такие случаи, когда одна из групп уступает в численности из‑за более высокой рождаемости или иммиграции конкурирующей группы, «демографией отчаяния» [Horowitz 2001: 393]. Но и в этих случаях также всегда имеет место локальное количественное превосходство: нападения совершаются только в тех районах, где баланс сил благоприятен, а их мишенью оказываются более воспитанные группы среднего класса, которые не склонны прибегать к насилию. Более «прогрессивные», образованные, урбанизированные и принадлежащие к среднему классу этнические группы редко бунтуют против менее «передовых» по этим критериям групп, хотя иногда могут выступать базой для вербовки участников партизанских или террористических движений [Ibid.: 180].

Вернуться

29

Например, Хоровиц [Horowitz 2001] указывает на то, с какой тщательностью группа, готовящая беспорядки, может выбирать цели, избегая ложно положительных результатов – представителей не той этнической группы, которых можно принять за подходящих жертв. Это можно рассматривать как некую форму расчетливой рациональности, позволяющей вести борьбу только с избранной в качестве мишени этнической группой, избегая появления новых врагов и необходимости вступать в конфликт с несколькими противниками одновременно.

Вернуться

30

Это предположение Коллинза может служить вполне рабочей гипотезой для реконструкции событий «июльских дней» в Петрограде. В отличие от Кровавого воскресенья 9 (22) января 1905 года, когда огонь по демонстрантам велся по приказу (в частности, приказ о расстреле на Полицейском мосту на Невском проспекте отдал полковник Николай Риман, первым выстреливший в толпу), детали расстрела демонстрации на Невском проспекте 4 июля 1917 года до сих пор оставляют массу вопросов. Автором приведенного в оригинале книги Коллинза знаменитого снимка расстрела, сделанного с крыши петроградского Пассажа, является Виктор Булла, представитель известной династии фотографов. По утверждению исследователя жизни и творчества этой семьи Юрия Светова, сразу после «июльских дней» публикация снимка в России была запрещена цензурой, расследования инцидента не проводилось. В интервью «Санкт-Петербургским ведомостям», посвященном столетию этих событий, Светов отмечал: «Информации, где похоронили жертв расстрела на углу Невского и Садовой, нигде в газетах нет. Нет даже их имен. Кто были эти люди – до сих пор остается загадкой. Кто стрелял и откуда – тоже до сих пор неизвестно. Никто не взял на себя ответственность за этот расстрел. Есть только догадки и версии» (см. https://spbvedomosti.ru/news/nasledie/kto_nbsp_strelyal_i_nbsp_kto_pogib/). – Прим. пер.

Вернуться

31

Во время шествия в Петербурге после первого столкновения несколько мятежных солдат, находившихся в рядах демонстрантов, открыли ответный огонь, и в дальнейшем правительственные войска отступили; с каждой стороны оказалось примерно одинаковое количество убитых и раненых [Троцкий 1997].

Вернуться

32

Описание того, что испытывает жертва полицейского нападения именно в таких обстоятельствах, приводит Билл Бьюфорд [Buford 1990: 303–308]. В качестве журналиста, сопровождавшего большую группу британских спортивных хулиганов во время одного из матчей чемпионата мира по футболу, проходившего на Сардинии, он очутился на пути у итальянской полиции, которая пошла в контратаку на большую группу хулиганов, только что устроивших бесчинства в городе. Бьюфорд решил отделиться от толпы и присесть на землю в оборонительной позе, прикрыв голову руками, в расчете на то, что отделается просто легким ударом, пока полицейские будут направляться в сторону основной группы, чтобы напасть на нее. Но вместо этого он неосознанно занял наиболее уязвимую позу жертвы, которая привлекла внимание трех полицейских – они долго избивали журналиста, пока тот лежал на земле, пытаясь прикрыть уязвимые части тела. Похоже, что такая поза подстрекает полицейских устроить мини-соревнование в попытке оторвать плечи и ладони жертвы от земли, чтобы можно было наносить ей более болезненные удары.

Вернуться

33

Обобщения, содержащиеся в этом разделе и в главе 11, основаны на собранной автором коллекции из четырехсот фотоснимков насилия в толпе, сделанных в период с 1989 по 2005 год в Америке, Европе, на Ближнем Востоке, в Африке и Азии. Читатель может найти многие из фотографий, упоминаемых в этой книге, с помощью поиска в следующих онлайн-архивах изображений: APImages.com, pictures.Reuters.com, procorbis.com, GettyImages.com.

Вернуться

34

Можно добавить и четвертый фактор, который привел к продолжительному избиению Кинга: полицейским, исходно возглавлявшим погоню за Кингом и первым попытавшимся его задержать, была женщина. Манера поведения Кинга, когда он в итоге вышел из машины, чтобы сдаться, в первые секунды его задержания была не столько угрожающей, сколько вызывающей. В показаниях этой женщины из полицейского дорожного патруля говорится, что Кинг схватил себя за ягодицу и потряс ею у нее на виду. Кинг не воспринимал задержание всерьез и даже демонстрировал сексуальные намеки в отношении женщины-полицейского – во всяком случае, именно так восприняли этот жест присутствовавшие на месте ее коллеги. Когда эта женщина поняла, что усмирить Кинга нелегко, она выхватила пистолет, после чего находившийся там же сержант полиции Лос-Анджелеса попросил ее отойти и сказал, что теперь арестом займутся он сам и его люди (показания с видеозаписи Court TV «The Rodney King Case», 1992). Затем Кинг бросился на полицейского, пытавшегося надеть на него наручники, и сбил его с ног, после чего второй полицейский ударил Кинга дубинкой по лицу, и избиение продолжилось. Все это соответствует закономерности, в целом характерной для драк, хотя чаще такие инциденты происходят во время гулянок, в барах и ночных клубах: мужчины более склонны драться в присутствии женщин (см. работу Дэвида Грейзиана: [Grazian 2003: 21], а также данные получены автором из личного общения с ним в 2004 году). Это не означает, что они дерутся именно из‑за женщин – собранная автором подборка этнографических данных из студенческих отчетов демонстрирует, что мужчины, которых не сопровождают их подруги, устраивают драки с другими мужчинами без подруг. Все это можно рассматривать как особую разновидность эффекта стороннего наблюдателя: присутствие женщин, даже если они совершенно пассивны, как правило, способствует тому, что мужчины ведут себя более задиристо по отношению друг к другу и допускают ситуации, когда конфронтация перерастает в насилие. В определенном смысле и Кинг, и полицейские, которые взялись его арестовать вместо своей коллеги-женщины, выпендривались именно перед ней. Таким образом, на микроуровне эскалация напряженности продолжалась даже после окончания погони.

Вернуться

35

Похожая цепочка событий, случившихся в 1901 году в Западной Виргинии, закончилась судом Линча. Все началось с того, что шеф полиции одного городка погнался за чернокожим, убегавшим от задержания за нарушение порядка на улице; в ходе последующей стычки чернокожий выстрелил в полицейского из своего револьвера и выпрыгнул в окно, после чего его стала преследовать толпа из пятисот человек, которые собрались поглазеть на драку. Беглец сумел пробежать полмили, после чего был схвачен, избит и повешен на дереве [Allen 2000: 193].

Вернуться