Гийом Совэ
Потерпевшие победу. Советские либералы и крах демократии в России (1987—1993 годы)

УДК [329.12: 321.7](091)(47+57)«1987/1993»

ББК 63.3(2)64-412

С56

Редактор серии А. Куманьков

Перевод с французского А. Герцик (введение, гл. 1–5), Г. Совэ (гл. 6–7, заключение)

Гийом Совэ

Потерпевшие победу: Советские либералы и крах демократии в России (1987—1993 годы) / Гийом Совэ. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»).

Эпоха перестройки и окончания холодной войны была временем взлета либеральной интеллигенции, оказавшейся в этот период на авансцене политического театра. Почему этот подъем был столь непродолжительным, а падение – столь драматичным? Книга Гийома Совэ показывает парадоксальную и трагическую судьбу интеллектуалов, которые, поддерживая концентрацию власти в руках просвещенного реформатора, способствовали подрыву собственного политического проекта. Автор исследует сложную систему взаимоотношений между интеллигентами и властью на излете советского проекта, а также реконструирует систему ценностей, в рамках которой действовали главные акторы перестройки и демократических реформ. В центре внимания оказываются полемика внутри либеральных кругов, их взаимоотношения с националистами и коммунистами, принципиальные решения и компромиссы, на которые приходилось идти сторонникам демократии, и другие важнейшие аспекты политического становления современной России. Гийом Совэ – политолог, преподаватель Университета Монреаля.

На обложке: академик Андрей Сахаров и председатель Совета группы Борис Ельцин по окончании заседания Межрегиональной депутатской группы на II Съезде народных депутатов. © Игорь Зарембо / РИА Новости

ISBN 978-5-4448-2819-9

Subir la victoire. Essor et chute de l’intelligentsia libérale en Russie (1987–1993)

Édition Originale © Presses de l’Université de Montréal.

© А. Герцик, перевод с французского предисловия, гл. 1—6, 2025

© И. Дик, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

Введение

В конце 1980‑х годов Россия оказалась в эпицентре ударной волны, которая перевернула историю страны и изменила облик мира¹. Михаил Горбачев, генеральный секретарь Коммунистической партии, начал обширную программу реформ, известную как перестройка, которая ознаменовала переход к демократии и рынку, дала свободу странам-сателлитам социалистического лагеря и положила конец холодной войне. Горбачев невольно открыл ящик Пандоры, из которого появились все противоречия Советского государства: экономическая отсталость в сравнении с капиталистическим Западом, сепаратистские движения, волна протестов против привилегий номенклатуры и т. д. В результате ожесточенной политической борьбы СССР был окончательно распущен в декабре 1991 года, к большому удивлению многих советских граждан и иностранных правительств. На руинах социальной империи, которая считалась незыблемой, возникла новая Россия, нащупывающая свой путь в сообщество капиталистических демократий.

Одним из наиболее примечательных эпизодов этого бурного периода стал впечатляющий взлет советской либеральной интеллигенции в общественной жизни России, за которым последовало ее стремительное падение после перестройки. Нам следует в полной мере оценить значимость этого явления, исключительного как с политической, так и с интеллектуальной точки зрения. Открытость публичной сферы, постепенно ставшая реальностью после десятилетий жестокой цензуры, пробудила море надежд и жажду новых идей. Горбачев призывал интеллигенцию высказывать свое мнение и открыто обсудить проблемы, с которыми сталкивается страна, чтобы поддержать путь реформ и ослабить позиции тех, кто им сопротивлялся. Это было начало золотой эры для советских интеллектуалов, которые стали любимцами газет, журналов и телевизионных программ. Французский литературовед Жорж Нива, давний и тонкий знаток российского общества и русской культуры, свидетельствует: «Интеллигенция нашла в перестройке свой идеальный режим <…> телеэкраны и толстые журналы боролись за [ее] расположение. Это было время, когда каждый день я узнавал на экране своих друзей из московской интеллигенции»². Начиная с 1987 года основным бенефициаром этой медийной манны становится так называемая либеральная интеллигенция, поскольку ее представители отстаивают видение социализма, которое включает в себя многие либеральные идеи: представительную демократию, права человека, верховенство закона, рыночную экономику и т. д.³ Многие из советских либеральных интеллектуалов, чья известность раньше не выходила за пределы узкого круга посвященных, внезапно стали знаменитыми: их статьи регулярно появлялись в крупнейших национальных СМИ, их приглашали выступать на конференциях по всей стране и за рубежом. Их влияние на общественное мнение в то время было таким, о котором их западные коллеги могли только мечтать. Чтобы проиллюстрировать это, приведем обычную сцену времен перестройки: ранним зимним утром десятки советских людей регулярно выстраивались под снегом в очередь перед газетными киосками в надежде получить в руки свежий номер «Нового мира» или «Знамени», аскетично оформленных черно-белых интеллектуальных журналов, в которых мелким шрифтом на некачественной бумаге печатались многостраничные статьи. Чем можно объяснить такое интеллектуальное рвение? Причина проста: эти журналы предлагают ранее запрещенные литературные тексты и полемические статьи, которые раздвигают все мыслимые и немыслимые границы дозволенного после долгих лет замалчивания. От Калининграда до Владивостока обсуждаются преступления Сталина, демократизация, а вскоре и преступления Ленина и Коммунистической партии. В условиях советской власти либеральная интеллигенция привлекла на свою сторону широкие слои городского и образованного населения, которое оказалось политически активным. На самом деле роль этих интеллектуалов не ограничивалась сферой идей. Как только весной 1989 года состоялись первые полудемократические выборы, некоторые из этих интеллектуалов включились в новую политическую деятельность. Известность в средствах массовой информации, которую они приобрели в предыдущие годы, позволила им возглавить демократическое движение, чье противостояние Коммунистической партии имело оглушительный успех. Это движение организовало крупнейшие в истории страны демонстрации и привело к власти Бориса Ельцина, ставшего главным архитектором распада СССР и первым президентом постсоветской России.

Потерпевшие победу

Для многих либеральных интеллектуалов победа над коммунизмом имеет очень горький привкус, поскольку их безоговорочная поддержка Ельцина создала условия для их собственной маргинализации. Поощряя концентрацию власти в руках президента, они вскоре оказались отодвинутыми на второй план вместе со всеми теми, кто мог бы сформировать систему сдержек и противовесов, и потом беспомощно наблюдали, как в Чечне разгорается кровопролитная война. Лариса Богораз, ветеран диссидентского движения против советского режима, так выразила свое сожаление: «Это полностью наша вина. Мы испытывали такое глубокое отвращение к советскому режиму, что считали, что он должен быть уничтожен любой ценой. Поэтому мы поддержали Ельцина, приведя его к мысли, что он может делать все, что захочет»⁴. В то же время либеральная интеллигенция была в значительной степени дискредитирована связью со все более авторитарным режимом Ельцина и экономическими реформами, которые ввергли большую часть населения в нищету. Резкое падение либеральной интеллигенции в начале 1990‑х годов, столь же стремительное, как и ее подъем во время перестройки, совершенно непропорциональны неизбежному консервативному откату, который следует за любой революцией. В ряде других стран Восточной Европы, таких как Польша и Литва, либералы проиграли выборы, но через несколько лет вернулись к власти. В России же падение либеральной интеллигенции было более сокрушительным и долгим. В течение десяти послеперестроечных лет поддержка либеральных партий на выборах снизилась до ничтожного уровня, в то время как националистические и консервативные идеи приобрели огромную популярность. Относительная свобода 1990‑х годов и сохраняющееся влияние некоторых либеральных экономистов на правительство не должны заслонять тот факт, что либеральная интеллигенция в целом была дискредитирована, и это сделало ее достижения очень хрупкими на фоне плана президента Владимира Путина по восстановлению государственной власти с 2000 года. От грандиозного взлета в 1987 году до стремительного падения после принятия суперпрезидентской конституции в 1993 году – такова странная судьба советских либеральных интеллектуалов, чей успех в борьбе с Коммунистической партией был достигнут ценой собственного падения, выраженного в знаменитой фразе одного из них: «Мы потерпели победу»⁵.

От триумфализма к разочарованию

Сегодня иногда кажется, что эти события относятся к давно ушедшему миру. Однако перестройка – это совсем недавнее событие, о чем свидетельствует тот факт, что большинство писавших о ней являются либо ее участниками, либо непосредственными наблюдателями. В отсутствие успокаивающего эффекта времени тон и выводы этих анализов весьма неоднозначны и быстро меняются с 1991 года, по мере того как перспектива перехода России к демократии становится все менее правдоподобной.

Что касается интерпретации взлета и падения либеральной интеллигенции, то мы выделяем две основные историографические тенденции: с одной стороны, триумфализм, который одобряет обращение этих интеллектуалов к западным либеральным идеям как знак их прогрессизма, а с другой стороны, разочарование, которое осуждает их ошибки и ослепление⁶.

Триумфалистские интерпретации объединяет небывалый энтузиазм по отношению к либеральной интеллигенции, чью независимость от советских догм они прославляют. Отказ от священных символов марксизма-ленинизма трактуется как знак обращения к идеям противоположного лагеря времен холодной войны – западных либеральных демократий. Первые работы, содержащие такую трактовку, появились уже в начале перестройки⁷. В ответ скептикам, рассматривавшим реформы как очередную пропагандистскую кампанию, в этих работах перестройка приветствовалась как высвободившееся наконец-то стремление растущей части советского населения, пользующейся преимуществами урбанизации и высшего образования, к индивидуальной свободе и демократии. Таким образом, появление демократических и либеральных идеалов у советских людей интерпретируется как результат модернизации, аналогичной той, что уже произошла в западных странах. Эта модернизационная интерпретация питает предположение о сходстве: кажется само собой разумеющимся, что демократическое движение в СССР «стремится к изменениям в направлении либеральной или социал-демократии, в том смысле, в котором эти термины обычно понимаются на Западе»⁸ или что его можно назвать либеральным «в классическом европейском смысле»⁹. Советские либеральные интеллектуалы были любимцами западных коллег, которые узнавали в них себя и поощряли распространение их идей за пределами СССР, что привело к публикации обширной литературы, переведенной на английский, французский, испанский, немецкий и японский языки. Возникшая лубочная картинка перестройки представила либеральную интеллигенцию как знаменосца современного прогрессивного мышления, сравнимого с западным либерализмом.

Этот триумфалистский взгляд был настолько глубоко укоренен в коллективном воображении, что остался неизменным в произведениях некоторых авторов, несмотря на многие горькие разочарования 1990‑х, когда самые оптимистичные прогнозы либеральной интеллигенции не воплотились в конкретные действия и разрыв между провозглашаемыми принципами и реальной политикой тех, кто называл себя «демократами», стал слишком очевидным¹⁰. Однако после прихода к власти Владимира Путина большинство сторонников этой трактовки по крайней мере сочли необходимым объяснить, почему западные либеральные идеи, несмотря на их первоначальный триумф во время перестройки, были отодвинуты на второй план или отброшены. К наиболее распространенным объяснениям относятся моральное разложение советского населения, определенные российские культурные атавизмы или структурные факторы, связанные с трудностями одновременного перехода к демократии, рынку и национальному государству¹¹. Во всех случаях предполагаемые причины взлета и падения либеральной интеллигенции носят в основном экзогенный характер и не подрывают основное предположение о ее сходстве с западным либерализмом.

В 1990‑х годах, когда в России начался экономический спад, а режим все больше и больше проявлял свой недемократический характер, оптимистическое представление о либеральной интеллигенции как авангарде западной современности становится предметом нарастающего скептицизма. Некоторые разочарованные исследователи, среди которых немало бывших сторонников российских демократов, резко критикуют интеллигенцию, обвиняя ее в том, что она увековечила определенные черты, которые, как считалось, должны были исчезнуть вместе с советской идеологией: авторитаризм, нетерпимость, патернализм и коррупция. Не отрицая важности структурных факторов, препятствующих установлению демократии в России, такая точка зрения настаивает на причинах неудачи, которые являются эндогенными для либеральной интеллигенции. Мы отмечаем два варианта этих трактовок разочарования: тезис о негативности и тезис о перевернутых понятиях.

C одной стороны, тезис о негативности утверждает, что либеральная интеллигенция не предлагала никаких идеалов или политического проекта кроме неприятия коммунизма. Похоже, что борьба против существующей системы была мотивирована лишь своего рода моральным протестом, расплывчатым и невнятным. Под видом обращения к западным либеральным идеям произошел лишь отказ от советской идеологии или даже от идеологии вообще. Оглядываясь назад, многие либеральные интеллектуалы охотно демонстрируют скептическую позицию по отношению к перестройке, чтобы дистанцироваться от ее идеалов, которые сегодня в России в значительной степени вышли из моды¹². Тезис о негативности отстаивается также некоторыми исследователями, которые осуждают неспособность либеральных интеллектуалов предложить новое позитивное видение мира, которое могло бы закрепить роль демократических политических партий, в результате этот провал спровоцировал расцвет ностальгии по идеализированному советскому прошлому¹³. Наиболее развернутый аргумент в пользу тезиса о негативности можно найти в работах историка Тимура Атнашева, опирающегося на свою неопубликованную кандидатскую диссертацию о трансформации политического дискурса перестройки¹⁴. Обращаясь к тексту историка Джона Покока о «макиавеллистском моменте», который ознаменовал рождение современной политической мысли на Западе¹⁵, Атнашев описывает конец перестройки как «антимакиавеллистский» момент, характеризующийся отказом от легитимности человеческой деятельности в пользу слепой веры в естественную и позитивную по своей сути эволюцию истории¹⁶. По мнению Атнашева, эта «субъективная некомпетентность» помогает объяснить мирную смену режима, а также слабость возникшего политического общества, по сути консервативного в своем недоверии к любому сознательному и добровольному проекту политической трансформации.

С другой стороны, тезис о перевернутых понятиях является прямым ответом на главный постулат триумфалистской интерпретации, а именно отказ от официального марксизма-ленинизма и обращение советских интеллектуалов к западным либеральным идеалам. Сторонники этого тезиса утверждают, что между двумя полюсами на самом деле больше преемственности, чем различий. Таким образом, либеральная интеллигенция якобы унаследовала от советской идеологии волюнтаристский и непримиримый политический максимализм, который запрещает ей идти на компромиссы, необходимые для практики демократии, и оправдывает все эксцессы власти во имя необходимой модернизации. Так, позицию либеральных реформаторов стали называть «рыночным большевизмом»¹⁷ или «ленинским либерализмом»¹⁸ – терминами, передающими образ просвещенной, мессианской элиты, унаследовавшей политическую культуру советских предшественников и взявшей на себя ответственность за навязывание прогресса отсталому большинству¹⁹. По мнению политолога Александра Лукина, который сформулировал наиболее детальную версию тезиса о перевернутых понятиях²⁰, политическая культура российских демократов по существу перенимает советскую идеологию, признаки которой она меняет на противоположные: империалистический Запад становится «цивилизованным миром», а социалистический лагерь – империалистическим «тоталитарным миром»; СССР уже не опережает капиталистический мир, а отстает от него; истинная демократия носит либеральный характер, а советская – лишь маску классового господства и т. д. Этот долг перед советской идеологией, заключает Лукин, объясняет, почему российские демократы оказались неспособны основать либеральную демократию или хотя бы государство в рабочем состоянии.

В современной России вера в то, что позднесоветские либералы якобы проявили революционное высокомерие, широко распространена во всем политическом спектре, в том числе и среди либералов. Для многих из них это предположение служит еще одной иллюстрацией присущего русской интеллигенции радикализма и опасностей, связанных с мобилизацией масс, если она не сдерживается просвещенным лидером²¹. Этот общепринятый «исторический урок» эпохи перестройки во многом способствовал формированию характерных для современной России антиреволюционных настроений, которые вращаются вокруг идеи, что «даже плохой порядок лучше, чем его разрушение»²². Подобные настроения впоследствии целенаправленно культивировались режимом Владимира Путина, чтобы противостоять призраку «цветных революций»²³.

Выйти из холодной войны

В атмосфере разочарования 1990‑х годов сформировались новые подходы, окончательно развенчавшие гипотезу о том, что глобальное распространение либеральных идей равнозначно всеобщему внедрению либерализма. В этом заключается их преимущество, однако у них есть и слабая сторона. Речь идет о склонности объяснять политическую деятельность либеральной интеллигенции структурной предопределенностью идеологического характера, неважно «негативной» или «большевистской». Для того чтобы уточнить наше понимание политической и интеллектуальной жизни в период перестройки, мы считаем необходимым выйти за пределы интерпретационных рамок холодной войны, которые в России, как и в других странах, обращаются к политической мысли второй половины XX века через призму бинарных идеологических противопоставлений. Эти интерпретационные схемы, очевидно, присущи триумфалистскому видению преобразований, но также и тезису об инверсии, согласно которому несоответствие западному либерализму показывает бессознательную привязанность к противоположной идеологии. Тезис о негативности выходит за рамки бинарной альтернативы, но остается зависимым от ее концепций: там, где политическая мысль не оформлена в виде четкой политической доктрины или полноценной идеологии (по примеру марксизма-ленинизма и либерализма), есть только аполитичность и прагматизм.

Конечно, интерпретационные рамки холодной войны имеют под собой основание; они соответствуют духу поляризации своего времени. Однако их недостаточность очевидна, когда речь идет об анализе пограничных случаев. Как правило, это относится к перестройке, ознаменовавшей временной предел холодной войны и представившей собой поворотный момент, когда советский опыт становится одновременно слишком похожим на западный, чтобы изучать его как исключительный, но все еще слишком отличается от западного, чтобы можно было напрямую применять к нему модели, принятые на Западе. В научных работах о советском обществе эта неопределенность вызывает явные методологические затруднения. Самый подробный анализ осторожно останавливается на начале перестройки, как будто она внезапно положила конец советской специфике²⁴. И наоборот: как мы уже видели, исследователи, рассматривающие перестройку с точки зрения якобы универсальных процессов, таких как модернизация, переход к демократии или создание партийной системы, склонны объяснять поведение ее протагонистов с помощью устоявшихся идеологических категорий, которые, как выясняется, неуклюже вписываются в реальность российской политики.

Другой подход к политической мысли

Сложность насыщенного политического и интеллектуального периода перестройки, охватывающего разные эпохи и идеологии, требует нового подхода к советской либеральной интеллигенции, который бы основывался на ее собственных концепциях и проблемах. В этой книге мы предлагаем нюансированное толкование этой политической мысли, выработанной в пылу борьбы, на пересечении идеалов, унаследованных от прошлого, полемики момента и стратегических соображений политической борьбы. Для герменевтического и исторического подхода к текстам очень важен контекст их выражения и восприятия. Подобный метод восстанавливает линии разлома основных дебатов, противопоставляющих либералов их националистическим и консервативным коммунистическим оппонентам, а также разделяющих советских либералов между собой, как настоящие вехи революционного процесса, где события следуют одно за другим со скоростью, которая обманывает ожидания всех действующих лиц. Притом что этот подход подчеркивает скорее индетерминизм мысли, чем ее структурную предопределенность, он также направлен на то, чтобы выявить ее нормативные основания, то есть неявные нравственные ориентиры, которые определяют различные варианты политической стратегии. В целом мы стремимся возродить надежды, разочарования и дилеммы интеллектуалов, чтобы более детально объяснить причины их политических действий, последствия которых оказались столь жестоко парадоксальными. При этом мы не стремимся дать очередное объяснение причин краха демократии в постсоветской России, обусловленного множеством структурных и конъюнктурных факторов²⁵; мы пытаемся в том числе понять меру ответственности советской либеральной интеллигенции за этот печальный исход. Исторический эпизод, полный уроков для всех тех, кто в России или в других странах готов выйти на политическую арену для защиты идеалов правды, честности и демократии.

Эта книга освещает идеалы либеральной интеллигенции в условиях политической борьбы. Она состоит из двух частей: описание концепции морали интеллектуалов, такой, какой она сложилась с 1987 года в публичной сфере, частично освобожденной от цензуры, и анализ этой концепции в момент «проверки на прочность», которой она подверглась в ходе становления плюралистической политической жизни с 1989 по 1993 год.

Мы начнем в главе 1 с изучения моральных и культурных условий впечатляющего взлета либеральной интеллигенции с 1987 года. Наш подход к этому вопросу отличается от большинства работ на эту тему. Вместо того чтобы исследовать факторы, способствующие или препятствующие продвижению либеральных идей, желательность которых считается само собой разумеющейся, мы пытаемся понять, что сделало эти идеи привлекательными для столь большого числа людей в позднесоветском обществе. На наш взгляд, либеральные идеи набирают силу во время перестройки, потому что они перекликаются с беспокойством многих людей по поводу предполагаемого морального упадка общества. Действительно, один из главных тезисов этой книги заключается в том, что впечатляющая популярность советских либеральных идей является не только результатом краха марксизма-ленинизма и еще меньше краха любой идеологии; она объясняется мощным нравственным аспектом, отражающим чувства той эпохи, отмеченной неприятием искусственных структур, которые препятствовали естественному развитию общества и гармоничному расцвету личности. Представляя таким образом элементы преемственной связи между советским либерализмом и обыденными явлениями позднесоветского общества, мы не стремимся осудить это наследие как излишнее идеологическое бремя, перенесенное из прошлого, как это делают сторонники тезиса о перевернутых понятиях, а, наоборот, подчеркиваем соответствие между идеями советской либеральной интеллигенции и нравственными вопросами своего времени, которые, в свою очередь, во многом обусловили ожидания сторонников демократии.

Описание условий взлета либеральных идей в советской публичной сфере позволяет нам более подробно охарактеризовать советский либерализм эпохи перестройки. Если отбросить постулат о сходстве с каноническими определениями западного либерализма, остается вопрос: в чем состоит либеральность так называемой либеральной интеллигенции? Правильно ли называть ее так, ведь большинство этих интеллектуалов отказались от социализма достаточно поздно, примерно в 1990 году, и предпочитали называть себя «демократами»²⁶? Тем не менее мы решили использовать слово «либерал» по отношению к этим интеллектуалам, потому что оно соответствует некоторым их основным идеям и дает возможность заняться сравнительным анализом. Но мы определяем его значение индуктивным способом, начиная с особого опыта размышлений и действий советских интеллектуалов. Таким образом, мы утверждаем в главе 2, что позднесоветский либерализм в основном подпитывается наследием гуманистического социализма, который сочетает идеалы Просвещения – рациональное управление обществом, прямолинейный и телеологический прогресс, универсализм ценностей – с романтическими устремлениями: полным и гармоничным раскрытием личности, естественным развитием общества. Это приводит нас к выводу о том, что главной особенностью советского либерализма, в отличие от доминирующих течений западного либерализма того же периода, является его осознанный морализм. Это стремление сделать людей лучше может показаться устаревшим, учитывая современную склонность к релятивизму, но его не следует рассматривать как коммунистический атавизм, который в корне не подходит для сегодняшнего мира.

Мы предлагаем рассматривать этот осознанный морализм скорее как стремление дать ответ на хорошо известный вопрос политической философии, особенно в ее республиканской традиции, которая заключается в необходимости основывать свободу на хорошей морали – вопрос, к которому мы вернемся в заключении. Интересно, что этот моральный проект не был исключительно советским, а широко распространялся по всему Восточному блоку, в частности в Чехословакии, ГДР и Польше. Хотя эта книга не претендует на всеобъемлющее сравнение политических и интеллектуальных событий в разных странах в тот период, она последовательно проводит параллели в надежде внести свой вклад в преодоление разрыва между двумя академическими областями, которые часто исследуют изолированно друг от друга, – изучением перестройки в СССР и изучением революций 1989 года в Восточной Европе.

В главе 3 мы реконструируем противоречивые ожидания советской либеральной интеллигенции в отношении эмансипированной публичной сферы, разрывавшейся между стремлением к полному и искреннему выражению личной совести (что предполагало признание интеллектуального и идеологического плюрализма) и продвижением всеобъемлющей концепции «общечеловеческих ценностей» как единственной основы морального оздоровления общества (что предполагало очищение публичного дискурса в соответствии с критерием абсолютной истины, тем самым подрывая стремление к плюрализму). Эта напряженность между плюрализмом мнений и моральным монизмом придает политическому дискурсу советских либералов двусмысленный характер: освободительный в своем неприятии любой идеологической ортодоксии и монополии на истину и в то же время бескомпромиссный в своей склонности отвергать как ложь принципы, отстаиваемые их коммунистическими и националистическими оппонентами, которые к тому же без колебаний делают то же самое. В 1987 и 1988 годах, когда в медиапространстве, ставшем более свободным из‑за ослабления цензуры, разгорелись яростные дебаты, лишь немногие советские либеральные интеллектуалы ощутили напряжение между выражением совести и торжеством правды. Они считали, что демократизация требует консолидации власти реформаторов для преодоления сопротивления «противников перестройки» и проведения политических и экономических реформ, которые должны создать нравственные условия для установления демократии.

Вторая часть книги посвящена дилеммам, с которыми сталкиваются либеральные интеллектуалы начиная с 1989 года, по мере того как дебаты в средствах массовой информации уступают место открытой политической борьбе. Вопреки ожиданиям многих, ослабление цензуры привело не к консолидации общества вокруг общих ценностей, а к растущей поляризации мнений и интересов. В главе 4 показано, что либеральные интеллектуалы, участвовавшие в политической жизни, разделились в вопросе о том, как они должны относиться к реформаторской власти, которая отказывалась прислушиваться к их советам, когда появляется возможность возглавить широкое народное движение. Вопрос о власти (кто и как управляет), который долгое время игнорировался в пользу личных и общечеловеческих требований, считавшихся более важными, отныне становится главным, вызывая самую разную реакцию. Все более радикальная нравственная оппозиция либеральных интеллектуалов коммунистической системе не ведет автоматически к их политической оппозиции советской власти, как это часто предполагается; напротив, значительная часть либеральной интеллигенции систематически сопротивляется идее формирования политической оппозиции и безоговорочно поддерживает реформаторов, чтобы защитить их от разъедающего воздействия конфликтов ценностей и интересов. Мы выдвигаем тезис, противоречащий репутации политического экстремизма, который в России обычно ассоциируется с либеральными интеллектуалами перестройки, поскольку оказывается, что большинство из них постоянно стремились к консолидации исполнительной власти, чтобы предотвратить любые революционные вспышки. Таким образом, парадоксально, сами того не желая, они помешали институционализации конфликта в демократических рамках.

Глава 5 посвящена наиболее экстремальной реакции на социальную поляризацию в этом контексте – отказу некоторых либеральных интеллектуалов от их общего морализма в пользу авторитарного и технократического перехода к демократии и рыночной экономике. Однако анализ дебатов 1989 года по поводу предложения доверить демократизацию реформирующему «железному кулаку» показывает, насколько разнообразными были взгляды советской либеральной интеллигенции на вопрос о власти и ее отношении к морали. Относительный консенсус, достигнутый в этой среде по вопросу о конечной цели реформ, скрывает глубокие разногласия, касающиеся способов их реализации.

Уже в 1990 году мы видим, как внутри демократического движения происходит столкновение различных политических стратегий, когда многие либеральные интеллектуалы окончательно отказываются от социализма и переходят на сторону более последовательного реформатора Бориса Ельцина. Изучение этих дебатов в главе 6 проливает новый свет на источники авторитаризма в современной России: многие ведущие деятели либеральной интеллигенции, обеспокоенные растущим хаосом политической жизни, активно поддерживали всемогущество президентской власти, чтобы уберечь рождающуюся демократию от реванша антилиберальных сил и морального разложения народа. Так, мы продолжаем и уточняем аргументы тех, кто видит основы власти Владимира Путина в концентрации власти и в социальной изоляции новой политической элиты с конца перестройки²⁷.

Это понимание источников авторитаризма не означает, однако, однозначного осуждения. Ответственность советской либеральной интеллигенции за укрепление авторитарной власти не оправдывает, на наш взгляд, пренебрежительного забвения, которому были преданы ее идеалы. Действительно, глубокое разочарование 1990‑х годов не только дискредитировало триумфализм первых научных толкований, как мы видели ранее. Во имя прагматизма и реализма, которые в современной России стали своеобразными догмами, многие постсоветские российские либеральные интеллектуалы сами склонны считать стремления, связанные с реформой социализма, признаками детской наивности. Моральные и политические дилеммы перестройки теряются во многих ретроспективных описаниях, представляющих собой повествование, герои которого постепенно преодолевают свои прежние иллюзии²⁸. В некотором смысле символическая революция перестройки является жертвой собственного успеха: она не дает возможность понять условия, которые ее породили²⁹. Вот почему важно напомнить, каковы были ее первоначальные нравственные устремления. Аналогичным образом, поддержка большинством либеральных интеллектуалов укрепления власти Ельцина не должна заслонять другие, хотя и малочисленные, но тем не менее весомые предложения о создании независимой демократической оппозиции, которая бдительно следила бы за действиями реформаторов. Поэтому мы считаем важным упомянуть об этих забытых вариантах, добавив некоторые нюансы к очень распространенным сегодня лапидарным суждениям о либеральной интеллигенции эпохи перестройки, чтобы напомнить, что ее морализм не всегда выливался в поддержку авторитарной технократии, но мог послужить вдохновением для демократии, основанной на общих ценностях.

Использованные материалы

Либеральный интеллектуал Дмитрий Фурман писал в 1995 году, что антикоммунистическая революция в России не опиралась «ни на крупных идеологов-мыслителей, ни на развернутую и продуманную идеологию или философию»³⁰. Выбор материалов для нашей работы определяется этим двойным ограничением. С одной стороны, мы изучаем политическую мысль либеральной интеллигенции в трудах ряда авторов, которые, хотя и были очень известны в годы перестройки, сегодня, скорее всего, совершенно незнакомы тем, кто не жил в это время в России. Подобный способ отбора, помимо того что позволяет расширить изучение истории политической мысли, не ограничиваясь только «громкими именами», обусловлен свойственным перестройке обстоятельством, а именно отсутствием устоявшегося корпуса канонических авторов. Если исследователь, работающий над идеями Французской революции, не может обойти вниманием Кондорсе, Робеспьера и Сен-Жюста, если имена Ленина и Троцкого спонтанно приходят на ум тому, кто работает над Октябрьской революцией 1917 года, то кто же великие умы либеральной интеллигенции перестройки? Проблема, конечно, не в отсутствии блестящих мыслителей, а в том, что ни один из них не выделяется достаточно явно, чтобы можно было отбросить остальных³¹. Можно было бы говорить обо всех сразу, но при таком подходе есть риск распылиться настолько, что потеряешь из виду связь дискурса с событиями, а это создает ложное впечатление единомыслия в то время³². Именно поэтому мы решили сосредоточиться на небольшой группе авторов, которые были особенно активны в прессе и политической жизни того периода благодаря своим частым выступлениям в СМИ. Это историки Юрий Афанасьев и Леонид Баткин, литературные критики Юрий Буртин и Юрий Карякин, журналист Лен Карпинский и физик Андрей Сахаров. Этих интеллектуалов связывает общий опыт: вклад в знаменитый сборник «Иного не дано», опубликованный в 1988 году, а также основание и деятельность «Московской трибуны», самого престижного политического клуба в столице³³. Очевидно, что сами по себе они не составляют всю либеральную интеллигенцию эпохи перестройки, но являются яркими представителями ее основного течения, олицетворяемого московскими интеллектуалами так называемого поколения шестидесятников (весьма политизированного в контексте десталинизации 1960‑х годов). К тому же эти шесть интеллектуалов не являются исключительным объектом изучения в данной книге; они просто находятся в фокусе нашего внимания, что позволяет рассмотреть основные направления дебатов советской либеральной интеллигенции, приверженной демократизации в период с 1987 по 1993 год. Прослеживая динамику этих дебатов, наше исследование дает возможность высказаться и другим представителям этой интеллигенции, а также интеллектуалам-националистам и консервативным коммунистам. Опираясь на группу основателей «Московской трибуны», мы воссоздаем широкую мозаику авторов, связанных с разными идеологиями и поколениями.

Политическая мысль, что лежит в основе данной книги, не является доктриной, тщательно разработанной профессиональными философами. Охваченные активизмом, очень немногие интеллектуалы имели время или желание систематически изложить свои идеи в виде монографии. Их идеи носят полемический характер, столь характерный для интеллектуальной сферы времен перестройки. Речь идет о публицистике, литературном жанре, типичном для интеллигенции (не претендовавшей на то, чтобы играть роль специализированного эксперта), который был рассчитан на образованную публику и отсылал охотнее к литературе (Пушкину, Гоголю, Достоевскому, Чехову), чем к научной или философской терминологии. Публицистика появлялась в газетах в виде колонок, редакционных статей или заметок, а также в ежемесячных толстых интеллектуальных журналах, где соседствовала с художественной литературой и литературными эссе, следуя традиции, установившейся с XIX века. Наш корпус источников содержит около 200 документов того периода. Большинство из них – публицистические статьи, с которыми мы ознакомились в специализированных библиотеках России, Франции и США. Чтобы не попасть в ловушку анахронизма, мы основываем наши выводы в основном на указанных источниках того периода, а не на ретроспективных свидетельствах, которые мы также собрали в интервью с представителями интеллигенции и их родственниками. Эти интервью помогли нам сориентироваться в дебатах того времени – вклад, который не отражен в справочном аппарате, но который, как мы надеемся, ощутим в нашей реконструкции исторической ткани интеллектуальной и политической жизни перестройки.

Глава 1
Нравственный вызов перестройки

Сегодня наиважнейшая задача – поднимать человека духовно, уважая его внутренний мир.

Михаил Горбачев, 1987 год³⁴

Мораль – одна из самых распространенных тем в политическом дискурсе ранней перестройки. От руководителей до диссидентов, от коммунистов до националистов и либералов – все говорят о сильном чувстве нравственного упадка в советском обществе, для которого характерны распространение лицемерия и цинизма, а также моральная дезориентация молодежи. Относительно стабильная экономическая ситуация не препятствовала ощущению «деградации», «развращения» и «разложения». Это ощущение порождает, в свою очередь, бесчисленные призывы к «обновлению», «очищению», «оздоровлению» нравов. В этом контексте перестройка была широко воспринята в обществе как спасительная попытка исправить моральное разложение, которое считалось все более невыносимым. «Так жить нельзя!» – это был настоящий крик души того времени³⁵.

Ощущение упадка

Конечно, далеко не все одинаково ощущали нравственный упадок. На самом деле это ощущение связано с такими полярными предложениями, что сегодня возникает соблазн рассматривать его просто как риторический эффект, лишенный какого-либо существенного содержания, скрывающий «реальные» экономические и политические проблемы. Но это было бы серьезным просчетом и упущением из виду одной из главных характеристик культурного контекста, в котором возникла перестройка. Ни разу с момента образования СССР тема нравственности не занимала такого важного места в советской общественной жизни, как в эпоху Горбачева, в том числе в официальных партийных документах³⁶. Поэтому, несмотря на порой туманный характер нравственного дискурса того времени, к нему следует относиться серьезно, чтобы определить вызовы, на которые стремились ответить интеллектуалы, занимавшиеся политикой в то время. К ним относится и либеральная интеллигенция, чей отказ от марксизма-ленинизма не означает, что она порвала со всеми идеями и убеждениями, распространенными в СССР. В середине 1980‑х годов, то есть к тому моменту, когда либеральные интеллектуалы стали выступать в публичном поле, как и их консервативные коммунистические и националистические коллеги, они не могли игнорировать ощущение морального упадка советского общества и сопутствующее ему стремление к очищению.

Изучение нравственного аспекта перестройки позволяет нам дать качественную оценку решающему изменению, которое сопровождало появление либеральных идей в советской общественной сфере в более широком контексте истории современной политической мысли. Мы интерпретируем это изменение как кульминацию политического романтизма. Во избежание недоразумений проясним с самого начала, что мы не воспринимаем понятие «романтизм» в его тривиальном политическом смысле, который означает идеалистическое, поверхностное и пассивное умонастроение³⁷. Мы не намерены просто повторять это общее место из распространенного дискурса постсоветских российских элит, который заключается в дискредитации «романтизма» перестройки, чтобы лучше подчеркнуть «прагматизм» и «профессионализм», якобы необходимые для «серьезной» политики³⁸. Мы же рассматриваем политический романтизм не как умонастроение, а как идеологическую традицию, то есть как относительно последовательный набор постулатов, концепций и идеалов, которые можно наблюдать в дискурсе. Как считают философ Майкл Лёви и социолог Роберт Сэйр³⁹, романтизм – это течение мысли, возникшее в XIX веке, выражающее протест против разлагающего влияния модерности – против духа инструментального расчета, отдаления развитых обществ от мира природы, квантификации бытия, разрушения социальных связей, господства бюрократов – и взывающее к утраченному и идеализированному прошлому. Этот меланхолический протест основывается на двух основных позитивных ценностях. Первая ценность – выражение богатства личности. В этой связи необходимо подчеркнуть, что романтизм – это явление Нового времени, которое является результатом распада традиционных сообществ и возвышения индивидуума как такового. Вторая великая ценность романтизма – это интеграция личности в социальное и универсальное целое. В противовес фрагментации обществ Нового времени романтики стремятся вновь обрести первозданную гармонию между людьми, а также с природой. Из этого вытекает типично романтическая критика современных им политических режимов как механических, искусственных, безжизненных и бездушных систем.

Если романтизм родился как реакция на пагубное влияние рационалистической веры в прогресс эпохи Просвещения, то его отличает не только консервативный характер. Действительно, превратности политической и интеллектуальной истории породили формы примирения романтических устремлений с модернизмом эпохи Просвещения. Как отмечает философ Чарльз Тейлор⁴⁰, марксизм можно считать самой влиятельной из этих попыток синтеза, поскольку он объединяет понятие рационального научного прогресса с идеалом человечества, примирившегося в конце концов с самим собой и с природой, освободившегося от отчуждения, которое присуще капиталистической модерности. Эта двойственность лежит также в основе концепции морали, продиктованной официальной советской доктриной марксизма-ленинизма на заре перестройки – доктриной, которую нам необходимо изучить, чтобы понять, против чего была направлена нравственная критика либеральных интеллектуалов и их националистических соперников.

Нравственная доктрина марксизма‑ленинизма

На первый взгляд марксизм-ленинизм как материалистическая идеология чужд всяким моральным соображениям. Существует предрассудок, особенно широко распространенный среди советской либеральной интеллигенции⁴¹, что марксизм-ленинизм содержит строго инструментальную концепцию морали, суть которой ограничивается безусловным требованием служить государству и делу революции, отрицая тем самым личностный фактор, который придает особую ценность нравственному поступку. Таким образом, советская идеология представляется духовной пустыней, где мораль выжила бы только в нескольких оазисах диссидентской мысли. Это мнение нуждается в уточнении в свете многочисленных усилий, предпринимавшихся на протяжении десятилетий, чтобы интегрировать нравственность в доктринальные рамки марксизма-ленинизма. Данное явление совершенно не носит маргинальный характер: в конце 1960‑х годов один американский философ подсчитал, что в СССР объем научной литературы о морали намного превышал то, что было написано на эту тему на Западе⁴². В это же время развитие личности стало одной из любимых тем исследований советских общественных наук⁴³, а в советских массовых биографиях «пламенных революционеров» она была возведена в ранг важнейшего критерия при определении модели поведения⁴⁴. На самом деле мы видим, что «идеологически правильная» концепция морали в постсталинском СССР гораздо сложнее, чем прагматичное поведение, которое часто изображалось в карикатурном виде. Этот нюанс важно отметить не для того, чтобы реабилитировать образ марксизма-ленинизма, но чтобы понять, как советская идеология была способна питать семена своей собственной критики.

Для того чтобы определить официальную концепцию морали на заре перестройки, мы опираемся на два авторитетных источника того времени: это последняя версия Большой советской энциклопедии, многочисленные тома которой выходили с 1969 по 1978 год, и последняя доперестроечная версия «Учебника по научному коммунизму», опубликованная Политиздатом в 1983 году. В Энциклопедии дается официальное определение морали, в то время как Учебник объясняет роль, которую она играет в том, что тогда называлось «развитым социализмом». Согласно Энциклопедии, мораль, нравственность – это «один из основных способов нормативной регуляции действий человека в обществе»⁴⁵. В отличие от закона и обычаев, она не основана на институциях или привычках, а формируется в процессе сознательного усвоения норм, которыми человек руководствуется в своем поведении. Короче говоря, мораль приходит к человеку извне. Это отражает технократический характер марксистско-ленинской доктрины: мораль мыслится в ней прежде всего как продукт производства Партии-государства. В соответствии с тезисами исторического материализма мораль формируется прежде всего под воздействием «объективных факторов», то есть благодаря трансформации производственных отношений, которая сопровождает построение коммунизма. Эти объективные факторы, однако, не считаются достаточными. Несмотря на «благоприятные условия», созданные социализмом для «полного удовлетворения материальных и моральных потребностей человека», официальная доктрина признает необходимость «постоянно повышать идейно-нравственный и культурный уровень людей», чтобы не давать «рецидивов мещанской, мелкобуржуазной психологии»⁴⁶. Именно здесь реализуется воспитательная миссия партии, которая, не ограничиваясь школьной средой, стремится привить всем гражданам «марксистско-ленинское мировоззрение» и «основополагающие принципы и нормы коммунистической морали», изложенные в Моральном кодексе строителя коммунизма, который прилагался к программе партии⁴⁷. В целом мораль рассматривается как «сознательность» и «сознание», то есть как когнитивная способность усваивать предписанные нормы. Более того, эта когнитивная способность поддается количественной оценке: научный коммунизм измеряет нравственность общества в соответствии с его «уровнем сознательности», который может как повышаться, так и понижаться.

«Учебник по научному коммунизму» настаивает на динамическом характере усвоения морали: «Выработка коммунистической морали не односторонний процесс, где человек лишь пассивный объект воспитания. Успех коммунистического воспитания личности зависит не только от объективных факторов и идеологической работы, но и от самой личности, от ее стремления к самосовершенствованию»⁴⁸. Это означает, что учение партии не должно оставаться мертвой буквой; оно должно применяться на практике: «Однако знания сами по себе еще не составляют мировоззрения. Необходимо, чтобы они переходили в глубокие, внутренние убеждения человека, выражались в его практическом, деятельном отношении к окружающему миру»⁴⁹. Понятие «активность» обычно связывается с духом инициативы, который советские люди должны проявлять, чтобы реализовать на практике принципы социалистической морали. Этот акцент на практическом выражении глубоких убеждений сопровождается типично романтическим призывом к самореализации: «Коммунизм – это строй, где полностью раскрываются способности и таланты, лучшие нравственные качества свободного человека»⁵⁰. Таким образом, партия ставит перед собой цель обеспечить «целенаправленное формирование всесторонне развитых людей, гармонически сочетающих высокую идейность, трудолюбие, организованность, духовное богатство, моральную чистоту и физическое совершенство»⁵¹. Это романтическое стремление отражено в многочисленных публикациях, предназначенных для широкой публики. Например, серия «Личность, мораль и воспитание», которая насчитывает более 30 книг, опубликованных Политиздатом с 1979 года, чья явная миссия заключалась в том, чтобы руководить развитием «социалистической личности», то есть «духовно богатой, душевно щедрой, творческой, обладающей активной жизненной позицией личности, способной принимать самостоятельные нравственные решения в сложных жизненных ситуациях и нести ответственность за совершенные поступки»⁵². Марксизм-ленинизм в целом выступает как за усвоение предписанных норм, так и за претворение в жизнь глубоко укоренившихся убеждений. В принципе эти моральные задачи не должны являться источником напряженности: контроль и выражение своих убеждений – две грани одного и того же видения морали как когнитивной способности усваивать и соблюдать нормы, предписанные и внедренные Партией-государством. Это сложное определение, сформулированное в официальных документах в начале 1980‑х годов, отражает, в свою очередь, различные устремления, лежащие в основе проекта советской модерности.

Обещания советской модерности

Философ Клод Лефор писал, что логика тоталитарной власти основана на двух, казалось бы, противоречащих друг другу принципах: с одной стороны, общество мыслится как организм, «как огромное тело, органы и конечности которого функционируют как единое целое»⁵³; с другой стороны, общество представляется как искусственный результат сознательной работы Партии-государства в соответствии с положениями научной доктрины. Двойственность, отмеченная Лефором, объясняется особой связью советского режима с модерностью: коммунизм представлен как технократическая утопия, радикализирующая рационалистические идеалы Просвещения, но имеющая также целью создание гармоничного сообщества, свободного от социального разделения и отчуждения, вызванного капиталистической модерностью. Эта двойственность проявляется в официальной советской политике в отношении морали, которая использует современные инструменты контроля, образования, количественной оценки и рационализации с целью продвижения типично романтического идеала самореализации в естественно гармоничном сообществе. Однако в течение всей истории советского режима средства, использовавшиеся им для выполнения своих нравственных обещаний, сильно изменились, поскольку акцент сместился с дисциплины и внешнего контроля в сторону мобилизации и самовыражения. Рассмотрим эту эволюцию в историческом плане.

Проект советской модерности тесно связан с культурой русской интеллигенции. Провал восстания декабристов нанес серьезный удар по рационалистическим концепциям, унаследованным от Французской революции, в тот момент, когда интеллигенция возникла как социальная группа (в середине XIX века). Молодые русские интеллигенты, которые обратили свой взор на Германию, в частности, из‑за запрета на проживание во Франции, с жадностью впитывали идеи таких романтиков, как Шиллер, Шеллинг, Шлегель и Гердер, которые воспевали культ героя, чья личность реализовалась через творческое выражение всеобщего голоса природы. Эти идеи разделяли не только западники, например Виссарион Белинский, который упрекал царское самодержавие в сдерживании развития личности, но и их славянофильские оппоненты, которые считали, что этому развитию препятствовало искусственное навязывание западного образа жизни. В спорах, где сталкивались два противоположных лагеря, выяснилось, что идеалом обоих являлась самореализация личности, а это подразумевало типично романтическую форму «качественного индивидуализма», который оценивал личность по ее способности к самовыражению, а не по присущим ей свойствам⁵⁴. Начиная с 1860‑х годов эти романтические устремления популяризировались аграрным социалистическим движением народников и такими писателями, как Лев Толстой, которые осуждали черты, связанные с буржуазным «мещанством», а именно расчетливость, оппортунизм, конформизм, любовь к банальности и обыденности.

К концу XIX века романтические устремления несколько ослабевают в среде левой интеллигенции в связи с распространением в Европе научности и позитивизма. Большевики, в частности, представляли себе коммунистическое общество как машину, точнее, как огромный механизированный завод. В этом они следуют доминирующей тенденции в марксизме со времен Второго Интернационала, которая делает из этой доктрины науку о рациональной организации общества. Немецкий социал-демократ Карл Каутский, один из ведущих деятелей «научного социализма», пишет: «В социалистическом обществе, которое является в конечном итоге всего лишь гигантским промышленным предприятием, производство и планирование должны быть спланированы и организованы точно так же, как и на крупном современном промышленном предприятии»⁵⁵. Эта перспектива, конечно, далека от романтического идеала гармоничного сообщества, основанного на человеческих ценностях, отстраненных модерностью. В 1897 году Ленин написал агрессивный памфлет в духе Каутского, в котором он нападает на «экономический романтизм» народников и их идею внедрения современных технологий при сохранении традиционного естественного сообщества⁵⁶. После Октябрьской революции строительство Советского государства приобрело технократический и прометеевский характер: огромная модернизационная утопия, которая, используя средства науки и промышленного прогресса, стремится создать новое общество и нового человека. Конечно, в основе этой идеи лежат моральные импульсы: критика пороков буржуазного мира и, наоборот, продвижение аскетической этики профессиональных революционеров. Но что касается морали советского общества, то большевики остаются верны научному социализму: мораль относится к надстройке и поэтому определяется производственными отношениями. Идея общечеловеческой морали, которая имела бы ценность сама по себе, осуждается как буржуазная выдумка, маскирующая реальность классового господства. В 1920 году Ленин дал определение коммунистической морали с прикладной точки зрения: для коммуниста мораль – это то, что служит делу коммунизма⁵⁷. И наоборот: именно строительство коммунизма должно создать материальные условия для нравственного совершенствования. Таким образом, в этот период моральные отклонения приписываются в основном факторам окружающей среды, таким как классовая принадлежность и пережитки капитализма.

По словам историка Дэвида Хоффманна⁵⁸, этот доктринальный отказ от всякой формальной морали не помешал советским лидерам проявлять пристальный интерес к эволюции нравов, как это делало и большинство западных государств в период между двумя войнами. В 1920‑х и 1930‑х годах партия проводила широкие кампании по привитию гигиенических навыков, вежливости, дисциплины на работе и хороших манер, которые считались необходимыми для функционирования современного общества. В СССР эта задача была тем более актуальной, что в условиях полномасштабной индустриализации довольно большая часть населения мигрировала из сельской местности в города; это привело к тому, что городская культура оказалась под давлением сельских традиций, считавшихся архаичными. По сравнению с капиталистическими странами содержание советской «просветительской» программы отличается акцентом на коллективизме: именно через преданность общему делу человек должен освободиться от индивидуального эгоизма и научиться вести себя цивилизованно. Другая особенность этой программы заключается в том, что мораль в ней почти не упоминается. Исправление нравов проводится во имя культурности⁵⁹. Несколько иная ситуация сложилась внутри партии, которая претендует на роль моральной элиты, как провозглашает фраза Ленина, написанная на обложке каждого членского билета: «Партия – это ум, честь и совесть нашей эпохи». Однако если в 1920 году руководство партии создает контрольные комиссии для борьбы с посягательствами на пролетарскую мораль среди своих членов, то оно отказывается от выработки формального кодекса поведения, несмотря на неоднократные просьбы членов партии. Емельян Ярославский, председатель Центральной контрольной комиссии, предпочитает ссылаться на «наш неписаный кодекс коммунистической морали»⁶⁰. Отказ от формализации последней связан, вероятно, с заботой о сохранении монополии лидеров партии на легитимное толкование коммунистической морали, чтобы не подвергать режим моральной критике, основанной на принципах, которые она исповедует.

Историк Йохен Хелльбек⁶¹ показал, что в начале 1930‑х годов в СССР наметился важный сдвиг в сторону романтической чувствительности, когда личная совесть воспринималась как движущая сила социально-политического развития, а не просто как объект воспитания. Другими словами, технократическое побуждение прививать коммунистическую мораль извне сопровождается все более сильным требованием воспитывать эту мораль изнутри. В советском обществе, считавшемся отныне «развитым», окружающая среда больше не может рассматриваться как единственный источник морали, которая должна быть также результатом личной инициативы. В то время официальная пропаганда воспевала подвиги героических личностей, которые выделяются из толпы своей инициативой и силой воли. В качестве примера можно привести стахановское движение, прославляющее работников, которые в своей работе намного превышали установленные нормы. Эта романтическая чувствительность отчасти является результатом избирательного возвращения к мышлению русской интеллигенции XIX века, что объясняется восхищением, с которым многие советские интеллектуалы относились к Белинскому, а также и прежде всего официальным культом классиков русской литературы, навязанным сталинской системой образования. В то время как последние представители старой интеллигенции стали жертвами репрессий, многие из их идеалов были подхвачены режимом и привиты массам в беспрецедентных масштабах, что заложило культурные основы поколения шестидесятников, которые выросли при Сталине, испытали политизацию в период десталинизации и впоследствии определяли политическую жизнь перестройки, обращая против сталинизма идеалы, привитые сталинской системой образования. Именно при Сталине была создана доктринальная база марксизма-ленинизма, частью которой была концепция морали как самореализации через усвоение норм, которая появилась еще в 1954 году во втором издании Большой советской энциклопедии⁶². Однако «сталинский неоромантизм» все еще отмечен несколькими существенными аспектами большевистского технократического проекта, начиная с непоколебимой веры в науку и прогресс. Более того, толкование и распространение норм остаются прерогативой Партии-государства.

Новизна эпохи Хрущева относительно морали как объекта политики заключается не столько в существенном изменении доктрины, сколько в формализации нравственных норм с целью распространения практики самореализации путем интериоризации. В 1956 году знаменитый «секретный доклад» Хрущева на XX съезде партии официально ознаменовал начало политики десталинизации. В нем новый генеральный секретарь высмеял склонность Сталина видеть врагов в каждом, кто не думал так, как он. В то же время Хрущев высоко оценил способность Ленина признавать ошибки честных коммунистов, полагая, что некоторые из них можно исправить, не прибегая к репрессиям. В мае 1959 года Хрущев заявил: «Мы верим в то, что нет людей неисправимых» – и уточнил: «включая политических оппонентов и преступников»⁶³. Это было началом новой политической стратегии, основанной на значительном сокращении объема репрессий (включая ретроактивную амнистию для тысяч узников ГУЛАГа) и на широком распространении нравственного контроля. Новая программа партии, принятая в 1961 году, с большой помпой провозгласила нравственную миссию Партии-государства на заключительном этапе строительства коммунизма, крайний срок которого был намечен на 1980 год. На заре конца истории, написано в этой программе, применение принуждения должно уступить место регулирующей силе морали: «В процессе перехода к коммунизму все более возрастает роль нравственных начал в жизни общества, расширяется сфера действия морального фактора и соответственно уменьшается значение административного регулирования взаимоотношений между людьми»⁶⁴. Для того чтобы направить общество по этому пути, в новую программу был включен документ, не имевший прецедента в СССР: Моральный кодекс строителя коммунизма, своего рода маленький катехизис, включающий двенадцать добродетелей, которыми, как ожидается, будет обладать каждый человек. Само по себе содержание этого документа не является принципиально новым. Его авторы повторяют ленинскую идею о том, что мораль должна прежде всего служить делу коммунизма: статья 1 Морального кодекса – «преданность делу коммунизма, любовь к социалистической Родине». Другие статьи касаются типично советских ценностей, таких как коллективизм (статья 5), или традиционных ценностей, которые уже были представлены в кампаниях за дисциплину и гражданственность, таких как «добросовестный труд на благо общества» (статья 2), «взаимное уважение» (статья 6), «честность» (статья 7) и «взаимное уважение в семье» (статья 8)⁶⁵. Настоящая новизна Морального кодекса заключается в самом факте его формализации, что позволяет использовать его наибольшему количеству людей. В отличие от «неписаного кодекса коммунистической морали», который действовал при Сталине и монополией на легитимное толкование которого обладали должным образом уполномоченные органы, Моральный кодекс 1961 года нацелен на установление морального контроля общества над самим собой.

В своем выступлении на съезде партии, где была принята новая программа, Хрущев сказал: «Необходимо повысить внимание и требовательность со стороны общественности к поведению людей <…> Надо активнее использовать моральный вес и авторитет общественности для борьбы с нарушителями норм и правил социалистического общежития»⁶⁶. Прежде всего партия стремится «собрать под свои знамена» представителей общественного мнения, которые печатаются в профсоюзных и комсомольских газетах и журналах, а также в изданиях творческих союзов и связанных с ними организаций. Партия призвала также на помощь общественные науки. Перед философами была поставлена задача разрабатывать и отстаивать Моральный кодекс, в то время как совершенствование методов нравственного исправления было поручено социологам, психологам и педагогам. Партия-государство ставит перед собой еще более амбициозную задачу: мобилизовать все население на практическое соблюдение норм коммунистической морали в повседневной жизни. Социолог Олег Хархордин показал, что в послесталинскую эпоху была широко распространена практика контроля, основанная на наблюдении людей друг за другом, чтобы побудить советских граждан к самосовершенствованию на каждом этапе жизни⁶⁷. Таким образом, мораль, призванная постепенно заменить государственное принуждение, приобрела гораздо более широкую сферу применения, чем правила хорошей жизни для членов партии или культурность, которая, как ожидалось, будет присуща всему населению, считавшемуся в корне архаичным. Мораль стала поистине универсальной нормой, которую все советские граждане должны были соблюдать во всех аспектах своей жизни.

Отстранение Хрущева от власти в 1964 году притормозило реализацию этой амбициозной программы нравственного перевоспитания общества. Моральный кодекс был сохранен, но его роль – ослаблена, чтобы уступить место девизу «доверие к кадрам», который был направлен на защиту бюрократической иерархии от любой критики. Советская пресса, подвергнутая более строгой цензуре, стала теперь ограничиваться ритуальным восхвалением высокой морали советского образа жизни. Во многих исследованиях, посвященных этому периоду, отмечается, что упрощение идеологического дискурса с конца 1960‑х годов и далее приводит к разочарованию и к акценту на частной жизни, едва прикрытому тонкой оболочкой конформизма по отношению к социалистическим принципам. Это, несомненно, относится к новому поколению, которое повзрослело в 1970‑х годах, но было бы неточным тем не менее делать вывод о том, что моральные обещания советской модерности были отвергнуты, носили ли они модернизационный или романтический характер. Напротив, коррупция и цинизм, ставшие эндемичными в брежневскую эпоху, переживались многими советскими людьми как болезненное предательство фундаментальных принципов общества. Это чувство морального упадка, о котором мы уже упоминали, было причиной принятия в 1980‑х годах мер по исправлению нравов, которые достигли своего апогея в перестройку.

Перестройка и морализаторские кампании

Первые меры по преодолению ощущения морального упадка были введены Юрием Андроповым, преемником Брежнева и наставником Горбачева. Новый генеральный секретарь партии, вступивший в должность в 1982 году, был пуританским коммунистом, в значительной степени лишенным романтических чувств, но испытывающим глубокое отвращение к коррупции. Хорошо осведомленный о ее масштабах как бывший председатель КГБ, он взялся за чистку бюрократии от коррумпированных элементов и за повышение производительности труда, падение которой в то время объяснялось алкоголизмом и прогулами. Для этого Андропов пытается не мобилизовать общество, как это делал Хрущев, а дисциплинировать его. Проводятся полицейские рейды по ресторанам, общественным баням и кинотеатрам, чтобы «выловить» тех, кто бездельничает в рабочее время.

После преждевременной смерти Андропова и еще более короткого пребывания на посту его преемника, Константина Черненко, факел борьбы с моральной коррупцией был подхвачен Горбачевым и Егором Лигачевым, также бывшим протеже Андропова, который был тогда правой рукой Горбачева. Кампании по исправлению нравов, проведенные в первые два года перестройки (1985–1986), вписываются в официальную советскую доктрину, которая ставит моральное обновление в зависимость от усвоения норм, установленных партией. Доктрина, согласно которой, как мы видели, призывы к самореализации и к проявлению личной инициативы идут рука об руку с пропагандистскими мерами и усилением контроля.

Самой известной из мер, подготовленных тандемом Горбачев – Лигачев, является антиалкогольная кампания, начатая в мае 1985 года и направленная на повышение производительности труда. Введенные ограничения – повышение до 21 года легального возраста употребления алкоголя и резкое сокращение производства алкоголя – сопровождались широкой мобилизационной кампанией, призывающей население проявить инициативу, чтобы возродить нормы коммунистической морали. В том же году Горбачев празднует 50-летие стахановского движения, которое стало одной из самых ярких иллюстраций сталинского неоромантизма, подчеркивая его преемственную связь с «социалистическим соревнованием» и «моральными стимулами»⁶⁸.

Еще одна ключевая мера была принята в 1985 году и выразилась в логике самореализации через интериоризацию. Речь идет о гласности, целью которой является «прозрачность» в общественной сфере. Частично ослабив гнет цензуры, партия отныне призывает СМИ публично изобличать отклонения от социалистических норм. Как часто отмечалось, гласность – это не свобода слова. Ослабление цензуры остается частичным, и ее применение зависит в конечном счете от доброй воли руководителей партии. Но с точки зрения Горбачева и его соратников, гласность – это нечто гораздо большее, чем свобода слова, чем абстрактное и формальное индивидуальное право. Гласность является мощным средством социальных преобразований путем разоблачения нарушений социалистических норм. По примеру Хрущева и в отличие от Андропова, Горбачев стремится мобилизовать общественное мнение для осуществления морального контроля за обществом. Он заявляет:

Гласность – действенная форма всенародного контроля за деятельностью всех без исключения органов управления, мощный рычаг исправления недостатков. В связи с этим пришел в движение нравственный потенциал общества. Разум и совесть в гармоничном порыве начали отвоевывать позиции у разъедавших душу пассивности и равнодушия. Конечно, мало только знать и говорить правду, главное – поступать, действовать на основе такого знания и понимания⁶⁹.

Основываясь на «знании и понимании», принесенными гласностью, Горбачев ввел жесткие репрессивные меры против тех, кто считался коррупционером, начиная со спекулянтов, которые обогащались на черном рынке, и кончая бюрократами, злоупотребляющими своей властью. Цель – «ликвидация зон, закрытых для критики, и „оазисов“ с двойной моралью и беззаконием»⁷⁰, еще оставшихся в здоровом в целом советском обществе, пагубные последствия которых особенно ощущала на себе молодежь. Что касается спекулянтов, то в мае 1986 года Горбачев начал кампанию по борьбе с нелегальными доходами. А для борьбы с бюрократами он в том же году провел масштабную чистку, крупнейшую в истории страны со времен Сталина⁷¹, под эвфемистическим названием «кадровая политика».

В соответствии с официальной марксистско-ленинской идеологией, которая воспринимает мораль в первую очередь как объект контроля и воспитания, кампании по исправлению нравов, проводившиеся в начале перестройки, были направлены на мобилизацию населения для изобличения моральных проблем общества, которые затем должны были быть исправлены благодаря укреплению партийного контроля. Такая интерпретация причин и путей выхода из морального упадка была характерна не только для руководителей партии. Примерно такого же мнения придерживались и социологи. Например, Андрей Здравомыслов, известный исследователь и один из основателей советской социологии, объяснял в 1988 году, что причиной «негативных явлений» советского общества, таких как бездушие, формализм, бюрократизм, безответственное отношение к работе, алкоголизм, преступность и коррупция, было ослабление «нравственных норм, регулирующих поведение человека»⁷². Если для «наиболее сознательных членов общества» эти нормы становятся принципами «личного поведения», то лицемерные меньшинства соблюдают их «чисто внешне», а на самом деле преследуют свои «личные, подчас материальные интересы»⁷³. Социолог отвергает как упрощенную распространенную ранее идею о том, что такое отношение проистекает из «пережитков буржуазного прошлого» и поэтому должно исчезнуть с приходом социалистического общества. Напротив, повышение уровня жизни способствовало бы распространению «мелкобуржуазного» менталитета «мелкого собственника», «тенденций торгашества и вещизма»⁷⁴. В социалистическом обществе, объясняет он, такое отношение коренится в любви к деньгам, которую он связывает с черным рынком, и в наслаждении властью, характерном для бюрократов. Эти коррумпированные меньшинства порождают, в свою очередь, скептицизм и цинизм в умах молодых людей, теряющих веру в принципы и идеи социализма, которые должны регулировать их поведение, и впадающих в алкоголизм, проституцию и наркоманию. Таким образом, перестройка представлена как моральное обновление социализма путем публичного разоблачения – благодаря гласности – двуличия коррумпированных меньшинств, к которым партия применяет дисциплинарные меры.

Это мнение находит широкий отклик в обществе, о чем свидетельствует судьба магазинов «Березка» в то время⁷⁵. Созданные в конце 1950‑х годов для финансирования усилий по индустриализации, эти магазины позволяли покупать за иностранную валюту востребованные товары, особенно западного производства. Ставшие все более популярными в последующие десятилетия в связи с ростом уровня жизни и постоянного дефицита потребительских товаров, эти магазины не упоминались в советских СМИ вплоть до эпохи гласности, поскольку их существование противоречило принципам равенства, которые исповедовал режим. Когда цензура была, наконец, ослаблена, общественное мнение, рассматривавшее эти магазины как место удовлетворения эгоистических интересов привилегированного меньшинства, немедленно их заклеймило. Давление населения заставило Советское государство закрыть эту сеть магазинов в 1988 году и тем самым лишиться большой прибыли, которую они приносили. Общественное возмущение магазинами «Березка» иллюстрирует устойчивость нравственных идеалов в советском обществе в эпоху перестройки и помогает оспорить тезис о том, что поддержка реформ объясняется в первую очередь привлекательностью потребительского образа жизни капиталистических стран. Если богатство Запада имеет некоторое очарование, то расчетливый эгоизм и социальная фрагментация по-прежнему вызывают, по крайней мере у поколения шестидесятников, отвращение, навеянное романтическими идеалами советской модерности. Эти чувства разделяют и коммунистические реформаторы, такие как Горбачев, но также, и в еще более яростной форме, националистически настроенные интеллектуалы, которые считают западное влияние одним из главных источников морального разложения.

Националистическая критика

В то время как партия стремится привить нормы коммунистической морали, многие интеллектуалы выдвигают на первый план концепцию морали, которую они считают менее искусственной: эта мораль зиждется на совести и гарантируется сохранением традиционных ценностей. В отличие от социалистической морали, она не основана на интериоризации социальных норм, а появляется из глубины души как неотъемлемый атрибут человеческого духа. С этой точки зрения моральная ошибка объясняется не отсутствием контроля или недостатком воспитания, а решением каждого отдельного человека поступать по совести или нет. Этот выбор часто представляется как выбор между истиной и ложью. Поступать по совести – это говорить правду, раскрывая свою душу; говорить правду – значит повиноваться своей совести. По этой причине, а также в отличие от когнитивной сознательности, совесть не поддается количественному измерению. Невозможно «поднять ее уровень», можно лишь в каждый определенный момент говорить или не говорить правду, прислушиваясь к голосу совести. Начиная с 1950‑х годов эту концепцию морали защищали советские интеллектуалы, которые были возмущены катастрофическими последствиями коммунистической насильственной модернизации. Их критика моральной деградации часто принимала националистическую окраску, проявляющуюся в ностальгии по образу жизни и ценностям русского крестьянства, положенного Сталиным на алтарь индустриализации. Из-за этой ностальгии по сельскому миру таких писателей и эссеистов стали называть писателями-деревенщиками⁷⁶.

До перестройки самым известным призывом к пробуждению совести был манифест Александра Солженицына «Жить не по лжи», опубликованный в самиздате на следующий день после его ареста КГБ в 1974 году⁷⁷. В нем Солженицын изобличает «расчеловечивание» своих сограждан, которые, осуждая в частном порядке советский режим, готовы пойти на любой компромисс ради небольшого комфорта и безопасности. Для Солженицына величайшей ошибкой является думать, что политика и мораль определяются исключительно окружающей средой и социальными условиями, как утверждают те, кто оправдывает свое бездействие бессилием. Каждый человек имеет в себе силы противостоять злу: «А мы можем – все! – но сами себе лжем, чтобы себя успокоить. Никакие не „они“ во всем виноваты – мы сами, только мы!» Выход, который он предлагает, заключается в сохранении «духовной независимости», гарантом которой Солженицын считает отказ от участия во «лжи». Он призывает своих сограждан воздерживаться от произнесения малейших фраз, искажающих правду, даже если это означает исключение из общества: «Пусть ложь все покрыла, пусть ложь всем владеет, но в самом малом упремся: пусть владеет не через меня!» По Солженицыну, каждый человек обладает природной способностью отличать ложь от правды. Вот почему каждый сам выбирает свой лагерь.

В отличие от Солженицына большинство националистических интеллектуалов не говорили о совести в перспективе подрыва коммунистической системы. В прессе, которая легально печаталась в СССР, их моральная критика скорее консервативна: она выражала сдержанную ностальгию по утраченным ценностям крестьянства и была направлена на сохранение этого наследия. Поскольку они не ставили под сомнение установленный порядок, Партия побуждала националистических интеллектуалов к участию в общественной жизни перестройки. Их влияние было особенно серьезным в 1985 и 1986 годах, до того как либеральная интеллигенция заняла доминирующее положение, которое она сохранит до начала 1990‑х годов. Однако националистические интеллектуалы не образуют однородный блок и не имеют единого мнения по поводу перестройки.

Консервативные националисты и либеральные националисты

С середины 1960‑х годов писатели-деревенщики разделились на два лагеря, которые мы, следуя терминологии политолога Ицхака Брудного, называем «консервативными националистами» и «либеральными националистами»⁷⁸. Первые более критичны по отношению к модерности. Они осуждают не только жестокость коллективизации, но также городскую жизнь и эмансипированных женщин, либеральных интеллектуалов, евреев и масонов, которых они обвиняют в том, что те пренебрегают традиционными крестьянскими ценностями. В 1970‑х годах консервативные писатели-националисты активно поддерживались партией, которая обеспечивала их произведениям очень большие тиражи и присуждала престижные премии. Хотя их мировоззрение не соответствовало марксистско-ленинской доктрине, преимуществом консервативных националистов было то, что они укрепляли патриотическую легитимность, которую партия пыталась приписать себе. Она была основана на сохранении традиционного неприятия разлагающего влияния упадочного Запада⁷⁹. Сохраняя приобретенную в 1970‑х годах популярность, консервативные националисты все еще имели большой вес в начале перестройки. Писатели Виктор Астафьев, Александр Астраханцев, Василий Белов, Юрий Бондарев, Петр Проскурин, Валентин Распутин и Владимир Солоухин выдвигают на первый план свои излюбленные темы: моральное разложение советского общества и защита окружающей среды от излишней технологичности.

В свою очередь, либеральные националисты не являются принципиальными врагами модерности и Запада, но сожалеют о деградации природной среды и традиционных ценностей. Некоторые из них – писатели-деревенщики, такие как Федор Абрамов, Сергей Залыгин и Борис Можаев, или журналисты, которые разделяли озабоченность бедственным положением деревни, такие как Василий Селюнин и Юрий Черниченко. Однако самый известный либеральный националист – выходец из другой среды. Это академик Дмитрий Лихачев, специалист по русской средневековой литературе. Зарекомендовавший себя как один из самых уважаемых и высоконравственных деятелей эпохи перестройки, он пользуется явной поддержкой Горбачева. По мнению Лихачева, Россия должна сохранить свою культуру для того, чтобы лучше вписаться в «хор» европейских стран. Однако он не был сторонником универсалистского и модернизационного подхода к будущему России, которого придерживались либеральные интеллектуалы (о нем речь пойдет ниже), потому что видел в нем нотки презрения к русскому народу⁸⁰.

Лихачев придает большое значение нравственности, которую он рассматривает как привилегированное средство достижения естественной гармонии человека со своими собратьями и c природой. Для него нравственность является основой культуры, которую он понимает в широком смысле как духовное и эстетическое богатство народа. Другими словами, это «великая культура» в противовес потребительской и поверхностной массовой культуре капиталистических стран, которую он называет «антикультурой»⁸¹. В отличие от материалистической нравственной доктрины марксизма-ленинизма, которая видит в морали прежде всего отражение производственных отношений, Лихачев считает, что «мораль свойственна человеческой природе. Ее нормы незыблемы и вечны»⁸². Мораль и культура образуют духовную вселенную, которая делает возможными гармоничные отношения между людьми, а также отношения с природой. Лихачев сравнивает эту духовную вселенную с экосистемой⁸³ и предлагает называть ее термином «гомосфера», включающим в себя универсальную и природную совокупность, в которую вписывается творческая духовность человека⁸⁴. Гласность и демократия, за которые выступал Горбачев, являются в его глазах условиями для осуществления этого типично романтического идеала. Демократия для Лихачева – это не просто институциональное устройство или формальная процедура; это «норма жизни, естественное и постоянное состояние общества, его дыхание»⁸⁵.

Чтобы бороться с моральной деградацией общества и способствовать созданию духовной атмосферы, свойственной демократии, Лихачев выступает прежде всего за пробуждение совести. Это главный аргумент статьи, опубликованной им в 1987 году под названием «Тревоги совести»⁸⁶, которая широко обсуждалась в то время. В ней академик описывает совесть, которая «всегда исходит из глубины души», как основное направление нравственного «очищения». Совесть, утверждает он, никогда не бывает ложной, и именно поэтому она может помочь советским людям преодолеть их «нравственный дальтонизм», который разучил их «различать цвета, точнее, отличать черное от белого»⁸⁷. «Тревоги совести, – утверждает он, – подсказывают, учат, помогают не нарушать этических норм, сохранять достоинство – достоинство нравственно живущего человека»⁸⁸. В свете совести нечестные поступки не имеют оправдания: кража есть кража, ложь есть ложь. Повторяя манифест Солженицына, но не цитируя его, Лихачев осуждает повсеместное распространение лжи и призывает сограждан поступать нравственно независимо от обстоятельств: «Что человеку важно? Как прожить жизнь? Прежде всего – не совершить никаких поступков, которые бы роняли его достоинство. Можно не очень много сделать в жизни, но если ты не делаешь ничего, даже мелкого, против своей совести, то уже этим самым ты приносишь колоссальную пользу»⁸⁹. Конечно, признает он, следование своей совести может привести к тяжелым последствиям в морально деградировавшем обществе, но он утверждает, что «человек должен уметь жертвовать собой»⁹⁰. В целом нравственная программа Лихачева состоит в очищении общества путем пробуждения совести каждого человека, содержащей моральные нормы. Программа, суть которой может быть сведена к очень популярному в то время лозунгу: «Начни с себя!»⁹¹

Националистическая интеллигенция и перестройка

Ставя во главу угла совесть, большинство националистических интеллектуалов были склонны возлагать ответственность за «негативные явления» советского общества на субъективные нравственные ошибки, не подвергая сомнению социальную и политическую систему, в которую они встроены. Реформаторам партии эта критика представлялась конструктивной, поскольку она расшатывала положение консервативных аппаратчиков, сопротивляющихся реформам. В 1985 и 1986 годах кампании по мобилизации нескольких националистически настроенных интеллектуалов на защиту окружающей среды и архитектурного наследия получили мощную поддержку властей. Самая важная из этих кампаний, которая объединила консервативных и либеральных националистов, была начата в 1985 году в националистическом журнале «Наш современник». Она была направлена против проекта по повороту сибирских рек для орошения сельскохозяйственных районов Средней Азии. Хотя изначально проект был инициирован маловлиятельным министерством, приказ о его отмене в августе 1986 года исходил от высших чинов партии, что послужило четким сигналом: руководители страны поддерживают мобилизованных писателей. За победой последовало назначение писателя Сергея Залыгина на должность главного редактора журнала «Новый мир» и присуждение престижной премии писателю Валентину Распутину. Еще одной боевой лошадкой националистической интеллигенции были защита и продвижение культуры. При непосредственном покровительстве Горбачева и его супруги в ноябре 1987 года был создан Советский фонд культуры, а его руководство было поручено Дмитрию Лихачеву. Как заявил директор Фонда в июле 1987 года, миссия последнего не ограничивается охраной культурного наследия и включает также моральное оздоровление страны:

Цель Фонда нам представляется как борьба за оздоровление нравственности и повышение роли духовности в делах и помыслах народа, в его запросах и интересах. Это возвышение тех ценностей внутреннего мира человека, которым в последнее время уделялось недостаточное внимание, т. е. понятиям добра, справедливости, порядочности, чести, деятельной любви к природе, гордости за Отечество. Духовность – вот стержень работы, на который должны опираться все идеи и планы Фонда. Дела в Фонде надо повести так, чтобы привлечь к ним как можно больше людей, чтобы это приобщение стало для тысяч и миллионов школой гражданственности⁹².

По мнению Лихачева, Фонд культуры перехватил в определенном смысле факел нравственного воспитания из рук партии. Но вместо того, чтобы пытаться привить гражданам моральные нормы, заложенные в политической доктрине, нравственное воспитание направлено на то, чтобы пробудить вечные и естественные нормы, которые дремлют в каждом человеке, не прибегая к усилению контроля. Однако для многих консервативных националистов во главе с Бондаревым и Распутиным исправление нравов, напротив, требует усиления бдительности по отношению к девиантному поведению. С их точки зрения, недостаточно пропагандировать традиционные ценности, их необходимо также защищать от развращающего иностранного влияния. Используя впечатляющий образ, Бондарев сравнивает положение СССР на фоне западной культуры в 1987 году с положением Красной армии в июле 1941 года, когда страна, казалось, была на грани краха под натиском варварских сил, и предупреждает, что «если это наступление не будет остановлено, не наступит Сталинград, то национальные ценности, ставшие гордостью народа, будут опрокинуты в пропасть»⁹³.

Расхождение между консервативными и либеральными националистами по поводу отношений с Западом создавало растущее напряжение, которое привело к тому, что с конца 1986 года их политические пути разошлись. Первые сблизились с радикальными славянофилами⁹⁴ и заняли более критическую позицию по отношению к перестройке, в то время как вторые прекратили сотрудничество с «Нашим современником» и отказались от участия в собраниях Союза писателей России, где главенствовали консервативные националисты. Либеральные националисты приблизились к либеральной интеллигенции, которая зарождалась в то время как наиболее влиятельная ветвь интеллигенции. Либеральные интеллектуалы предлагают свое собственное понимание причин морального упадка и способов его преодоления, в соответствии с новым синтезом модернистских и романтических идеалов, заложенных в советской модерности.

Глава 2
Либеральный морализм перестройки

Другая сторона эпохи <…> – нравственная деградация общества. <…> Развращающая ложь, умолчание и лицемерие должны уйти навсегда и бесповоротно из нашей жизни. Только внутренне свободный человек может быть инициативным, как это необходимо обществу.

Андрей Сахаров, 1988 год⁹⁵

Медийная популярность советской либеральной интеллигенции в общественной жизни эпохи перестройки стала возможной благодаря поддержке влиятельных фигур из ближайшего окружения Горбачева⁹⁶. С 1986 года эти реформаторы начали назначать либералов на должность руководителей важных СМИ. Несколько раз они даже высказывались против решений цензора, что позволило публиковать эссе, проникнутые новыми идеями, и литературные произведения, которые долгое время были под запретом. Начиная с 1987 года либеральная пресса – как художественная, так и публицистическая – вызывает огромный интерес у советской общественности. С 1985 по 1989 год тираж еженедельника «Огонек» вырос с 1 500 000 до 3 350 000 экземпляров, а тираж ежемесячных журналов «Знамя» и «Новый мир» – с 1 750 000 до 1 980 000 и с 425 000 до 1 573 003 экземпляров соответственно. Столь впечатляющий рост тиражей не может даже удовлетворить спрос читателей, готовых стоять в очередях у газетных киосков, чтобы заполучить последний номер этих периодических изданий. Очень быстро либеральные интеллектуалы оказались в числе самых популярных политических мыслителей в стране⁹⁷. В последующие годы они задавали тон в основных дебатах в советской общественной жизни, которые касались борьбы со сталинским наследием и возвращения к «мировой цивилизации» (то есть к западным стандартам): демократизации, введению рынка и т. д.

Наследники гуманистического социализма

Мораль занимает важное место в политическом дискурсе либеральной интеллигенции. Как и многим интеллектуалам, выступавшим на публике в это время, им не претила роль моралистов, они стремились убедить своих современников в необходимости жить, не поступаясь принципами, и называли нравственное исправление условием и одновременно конечной целью политических и экономических реформ. Однако они не выступали ни за мобилизацию коммунистической морали, ни за возвращение к русским традициям. Они отстаивали скорее «общечеловеческие ценности», которые ассоциируются у них с либеральными идеями, такими как парламентская демократия, права человека, конституционализм, правовое государство и т. д. Они отвергают марксистско-ленинскую доктрину, но не сам социализм. На самом деле большинство советских либералов причисляли себя к сторонникам социализма по крайней мере до 1990 года⁹⁸. Учитывая самоцензуру, к которой они часто прибегали, трудно бывает иногда оценить степень их приверженности социализму, но многие из идеалов и аргументов, на которые они ссылаются, напрямую связаны с гуманистическим социализмом, за который они выступали в 1950‑х и 1960‑х годах, в период десталинизации: модернистская вера в прогресс человечества благодаря разуму и науке, а также романтический идеал гармоничной самореализации человека и естественного развития общества. Эта точка зрения не была чисто советской: социологи Гил Эяль, Иван Селеньи и Элеонора Р. Таунсли отмечали, что идеология, культивируемая в то время восточноевропейскими диссидентами, стремилась к обществу, которое «примиряло бы фундаментальные антиномии модерности», сочетая рациональность с обещанием преодолеть расколдовывание мира⁹⁹. Более того, как и их восточноевропейские коллеги, советские либералы критиковали сталинизм, используя те же самые термины, к которым когда-то прибегал сталинизм, обвиняя западное капиталистическое общество и ссылаясь, например, на отчуждение индивида в руках искусственной бюрократической системы или на структурное обобщение лицемерия и цинизма.

Идея «общечеловеческих ценностей» как таковая не нова. Принцип универсальности моральных норм был заявлен уже в марксизме-ленинизме. Большая советская энциклопедия утверждает, что «социалистическая и коммунистическая нравственность концентрируют в себе в наиболее полном выражении и все нормы общечеловеческой морали»¹⁰⁰. Однако советские либералы придерживались точки зрения, которую марксизм-ленинизм отвергал как абстрактный и буржуазный гуманизм, поскольку она предполагала существование неких «общечеловеческих ценностей», общих для всего человечества независимо от производственных отношений, в которых они заложены. В соответствии с этим абстрактным универсализмом бинарное противостояние между коммунизмом и капитализмом во время холодной войны теряет свое значение в глазах советских либералов, уступив место всемирному сближению вокруг общих ценностей, таких как честность, искренность, социальная справедливость, а также определенных форм социальной организации, а именно парламентской демократии и рыночной экономики. Эта защита «общечеловеческих ценностей» порождает особый вариант ощущения морального упадка, который – как часто бывало в то время – также содержит важный романтический аспект. В данном случае речь идет об освобождении общества от искусственного ига сталинской системы управления с целью возвращения в русло естественного прогресса.

Тоска по прогрессу

Конечно, либеральные интеллектуалы – модернисты. Они считают, что перестройка должна вывести СССР на путь прогресса, ликвидировав отставание от «цивилизованного мира», то есть от западных стран. Так, историк Юрий Афанасьев призывает прекратить «демонизацию капитализма» и использовать его потенциал, физик Андрей Сахаров говорит о «конвергенции» социализма и капитализма в будущем путем адаптации первого ко второму, а историк Леонид Баткин хочет, чтобы советское общество «стало Европой»¹⁰¹. Каждый из них хочет продолжить модернизацию, которую не смогла довести до конца советская модель и чей путь, по их мнению, проложили разум и наука. Переход к демократии и рынку, по их мнению, отвечает объективным требованиям современного, рационального и эффективного общества. В то же время эти интеллектуалы выказывают сильную романтическую меланхолию по поводу естественного развития общества, которое было прервано в СССР искусственным и бездушным социальным экспериментированием. Яркой иллюстрацией этого является постоянное использование ими природных метафор. Например, Юрий Афанасьев сравнивает потерю исторического сознания советского общества с экологической катастрофой:

С этой точки зрения можно и должно констатировать, что для значительной части советского общества историческая, социально-психологическая экология на сегодня существенно деформирована, и по этому поводу надо бить тревогу столь же сильно, как и в случае с поворотом северных рек. С той, однако, разницей, что здесь реки уже едва ли не повернуты и, следовательно, на этом поприще во многом требуются не только профилактика, предостережение, но уже и восстановление жизненной среды¹⁰².

Леонид Баткин также отстаивает видение прогресса, противопоставляющее искусственное строительство естественному росту. В августе 1989 года он завершил следующими словами статью, направленную против монополии Коммунистической партии: «Теперь не будем жить по „предначертаниям“, а просто – жить: работать, думать, сталкиваться в парламенте, бороться на выборах. Будет общество не строиться, а расти и созревать, как растет лес и созревает плод по отчасти таинственным законам»¹⁰³.

С этой точки зрения прогресс разума и триумф научной истины направлены не на создание нового мира, а на возвращение к естественному ходу исторического развития общества, следуя присущим ему моральным установкам, примером которых, как кажется либералам, являются западные страны. Как показывает обширное исследование общественного дискурса перестройки, проведенное историком Тимуром Атнашевым, они далеко не единственные, кто мыслит подобным образом¹⁰⁴. Почти все интеллектуалы, независимо от их идеологической ориентации, разделяли в то время телеологический постулат о благотворном характере исторического процесса. Большинство участников дебатов по поводу истории страны, которые бушевали в то время, пытались определить тот роковой исторический момент, начиная с которого общество якобы отклонилось от своего естественного пути развития. Либералы, националисты и, конечно, консервативные коммунисты расходятся во мнениях относительно этого момента – во времена сталинского террора, отмены новой экономической политики (НЭП), Октябрьской революции или даже раньше, – но сходятся во мнении, что общество не может добиться прогресса, если сначала не вернется в то состояние, в котором находилось накануне развилки. С этой точки зрения прогресс направлен не на отрыв человека от природы, как в рационалистической и механистической логике эпохи Просвещения, которой придерживается марксизм-ленинизм, а на романтическое примирение с ходом «естественно-исторического развития», как выражались в то время¹⁰⁵. Правда, в отличие от консервативных националистов либеральные интеллектуалы не впадают в меланхолию по поводу прошлого, застывшего на своих традициях. Они хотят вернуться на путь прогресса, рассматривая его как естественный процесс, ведущий к гармоничной и цивилизованной жизни, основанной на общечеловеческих ценностях, которая была прервана искусственным проектом. В среде либеральных интеллектуалов эта связь между верой в прогресс и романтическим идеалом естественного развития понимается по-разному, в зависимости от конкретного интеллектуального багажа. В качестве примера мы кратко представим литературоведов Юрия Буртина и Юрия Карякина, журналиста Лена Карпинского и писателя Алеся Адамовича.

Реификация социалистических идеалов

У Буртина и Карпинского меланхолия по поводу естественного прогресса на пути к гармоничному обществу была вызвана народнической идеей¹⁰⁶, которая разделяет революционный и эгалитарный этос марксизма-ленинизма, но переносит свой идеал социальной гармонии на естественное начало, которое якобы предшествовало вмешательству государства: это было общество, основанное на горизонтальном сотрудничестве независимых собственников и самоуправляемых кооперативов. Характерной особенностью народнического подхода является противопоставление самостоятельной деятельности народа искусственному господству бюрократии. В постсталинском СССР эта концепция получила известное воплощение в «теории номенклатуры», разработанной югославским политическим деятелем Милованом Джиласом и советским историком Михаилом Восленским, которая утверждает, что социалистические общества управляются новым эксплуататорским классом, а именно номенклатурой Партии-государства. Эта теория обвиняет социалистическое общество в том, в чем сторонники социализма обычно обвиняют капитализм: классовое разделение, эксплуатация, отчуждение и господство бюрократии. Возможно, именно это и делает эту теорию столь привлекательной для социалистов-гуманистов, разочаровавшихся в марксизме-ленинизме, но заинтересовавшихся осуждением «мелкобуржуазных» пороков, вездесущих в современном им обществе, презирать которые их научило сталинское воспитание, подпитанное классиками русской литературы.

Юрий Буртин, по его собственному признанию, в молодости был ярым сталинистом¹⁰⁷. Внук образованного крестьянина, выросший в деревне, он живо интересовался трагической судьбой русского крестьянства. Эта увлеченность выражается в его литературных вкусах и взглядах, публичное выражение которых привело к тому, что в университете к Буртину были применены дисциплинарные меры, а репутация испортилась настолько, что его шансы на вступление в партию свелись к нулю. После ряда разочарований, которые подорвали его веру в марксизм-ленинизм, Буртин окончательно отверг социализм в начале 1960‑х годов под влиянием Солженицына, чью бескомпромиссную критику советской власти он подхватывает. Однако Буртин не разделял осуждение Солженицыным западной цивилизации. Перенося на западный капитализм идеалы народников, Буртин видит в нем воплощение идеала естественной общины без классового расслоения, в то время как социализм представляется ему режимом абсолютно беззаконного господства привилегированного меньшинства, как это утверждает «теория номенклатуры», которая ходила в то время в самиздате. Романтический характер буртинского бунта против искусственности советской системы ясно прослеживается в основной теоретической статье, над которой он втайне работал с 1975 года и которая в конечном итоге была опубликована в 1989 году¹⁰⁸. В ней Буртин осуждает главную, по его мнению, ошибку Маркса: он полагает, что Маркс не увидел, что в капитализме содержатся универсальные элементы, а именно рынок и демократия, которые позволяют ему развиваться естественным образом. Социалистическая революция, по мнению Буртина, «не столько устранила то, что устарело <…> а скорее резала по живому, разрушала и вытаптывала все, что было живого и жизнеспособного в исторической перспективе. Это было насильственное прерывание естественной и исторической эволюции капиталистического общества, устранившее всю социальную структуру, которая развивалась в нем»¹⁰⁹. Буртин настаивает на искусственном характере этого действия, порвавшего с естественными динамическими силами капиталистического общества. В отличие от буржуазной революции, которая, по его словам, «произвела на свет» целостное существо – капитализм «с головкой, ручками, ножками и всем остальным, что ему нужно для жизни», социалистическая революция явилась «актом создания общественного строя, которого до тех пор вовсе не существовало в природе»¹¹⁰. Перестройка, по его мнению, должна вернуться к общечеловеческим ценностям, то есть к демократии и рынку, которые соответствуют естественному развитию общества и были отвергнуты коммунистической системой.

Журналист Лен Карпинский считает, как и Буртин, что советское общество характеризуется классовым разделением на народ и привилегированное меньшинство, которое основывает свое господство на силе бюрократического государства. Карпинский критикует власть номенклатуры, руководствуясь собственным опытом, поскольку сам был выходцем из элитарной среды. Его отец, Вячеслав Карпинский, был одним из первых большевиков и личным секретарем Ленина во время ссылки в Швейцарию. Лен Карпинский, названный в честь Ленина, воспитывался в знаменитом Доме на набережной, грандиозном московском здании, в котором проживала советская элита. Готовясь к работе на самых высоких постах в партии, он сделал блестящую карьеру в комсомоле в студенческие годы, но преследование его еврейского друга и знакомство с трудной жизнью в деревне, куда он был направлен в качестве пропагандиста, заставили его впервые усомниться в марксизме-ленинизме. Он становится сторонником гуманистического социализма в кругах московской интеллигенции, где часто встречается с Карякиным и Буртиным. Но в отличие от Буртина, Карпинский остался верен социализму, который, под воздействием народнических идеалов, он представлял себе как общество свободных собственников, где демократическим путем установлено самоуправление, а производство регулируется путем горизонтальных связей в соответствии с законами рынка. Для Карпинского рынок – это «универсальное достижение человеческой цивилизации», которое было «открыто» задолго до капитализма, и поэтому он считает вполне естественным, что лучше всего рынок может функционировать при социализме¹¹¹. В отличие от капитализма, который, по его мнению, характеризуется концентрацией собственности в руках немногих граждан, Карпинский рассматривает социализм как тип социальной формации, который позволяет каждому человеку «развернуть свои силы и возможности, испытать себя во всех духовных измерениях». Для него романтический идеал самореализации не требует вмешательства государства, поскольку соответствует естественному состоянию общества. Социализм, по его словам, «тождествен вполне человечной, нормальной жизни; жизни с другими, но не за счет других»¹¹², Карпинский, как и Буртин, считает, что в целом романтические идеалы самореализации и социальная органичность могут быть достигнуты не с помощью Партии-государства, как утверждает марксистско-ленинская доктрина, а вопреки ему. Прогресс общества для них – это, прежде всего, возрождение общечеловеческих ценностей, гарантирующих естественное развитие общества, начиная с демократии и рынка, которые были отвергнуты коммунистической системой.

К тому же у Юрия Карякина и Алеся Адамовича меланхолия по поводу естественного прогресса является результатом усвоения понятия нравственной чистоты, пропагандируемой Коммунистической партией, которую они интерпретировали как личную совесть, которая приобретает всемирное значение в контексте борьбы за мир и ядерное разоружение. В 1960‑е годы Карякина, воспитанного на социалистическом идеале моральной непримиримости и на отказе идти на компромисс по принципиальным вопросам, все больше беспокоила безнравственность советского руководства¹¹³. Он отказался от марксизма-ленинизма – но еще не от социализма, – а его духовными учителями стали Достоевский и Солженицын, научившие его судить о мире в соответствии с критерием личной совести, основанной на абсолютном требовании честности, правды и искренности. Однако он считает, что совесть основана не на традиционных ценностях, а на идее единого человечества, сплоченного угрозой ядерного уничтожения. В начале 1980‑х годов Карякин вместе со своим другом, писателем Алесем Адамовичем, начал принимать участие в движении за мир и ядерное разоружение¹¹⁴. В статье, опубликованной в самом начале перестройки¹¹⁵, Карякин утверждал, что возможность ядерной войны ставит человечество в такую ситуацию, когда совершенно необходимо преодолевать свои разногласия и строить политику на основе морали. По его мнению, ядерная угроза подтверждает смертельную опасность любого нарушения «объективных нравственных норм», которые, как он считает, так же абсолютно объективны, как законы физики. Карякин находится, похоже, под сильным влиянием трудов Лихачева, которого он с одобрением цитирует, описывая нравственную сферу как экосистему, которая должна быть восстановлена для собирания «всех жизненных, жизнетворческих сил для борьбы со смертью». Так же как Адамович в это время¹¹⁶, он с возмущением осуждает «бункерную психологию», которая заставляла многих людей беспокоиться о личном выживании, вместо того чтобы пытаться спасти человечество в целом. При этом Карякин и Адамович осуждают эгоистический индивидуализм с такой же силой, как и в годы своей сталинской молодости, но теперь они утверждают, что нравственность зависит от личной совести, которая является не носителем какой-либо доктрины или идей партии, а неотъемлемым атрибутом человечества, а угроза ядерного уничтожения придает актуальность такой позиции. Поэтому прогресс человечества требует, по их мнению, восстановления общечеловеческих ценностей, которые гарантируют функционирование моральной экосистемы.

Краткое описание этих четырех авторов дает лишь ориентиры для исследования истоков романтической чувствительности либеральной интеллигенции эпохи перестройки. Тем не менее эти элементы интеллектуальных биографий позволяют нам наблюдать общую тенденцию к реификации идеалов, изначально ассоциировавшихся с социализмом. Мы позаимствовали концепцию реификации (naturalisation) у историка Шейлы Фицпатрик¹¹⁷, которая использует ее для обозначения процесса, уже почти завершившегося, по ее мнению, к середине 1960‑х годов. Благодаря этому процессу советский человек больше не рассматривается как неопределенный идеал, который еще следует воплотить в жизнь; теперь он предстает как данность, с которой нужно считаться¹¹⁸. По мере того как прометеевский пафос формирования нового человека исчезает, черты советского общества все чаще представляются как универсальные свойства, истинность которых выходит за рамки исторического контекста классовой борьбы. Так мы увидели, что начиная с 1950‑х годов коммунистическая мораль упоминается в официальных документах как лучшее воплощение общечеловеческой морали. Эта точка зрения нашла большой отклик среди советских интеллектуалов, которые благосклонно относились к десталинизации, настаивали на универсальном значении социализма и впоследствии оказались в авангарде либеральной интеллигенции, приверженной перестройке. Их растущее разочарование в социализме, особенно после подавления в 1968 году Пражской весны с ее обещанием «социализма с человеческим лицом», а также встречи с глубоко романтическими интеллектуалами-националистами, такими как Солженицын и Лихачев, привели их к углублению реификации своих идеалов, отныне связанных не с универсальным характером проекта построения коммунизма, а с либеральными идеями парламентской демократии и рыночной экономики, которые, как им казалось, лучше воплощали естественное развитие общества. Даже когда моральные обещания советской модерности исчерпали себя, идеалы самореализации и интеграции в общество, развивающееся естественным путем, сохранились, но их романтическое восприятие обострилось настолько, что стало вызывать меланхолию: эти ценности были, кажется, утрачены на пути строительства коммунизма. Эта меланхолия, в свою очередь, побуждает к типичному романтическому протесту против искусственной системы, отвергающей эти ценности.

Чувство системы

Согласно марксистско-ленинской доктрине моральный упадок позднесоветского общества объясняется, как мы видели, прежде всего эпизодическими нарушениями со стороны коррумпированных личностей. С этой точки зрения нравственная критика является, по сути, реформаторской, поскольку основывается на активизации фундаментальных ценностей общества, в данном случае норм коммунистической морали. В отличие от такого подхода, концепция морали либеральной интеллигенции, основанная на тоске по общечеловеческим ценностям, осуждает советское общество с абсолютно внешней для него точки зрения: человечество, цивилизация, природа, жизнь. Эта моральная критика в основе своей революционна, поскольку направлена на демонтаж системы, которая создает условия для совершения индивидуальных нравственных проступков. В лексиконе того времени этот подход к социальной реальности назывался «системным» (сегодня мы бы сказали «структурным»), и в этом смысле либеральные интеллектуалы считали его более глубоким и последовательным, чем реформистские подходы, изобличающие «негативные явления» в советском обществе.

Статьи Юрия Буртина имеют большую ценность для понимания системного подхода либеральной интеллигенции, потому что представляют собой размышления о роли социальной критики и ее возможностях. Для большинства интеллектуалов, вовлеченных в дебаты в СМИ, подобный вопрос носит очевидный и, следовательно, имплицитный характер: их яростная критика редко бывает рефлексивной. Буртин же стремится разъяснить собственные размышления, поскольку считает очень важным передать наследие своего поколения, политизированного в контексте хрущевской десталинизации, молодому поколению, которое знало только брежневский застой. «Но что знает об этом времени – о наших 60‑х годах – основная масса современных читателей, те, кому сегодня 30–35, а тем более 20? Рискнем утверждать, что почти что ничего»¹¹⁹. Чтобы исправить ситуацию, он с 1987 года начинает публиковать серию статей¹²⁰, в которых не только выстраивает системную критику советской действительности, как многие его коллеги и друзья, но и объясняет, как это следует делать. При этом Буртин не претендует на то, чтобы предложить новый метод, а просто хочет показать молодым советским людям, что́ означает настоящая критика для поколения, к которому он принадлежит.

С самого начала Буртин признает, что советская пресса не испытывает недостатка в критиках. Напротив, многие газеты и журналы с готовностью обличают всевозможные социальные проблемы, будь то поведение местных партийных руководителей, алкоголизм некоторых рабочих или плачевное состояние окружающей среды. Однако, говорит Буртин, большинство этих критических высказываний носят частичный характер, потому что рассматривают отдельные проблемы, не замечая тайные связи, которые существуют между ними. Настоящая критика должна быть «системной», то есть должна выявить структурную причину зла, которая лежит за всеми отдельными и частными проблемами. Буртин называет такое отношение «чувством системы» и приводит в качестве примера Николая Добролюбова, родоначальника жанра, известного в XIX веке как «реальная критика»¹²¹:

Решительное преимущество Добролюбова заключалось, если сказать одним словом, в системности его понимания окружающей действительности <…>. Там, где другие находили лишь массу больших и малых частностей и случайностей, случайно же соседствующих или сцепленных между собою, конгломерат отдельных, разрозненных явлений, процессов, социальных групп и сил, он видел нечто внутренне однородное, подчиняющееся общим закономерностям. Иначе говоря, видел систему <…>. Именно благодаря этому «чувству системы» едва ли не каждая по видимости локальная литературная тема воспринимается Добролюбовым как характерное и знаменательное проявление общественного целого и тем самым как бы «достраивается» до этого целого, осмысляется в своем полном социально-нравственном значении¹²².

В этом отрывке Буртин говорит именно о литературной критике, но упоминание «чувства системы» очень хорошо согласуется с тем, как он и его либеральные коллеги критикуют советское общество. «Системный» характер их подхода особенно очевиден в их размышлениях о Сталине и его наследии. Стремясь выйти за рамки хрущевской критики культа личности, они настаивают на осуждении не только одного Сталина, но и созданной им системы – сталинизма. И снова Буртин высвечивает эпистемологические и этические особенности такого применения системной критики. В статье 1989 года¹²³ он утверждает, что подобная критика необходима для того, чтобы вынести окончательное и объективное суждение. После XX съезда и до сегодняшнего дня, напоминает он, размышления о Сталине касались в основном его личности. Это породило бесконечные споры между теми, кто, подобно Анатолию Рыбакову¹²⁴, изображает Сталина подлым и коварным человеком, и теми, кто, как Константин Симонов¹²⁵, представляет Сталина мудрым и проницательным стратегом. Буртин осуждает слабость этих психологизирующих аргументов: «Как совместить эти две правды между собою, как привести их к какому-то общему знаменателю? В рамках „личностного“ подхода задача, по-видимому, не имеет решения»¹²⁶. «Чувство системы» позволяет преодолеть эту двойственность образа Сталина благодаря урокам, которые можно ретроспективно извлечь из робких реформ Хрущева и Брежнева, показавших, что «суть не в лицах и даже не в тех конкретных формах, которые может принимать выкованная Сталиным система бюрократической диктатуры, – суть в самой этой системе»¹²⁷. Знание этой губительной и единственной причины, по мнению Буртина, привносит в критику Сталина объективность, которой ей не хватало. «Однако нынче уже стал возможным совершенно другой взгляд на предмет затянувшегося спора – оценка исторической роли Сталина на основе такого решающего и вполне объективного критерия, как характер созданной под его руководством системы общественных отношений. <…> И вот если с такой точки зрения мы посмотрим на Сталина, то при самой полной объективности не останется места никакой двойственности в оценках»¹²⁸. Для Буртина и многих других критика Сталина является не просто историческим вопросом. «Чувство системы» направляет протесты, вызванные различными социальными проблемами, против советских институтов, которые в их глазах все еще представляют собой сталинскую систему. Лен Карпинский считает это самоочевидным: «беглого взгляда», говорит он, достаточно, чтобы увидеть, что все препятствия на пути перестройки имеют «один ветвящийся корень, который воплощен в сталинизме»¹²⁹.

Системный подход либеральных интеллектуалов отдаляет их от формы реформизма, особенно распространенной среди националистических интеллектуалов, а именно от идеи о том, что моральная деградация общества проистекает из индивидуальной трусости тех, кто отказывается следовать своей совести. Если либеральные интеллектуалы сходятся во мнении со своими националистическими «коллегами» по поводу первостепенной важности следования совести – понятие, которое они широко используют, – то они считают, что ее искреннее выражение проявляется в активизации не российских традиций, а универсальных ценностей, общих для всего человечества. Более того, они утверждают, что индивидуальная трусость не является основным объяснением морального упадка, а сама обусловлена искусственной и деспотичной системой. Вот почему, по их мнению, тезис о том, что нужно прежде всего «начинать с себя», не совсем верен.

Так, в статье 1987 года Буртин пытается исправить картину морального разложения, нарисованную в недавнем романе националиста Валентина Распутина «Пожар». В этой книге пожар, который опустошает сибирскую деревню, подпитывается безразличием, эгоизмом и продажностью жителей, которые забыли о древних традициях взаимопомощи. Эта книга – крик отчаяния по поводу упадка русской деревни, испорченной современными индивидуалистическими ценностями. По этой причине роман был дружно одобрен литературоведами и советским руководством за критику советской действительности. Буртин, однако, считал, что причитания Распутина и его комментаторов по поводу морального падения не раскрывают суть вещей.

Самая распространенная среди критиков мысль о том, что «спрашивать приходится только с себя» и что «мы слишком много перекладываем на плечи общества, забывая о персональной ответственности», носит, думается, весьма односторонний характер. Что «с себя» – это, конечно, правильно, иначе любой разговор о современных проблемах лишается нравственно-обязывающего смысла. Однако почему же только с себя <…> когда речь идет о «народе», о глубоких сдвигах в нравственном облике больших человеческих масс? <…> Писатель [Распутин], и не он один, похоже, представляет себе дело так, что требования личности к себе и ее же требования к обществу как будто оспаривают друг у друга одну и ту же площадь, чем больше места занимают одни, тем меньше остается другим¹³⁰.

По мнению Буртина, различие между личной моралью и моралью общества – это иллюзия. Во-первых, потому, что каждый человек является не только тем, кем хочет быть, но и суммой социальных отношений. Во-вторых, и это самое главное, потому, что нравственное качество совести измеряется среди прочего интересом, проявляемым к благу общества. В отличие от «стоической» позиции Солженицына и Лихачева, которые выступают за добродетельную жизнь даже в оковах, Буртин выражает сомнения в способности к самосовершенствованию того, кто приспосабливается к любой социальной ситуации. Короче говоря, пробуждение совести является необходимым, но недостаточным, так как не влияет на губительную систему, которая поощряет индивидуальный компромисс. Моральная критика должна быть расширена от субъективных недостатков до структурных причин. Леонид Баткин высказывается в том же духе:

что там ни говори, главная проблема – не «инерция внутри нас», не то, что перестройку «каждый должен начинать с себя». В этих клише заключены, конечно, верные психологические наблюдения, но мы не такие дурачки, чтобы подменить политику психологией и надеяться самовоспитанием выиграть борьбу с мощной бюрократической машиной¹³¹.

Для Буртина и Баткина, как и для большинства либеральных интеллектуалов, приверженных демократизации, восстановление нравственности требует прежде всего разрушения структурного источника отдельных нарушений. Эта идея об искусственной системе, искажающей сознание своих субъектов, выражена в концепции «административной системы управления», которая стала чрезвычайно популярной в то время.

Критика административно-командной системы

Концепция «административно-командной системы»¹³² была создана весной 1987 года экономистом Гавриилом Поповым. Она сразу же получила общественное признание и быстро стала самым распространенным определением – и, следовательно, толкованием искусственной системы, которую перестройка была призвана разрушить. Для проведения анализа современной советской административной системы Попов использует образ типичного сталинского руководителя, описанного Александром Беком в его романе «Новое назначение»¹³³. Эта система, утверждает Попов, является источником морального упадка общества:

Многим кажется, что стоит вернуться к методам руководства сталинского типа, и разом удастся покончить и с недисциплинированностью на производстве, и со срывами планов, и с погоней за легкой наживой, с корыстолюбием, с наркоманией <…> Но некоторые люди [в том числе и сам Попов. – Прим. ред.] считают, что истинные корни всех этих явлений лежали именно в Административной Системе, они росли и пускали все новые побеги именно в те годы, когда Система процветала и укреплялась¹³⁴.

Эта система, утверждает Попов, основана на централизации решений и их слепом исполнении чиновниками низшего звена, которые низведены до ранга покорных и циничных исполнителей. При этом экономист отвергает критику бюрократа, развращенного наслаждением власти, что, как мы видели, типично для официальной нравственной доктрины марксизма-ленинизма. Для Попова бюрократ – это жертва системы, винтиком которой он является. Требование слепого повиновения вызывает у его исполнителей «разлад мысли и дела, чувств и их проявлений»¹³⁵. Иначе говоря, речь идет о системной двойственности.

Западные наблюдатели советского общества неоднократно подчеркивали этот феномен раздвоения мысли, речи и жеста, чтобы отметить способность его граждан адаптироваться к самым серьезным социальным и политическим требованиям и противостоять им¹³⁶. Это героическое видение двойственности основано более или менее имплицитно на концепции личности, широко распространенной в западных социальных науках и особенно в политологии, которая утверждает, что цельность индивида предшествует его отношениям с обществом и с властью, с которыми он поддерживает отношения, основанные на сопротивлении или подчинении. Уинстон, герой романа Джорджа Оруэлла «1984», является парадигматической фигурой этой способности сохранять цельность своей личности, используя рациональные стратегии сопротивления тоталитарному господству. Но в отличие от Уинстона, чья трагическая судьба выдает пессимизм Оруэлла на фоне апогея сталинского режима, советские люди одержали, похоже, победу в защите индивидуальной целостности своей личности. Действительно, перестройка часто рассматривается как момент, когда индивидуализм советских людей, долгое время скрывавшийся под личиной конформистского коллективизма и ритуальных проявлений лояльности, проявился в полной мере¹³⁷. В свою очередь, гипотеза о таком скрытом индивидуализме объясняет легкость, с которой советские люди приняли и разделили основные принципы западного индивидуализма, в частности идею о неотъемлемом достоинстве личности¹³⁸.

Однако смысл моральной критики, которой Попов подвергает системную двойственность, не в этом. Он далек от восхваления адаптационных способностей бюрократов, которые могли бы сохранить свою совесть в условиях сильнейшего давления, и осуждает пагубное воздействие этой двойственности на развитие их личности и, следовательно, на общество в целом. Позаимствовав научные термины у биолога Павлова, экономист описывает шок, вызванный двойственностью, как когнитивную дисфункцию коры головного мозга, которая причиняет сильные страдания тем, кто ее испытывает (в данном случае это первое поколение советских руководителей Системы, которые были искренними коммунистами). Попов признает, что руководители Системы следующего поколения настолько свыклись с двуличием, что их не мучают угрызения совести. Но в глазах Попова отсутствие психологических страданий не делает их цинизм более легитимным, потому что он представляет угрозу обществу. В данном вопросе экономист разделяет широко распространенное в то время опасение по поводу моральной интоксикации коррумпированных меньшинств. Таким образом, по мнению Попова, структурный цинизм бюрократов вреден, потому что деморализует общество в целом, принося такие бедствия, как «замедление темпов экономического развития и научно-технического прогресса, многочисленные нравственные потери, нигилизм среди молодежи»¹³⁹.

Критика административно-командной системы не подтверждает распространенность скрытого индивидуализма в СССР; она обвиняет советский режим в отчуждении личности, которое социалисты всегда изобличали как структурный продукт капитализма. Однако Попов не отказался от социализма (пока, по крайней мере), но упрекает его в том, что тот не выполнил свои моральные обещания. В знаменитой статье 1987 года Попов осторожно указывает на то, что двуличие руководителей системы «противоречит самой социалистической идее, в центре которой – человек, его духовный мир и нравственный облик»¹⁴⁰.

Вывод, который следует из этой радикальной критики, подразумевает крутой поворот в стратегии реформ перестройки: Попов призывает не к усилению дисциплины и принятию новых принудительных мер (касающихся, например, употребления алкоголя), а к демонтажу административной системы и переходу «на экономические и демократические методы и формы»¹⁴¹. При этом он опирается на дихотомию, распространенную среди советских экономистов-реформаторов с 1960‑х годов, между неэффективностью «административных механизмов», используемых бюрократией, и эффективностью «экономических механизмов», присущих отношениям обмена, которыми являются материальные и нравственные мотивации. Но в отличие от экономистов 1960‑х и 1970‑х годов, которые стремились рационализировать систему планирования на основе кибернетики и математической экономики, Попов, отвергающий механическую искусственность бюрократического государства, пытается представить научную объективность как возвращение к законам природы. Он описывает административную систему как «идеально точную машину», которая превращает людей в «маленькие винтики в огромном государственном механизме», что противоречит «правде жизни»¹⁴².

Либеральная интеллигенция сразу же высоко оценила концепцию «административно-командной системы» и приняла ее как наиболее распространенную характеристику сталинизма, преодоление которого стало бы непременным условием установления демократии и рынка. Некоторые авторы, такие как Буртин и Афанасьев, открыто и с одобрением цитируют Попова¹⁴³, но большинство используют понятие, не указывая его автора¹⁴⁴, что говорит о его очевидном характере. В 1991 году один журналист заметил: «Словосочетание „административная система“ стало столь устойчивым и привычным для нас, что, употребляя его, мы и не вспоминаем об авторстве Г. Х. Попова, „создателя“ этого термина»¹⁴⁵. Исключительная популярность этой концепции объясняется тем, что она отражает и укрепляет широко распространенное среди либеральной интеллигенции мнение о том, что советское общество страдает – особенно в нравственной сфере – от излишнего государственного контроля, а не от его недостатка или неадекватного характера. Таким образом, конечная цель перестройки заключается не столько в построении лучшей системы, сколько в демонтаже существующей, для того чтобы вернуть общество, основанное на общечеловеческих ценностях, таких как демократия и рынок, в русло «естественно-исторического» развития.

Специфика советского либерализма

Три концепции морали, которые мы представили в этой и предыдущей главах, иллюстрируют различные значения политического дискурса о морали в эпоху перестройки. Можно заметить, что для некоторых этот дискурс носил реформаторский характер, для других – консервативный, а для кого-то еще – революционный. С точки зрения марксистско-ленинской концепции морали, которой придерживались руководители партии в течение первых двух лет перестройки, нравственная критика является, по сути, реформаторской. Речь идет об ускорении развития общества путем активации его фундаментальных норм, воплощенных в коммунистической морали. Усвоение этих норм рассматривается как необходимое условие для самореализации. Таким образом, меры по нравственному оздоровлению – просвещение, контроль и активация – направлены на лучшее усвоение этих норм. Консервативная концепция морали также присутствует в политическом дискурсе перестройки. Она направлена на восстановление или сохранение традиционных российских ценностей, отчужденных модернизацией СССР. Таким образом, националистические интеллектуалы выражают свою глубокую романтическую тоску по идеализированному прошлому России, в котором человек якобы был духовно интегрирован в общество. Помимо призыва к духовному пробуждению – «Начать с себя!» – у националистов есть разные политические предложения: консервативные националисты требуют уничтожения западного влияния путем усиления партийного контроля, в то время как либеральные националисты делают акцент на продвижении и сохранении национальной культуры. Наконец, существует также концепция морали, которую можно назвать революционной, поскольку она направлена на демонтаж коммунистической системы в том виде, в котором она существует, во имя общечеловеческих ценностей, которые до 1990 года ассоциировались с социализмом. Либеральные интеллектуалы, продвигающие эту концепцию морали, твердо верят в прогресс и модернизацию, модель которых они видят в западных капиталистических странах. В то же время они испытывают романтический трепет с налетом меланхолии по отношению к «нормальному» обществу, чье «естественно-историческое» развитие было прервано искусственным проектом социальной инженерии. С этой точки зрения их защита демократии и рынка основана на протестах против извращений – цинизма, эгоизма, карьеризма, – спровоцированных механической системой, которая, по их мнению, является препятствием для полной самореализации.

Начиная с 1987 года революционная моральная критика либеральных интеллектуалов стала преобладать в общественном дискурсе в ущерб реформистской и консервативной точкам зрения. Главным следствием этого изменения в общественном мнении явилось то, что мощное и неясное ощущение морального кризиса было обращено против коммунистической системы. Это явление укрепляет образ политики как чего-то направленного не на создание новых структур и разработку новой идеологии, а на демонтаж старых структур и на отказ от всякой идеологии, чтобы дать возможность выразить естественные моральные принципы человека и общества. Этот освободительный проект заставляет некоторых аналитиков российской политики говорить, как мы уже упоминали во вступлении, о том, что демократическая мобилизация, проведенная либеральной интеллигенцией, была по существу негативной в том смысле, что кроме свержения сложившейся системы она не предложила серьезной концепции будущего. В свете вышесказанного эту интерпретацию следует уточнить. Негативный характер либерального проекта объясняется тем, что его основные цели носят нравственный характер и формулируются в типично романтической манере в противовес институциональным и идеологическим конструкциям, которые считаются искусственными. Более того, эти стремления не поддаются доктринальной формализации, поскольку предполагается, что они просто выражают требования «нормальной жизни». Однако, строго говоря, они не являются негативными в том смысле, что якобы лишены какого-либо существенного содержания. Напротив, они несут в себе некоторые из самых мощных современных устремлений, одновременно рационалистических и романтических, десятилетиями оживлявших советскую культуру.

Изучение моральной концепции высвечивает особенность советского либерализма того времени в более широком контексте политической мысли XX века и призывает уточнить интерпретацию, согласно которой идеи советских либералов были якобы результатом разрыва с «советской идеологией», за которым последовало более или менее окончательное обращение к западному либерализму. Действительно, как признает историк Игорь Тимофеев, чей анализ тем не менее следует этой триумфалистской интерпретации, существует «определенное нелиберальное качество в мышлении [советских либералов], потому что они считают, что человек и общество должны стремиться к определенной цели, толкователями которой они считают самих себя»¹⁴⁶. Аналогичным образом историк идей Анджей Валицкий, заявивший, что идеал свободы, который движет Горбачевым, – понятие «либерального здравого смысла», утверждает, что это понятие не до конца осознано советскими интеллектуалами, ведь им все еще свойственен «моральный фундаментализм», вынуждающий путать индивидуальную свободу с общественным моральным порядком, способным предоставить каждому бесчисленные возможности для самореализации¹⁴⁷. Эта особая черта соответствует тому, что современная англосаксонская политическая философия называет политическим перфекционизмом: идея о том, что государство должно проводить реформы, чтобы создать условия для нравственного развития граждан¹⁴⁸. Тенденция отвергать перфекционизм и отстаивать нейтральность государства по отношению к любому содержательному определению блага¹⁴⁹ доминирует среди западных либеральных теоретиков с 1970‑х годов; вот почему Тимофеев и Валицкий говорят о том, что речь идет о нелиберальной идее. В данном вопросе советские либералы отличаются от своих западных коллег в одном важном аспекте: они перфекционисты, что подразумевает трепетное отношение к вопросу морали, необходимой для функционирования различных институтов.

Как мы уже видели, эта особенность советского либерализма была обусловлена в основном реификацией моральных обещаний гуманистического социализма. Однако было бы упрощением видеть в этом интеллектуальном наследии атавистическое мышление, которое якобы препятствовало развитию истинного либерализма в России. При рассмотрении этого вопроса в более широкой исторической перспективе становится очевидным, что подобный перфекционизм был распространен среди либеральных мыслителей в XIX и начале XX века, но во второй половине прошлого столетия история его оказывается более сложной и разделенной. В то время как он оставался влиятельным среди российских и восточноевропейских интеллектуалов, на Западе его влияние снизилось, и в рамках либеральной политической теории ему остается верным лишь меньшинство¹⁵⁰. Поэтому если бы мы рассматривали моральный проект советских либеральных интеллектуалов как наивную или незрелую форму западного либерализма, то нас можно было бы справедливо обвинить в презентизме и западоцентризме. Мы предлагаем рассматривать его скорее как особую ветвь либеральной традиции, сформировавшуюся как реакция на усилившееся ощущение морального упадка в советском обществе, который ассоциировался с распространением лицемерия, цинизма, расчетливости и т. д. Вот почему особенность советского либерализма – и, несомненно, одна из причин его успеха – заключается в том, что он соединил модель западных либеральных обществ с устремлениями времени, отмеченного апогеем политического романтизма в СССР.

Иное толкование заключается в том, чтобы рассматривать использование либеральными интеллектуалами идей и верований времени как риторический прием в духе дискурсивной мимикрии, сознательно выбранной для того, чтобы подорвать режим изнутри, как это утверждалось по поводу диссидентов, возродивших социалистический легализм¹⁵¹. Это стратегическое измерение нельзя исключать, но его недостаточно для объяснения беспрецедентного масштаба самоотверженности либеральных интеллектуалов и мощного социального резонанса их моральной критики. Кстати говоря, многие из них призна́ются позже в своем горьком разочаровании в состоянии нравственности в капиталистической России в 1990‑е годы, отмеченной расцветом неприкрытого цинизма, что само по себе свидетельствует об искренности их предыдущих надежд на моральное восстановление. В любом случае независимо от того, основана ли эта критика на расчетах или на убеждениях, результат тот же: по мере углубления горбачевских реформ либеральная интеллигенция получает возможность популяризировать либеральные идеи, связывая их с моральными обещаниями советской модерности.

Глава 3
Мнения и истина

Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в битву за добро, за истину, за справедливость.

Григорий Померанц, 1990 год¹⁵²

В начале 1987 года Горбачев инициировал серьезный политический сдвиг, вдохновленный идеями либеральной интеллигенции. Причин для такого поворота было много, в том числе и стремление к сближению с США для заключения соглашений по разоружению. Кроме того, на основе опыта первых двух лет перестройки было заключено, что партийно-государственная система не способна повысить уровень производительности труда путем ужесточения контроля, поскольку принуждение часто оказывается неэффективным и даже контрпродуктивным, как показала антиалкогольная кампания, а также потому, что сопротивление реформам во многом исходит из рядов самой Партии-государства.

Демократизация и консолидация общества

Признав этот провал, Горбачев мог бы пойти на попятную и попытаться найти компромисс с бюрократическим аппаратом, как это делали до него Хрущев и Брежнев¹⁵³. Но убеждения Горбачева и его окружения побудили его идти вперед и углублять реформы, придав им революционную направленность. С этого момента сам Горбачев стал называть перестройку революцией, подобной той, что произошла в 1917 году. Он разработал новую программу, которую представил как возвращение к Ленину, но при этом проникся идеями либеральной интеллигенции: представительная демократия, рынок, правовое государство, разделение властей, гарантия прав личности и т. д. Конечно, приписывать либеральной интеллигенции непосредственное авторство новой горбачевской политики было бы переоценкой ее авторитета. В то время у большинства из них не было политических рычагов, которые позволили бы оказывать давление на власть. Вместо этого влияние либеральной интеллигенции осуществлялось опосредованно, через общественное мнение, через распространение новых концепций, которые могли быть взяты на вооружение командой реформаторов партии. Политолог Арчи Браун, который настаивает на исключительной роли Горбачева в руководстве реформами, признает, что «многие реформаторские концепции встречались сначала в трудах ученых-специалистов и только потом в выступлениях партийных лидеров»¹⁵⁴. Так, например, в горбачевском дискурсе произошло качественное расширение понятия «общечеловеческие ценности», которое первоначально обозначало то, что объединяло человечество перед лицом глобальных угроз, таких как ядерная война, а затем постепенно включало экономические и политические принципы, воплощенные в западных странах, такие как экономическая конкуренция, частная собственность и представительная демократия¹⁵⁵. Аналогичным образом в декларациях Горбачева трансформировался смысл понятия «перестройка»: из программы ускорения развития советского общества путем усиления контроля и мобилизации норм коммунистической морали оно превратилось в обязательство повсеместно демонтировать «административно-командную систему» путем демократизации и введения «экономических механизмов», то есть определенной формы рынка. Эта новая программа, впервые изложенная на пленуме ЦК в январе 1987 года, была подтверждена на пленуме в июне того же года, а затем полностью изложена в книге «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира», подготовленной летом того же года¹⁵⁶. Окончательно новая политическая стратегия оформилась в решениях XIX партконференции в июне 1988 года, которая предусматривала демократизацию политической системы.

Целью демократизации, как и гласности, для Горбачева было преодоление сопротивления реформам со стороны консервативных элементов партии путем мобилизации общественного мнения и активности граждан для формирования единого фронта в поддержку перестройки. Интеллигенция с самого начала была призвана сыграть ведущую роль в этой масштабной мобилизации. Горбачев регулярно приглашал ведущих представителей интеллигенции – писателей, ученых, редакторов журналов – на заседания ЦК партии, где предлагал им встать на сторону перестройки и включиться в гласность для обличения проблем режима. Однако вскоре стало ясно, что гласность дает непредвиденный эффект – диверсификацию и поляризацию мнений. Коммунисты и консервативные националисты, первоначально с энтузиазмом воспринявшие реформы 1985 и 1986 годов, стали все более враждебно относиться к горбачевским реформам, когда те взяли курс на сближение с Западом. С 1987 года в среде интеллигенции возникли различные лагеря, которые вступили в противостояние через средства массовой информации, возрождая в новой форме старое противостояние западников и славянофилов XIX века: первые выступали за реформы по западным образцам, вторые отстаивали идею исторического пути, характерного для России. Особенно ярко этот раскол проявился в Союзе писателей СССР, который должен был олицетворять совесть художественной интеллигенции, но стал бастионом коммунистического и националистического консерватизма, что привело к оттоку либеральных членов. Гласность, не создав единого фронта в поддержку перестройки, привела к публичному выражению ранее полускрытых ценностных конфликтов.

Горбачев был очень обеспокоен этой поляризацией. На регулярных встречах с представителями интеллигенции Генеральный секретарь партии настаивал на необходимости консолидации общества. В своей книге «Перестройка» Горбачев признает наличие конфликтов, но преуменьшает их масштабы: «Среди литераторов на почве гласности действительно проявились групповые пристрастия, нетерпимость. Был момент, когда страсти среди писателей накалились». Выступая за плюрализм мнений, он тем не менее настаивает на недопустимости раскола: «Мы довели до них точку зрения ЦК: было бы очень печально, если вместо консолидации творческой, художественной интеллигенции разгорится перебранка и ее участники начнут использовать гласность, открытость, демократизм для сведения счетов»¹⁵⁷. Однако проповеди ЦК уже не имели прежнего эффекта, поскольку гласность позволила высказывать критические мнения. В последующие годы конфликт ценностей должен был стать еще более острым.

Для либеральной интеллигенции горбачевский поворот в 1987 году стал долгожданным шансом завершить десталинизацию, начатую Хрущевым около тридцати лет назад, но прерванную Брежневым. Травма той первой неудачной попытки тяжело отразилась на сознании либеральной интеллигенции, которая, соответственно, стремилась гарантировать «необратимость» перестройки. Ухватившись за протянутую руку Горбачева, многие из них взяли на себя обязательство безоговорочно поддержать его, чтобы помочь устранить все препятствия на пути перестройки, которые принято называть «механизмами торможения». Эта первоначальная стратегия поддержки реформатора нашла свое отражение в часто повторяемых заявлениях о том, что «нет альтернативы Горбачеву» и «иного не дано», как это провозглашено в названии знаменитого сборника либерально-реформаторских текстов, изданного Юрием Афанасьевым летом 1988 года¹⁵⁸. За стратегию безоговорочной поддержки ангажированные интеллектуалы получили эпитет «прорабы перестройки», который поначалу носил уничижительный характер, но затем вошел в обиход.

Для небольшого числа высокопоставленных интеллектуалов, таких как социолог Татьяна Заславская, экономист Олег Богомолов и экономист Леонид Абалкин, приверженность перестройке выражалась в консультативной роли в команде Горбачева. Но для всех тех, кто не имел привилегий быть услышанным высшим партийным руководством, приверженность перестройке происходила в средствах массовой информации, в борьбе за умы и сердца миллионов советских людей. Борьба за общественное мнение считалась решающей, поскольку, как утверждал в 1988 году журналист Лен Карпинский, самые важные «силы торможения» перестройки находятся именно в нравственной сфере¹⁵⁹. Для Карпинского и многих его коллег важнейшей задачей был не демонтаж сталинских институтов административно-командной системы, а борьба с унаследованными от сталинизма взглядами, идеями и убеждениями: эгоизмом, цинизмом, догматизмом, предпочтением сильной власти, недоверием к личной инициативе. Короче говоря, задача состояла в том, чтобы с помощью критики и убеждения создать моральные условия для согласия и успеха реформ. В общем речь идет не о чем ином, как о «настоящей культурно-психологической революции в обществе, которая бы затронула корневые структуры самосознания миллионов людей и помогла им в полной мере приобрести способность к суждению»¹⁶⁰.

Политический плюрализм и моральный монизм

Эта цивилизаторская миссия, сильно пропитанная духом Просвещения с его верой в совершенствование человека и убедительную силу рационального слова, в условиях гласности испытывала внутреннее осложнение. С одной стороны, идеал полного и искреннего выражения личной совести предполагал признание в публичной сфере плюрализма обоснованных мнений. Для большинства либеральных интеллектуалов этот идеал выражается в категорическом отказе от цензуры и партийной монополии на истину в пользу переоценки личных убеждений как легитимного объекта публичных дискуссий. С другой стороны, эти интеллектуалы склонны были считать, что в основе перестройки должен лежать единый, непротиворечивый набор так называемых общечеловеческих ценностей, которые сами по себе позволят обществу развиваться естественным путем. Выражаясь в терминах современной политической философии, можно сказать, что их перфекционистский проект основан на моральном монизме. Монизм не в том смысле, что для них существует только одно высшее благо, а в том, что различные ценности, отстаиваемые советскими либералами, образуют, по их мнению, целостное и непротиворечивое видение мира, которое должно быть единственной основой политических принципов в ущерб конкурирующим представлениям о мире. Безусловно, многие ценности, отстаиваемые советскими либералами, являются психическими установками, такими как честность и искренность, которые могут быть предметом консенсуса между гражданами с противоположными политическими взглядами. Но другие ценности, которые они отстаивают, предполагают содержательное определение нравственной жизни и социально-политического порядка, который делает ее возможной: например, искреннее выражение личной совести и первичная принадлежность к человечеству, реализуемые в представительной демократии и рыночной экономике. Но эти ценности весьма спорны в советском обществе, где вступают в конфликт с такими ценностями, как патриотизм, классовая принадлежность, партийность и доктринальное соответствие марксизму-ленинизму. Короче говоря, в этом обществе «общечеловеческие ценности» далеко не универсальны; по сути, они являются лишь одним из наборов ценностей, которые вступают в конфликт на общественной арене. При этом советские либералы склонны считать эти «общечеловеческие ценности» единственно верными принципами жизни общества, призванными вытеснить те, которые отстаивают их коммунистические и консервативно-националистические оппоненты. Эти оппоненты, в свою очередь, отвечают взаимностью, считая, что перестройка должна опираться исключительно на коммунистическую мораль или отечественные традиции. Отсюда – неустранимая конфликтность советской общественной жизни с того момента, когда допускается высказывание критических суждений, противоречащих официальной доктрине. И именно поэтому, вопреки надеждам Горбачева, демократизация и либерализация общества привели не к консолидации, а к его фрагментации по линиям разлома, долгое время скрывавшимся цензурой.

Если моральный монизм был относительно распространенной чертой политической мысли этого периода, то в политической мысли либеральных интеллектуалов он был более проблематичен, поскольку вступал в прямое противоречие с их идеалом полного выражения совести. Это противоречие проявлялось в неоднозначном отношении к мнению оппонентов, разрывавшихся между признанием плюрализма мнений и непримиримостью морального монизма. В обществе, привыкшем к ритуальному выражению единодушия, где различия в убеждениях принято оставлять для частных бесед, публичное столкновение ценностей вызывает беспокойство, и не только у Горбачева. Действительно, многие интеллектуалы задаются вопросом: не погубит ли раскол общества перестройку, ведь она должна опираться на широкую народную поддержку? В таком случае насколько конструктивны яростные дискуссии, которыми наполняется общественная жизнь? В связи с этим возникает вопрос о степени легитимного плюрализма в гласности: идет ли речь только о противостоянии множества мнений в общих допустимых рамках общечеловеческих ценностей, которыми руководствуется перестройка с 1987 года, или о множестве ценностей, то есть подвергая сомнению новые принципы перестройки? Являются ли мнения, идущие вразрез с идеями советских либералов, по выражению Карпинского, легитимными «вариантами перестройки» или опасными «вариантами без перестройки»¹⁶¹?

В 1987 и 1988 годах эти опасения ощущались лишь смутно, поскольку речи об открытой политической борьбе еще не шло, а гласность, как правило, сводилась к тому, чтобы «говорить правду» и бороться с ложью, что, казалось бы, дает очевидный критерий для различения легитимных и нелегитимных высказываний. Однако это предположение основано на наложении двух аспектов просветительской миссии гласности: эпистемологической борьбы с догмами при восстановлении фактической истины с помощью научного метода и нравственной борьбы с эгоизмом и цинизмом путем восстановления моральной истины через искреннее выражение личной совести. Для многих либеральных интеллектуалов две формы истины идут рука об руку или представляют собой две грани одной и той же Правды. Поэтому им кажется естественным отвергать мнения своих оппонентов не только как ошибку в суждениях, которую можно исправить, но и как заведомую ложь, с которой нельзя мириться.

Эпистемологическая цель гласности – замена догматических представлений истинным знанием, основанным на научном изучении общества. Это подразумевает не только исправление знаний о прошлом, избавление от всех мистификаций и упущений официальной истории, но и предложение точного анализа современного советского общества и необходимых реформ. Это стремление нередко порождало иллюзию объективности, о чем спустя несколько лет свидетельствовал Александр Яковлев, правая рука Горбачева в годы перестройки: «Создалась иллюзия, что нужно собрать как можно более полную и достоверную информацию, проанализировать ее строго научно и [затем] действовать соответствующим образом – тогда все пойдет в нужном направлении, будет найдена честная и разумная политика. Это иллюзия, которую я тоже разделял»¹⁶². В силу этой иллюзии казалось, что о человеческих делах можно говорить так же объективно, как говорит наука о природе, если избавиться от мифов, стереотипов и других «идеологических» искажений¹⁶³.

В среде либеральной интеллигенции это позитивистское видение проявилось прежде всего в единодушном доверии к «объективным законам экономики», сформулированным некоторыми советскими экономистами, писавшими в то время в средствах массовой информации. Наиболее известным из них был, безусловно, Николай Шмелев, чья статья «Авансы и долги», опубликованная в 1987 году, имела огромный резонанс¹⁶⁴. В этой статье Шмелев представляет рынок как объективный и естественный способ регулирования экономики. К «объективным законам» экономической жизни, утверждает Шмелев, относятся «складывавшиеся веками и отвечающие природе человека стимулы к труду»¹⁶⁵. По его мнению, их действие столь же объективно, как и действие законов физики:

Кто будет вдалбливать всем нашим хозяйственным кадрам сверху донизу, что время административных методов управления экономической жизнью проходит, что экономика имеет свои законы, нарушать которые так же непозволительно и страшно, как законы ядерного реактора в Чернобыле, что современный руководитель должен знать эти законы и строить свои деловые решения в соответствии с ними, а не вопреки им?¹⁶⁶

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Для удобства чтения мы используем термин «Россия» для обозначения как Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР), так и Российской Федерации, которая стала ее преемницей после распада СССР.

Вернуться

2

Nivat G. De la Russie libérée à la Russie libre // Esprit. 1996. Juillet. № 223. P. 97.

Вернуться

3

Поскольку советская либеральная интеллигенция долгое время оставалась привязанной к социализму, она не была либеральной в том смысле, в каком ее обычно понимают на Западе. Мы вернемся к этому вопросу позднее.

Вернуться

4

Из беседы с Машей Гессен. Gessen M. Dead Again. The Russian Intelligentsia After Communism. London: Verso, 1997. P. 4.

Вернуться

5

Экономист Отто Лацис, которого цитирует Виктор Шейнис в статье «Уроки августа: демократам важно осмыслить просчеты и ошибки, совершенные до и после ГКЧП», Яблоко, 2006, https://www.yabloko.ru/Publ/2006/2006_08/060818_mn_scheinis.html.

Вернуться

6

Мы воспроизводим здесь слова антрополога Жанин Ведель для описания этапов отношений, направленных на оказание западными странами помощи Восточной Европе, включая Россию. Wedel J. Collision and Collusion. The Strange Case of Western Aid to Eastern Europe, 1989–1998. New York: Palgrave, 2001. P. 7.

Вернуться

7

Lewin M. The Gorbachev Phenomenon: A Historical Interpretation. Berkeley: California University Press, 1989; Ferro M. Les origines de la perestroika. Paris: Ramsay, 1990.

Вернуться

8

Fish S. Democracy from Scratch. Opposition and Regime in the New Russian Revolution. Princeton: Princeton University Press, 1995. P. 28.

Вернуться

9

McFaul M. Russia’s Unfinished Revolution. Political Change from Gorbachev to Putin. Ithaca: Cornell University Press, 2001. P. 63.

Вернуться

10

Weigle M. Russia’s Liberal Project. State-Society Relations in the Transition from Communism. University Park: Pennsylvania State University Press, 2000; English R. Russia and the Idea of the West. Gorbachev, Intellectuals and the End of the Cold War. New York: Columbia University Press, 2000.

Вернуться

11

Aron L. Roads to the Temple. Truth, Memory, Ideas and Ideals in the Making of the Russian Revolution, 1987–1991. New Haven: Yale University Press, 2012; Fish S. Democracy Derailed in Russia. The Failure of Open Politics. New York: Cambridge University Press, 2005; McFaul M. Op. cit.; Timofeyev I. The Development of Russian Liberal Thought since 1985 // The Demise of Marxism-Leninism in Russia / A. Brown (ed.). Basingstoke; Palgrave Macmillan, 2004. P. 51–118.

Вернуться

12

См., например, высказывания экономиста Егора Гайдара, ельцинского премьер-министра в начале 1990‑х годов и идеолога шоковой терапии. Гайдар Е. Государство и эволюция. М.: Евразия, 1994.

Вернуться

13

Oushakine S. In the state of post-Soviet aphasia: symbolic development in contemporary Russia // Europe – Asia Studies. 2000. Vol. 52. № 6. P. 991–1016; Hanson S. Post-Imperial Democracies. Ideology and Party Formation in Third Republic France, Weimar Germany and Post-Soviet Russia. New York: Cambridge University Press, 2010.

Вернуться

14

Atnashev T. Transformation of the political speech under perestroika. Free agency, responsibility and historical necessity in the emerging intellectual debates (1985–1991). PhD Thesis. Florence: European University Institute, 2010.

Вернуться

15

Покок Дж. Г. А. Момент Макиавелли: политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

Вернуться

16

Атнашев Т. Утопический консерватизм в эпоху поздней перестройки: отпуская вожжи истории // Социология власти. 2017. Т. 29. № 2. С. 12–53.

Вернуться

17

Reddaway P., Glinski G. The Tragedy of Russian Reforms. Market Bolshevism Against Democracy. Washington: United States Institute of Peace Press, 2001.

Вернуться

18

Sakwa R. The Crisis of Russian Democracy. The Dual State, Factionalism and the Medvedev Succession. New York: Cambridge University Press, 2010. P. 75.

Вернуться

19

О генеалогии этого нарратива в России см.: Sauvé G. Un libéralisme bolchévique? Histoire conceptuelle du double pouvoir en Russie // Canadian Journal of Political Science // Revue canadienne de science politique. 2020. Vol. 53. № 1. P. 117–132.

Вернуться

20

Лукин А. Невежество против несправедливости. Политическая культура российских «демократов» (1985–1991). М.: Научная книга, 2005.

Вернуться

21

О ретроспективной критике перестройки со стороны постсоветских российских либералов см.: Sauvé G. The Lessons from Perestroika and the Evolution of Russian Liberalism: 1995–2005 // Dimensions and Challenges of Russian Liberalism / R. Cucciola (ed.). Cham: Springer, 2018. P. 139–151.

Вернуться

22

Как справедливо замечает Павел Хазанов. Khazanov P. The Russia That We Have Lost: Pre-Soviet Past as Anti-Soviet Discourse. Madison: The University of Wisconsin Press, 2023. P. 6.

Вернуться

23

Будрайтскис И.* Мир, который построил Хантингтон и в котором живем все мы. Парадоксы консервативного поворота в России. М.: Издательство книжного магазина «Циолковский», 2020.

* Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

Вернуться

24

Хархордин О. Обличать и лицемерить. Генеалогия российской личности. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2002; Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Вернуться

25

Среди множества замечательных работ на эту тему, помимо упомянутых выше, см.: Гельман В. Авторитарная Россия. Бегство от свободы, или Почему у нас не приживается демократия. М.: Говард Рорк, 2023; Коткин С. Предотвращенный Армагеддон. Распад Советского Союза, 1970–2000. М.: Новое литературное обозрение, 2018; Urban M., with Igrunov V., Mitrokhin S. The Rebirth of Politics in Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Вернуться

26

Слово, использование которого еще более проблематично, учитывая открыто авторитарные тенденции многих советских либеральных интеллектуалов. Решение Александра Лукина, который выбирает слово «демократ», но ставит это слово в кавычки каждый раз, когда употребляет в своей книге, усложняет чтение, не решая при этом проблему концептуальной полисемии. Лукин А. Указ. соч.

Вернуться

27

Замечательную формулировку этого тезиса можно увидеть в: Гельман В. Указ. соч.

Вернуться

28

См. несколько свидетельств на эту тему: Kochetkova I. The Myth of the Russian Intelligentsia. Old Intellectuals in the New Russia. London: Routledge, 2010. Chap. 4.

Вернуться

29

Об этом явлении см.: Bourdieu P. Manet, une révolution symbolique. Cours au Collège de France (1998–2000) suivis d’un manuscrit inachevé de Pierre et Marie-Claire Bourdieu. Paris: Éditions du Seuil, 2013.

Вернуться

30

Фурман Д. «Перевернутый истмат?» От идеологии перестройки к идеологии «строительства капитализма» в России // Свободная мысль. 1995. С. 15.

Вернуться

31

Действительно, Андрей Сахаров и Александр Солженицын гораздо известнее своих современников. Но оба они обязаны этой славой тому, что было ими сделано и написано задолго до перестройки. И оба принимали относительно ограниченное участие в дебатах того времени: Сахаров умер в декабре 1989 года, а Солженицын находился в изгнании в США, которое закончилось только после перестройки. Анализ политической мысли этого периода не может обойтись без изучения этих ключевых фигур, но и не может ограничиваться только ими. Что касается партийных реформаторов, таких как Горбачев, его правая рука Яковлев или Ельцин, их политическая ситуация совершенно иная, чем у либеральной интеллигенции.

Вернуться

32

См., например: Aron L. Op. cit.

Вернуться

33

Мы изучим подробнее сборник «Иного не дано» в третьей главе, а «Московскую трибуну» – в четвертой.

Вернуться

34

Горбачев М. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. М.: Издательство политической литературы, 1987. С. 25.

Вернуться

35

Горбачев приводит эту фразу в мемуарах, чтобы описать свое душевное состояние в марте 1985 года, в начале перестройки. Горбачев М. Наедине с собой. Грин стрит, 2012. С. 384. Эта фраза является также названием документального фильма, который произвел сенсацию в 1990 году и в котором режиссер национал-консервативных взглядов Станислав Говорухин нарисовал очень мрачную картину советского общества.

Вернуться

36

Советский философ Абдусалам Гусейнов отмечает, что слово «нравственность» появляется в программе партии 1986 года чаще, чем в программе 1961 года, в которой этот термин уже встречался в 20 раз чаще, чем в программе 1919 года. Гусейнов А. Больше морали, но не морализаторства // Перестройка и нравственность / Сост. М. Искров. Баку: Азернешр, 1988. С. 24.

Вернуться

37

Классический пример такого рода толкования можно найти у Карла Шмитта, который определяет политический романтизм как «субъективированный окказионализм», когда активность субъекта «состоит только в исполненном фантазий оживлении своего аффекта. Романтик реагирует только посредством аффекта, его деятельность – это аффективный отзвук с необходимостью чужой деятельности». «Всякая политическая активность, – добавляет он, – будь ее содержанием только техника завоевания, удержания или расширения политической власти или же она зиждется на правовом или моральном решении – противоречит сугубо эстетической природе романтического». Шмитт К. Политический романтизм. М.: Праксис, 2015. С. 30, 170, 276.

Вернуться

38

Как утверждает, например, мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак, когда он резко критикует демократическое движение, которое привело его к власти в эпоху перестройки, но от которого он потом стремился дистанцироваться. Собчак А. Жила-была коммунистическая партия. СПб.: Лениздат, 1995. С. 40.

Вернуться

39

Löwy M., Sayre R. Révolte et mélancolie. Le romantisme à contrecourant de la modernité. Paris: Payot, 1992.

Вернуться

40

Taylor C. Hegel. Cambridge: Cambridge University Press, 1975. Chap. 20.

Вернуться

41

Но также и у западных исследователей. См., например: Sandle M. A Short History of Soviet Socialism. London: UCL Press, 1999. P. 313.

Вернуться

42

De George R. Soviet Ethics and Morality. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1969. P. 111.

Вернуться

43

Бикбов А. Грамматика порядка: историческая социология понятий, которые меняют нашу реальность. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2014. С. 195–237.

Вернуться

44

Jones P. Revolution Rekindled: The Writers and Readers of Late Soviet Biography. Oxford: Oxford University Press, 2019. Chap. 3.

Вернуться

45

Мораль. Большая советская энциклопедия, 3-e изд. 1969–1978. С. 559.

Вернуться

46

Федосеев П. и др. Научный коммунизм. Учебник. М.: Политиздат, 1983. С. 418.

Вернуться

47

Там же. С. 417. Дальше мы увидим, при каких обстоятельствах был принят Моральный кодекс.

Вернуться

48

Там же. С. 418.

Вернуться

49

Федосеев П. и др. Научный коммунизм. С. 415.

Вернуться

50

Там же. С. 261.

Вернуться

51

Там же. С. 422.

Вернуться

52

Левиков А. Весы доверия. М.: Политиздат, 1983. Четвертая страница обложки.

Вернуться

53

Lefort C. Un homme en trop. Réflexions sur L’archipel du goulag. Paris: Éditions du Seuil, 1976. P. 75.

Вернуться

54

Плотников Н. От «индивидуальности» к «идентичности» (история понятий персональности в русской культуре) // Новое литературное обозрение. 2008. № 91. С. 64–83. О качественном индивидуализме см.: Зиммель Г. Избранное. Т. 2. Созерцание жизни. М.: Юрист, 1996.

Вернуться

55

Цит. по: Sutela P. Economic Thought and Economic Reform in the Soviet Union. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 7.

Вернуться

56

Ленин В. К характеристике экономического романтизма. Сисмонди и наши отечественные сисмондисты // Полное собрание сочинений. Т. 2. М.: Политиздат, [1897] 1969. С. 123–202.

Вернуться

57

Ленин В. Задачи союзов молодежи // Полное собрание сочинений. Т. 41. М.: Политиздат, 1969. С. 301–318.

Вернуться

58

Hoffmann D. Stalinist Values. The Cultural Norms of Soviet Modernity, 1917–1941. Ithaca: Cornell University Press, 2003.

Вернуться

59

Волков В. Концепция культурности, 1935–38 годы // Советская цивилизация и повседневность сталинского времени. Социологический журнал. 1996. № 1/2. С. 203–221.

Вернуться

60

Цит. по: Hoffmann D. Op. cit. P. 59, 71.

Вернуться

61

Хелльбек Й. Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2023.

Вернуться

62

Нравственность (мораль) // Большая советская энциклопедия. 2-e изд. 1949–1958. С. 205.

Вернуться

63

Цит. по: Добсон М. Холодное лето Хрущева. Возвращенцы из ГУЛАГа, преступность и трудная судьба реформ после Сталина. М.: Политическая энциклопедия, 2014. С. 165.

Вернуться

64

Цит. по: De George R. Op. cit. P. 106.

Вернуться

65

Подробный анализ Морального кодекса см.: De George R. Op. cit. Chap. 5.

Вернуться

66

Цит. по: Breslauer G. Khrushchev and Brezhnev as Leaders: Building Authority in Soviet Politics. London: George Allen & Unwin, 1982. P. 220.

Вернуться

67

Хархордин О. Указ. соч.

Вернуться

68

Как указано в газете «Правда» от 22 сентября 1985 года, которую цитирует Владимир Шляпентох в: Shlapentokh V. Soviet Ideologies in the Period of Glasnost. Responses to Brezhnev’s Stagnation. New York: Praeger, 1988. P. 131.

Вернуться

69

Горбачев М. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. С. 73.

Вернуться

70

Горбачев М. Интервью журналу «Шпигель» (ФРГ) // Избранные речи и статьи. Т. IV. М.: Издательство политической литературы, 1990. С. 59.

Вернуться

71

Mawdsley E., White S. The Soviet Elite from Lenin to Gorbachev. The Central Committee and its Members, 1917–1991. Oxford: Oxford University Press, 2000. Chap. 6.

Вернуться

72

Здравомыслов А. О причинах негативных явлений в условиях социализма // Перестройка и нравственность / Сост. М. Искров. С. 116.

Вернуться

73

Там же. С. 117.

Вернуться

74

Здравомыслов А. О причинах негативных явлений в условиях социализма. С. 118.

Вернуться

75

Иванова А. Магазины «Березка». Парадоксы потребления в позднем СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Вернуться

76

В 1950–1960‑е годы это были Федор Абрамов, Виктор Астафьев, Василий Белов, Ефим Дорош, Сергей Залыгин, Виктор Лихоносов, Борис Можаев, Евгений Носов, Александр Солженицын, Василий Шукшин и Александр Яшин. На эту тему см.: Brudny Y. Reinventing Russia. Russian Nationalism and the Soviet State, 1953–1991. Cambridge: Harvard University Press, 1998. Chaps. 2, 3. См. также: Разувалова А. Писатели-«деревенщики». Литература и консервативная идеология 1970‑х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

Вернуться

77

Этот текст был впервые легально напечатан в СССР в февральском номере журнала «Век ХХ и мир» за 1989 год.

Вернуться

78

Brudny Y. Between liberalism and nationalism: the case of Serguei Zalygin // Studies in Comparative Communism. 1988. Vol. 21. № 3–4. P. 331–340.

Вернуться

79

О связи националистской литературы с укреплением консервативной и патриотичной идеологии внутри партии см.: Митрохин Н. Русская партия. Движение русских националистов в СССР, 1953–1985 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Вернуться

80

Лихачев Д. Заметки о русском // Новый мир. 1980. Март. С. 10–38.

Вернуться

81

Лихачев Д. Гомосфера – термин наших дней // Огонек. 1984. № 36. С. 17.

Вернуться

82

Лихачев Д. От покаяния – к действию! // Литературная газета. 1987. 9 сентября. № 37. С. 2.

Вернуться

83

Лихачев Д. Экология культуры // Знание – сила. 1982. Июнь. С. 22–24.

Вернуться

84

Лихачев Д. Гомосфера – термин наших дней. С. 17.

Вернуться

85

Лихачев Д. От покаяния – к действию!

Вернуться

86

Лихачев Д. Тревоги совести // Литературная газета. 1987. 1 января. № 1. С. 11.

Вернуться

87

Там же.

Вернуться

88

Там же.

Вернуться

89

Там же.

Вернуться

90

Там же.

Вернуться

91

Лихачев использует эту фразу в восьмом письме из сборника «Письма о добром и прекрасном», вышедшем в 1985 году и составленном, судя по предисловию, из советов, «как научиться жить».

Вернуться

92

Цит. по: Зубок В. Д. С. Лихачев в общественной жизни России конца XX века. СПб.: Европейский дом, 2011. С. 74.

Вернуться

93

Перестройка – воля, мужество, объективность. В Секретариате Правления Союза писателей РСФСР // Литературная Россия. 1987. 27 марта. С. 3.

Вернуться

94

Будучи менее влиятельными в общественной сфере, чем консервативные националисты, которые сотрудничали с «Нашим современником», радикальные славянофилы, такие как Михаил Лобанов и Вадим Кожинов, были ярыми сторонниками антизападничества, антиинтеллектуализма и антисемитизма и выступали в защиту царской России. Они сотрудничали с журналом «Молодая гвардия».

Вернуться

95

Сахаров А. Неизбежность перестройки // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. С. 127.

Вернуться

96

О «либералах партии», близких к Горбачеву, таких как Александр Яковлев и Анатолий Черняев, см.: Brown A. The Gorbachev Factor. Oxford: Oxford University Press, 1996. Chap. 4.

Вернуться

97

Между мартом 1988 и январем 1989 года среди читателей журнала «Книжное обозрение», а также зрителей общественно-политической телевизионной программы «Взгляд», студентов МГУ и москвичей, опрошенных случайным образом по телефону, был проведен опрос с целью составления списка 50 самых популярных эссеистов. На вопрос «Кого следует опубликовать в 1989 году?» ответы распределились следующим образом: в топ-20 вошли 14 либеральных интеллектуалов (Николай Шмелев, Андрей Нуйкин, Гавриил Попов, Юрий Карякин, Федор Бурлацкий, Отто Лацис, Анатолий Стреляный, Аркадий Ваксберг, Геннадий Лисичкин, Игорь Клямкин, Юрий Афанасьев, Евгений Евтушенко, Виталий Коротич, Юрий Буртин), 2 либеральных националиста (Василий Селюнин, Юрий Черниченко) и 1 консервативный националист (Валентин Распутин, 18‑е место). Для сравнения: Горбачев занял 39‑е место. Клигер С. Публицистика-88 как объект исследования // В своем отечестве пророки? Публицистика перестройки: лучшие авторы 1988 года / Сост. Н. Стрелкова. М.: Книжная палата, 1989. С. 242.

Вернуться

98

Мы вернемся к этому переломному моменту в шестой главе.

Вернуться

99

Eyal G., Szelenyi I., Townsley E. R. Making Capitalism Without Capitalists: The New Ruling Elites in Eastern Europe. New York: Verso, 1998. P. 95.

Вернуться

100

«Мораль». С. 561.

Вернуться

101

Афанасьев Ю. Перестройка и историческое знание // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. С. 491–506; Сахаров А. Плюрализм – это конвергенция // Век XX и мир. 1989. Январь. С. 18–20; Баткин Л. Стать Европой // Век ХХ и мир. 1988. Июль. С. 29–33.

Вернуться

102

Афанасьев Ю. Социальная память человечества // Наука и жизнь. 1987. Сентябрь. Это сравнение вызвано экологической борьбой того времени, особенно кампанией 1985 года против поворота сибирских рек, о которой мы упоминали ранее.

Вернуться

103

Баткин Л. Останется ли власть у партии? [август 1989] // Возобновление истории: размышления о политике и культуре. С. 141.

Вернуться

104

Атнашев Т. Указ. соч.

Вернуться

105

Атнашев отмечает, что либералы предпочитали использовать выражение «естественно-историческое развитие», в то время как националисты чаше говорили об «органической эволюции». Там же. С. 325.

Вернуться

106

Имеется в виду движение народников, возникшее в России во второй половине XIX века, представители которого выступали за аграрный социализм.

Вернуться

107

Буртин Ю. Исповедь шестидесятника. М.: Прогресс-Традиция, 2003.

Вернуться

108

Буртин Ю. Ахиллесова пята исторической теории Маркса // Октябрь. 1989. Ноябрь. С. 3–25; 1989. Декабрь. С. 3–48.

Вернуться

109

Буртин Ю. Ахиллесова пята исторической теории Маркса // Октябрь. 1989. Декабрь. С. 22. Курсив автора.

Вернуться

110

Там же. С. 24.

Вернуться

111

Карпинский Л. Социализм – это просто нормальная жизнь // Век XX и мир. 1987. Июль. С. 36–43.

Вернуться

112

Там же. С. 43.

Вернуться

113

Карякин Ю. Перемена убеждений: от ослепления к прозрению. М.: Радуга, 2007.

Вернуться

114

Адамович А. Додумывать до конца. Автобиография-1985 // Выбери жизнь: литературная публицистика. Минск: Мастацкая літаратура, 1986. С. 348–373.

Вернуться

115

Карякин Ю. Не опоздать! (Заметки публициста) // Вопрос всех вопросов. Борьба за мир и исторические судьбы человечества / Сост. Ю. Карякин, В. Петровский. М.: Прогресс, 1985. С. 216–229.

Вернуться

116

Адамович А. Выбери жизнь.

Вернуться

117

В оригинале Шейла Фицпатрик (Sheila Fitzpatrick) использует термин naturalisation.

Вернуться

118

Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века. M.: Российская политическая энциклопедия, 2011.

Вернуться

119

Буртин Ю. Вам, из другого поколенья // Октябрь. 1987. Октябрь. С. 193.

Вернуться

120

Помимо вышеназванной работы назовем еще статьи «Реальная критика» вчера и сегодня // Новый мир. 1987. Июнь. С. 222–239 и Изжить Сталина! // Исповедь шестидесятника. М.: Прогресс-Традиция, 2003. С. 263–273.

Вернуться

121

Буртин Ю. «Реальная критика» вчера и сегодня. Николай Добролюбов (1836–1861), литературный критик и публицист, революционный демократ. «Реальная критика» – это ангажированный жанр литературной критики, который осуждает современный мир посредством литературы.

Вернуться

122

Там же. С. 226–227. Курсив автора.

Вернуться

123

Буртин Ю. Изжить Сталина!

Вернуться

124

Автор романа «Дети Арбата», долгое время запрещенного и изданного только в 1987 году.

Вернуться

125

Бывший главный редактор журнала «Новый мир» и автор воспоминаний о встречах со Сталиным, опубликованных в 1988 году.

Вернуться

126

Буртин Ю. Изжить Сталина! С. 266.

Вернуться

127

Там же.

Вернуться

128

Буртин Ю. Изжить Сталина! С. 266. Курсив автора.

Вернуться

129

Карпинский Л. Почему сталинизм не сходит со сцены? // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. С. 648.

Вернуться

130

Буртин Ю. «Реальная критика» вчера и сегодня. С. 232.

Вернуться

131

Баткин Л. Возобновление истории // Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. С. 190.

Вернуться

132

Иногда ее еще называют «командно-административная система», «административная система» или «командная система».

Вернуться

133

Написанный в 1964 году, роман впервые был опубликован в 1986 году в литературном журнале «Знамя».

Вернуться

134

Попов Г. С точки зрения экономиста. О романе Александра Бека «Новое назначение» // Наука и жизнь. 1987. Апрель. С. 65.

Вернуться

135

Попов Г. С точки зрения экономиста. С. 58.

Вернуться

136

Krylova A. The tenacious liberal subject in Soviet studies // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. Vol. 1. № 1. P. 119–146.

Вернуться

137

См., например: Shlapentokh V. Public and Private Life of the Soviet People. Changing Values in Post-Stalin Russia. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Вернуться

138

Хархордин О. Указ. соч.

Вернуться

139

Попов Г. Указ. соч. С. 59.

Вернуться

140

Попов Г. Указ. соч. С. 59.

Вернуться

141

Там же. С. 65.

Вернуться

142

Там же. С. 56, 59, 64.

Вернуться

143

Юрий Афанасьев заявляет осенью 1987 года: «На мой взгляд, наступил момент агонии „административной системы“, если воспользоваться терминологией Гавриила Попова», в том же году Юрий Буртин утверждает по поводу коммунистической системы СССР: «Очевидно, что эта система (которую Гавриил Попов справедливо назвал административной системой в апрельском номере журнала „Наука и жизнь“) не заинтересована в перестройке». Сараскина Л., Можаев Б., Афанасьев Ю., Баткин Л., Карпинский Л., Пельман Г., Буртин Ю., Нуйкин А., Куницын Г., Арсеньев А. Баррикады перестройки. Круглый стол // Век ХХ и мир. 1988. Февраль. С. 23.

Вернуться

144

Это, в частности, Андрей Сахаров, который пишет, что с бюрократией «связаны некоторые негативные явления – административно-командная структура управления с механическим подчинением средних звеньев вышестоящим инстанциям и пренебрежением демократическим контролем снизу», Сахаров А. Неизбежность перестройки. С. 122.

Вернуться

145

Новые книги в ПИКе // Демократическая Россия. 1991. 7 июня. С. 16.

Вернуться

146

Timofeyev I. Op. cit. P. 60.

Вернуться

147

Walicki A. Marxism and the Leap to the Kingdom of Freedom. The Rise and Fall of the Communist Utopia. Stanford: Stanford University Press, 1995. P. 539, 546.

Вернуться

148

Политический перфекционизм не следует путать с моральным перфекционизмом, который относится к моральной философии и касается условий самореализации личности, и еще меньше c психологическим значением термина, в этом случае обозначающего чрезмерное стремление к совершенству. В нашем тексте под термином «перфекционизм» понимается политический перфекционизм.

Вернуться

149

Эта тенденция наблюдается в основном у американских авторов, таких как Джон Ролз и Рональд Дворкин, но также и у французских авторов, например у Пьера Манана и Клода Лефора.

Вернуться

150

Freeden M. Liberal Languages. Ideological Imaginations and Twentieth-Century Progressive Thought. Princeton: Princeton University Press, 2005; Nussbaum M. Perfectionist liberalism and political liberalism // Philosophy and Public Affairs. 2001. Vol. 39. № 1. P. 3–45.

Вернуться

151

Oushakine S. The terrifying mimicry of samizdat // Public Culture. 2001. April. Vol. 13. № 2. P. 191–214.

Вернуться

152

Померанц Г. Сон о справедливом возмездии // Век XX и мир. 1990. Ноябрь. [Online], [http://old.russ.ru/antolog/vek/1990/11/spor.htm], последнее посещение 7 сентября 2013 года.

Вернуться

153

Breslauer G. Gorbachev and Eltsin as Leaders. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 236.

Вернуться

154

Brown A. Seven Years that Changed the World: Perestroika in Perspective. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 110.

Вернуться

155

Согрин В. Политическая история современной России 1985–2001: от Горбачева до Путина. М.: Весь мир, 2001. С. 40.

Вернуться

156

Горбачев М. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. М.: Издательство политической литературы, 1987.

Вернуться

157

Там же. С. 80.

Вернуться

158

Иного не дано / Сост. Ю. Афанасьев. М.: Прогресс, 1988. В этом отношении показательно, что статья Андрея Сахарова в сборнике называется «Неизбежность перестройки».

Вернуться

159

Карпинский Л. Почему сталинизм не сходит со сцены? С. 663.

Вернуться

160

Там же.

Вернуться

161

Амбарцумов Е., Карпинский Л., Кожинов В., Лобанов М., Шафаревич И. Революция: болезнь или исцеление? Круглый стол // Московские новости. 1989. 17 декабря. № 51. С. 13.

Вернуться

162

Цит. по: Sutela P., Mau V. Economics under Socialism: The Russian Case // Economic Thought in Communist and Post-Communist Europe / J. Wagener (ed.). New York: Routledge, 1998. P. 35–36.

Вернуться

163

Согласно антропологу Наталье Рудаковой, этот «эпистемологический реализм» унаследован советской журналистикой от марксизма. Roudakova N. Losing Pravda: Ethics and the Press in Post-Truth Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 52.

Вернуться

164

Шмелев Н. Авансы и долги // Новый мир. 1987. № 6. С. 142–158.

Вернуться

165

Там же. С. 144.

Вернуться

166

Там же. С. 157.

Вернуться