Водитель рыжей таксы
Николай Тамм

Моей любимой и любящей жене Елене

Редактор Марина Тюлькина

Корректор Ирина Суздалева

Иллюстратор Марина Шатуленко

Дизайнер обложки Софья Мироедова

© Николай Тамм, 2025

© Марина Шатуленко, иллюстрации, 2025

© Софья Мироедова, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0065-7420-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

⠀

Для одного и стриженая овца интереснейшая тема, а другой, даже выжив после атомного взрыва, и то не сумеет его описать.

А. Маршалл

Мы идем!

Старые джинсы, потертый свитер, куртка второго срока носки. Сапоги, которые не жалко. В правый карман штанов – ключи. В левый засовываю мобильник. В карман куртки – моток полиэтиленовых пакетов. В другой карман помещаются погрызенный мячик и пакет с малой толикой сухого корма. Идешь с собакой на час – собирайся на три.

Снизу топоток и цокот когтей. Нам скучно и не терпится, ага. Нужен шарф или нет? Середина апреля, уже тепло. Лена в отъезде и про шарф не напомнит. Обойдусь без него и без шапки. Вроде все. Первая ритуальная фраза перед выходом:

– Мы готовы?

Карие глаза ожидающе моргают. Мокрый черный нос воодушевленно шевелится, усы деловито топорщатся. Ну еще бы не готова!

Лизка шляется по оставленным в прихожей жениным сапогам. Темно-рыжая такса почти сливается с полумраком. Когда спина или бок попадают в солнечный свет из комнаты, шерсть вспыхивает золотом.

Снимаю с вешалки рулетку, застегиваю ошейник. Жесткий хвост бешено лупит по сторонам. Машинально касаюсь Ленкиного пальто. От него веет элегантным парфюмом. Один из талантов жены – идеально подбирать ароматы. Лены нет всего третий день, а мне так одиноко, будто мы уже месяц, как расстались. Завтра будет казаться, что не виделись пару лет.

Такса мотает головой, громко фыркает и шлепает ушами. Произношу вторую ритуальную фразу:

– Мы идем!

Отпираю дверь, и меня выносит за порог персональный рыжий ураган. Несмотря на четырехлетний возраст, Лизавета так и не усвоила, что дверь в Нору-квартиру нужно запирать. Она уже скачет по ступеням, а я одной рукой пытаюсь сдержать ее порыв, а другой валандаюсь с ключами. Ладно, верхний замок закрыт, ключи в кармане, и нужно спешить вниз, пока собака не удавилась на поводке.

Спуск с третьего этажа занимает двадцать секунд, за которые Лизка успевает сделать много важных дел. Нет, не тех, которых опасаются консервативные жители, – в этом отношении рыжая такса исключительно щепетильна и в подъезде ничего предосудительного себе не позволит. Зато она кружит около дверей любимой соседки и дерзко облаивает жилище враждебного шпица со второго этажа. На кураже Лизка подлетает к металлической нижней двери и исполняет народный танец всех такс «Попой верчу, на улицу хочу». Нащупываю кнопку и с натугой отжимаю могучий доводчик. Солнце, воздух, весна!

Пулей вылетев из подъезда, собака несется, не разбирая дороги от восторга. Разворачиваю ее влево рулеткой, поводок со свистом чертит по бамперу припаркованной у подъезда машины. Лизка яростно лает на все, что движется, без разбору. В ней бурлит смесь ярости, охотничьего азарта и веселья. Такса в расцвете сил, и этим все сказано.

Удерживаю Лизавету перед курьером на самокате. Ему достается полный заряд возмущения непредвиденной задержкой. Галопом через дорогу, прыжком через бордюр – и мы в городском сквере. Снега уже почти нет, так, почерневшие островки посреди пожухлой листвы. Поскольку я сегодня первый раз в этом году не стал надевать таксе комбинезон, пузо будет ну очень грязным.

Поправка. Грязной будет вся собака. Первое, что делает Лизка в сквере, – валится спиной в снег, катается и дрыгает лапами. И только потом принимается за неотложные дела.

– Пойдем, пойдем!

Запахи. Свои, знакомые. Мы пока в Норе. Живой запах, лучший из лучших, Большой-Самый-Свой. Он шуршит неживыми запахами. Высоко проплывает вкусный запах. Хочу есть. Хочу писать и какать.

Натыкаюсь на неживые запахи. Ощупываю усами, и они обретают формы. Один принадлежит Большой-Своей. Где Она? Скучаю.

Большой-Самый-Свой касается моей головы. Замираю. Прикосновение Его Власти. Власть охватывает горло, я опускаю голову, но тут же задираю хвост. Носить Его Власть – большая честь.

Первая преграда исчезает по Его воле, и мне открывается выход из Норы. Вперед, вперед, вперед! Власть не дает мне одним прыжком промчаться донизу. Запах Почти-Своей за преградой. Люблю. Запах врага. Убью! Потом. Вперед!

Вторая преграда. Скорей, Большой-Самый-Свой, убери ее! Солнце, воздух, весна!

Запахи бросаются на меня, и я бегу им навстречу. Весело! Почуять, найти, схватить! Мои мускулы тверды, лапы быстры. Враг, где ты? Мы идем! Наша Стая сильнее всех, нас ведет Большой-Самый-Свой. Он может все. Его Власть тянет меня в сторону, хотя Он далеко сзади. Кто бы еще так смог?

Движение справа, противный дребезг. Это один из Больших. Я, как и положено, уважаю Больших, но бывают исключения. Например, когда чужой Большой перерезает путь мне и, главное, Большому-Самому-Своему. И уж тем более, когда он делает это быстро и издает неправильные звуки. Дай дорогу, не то убью!

Власть перехватывает дыхание. Большой-Самый-Свой не любит, когда я непочтительна к Его собратьям. Через мгновение Власть ослабевает и можно мчаться дальше. Пересекаю открытое место, по которому часто пробегают металлические запахи, прыжок, еще один, и мы на большой поляне, где встречаются разные стаи.

О, белый холодный запах! Его с каждым днем все меньше. Жаль. Падаю спиной и наслаждаюсь ледяным колючим почесыванием. Вскакиваю, встряхиваюсь и проверяю, держится ли холодный запах на шерсти. Вроде есть, но слабоват, больше мокрый, чем холодный. Ладно, сойдет, это все баловство. Пора заняться важными делами.

Больше не хочу писать и какать. Хорошо. Можно как следует поразнюхать.

Про что эта книга?

– Ты только посмотри, – прибавила она, – до чего глупы теперь все романы;

я уверена, что и ты мог бы написать роман.

Джером К. Джером

Эта книга про людей и собак. Зачем она написана? Чтобы помочь понять собаку. Для чего понимать собаку? Чтобы уверенно и безопасно пройти с ней весь ее недлинный путь, особенно если этот путь проложен по враждебному для четвероногих мегаполису.

Давным-давно… ученые будут до бесконечности спорить, когда и где состоялась эта встреча. Лизка считает, что дело было на поляне в самой середине Заповедного леса, ей ли не знать? Старая опытная волчица долгие месяцы вела маленькую стаю по следам племени первобытных людей. Тем летом было мало добычи и люди с их длинными кремневыми копьями и каменными топорами выбивали ее подчистую. Волкам приходилось подбирать за Властелинами Огня немногое, остававшееся у затоптанных кострищ на брошенных стоянках, но и это было лучше, чем ловить мышей и лягушек. Осенью стало совсем худо – дожди зарядили рано и лили без перерыва.

Однажды сырой октябрьской ночью волчица заметила на поляне маленький костер, а рядом одинокого Большого. От него пахло усталостью и болезнью, может, по этой причине он и отстал от своих. Или свои сами оставили его, снабдив огнем и едой на первое время. Волчица не рискнула бы натравить стаю на все племя, но один ослабевший человек совсем другое дело. Младшие волки разошлись напряженным полукругом, а старуха, прихрамывая, зашла Большому со спины.

Когда сидящий обернулся, было уже слишком поздно хвататься за копье. Поэтому Большой к нему даже не потянулся, не коснулся он и обсидианового ножа за поясом. Человек молча смотрел на зверя, а зверь на него. За месяцы преследования Мать стаи перестала воспринимать людей как врагов или добычу, скорее, они были источником еды. Ей не хотелось драться, особенно сейчас, когда кости ныли от сырости, а в мускулах давно не было прежней силы. Если бы Большой не обернулся, она еще могла напасть. Если бы он сделал резкое движение или издал боевой клич, волчица предпочла отступить. Но человек все молчал и смотрел. А потом очень медленно протянул руку.

Воистину тот неведомый охотник, древний Отец всех собачников, обладал незаурядным мужеством, раз приблизил руку к страшным клыкам. Но и Мать-волчица не уступала в храбрости, если коснулась носом руки, пропахшей гарью и смертоносным оружием. В этот миг был заключен Договор, предопределивший наше и собачье будущее. От Отца-охотника и Матери-волчицы началась наша общая с Лизаветой стая. Кстати, Лизка, в Договоре не было ничего про то, что ты можешь спать на кровати. Это получилось как-то само собой.

Через несколько дней погода улучшилась, и повеселевший человек догнал свое племя, но уже не один. За ним след в след настороженно шла волчица, а поодаль бежали младшие волки, еще не привыкшие к новому положению дел. Не знаю, как племя встретило первого собачника, но это и не важно. Важно, что теперь каждый раз, опустив руку, мы встречаем подставленную для ласки мохнатую холку.

Прошли десятки тысяч лет, человек изменился до неузнаваемости, а собака по своей сути осталась почти тем же волком. Она полетела в космос раньше человека, но для нее вокруг всегда опасный лес, где спасение в бдительности, острых клыках и мудрости вожака. Я набираю этот текст на компьютере, а под столом сладко посапывает жительница каменного века. В прошлом было написано много романов про прекрасную дикарку, влюбившуюся в белого человека. Так вот, Лизка и есть та самая дикарка. Она убеждена, что живет не в квартире, а в норе. Не в семья, а в стае. Рядом с ней не «мама» и «папа», а члены стаи с разным статусом и, соответственно, с разными правами и обязанностями. Мы не гуляем, а ходим на охоту и патрулируем закрепленную за стаей территорию. Вокруг нас не просто люди с собаками, а другие стаи. Мы шагаем не по скверу и дворам, а по полянам и тропам. Для таксы вокруг прежде всего запахи, а не предметы. Такие качества вещей, как твердость, влажность или температура, не говоря уже о цвете, интересуют собаку во вторую очередь. Поэтому, если я по ходу повествования даю слово Лизавете, она пользуется не нашими, а своими понятиями.

Когда мы смотрим на таксу, мы видим в ней маленького человечка. И, казалось бы, имеем к тому основания – зоопсихологи считают, что взрослая собака может достигать уровня развития двухлетнего ребенка. Когда такса смотрит на нас, она видит в нас большую собаку. Мы оба заблуждаемся, и это мешает нам понять друг друга. Есть и другая крайность – не очеловечивание собаки, а ее полное расчеловечивание, так как она якобы «всего лишь животное». Чувствуем ли мы до конца, что рядом с нами совершенно особое существо, целый мир в миниатюре? Не ожившая игрушка, не компьютерная игра, которую можно включить и выключить? Из осознания этих заблуждений родилось желание написать книгу, в которой одни и те же события были бы показаны с двух концов поводка. За материалом далеко ходить не пришлось – рыжая такса сама ходит за мной как привязанная.

Как понять собаку? Для начала внимательно смотреть на нее. И не просто смотреть, а видеть, замечать подробности и нюансы. Каждое действие собаки наполнено смыслом, но он от нас ускользает. Поэтому важно понять то, что мы увидели. Непреодолимых препятствий тут нет – и мы, и собака находимся в одном месте и в одно время, проживаем одни и те же события. Все, что необходимо, – немного воображения. На башне своей лаборатории в Колтушах академик И. П. Павлов велел написать девиз: «Наблюдательность и наблюдательность». Смотрите на собаку. Сумейте увидеть ее. Поймите то, что увидели. И будет вам обоим счастье.

Мысленно станьте меньше ростом. Как только вы укоротитесь, зрение перестанет быть главным чувством, настолько сильно сузится горизонт. Зато приблизившаяся земля наполнит ноздри тысячами новых запахов. Вообразите, что вы слышите в сто раз лучше, и далекий шум автомобильного мотора для вас вроде грохота вертолета, а хлопок новогодней петарды подобен ядерному взрыву. Наконец, представьте себя голым – ваша кожа, руки и ноги отчетливо воспринимают малейшее прикосновение травинки и порыв ветерка.

Поначалу это требует усилий, но если долго живешь с собакой, то машинально начинаешь воспринимать мир, как она. Не столько смотришь вокруг, сколько нюхаешь ветер. Замечаешь шерсть на кустах или места, где копали другие собаки, учишься читать следы на снегу. Я уже могу понять по следу, что здесь делала собака, хотя не могу определить ее имя. Зато различаю их издали по лаю. Собака, кстати, тоже понемногу очеловечивается – учится спать на спине с головой на подушке. С Лизкиной точки зрения это важные навыки. Однако они явно недостаточны, чтобы полностью вырвать собаку из палеолита и переместить в 21 век. Все, что нам доступно – это скорректировать 5% собачьего поведения, да и то только потому, что собака умеет приспосабливаться к стае. На 95% она так и останется жить в первобытном лесу. Поэтому человек, желающий общаться с собакой, должен в чем-то опускаться на ее уровень – собака-то до нас не поднимется.

В этой книге нет придуманных собак. Сохранены все клички, случаи и обстоятельства. И нет настоящих людей – имена, внешность и характеры специально изменены до неузнаваемости. Город тоже изрядно переделан, хотя это ни на что не влияет, таких городов тысячи. И в каждом из них есть парк или сквер, где ежедневно разыгрывается драма о людях и собаках.

В этой книге нет приключений. Обычно произведения про животных наполнены приключениями собак и их хозяев – комическими, трагическими или опасными, в основном выдуманными. Я же поставил прямо противоположную задачу: рассказать, как можно избавить собаку от ненужных ей передряг. В книге абсолютно все может быть подвергнуто критике зоопсихологами, кинологами, охотниками и теми, кто видел собак хотя бы издали. Книга и не претендует на справочник по собаководству. Она отражает личный опыт и взгляды автора, а также одной-единственной рыжей таксы. Больше в ней ничего искать не стоит.

А сейчас нам пора – если вы помните, мы с Лизкой только что ворвались в городской сквер. Нам нужно двигаться дальше, чтобы смотреть, видеть и пытаться понять. Но сначала – плач по былому.

Плач о старой таксе

Я с детства боялся собак. Нет, не так. Меня с детства уверяли, что собак нужно бояться. Я доверял тем, кто это говорил, и послушно боялся. Вырос и перестал бояться, но собак не любил. Пока не встретил Лену. До нее я вообще не любил.

Когда я в первый раз пришел в гости, на площадку вылетела Лизавета Первая. Радостно залаяла, обнюхала и позвала в новую жизнь. Когда я в первый раз остался у Лены, Лизавета взгромоздилась между нами на кровать и удовлетворенно вздохнула. Когда мы скромно и чинно вернулись из ЗАГСа, собака наклонила голову и несколько минут нас изучала. Она как могла вопрошала: «Я знаю, что с вами ненадолго. Но вы, надеюсь, теперь навсегда?»

Неожиданная поздняя любовь. Моя очередная холостяцкая осень обещала быть серой, но оказалась золотой. Болдинской. Бескрайней. Лизавета, ты ведь знала об этом еще до того, как я нажал на кнопку звонка? Ты меня ждала? Для себя и для Большой-Самой-Своей?

Лена была очень деликатна. Поначалу она не просила о помощи ни в чем, что связано с собакой. Да и какую помощь я мог оказать, если боялся взять таксу на руки? А вдруг в ней что-то сломается? Мы стали вместе гулять с Лизаветой, и через пару недель мне на короткое время вручили поводок. Потом не без сомнения доверили пакет для какашек. Убедившись, что я не брезглив, Лена выдала мне пакеты насовсем. Как-то раз она вечером задержалась и попросила меня вывести собаку. Только сегодня, ладно? Я успешно сдал зачет, и через месяц-другой вечерние прогулки стали исключительно моими.

Лизавета Первая привыкла к переездам – она всю жизнь моталась с Леной по городам и весям, от Урала до двух столиц. Последний переезд случился ко мне. Выбравшись в прихожей из переноски, такса пулей пронеслась по коридору, свернула в одну комнату, в другую, шмыгнула в ванную и освидетельствовала специально открытый по этому случаю туалет. В квартире уже стояли Ленкины чемоданы, и их запах успокаивал. Но Лиза все равно два часа не могла приспособиться, стучала когтями, порыкивала и вынюхивала. Ее миски давно ждали на кухне, игрушки были выставлены напоказ в той же корзине, в которой они лежали в прежнем жилище. Мы помогали чем могли, то есть делали вид, что не обращаем внимания. Постепенно собака сама пришла к выводу, что ее мир изменился несущественно. И увесисто вскочила на старый продавленный диван, где мы праздновали с бокалами винишка.

Ее Величество Лизавета Первая, или, согласно совершенно подлинной (а других на птичьем рынке и не бывает) родословной, Элизабет Мария Элайна де Туссен умела заглядывать в сны. Бывало, ночью что-то снится, и вдруг покажется, что я смотрю сон с двух сторон. Причем вторая сторона воспринимает все как-то иначе, непривычно. Каждый раз, очнувшись, я заставал таксу максимально тесно прижавшейся ко мне, ближе Лены.

Из-за вечных странствий у Лизаветы почти не было друзей. Она давно рассталась с погодками и не доверяла новым знакомым. В нашем городе компанию ей составляли миниатюрный таксеныш Марч, спаниель Бруно и молодой джек-рассел Джерри. Была еще пара нейтралов – самоед Том и пудель Шон. Остальных обитателей города Лизавета на дух не переносила. «Марч_Лучший_Юля», как он и поныне значится в наших телефонах, действительно был для Лизаветы лучшим из лучших. Она заботливо вырастила золотистого щенка под себя, в прямом и переносном смысле – Марч в юности обожал проходить у старшей таксы под брюхом. Лизка до последнего продолжала с ним играть, просто быстрее выдыхалась. А он, тогда молодой и быстрый, подгонял подругу задорным лаем и требовал продолжения. После таких игр приходилось мучительно размышлять: такса устала или у нее опять что-то болит? Сама она никогда не жаловалась.

Лизка всю жизнь страдала от сросшихся позвонков. При поглаживании они ощущались как выступ под шерстью на бесконечной линии спины. Но роковыми оказались вовсе не позвонки. Ее в целом вполне приличное здоровье стало рушиться после, казалось бы, рядового для возрастной собаки приступа цистита. Один раз, другой. Операция. Доктор совершила чудо, но предупредила, что второго чуда не будет. Рак. Поседевшая морда. Четырнадцатый год, что вы хотите?

Последнее лето. Очень, кстати, неплохое – собака охотно гуляла, мы медленно шатались по дворам и подолгу отдыхали на лавочках. Темно-рыжая голова целиком высветлилась, побелела шерсть между пальцами. Осень. Когда собаке стало трудно подниматься по лестнице, я понял, что весны у нас уже не будет. На руках на кровать и тем более с кровати. Но гулять она просилась до самого конца, маленькое отважное существо. В пятницу Лизка хорошо походила со мной по темному двору, дома поела и поиграла в черный мячик-барашек. А ночью, не прося помощи, тяжело спрыгнула и пошла на кухню пить воду. Я не засыпал, слушал. Ровный цокот когтей сменился паузой, и собака непривычно вздохнула-застонала. А потом неуверенно подошла и прилегла у кровати.

Начались тридцать шесть часов ада. Метания по ветеринаркам, мокрые кровавые пеленки. Пока ждали обследования в одной из клиник, я поставил собаку на газон. Она героически ковыляла, пытаясь делать все как обычно. В два часа ночи Лиза стала быстро-быстро перебирать лапами и не откликалась на имя. В ее ушах уже шумели сосны Заповедного леса, и такса спешила к ним изо всех оставшихся сил. К утру воскресенья она потеряла сознание. В приемном покое последней клиники Лизавета несколько раз начинала выть, но сразу же замолкала, когда чуяла наши руки.

Мы ждали исхода операции во дворе, говорили о том, как повезем Лизавету домой и что нужно будет сделать для ухода за ней. Стоял прекрасный октябрь, и над нашими гудевшими от усталости головами шелестели облетающие каштаны. Совсем как на поляне за городским театром, где собака любила играть. Кого мы пытались обмануть? Никого. Каждый хотел сделать хоть что-то, чтобы другому не было так больно до оглашения приговора. Возвращение домой с пустой переноской было чудовищным. По дороге мы пили водку в каком-то баре у метро, и нас не брало. Страшнее всего оказалось войти в тихую пустую квартиру и увидеть на ковре посреди комнаты осиротевший черный мячик.

Ветер, ивы над кручей, над ивами тучи. Там, на старом деревенском кладбище, рядом с могилами так и не встреченных тещи и тестя, спит моя первая собака. Моя порванная струна.

Знаешь, Лизка, пройдет много лет, мы снова застелем комнаты пеленками и вспомним, что раньше у каких-то там народов белый цвет считался траурным. Я опять буду носить тебя по лестнице на руках, как носил щенком. Буду целовать редкие седые усы, и это самое малое, чем я смогу отплатить тебе за тоненькую песенку любви. И пусть в те дни, жестокие и неизбежные, нашу семью-стаю не покинут доброта и терпение.

Даже видя тело собаки, помните: собаки не умирают. Они часть Стаи, а Стая как союз всех людей со всеми собаками никогда не исчезнет. Просто чтобы началось что-то новое, прежнее должно завершиться. Новое тоже уйдет в свой черед, уступая новейшему. Снова и снова нам на смену придут новые щенки и новые люди. А мы… что мы? Если заслужили при жизни, то на опушке Заповедного леса нас встретят старые собаки и поведут заросшей охотничьей тропой на поляну, где все еще горит древний костер и в его треске слышны слова вечного Договора.

Таксодевка

Давно. Почти не помню. Иногда вспоминаю во сне.

Хотелось есть. Спать. Опять есть. Тепло. Мягкое влажное поглаживание. Хотела есть и плакала. Это помогало, сразу была еда. Еще были звуки. Ворчание и писк. Непонятно.

Запахи. Самый лучший запах Старшей-Самой-Своей. Она пахла едой и грела. Был Старший-Свой, нюхал и лизал. Были Другие-Свои, много. Я ела и спала, меня ласкали. Хорошо. Плохо, если не чувствуешь запах Старшей-Самой-Своей. Я плакала, и тогда Она приходила. Снова становилось хорошо.

Потом появился свет. Я от него чихала. Стали приходить Большие, они не такие как мы, но тоже Свои. Гладили. Иногда я оказывалась высоко, не там, где тепло, и меня снова гладили и ощупывали. Было страшно, и я плакала. Но Старшая-Самая-Своя ворчала, и меня сразу к Ней отпускали. Я ела и засыпала. Старшая-Самая-Своя осторожно ложилась так, чтобы я была почти под Ней, это очень тепло и уютно. Весь мир исчезал, оставался только Ее запах.

Перестала мерзнуть. Стало все интересно. Ползала и нюхала. Старшая ворчала, и тогда я подолгу смирно лежала рядом с Ней. Потом снова уползала нюхать.

Другие-Свои кусались и лизали. Я тоже, но меньше, чем они. Кусалась, только когда Другие-Свои пытались первыми подползти к Старшей-Самой-Своей. Она только моя! И еще я кусала Черного-Своего, потому что он наглый и всегда начинал первым.

Нас встретил огромный такс песочного цвета. Он пулей вылетел на крыльцо, рявкнул басом и вразвалку вернулся в дом. Только потом мы увидели за дверью улыбающуюся хозяйку. Мы два часа тряслись в электричке, а после еще полчаса на автобусе. Охота, как известно, пуще неволи.

Такса-мамаша встретила нас крайне неприветливо. Вид у мраморной красавицы был хоть и гордый, но утомленный. Щенки ее изрядно высосали и достигли как раз того возраста, когда они начинают расползаться во все стороны. Папа-такс время от времени помогал супруге следить за порядком, но ему быстро надоедало, и он лез спать подальше от чад на продавленный диван.

Хозяева прогнали взрослых собак из комнаты, и мы с Леной смогли внимательно изучить цель поездки. Цель была одного месяца от роду, рыжей с черной полоской вдоль хребта, с голым розовым брюхом и темным кончиком крошечного хвоста. Цель таращила карие глазенки и отмечала свой путь писком и лужицами. У нее заплетались лапы, и она то и дело забывала, в каком порядке их переставлять. Тогда щеня садилась на задницу и плакала. В общем, она была идеальна.

Естественно, после смерти Лизаветы Первой мы торжественно зареклись не думать о новой собаке минимум полгода. И честно старались примерно неделю. А потом втайне друг от друга стали искать в Сети объявления о продаже щенков таксы. Через две недели мы искали вместе. У нас был стимул. Как прикажете объяснить ночной цокот собачьих коготков в коридоре, если в доме уже нет собаки? Цокот совершал обычное для Лизы ночное паломничество на кухню к миске с водой. Что следует думать, если утром на одеяле видишь привычную нагретую ложбинку, в которой любила нежиться такса? Она явно не желала покидать дом и как могла намекала на скорейшее возвращение.

На фотографии были выложены рядком шесть упитанных щенков – двое рыжих, один черный, один мраморный и еще двое рыжих с чернотой. В объявлении адрес за двести километров и уверение, что щенки полностью здоровы. Ничего больше нам и не требовалось. Созвон, приглашение, подъем в пять утра, и в десять мы уже стоим над крохотной копией Лизаветы.

Большой-Другой. Не Свой. Страшно. Нет, не страшно. Интересно. Ворчит. Замираю. Не страшно. Еще Другой. Нет, Другая. Большая-Другая. Большой-Другой совсем близко, от Него пахнет так, будто он не совсем Другой, а немного Свой. Касается меня, гладит. Приятно. Хочу еще. Хочу ближе к Нему. Мне спокойно и хорошо, как около Старшей-Самой-Своей.

Большая-Другая имеет свой собственный запах, но немного пахнет Большим-Другим, а Он ею. Они Стая. Это интересно. И еще странно – я помню запах этих Больших. Давно его знаю. Смутные образы наплывают и утомляют. Это как сон наоборот. Я не спала, когда Они пришли. Но выходит, что спала и все забыла. А теперь проснулась и вспомнила, но не поняла. Можно, я еще вздремну?

От щени резко пахло, это был не успокаивающий запах взрослой таксы, а душок собачьего логова. Она не запищала в руках, а просто ворочалась на ладонях, пока не нашла уютное положение. Закрыла глаза и заснула. Я решительно не знал, как быть дальше. Говорил что-то нежное и гладил. Лена показала глазами на лежанку, и я очень осторожно вернул девицу на место. Озвучивать решение не требовалось, все было понятно. В логово вернулась не безымянная таксодевка, а наша собака по имени Лима. Лима – это Лиза Маленькая. Так мы по наивности собирались ее назвать.

Сговориться с хозяевами было несложно, им очень хотелось раздать помет. Они просили семь тысяч за содержание Лимы до двух месяцев. Брали на себя первую прививку. Обещали передать Лиму в полной исправности с ветеринарной книжкой, запасом корма, одеждой и игрушкой. И не спрашивали, с чего мы притащились за щенком без родословной через половину Московской области.

До переезда оставался месяц, но Лима уже стала членом нашей маленькой стаи. Она постоянно присутствовала в разговорах. Мы купили для нее мягкий домик. Лена сшила из старой подушки и дырявого свитера уютную лежанку. Хозяева терпеливо отвечали на наши тревожные звонки и время от времени присылали видеоролики. Малышня прыгала по дивану, пыталась отгрызть ухо черному братцу и жадно ела. В полтора месяца она уже побывала во всех комнатах на первом этаже, и коллекция ее фото пополнилась такими шедеврами, как «Лима в ванной», «Лима в прихожей» и «Лима пытается взобраться по лестнице». А после того как щенки успешно перенесли прививку, нам прислали видео с Лимой в огромной для ее тогдашнего размера синей кофточке. Хозяйка не пожалела времени и связала девке приданое на вырост.

Большие-Другие появились и исчезли, я даже не заметила как, потому что заснула. Вроде бы ничего не произошло, но я стала о них часто думать. Получалось, что кроме нашей Стаи есть другие, а где же они? Стала ползать и искать их следы. Не нашла, но узнала много интересного. Прежде всего поняла, что могу не только ползать, но и ходить. На лапах можно уйти куда как дальше, чем на брюхе. И быстрее вернуться, если позовет Старшая.

Узнала, что наша Нора гораздо больше, чем я думала вначале. Кроме нашего логова есть логово с мокрым запахом, логово, где дует холодом из-под преграды (а что за ней, а?), и что-то сложной формы, ведущее вверх. То логово, где холодно, меня интересовало больше всего, холод нес с собой много неизвестных запахов. Но мне не удавалось там надолго задержаться и как следует разнюхать. Прибегала Старшая-Самая-Своя или Старший-Свой, хватали меня за шкирку и несли в тепло. Это не больно, но немного обидно для такой взрослой и самостоятельной таксы, какой я к тому времени стала. Я пыталась объяснить это Старшей-Самой-Своей, но Она уже обращала на нас меньше внимания, чем раньше. Даже перестала делиться едой из своего живота. Я не осталась голодной, Большие-Свои стали давать мне другую еду, и она тоже была вкусной. Но все же еда Старшей-Самой-Своей самая лучшая. Впрочем, спала я по-прежнему рядом со Старшей.

Вскоре начались неприятности. Вначале пришла Большая-Чужая, очень злая, и всех нас перекусала. Ну как перекусала, разок кольнула длинным холодным зубом в загривок, но потом мне и Другим-Своим было плохо. После пришли еще двое Больших-Чужих, а когда ушли, выяснилось, что пропал Черный-Свой. Старшая-Самая-Своя бегала по всей норе и искала, мы тоже искали, но без толку. Старшая грустила и вздыхала, подходила к Большим-Своим и спрашивала про Черного. Но Они тоже не знали или не хотели говорить. Я даже загрустила, хотя он и был наглым и кусачим.

Как-то раз я вкусно поела и хотела завалиться вздремнуть под бок к Старшей-Самой-Своей. Но тут меня берет Большая-Своя и заворачивает в теплый мягкий запах. Мне стало хорошо, и я заснула. А когда проснулась, то вокруг шум и противные запахи, ни одного привычного. Нет Старшей-Самой-Своей, только какая-то Большая-Чужая. Меня трясет, качает и тошнит, вдобавок я в каком-то маленьком логове, откуда невозможно выбраться. Я плачу, но Старшая не идет. Мне мягко и тепло, но я хочу к Старшей или хотя бы к Большой-Своей. Хочу есть. Плачу. Большая дает еду, вообще-то, она не злая. Где Свои, за что они со мной так?

Шум прекратился. Меня достают из логова, я сжимаюсь в комок от страха. Знакомый запах. Большая-Другая? Я Ее помню, с Ней хорошо. А где Большой-Другой? Его запах совсем слабый, но понемногу становится сильнее. Значит, Он неподалеку и Большая-Другая несет меня к Нему. Я лижу Большую-Другую, мне нравится Ее вкус. Вот и Большой-Другой, Он нежно гудит.

Новые запахи. Светло и тепло. Стоп. Запах таксы. Старшая-Самая-Своя? Нет. Это Другая Такса. Страшно. Запах не приближается. Странно. Ну и пусть.

Иду вперед. Под лапами мягко. Хочу писать. Все, не хочу. Хорошо.

Перевезти маленькую таксу в разгар зимы оказалось еще той задачей, но нам любезно помогла соседка-автовладелица. И вот натерпевшаяся страха Лима дома. По-настоящему дома, потому что, если все будет хорошо, она проведет тут всю жизнь. Девка закутана в синюю кофту, торчат только мордочка и дрожащий хвостик. Щенок испуган, вжимается в ладони и попискивает. Лена вносит Малышню в прихожую, осторожно распаковывает и опускает. Лима раскорячивается, нюхает пол и делает первый неуверенный шаг. Жена аккуратно направляет ее босой ногой в сторону комнаты.

Комната уже подготовлена. На видном месте домик и лежанка, рядом одноразовая пеленка. Как только Лима входит, мы перегораживаем дверной проем положенной набок гладильной доской. Нам перешагнуть нетрудно, а щенок никуда не денется.

Лима осторожно ковыляет, фыркает и садится. Минуту сидит, встает и решительно шагает по направлению к пеленке. Вот и первая лужица на новом месте.

– С новосельем, Лима!

Ничего лучше мне в голову не пришло, я не силен в тостах и поздравлениях.

Щенок, который ничего не разрушил

Около полуночи я совершил истинно мужской поступок – сбежал от проблем. То есть сделал именно то, что делает бо́льшая часть мужчин при первом появлении ребенка в доме. В моем распоряжении была вторая комната, а в ней диван. И аргумент, что завтра мне нужно на работу. Лима между тем продолжала голосить.

До ночи она вела себя настолько идеально, что мы расслабились. Щенок весело скакал, спал, трепал игрушки, залезал в домик и охотно позировал там с мячиком в зубах. С едой тоже был полный порядок – Лима съела бараний фарш с морковкой, выпила детский кефир и с хрустом сгрызла ржаной сухарик. Каждый час на пеленках оставались лужицы. Какашек пока не было, но это могло потерпеть до завтра.

А к ночи начался концерт. Лима отчаянно звала мамку, и ничто не могло ее утешить. Мы таскали щенка на руках, совали игрушки, даже приплясывали, но это не помогало. Несколько попыток выключить свет и лечь спать оказались бесполезными – Лима категорически отказывалась засыпать на своей чудесной хендмейд-лежанке рядом с кроватью. Тут-то я и сбежал. Долго ворочался на диване, прислушиваясь к писку за стенкой и раздраженному воркованию жены. А потом наступила тишина.

Я рискнул сунуться в спальню только под утро. Лена лежала на полу, умостив голову на собачью лежанку и прикрывшись сползшим с кровати одеялом. Под рукой у нее безмятежно дрыхла маленькая такса. Я устыдился и пошел досыпать.

Так продолжалось несколько дней до самого Нового года. Днем таксодевка была веселой, исправно ела, играла и пачкала пеленки. А к ночи начинала тосковать. Послушав ее жалобы минут пятнадцать, я целовал жену и быстро-быстро уносил ноги. А Лена укладывалась на пол. Она постелила около лежанки матрас, запаслась легким одеялом и создала себе минимальные удобства. Святая женщина, она ни разу меня не упрекнула!

С именем тоже не заладилось. Лима категорически не желала на него откликаться, потому что мы так и не научились им пользоваться. В двух случаях из трех сбивались с Лимы на Лизу. В результате через пару дней таксодевка запомнила, что ее зовут Лиза и никак иначе. В дальнейшем такса получила множество других домашних прозвищ. Лизка, Лизавета, Лизок – это понятно. Лиза-Лиза-Лиза является эквивалентом «А ну, быстро ко мне, зараза такая!».

Такса, Таксеныш – ну а кто же она еще?

Малышка, Малышня, Маленькая – это мои упражнения в нежности. Лена тоже внесла свой вклад: Бубуся, Макака, Длинноносая обезьянка, Мармозетка. Всезнающий интернет сообщает, что мармозетки – это крохотные обезьянки, которые вызывают у людей только положительные эмоции.

Зайчиха – это, несомненно, эмоции от осязания нежнейших Лизкиных ушей. А Дорогая Гуся и Матушка Гусыня – следствие изящного вытягивания шеи для почесонов. Кикимора – щадящий упрек в случае неблаговидного поведения. О, вот еще одно имя: Скрипуха. Лизка с самого начала выражала свои положительные эмоции кряхтеньем и мелодичным поскрипыванием.

Время идет, и имен прибавляется. В последнее время я стал обращаться к повзрослевшей и потолстевшей таксе Мать и особо уважительно – Лизавета Николаевна.

То весело, то тоскливо. Рядом все время Большие-Свои, но Старшей-Самой-Своей нет. Я иногда забываю о ней. Рядом много новых мягких запахов, их можно таскать и трепать. Потом вспоминаю и начинаю искать. Снова отвлекаюсь на Больших-Своих и забываю. Хочу есть, и мне дают. Вкусно. Засыпаю. Просыпаюсь. Рядом Большие-Свои, и мне не страшно.

Что-то меняется. Снаружи Норы подступает темное и опасное. Это самый древний страх, Ужас Ночи. Я плачу. Мне нужна Старшая-Самая-Своя. Или хотя бы Другие-Свои. Но никого нет. Есть Большие-Свои, но они не защитят от страшного. Только тепло и запах Старшей-Самой-Своей. Плачу и плачу. И буду плакать, пока не придет Старшая. Она не могла меня бросить, это нечестно! Темно. Снова светло. Опять темно. Я очень устала плакать. Посплю и продолжу звать Старшую-Самую-Свою.

Я долго тосковала и искала Старшую, не помню сколько. Нет, мне не было плохо с Большими, наоборот, очень хорошо. За Ними очень интересно наблюдать. Они вели себя по-разному. Он надолго исчезал на охоту, а Она все время была со мной. Я стала думать, что Она и есть Старшая-Самая-Своя, только другая. Потом все переменилось. Он стал со мной много играть, а Она уходила туда, куда мне нельзя. Но продолжала со мной спать.

Я не могла пойти куда хочу. Там была вредная преграда. Я ее кусала и царапала, а ей даже не было больно. Я стала просить Больших-Своих ее прогнать, но Они ничего с ней не могли поделать, потому что она твердая и холодная. Зато Они делали так, что я оказывалась высоко и сверху видела много интересного. А потом вдруг противная преграда исчезла, и я смогла быть везде. Тогда я стала ходить за Большими-Своими, чтобы не потеряться. И забыла, что надо плакать для Старшей-Самой-Своей.

Лизавета приложила массу усилий, чтобы выбраться из комнаты. Если помните, мы перекрыли вход гладильной доской и шагали через нее, как цапли. Каждый раз, когда мы выходили, девица поднимала крик. Чтобы утихомирить щенка, приходилось брать ее на руки и носить с собой по квартире. Писк сразу прекращался: Лизка таращилась из окна на двор или пыталась понять, что такое кухонная плита.

Через пару недель нам это надоело, и гладильная доска была убрана. За эти недели такса твердо усвоила, что она гадит только на пеленках в спальне, и при нужде со всех ног бежала туда из любого угла квартиры. Впрочем, из опасения пеленки были постелены еще в прихожей и ванной.

Единственным недоступным таксе помещением оставался кабинет. Теперь там вечерами скрывалась Лена. Ей явно была нужна компенсация за сон на полу, и главная роль в вечернем развлечении Малышни перешла ко мне. Мы играли на ковре – залезать на кровать щенку до времени было строго запрещено. Теперь Лизка спокойно спала на лежанке, но при условии, что Лена будет рядом на краешке кровати и погладит при первом же писке.

Как все запретное, кровать привлекала Лизу со страшной силой. Рядом с кроватью стояло кресло чуть пониже нее. Кресло превратилось в ступеньку, и Лизка впервые смогла самостоятельно осмотреть мир с какой-никакой, а высоты. С кроватью же связано первое и единственное Лизкино преступление – она перепутала белый пододеяльник с пеленкой и сделала на нем лужицу.

Помимо мокрого белья, за таксой и по сей день числятся всего две шалости. Она перегрызла кабель от стереосистемы и слегка подрала обои под стулом в прихожей. Это все, дамы и господа! Наглядное опровержение популярных мифов про всеразрушающих щенков таксы. У Скрипухи всегда было достаточно игрушек и погрызух, от сушеных собачьих лакомств до сырой моркови и сухарей. До восьми месяцев она никогда не оставалась без присмотра, и с ней всегда играли. Чтобы дать таксе возможность копать, мы стали совать ей упаковочные коробки с парой вкусняшек внутри. Десять минут борьбы с картонкой выматывали щенка до потери пульса не столько физически, сколько из-за необходимости соображать. Слопав лакомство, Малышня заваливалась спать прямо на разгромленной коробке.

Она тогда вообще мгновенно засыпала. До сих пор не могу забыть, как мы играем-играем с собакой и прямо посреди возни Лизка останавливается, зевает и мостится мне на ноги с намерением поспать. А я сижу на полу в позе лотоса и не дышу, чтобы не разбудить семейный талисман. Из приоткрывшейся крохотной пасти вываливается розовый язычок. Если таксюша хотела поспать одна, то залезала в свой домик и затаскивала туда любимые игрушки.

Как же она кусалась! Маленькие острые зубки почти не оставляли следов, но ощущения были ужасно болезненными. Когда зубы стали меняться на коренные, мы почувствовали настоящее облегчение. Выпавшие молочные «иголочки» незаметно сменялись сахарно-белыми пирамидками, а сами пропадали без следа. Наверное, такса их глотала. На память о Лизкином детстве остался только один крохотный клык.

Лизка отыскала белую выделанную овечью шкуру и очень полюбила с ней играть. Когда Лизавета Первая болела и мерзла, она спала на шкуре, и та вся пропиталась таксячьим запахом. Понятное дело, той шкуры уже давно нет – Лизка ее разорвала на мелкие кусочки. Нет и двух других таких же шкур, они последовали за первой. Сейчас такса увлечена четвертым экземпляром, и он ей нравится ничуть не меньше, чем первые три.

Когда главная преграда исчезла, я ух, как обрадовалась! Главное – ходить за Большими-Своими. Тогда ничего не грозит и что-нибудь перепадет. Но иногда Они быстро исчезали за другими преградами. Я садилась с этой стороны и слушала. Так я узнала, куда Они ходят писать и какать, но мне туда нельзя. Почему?

Постепенно я поняла устройство новой Норы. Мы спим в самом большом логове. Там для меня есть отдельная маленькая норка, темная и низкая, очень мягкая. Я залезаю в нее, когда хочу побыть одна. Ну не совсем одна, обычно я прихватываю туда свои любимые мягкие запахи, чтобы обнимать их и покусывать.

Большое логово устроено очень сложно. В нем есть высокое лежбище, до которого я долго не могла дотянуться и где спят Большие-Свои. Но я могла зайти под него и лежать, только там жестко и холодно. Зато интересно, потому что это только моя территория. Еще в Норе было особое логово только для Больших-Своих, Они там что-то делали. Издавали странные звуки. Я часто ложилась рядом с преградой перед этим логовом и громко возилась, чтобы Они меня услышали и впустили, только все без толку. В это логово часто уходил спать Большой-Свой, и я слышала, как Он там храпит. Большая-Своя тоже туда уходила, и тогда Большой был только моим. Мы играли в разные мягкие запахи и в игру «Я тебя укушу». Когда я уставала, то засыпала у Большого-Своего под боком или между лапами.

Долго искала Другую Таксу. Она пряталась, но постоянно наблюдала за мной. Наконец нашла ее на лежбище Больших. Сперва я ее боялась. Недолго. Другая очень мягкая и добрая, только сама не играет. Я должна ее теребить и таскать. Или это делают Большие-Свои. Тогда Другая весело скачет, и за ней можно здорово погоняться. А еще она не ест и не пьет. Когда я хорошо поем, то прихожу к Другой и показываю, что я ела. Но ей все равно.

Другая Такса никогда сама не нападает, я для нее Старшая. Я рычу на нее и треплю, чтобы знала свое место. Вообще, она странная. Меняет запах и размер. Сперва Другая была большой и пахла чужой собакой. Потом она стала меньше, запахла мною и Большими-Своими. А как-то раз быстро выросла обратно. Но больше чужой собакой не пахнет, только нашей Стаей. Это правильно.

Однажды меня стали заворачивать в теплые мягкие запахи, а потом понесли вон из Норы. Большая-Своя все время грела, и я не боялась. Главное, что меня не сажали в тесное логово, не трясли и не качали, как в прошлый раз. Правда, нос замерз. Сразу стало очень светло и шумно. Много новых запахов. После этого не так светло, но зато снова тепло. Много Больших-Чужих. И много чужих запахов, некоторые очень неприятные. Тут уже я забоялась, но старалась не подавать виду. Все же жаль, что Другая Такса не пошла с нами. Меня осматривала и мяла незнакомая Большая, но она была не злой, хотя опять укусила длинным холодным зубом. Я решила, что для взрослой таксы это ерунда, и не стала плакать. А вот как я попала обратно в Нору, не могу вспомнить. Ясное дело, холодный укус даром не прошел, и мне было нехорошо. Я забралась в свое маленькое логово и не хотела ни есть, ни играть, хотя Большие пытались меня развеселить. А когда проснулась, все было как прежде.

Лизавета ничем не болела. Она исправно ела, набирала вес и производила растущие вместе с ней какашки. У нее не было рвоты, поноса и судорог. Несмотря на присутствие щенка, в квартире ничем не пахло – впитывающие пеленки и их быстрая замена делали свое дело. Запах самой Лизки долго был мускусным и резковатым, щенячьим.

В конце января Лизке исполнилось три месяца, и мы собрались официально оформить наши с ней отношения. То есть пойти в ветеринарку, сделать вторую прививку и заполнить ветпаспорт. Это оказалось не так просто. На улице стояли крещенские морозы ниже двадцати градусов. Бубусю пришлось не только нарядить в кофточку-приданое, но и упаковать в три слоя в плед. Торчали только нос и глаза. Чтобы не простудить уши, их тоже замотали. Перед самым выходом Лене этого показалось недостаточно. Из шкафа была извлечена парадная норковая шуба, в которой я видел жену только единожды, во время похода в ЗАГС. Сверток с Дорогой Гусей уместился под шубу примерно наполовину, остальное поехало снаружи. Наше чудо настолько изумилось происходящему, что не плакало. Распахнувшийся мир ошеломил и подавил крошечную таксу. Она и представить не могла, что уже через пару недель будет созерцать этот мир ежедневно.

Таксюшу осмотрела та же самая врач, которая год назад сделала операцию Лизавете Первой и после произнесла страшное: «Онкология». Сейчас все шло гораздо веселее. Девка топталась на пеленке, охотно позировала и даже почти не поджимала хвост. Потом ее поставили на весы и обмерили. Укола Лизка, похоже, вовсе не заметила. А пока мы ждали заполнения ветпаспорта, заснула от избытка впечатлений.

– Ну, как назовем? – поинтересовалась доктор.

– Лиза.

– Вы уверены? Может, не надо? Ведь…

– Надо.

Доктор вздохнула. И вывела в графе «Кличка» твердое, как судьба, Лиза. Реинкарнация получила документальное подтверждение.

Дитя пандемии

После прививки прошло две недели, и Лизка стала готова к общению с другими собаками. Погода не располагала, стоял вьюжный февраль двадцатого года. Мы выносили свое закутанное сокровище на несколько минут сперва во двор, потом через дорогу в сквер. Осторожно ставили на снег. Лизка скользила всеми четырьмя лапами, нюхала отметины других собак, ковыляла туда-сюда пару метров и, трясясь, просилась обратно на руки. Мысль гадить в этом белом холодном мире казалась ей нелепой. Но мы рассуждали, что главное – привыкнуть к прогулкам, а остальное приложится. Кроме того, в происходившем было нечто символическое. Крохотные отметины лап на снегу, спешащие за следами наших сапог, наглядно подтверждали рождение новой стаи.

В марте потеплело. Поскольку Лизавета, как по звонку, справляла нужду сразу после каждого приема пищи, один из нас к этому моменту должен был быть одет и наготове. А второй, едва собака последний раз облизывалась, засовывал ее в кофту и передавал одетому. Дальше следовал суворовский марш-бросок вниз по лестнице. Иногда получалось, иногда нет. То есть собака ничего не делала на улице, а дома сразу же писала на пеленку. Мы называли это холостым выстрелом, а если все удавалось, то «точно в цель». Дней через десять мы перестали связывать выходы с едой и просто выносили Лизавету пять или шесть раз в день. На улице потекло, и сапоги в прихожей не успевали просыхать.

Не встречая зла, Лизавета не знала и страха, поэтому была готова знакомиться со всеми подряд. Долгое время мы, вопреки рекомендациям, подхватывали девку на руки при виде любой приближавшейся собаки. И поэтому в марте Лизка познакомилась только с соседкой со второго этажа. Людмила Игоревна как-то зашла к нам и застала Лизавету безмятежно спящей на лежанке в обнимку с белой шкурой. Соседка очень осторожно присела и пощекотала голый розовый животик. Такса в полусне цепко обхватила палец лапками и только потом сообразила, что ее чешем не мы. Впрочем, замена была признана равноценной, и девица исполнила для новой Почти-Своей фирменное валяние на спине.

Однако вскоре Бубуся осознала, что в мире не все так радужно. Злые силы проявили себя в виде белого шпица Анжелы, живущей на втором этаже напротив любимой соседки. Анжела облаивала нас при каждой встрече и категорически не желала признавать за щенком право существовать на одной с ней территории. Справедливости ради следует отметить, что через год Лизка стала вести себя точно так же. В квартиру справа от нас на неделю привезли черного пуделя Мухтара. Собаке потребовались сутки, чтобы осознать всю глубину предательства. Те, кто еще недавно говорил ей при встрече «У-тю-тю, кто у нас тут такой хороший!», навсегда стали смертельными врагами. Мухтар давно уехал, но Лизка заходится злобным лаем при виде этих соседей и при любом громком звуке у них в квартире.

Когда потеплело, прогулки стали более длинными, вместо пятнадцати минут мы гуляли по полчаса. Но нельзя же полчаса топтаться во дворе! Поэтому постепенно мы стали обходить вокруг дома, потом вокруг двора и, наконец, сунулись в соседние дворы. Тут-то нас и накрыло ковидом.

Поначалу весь мир снаружи Норы был белым и холодным. Большие-Свои выносили меня и ставили на холодный запах, который можно рыть. Я не понимала зачем. Потом подумала, что раз оно белое, туда можно писать и какать. Когда я это делала, меня гладили. Когда я этого не делала, меня все равно гладили и несли греться.

Я увидела много Других. Меня к ним долго не подпускали. Большие-Свои поднимали меня, и я смотрела на Других сверху. Познакомилась с Большой-Почти-Своей, которая живет ниже. Узнала, что рядом с ней живет противная Другая. Она на меня лаяла, но тогда меня всегда носили Большие-Свои, и я не отвечала. Я ее все равно убью, уже скоро.

Помню первый день объявленной самоизоляции. Город словно вымер, а нам, хочешь не хочешь, надо идти наружу. По центральным улицам разъезжали полицейские машины с призывами не покидать квартир. Пришлось шнырять по дворам. За полвека в своем городе я могу пройти из точки А в точку Б несколькими путями, ни разу не выйдя в центр. Так что проблем с маршрутами у нас с Лизаветой не возникало. Дворы, пустыри, тропинки – с каждым днем дальше и дальше. Я выходил с Лизкой три раза в день минут на сорок, а то и на час. Постепенно с пола стали исчезать пеленки. Сначала Лена убрала их из ванной, потом из комнаты. Пеленка в прихожей пролежала до июня, но это была перестраховка.

В блужданиях по дворам прошел апрель, а в мае собака выбрала меня в качестве хозяина и вожака. Полагаю, именно из-за того, что я с ней долго гулял. Теперь она постоянно ходила за мной и норовила ложиться спать не то что рядом, а внутри меня – между ног или под задницу. Лена осталась для таксы старшим членом стаи, но вторым в иерархии. С той поры Лизавета гуляет со мной и с Леной совершенно по-разному. С женой чинно, благородно, неспешно, получая требуемую норму общения с другими собаками. Со мной такса охотится – порывисто, азартно, поминутно срываясь на бег и не давая поводку провиснуть даже на сантиметр.

Сошел снег, показалась первая трава и вся та дрянь, которую набросали за зиму. В таких непритязательных условиях Лизка и возмужала. Королева дворов и пустырей, хозяйка неприметных дорожек. Как городские партизаны, мы пробирались самыми замысловатыми маршрутами. Такса за пару пандемийных месяцев вытянулась в длину, из толстого щенка стала сухой, поджарой и юркой, как ласка. Сверху струящееся в беге тело с вытянутым хвостом напоминало гибкий толедский клинок. В те дни я звал ее Мэкки-Нож. И тогда же Лизка перестала пахнуть щенком.

Большой-Свой стал брать меня на охоту. Раньше Он часто уходил по утрам один. Теперь я знаю куда. Мы охотились и играли, я уставала. Было интересно. Я теперь писала и какала почти всегда во время охоты. Я знала: так делают Другие, потому что постоянно натыкалась на их метки. Стала метить сама. Большой-Свой этого не делал, не знаю почему. Пришлось за двоих.

Как-то раз я поняла, что Он для меня Большой-Самый-Свой. Он – главный охотник в Стае, и я должна везде за Ним ходить. Теперь я всегда спала поближе к Нему. Это не значит, что я разлюбила Большую-Свою. Она тоже Старшая и имеет Власть, но Большой-Самый-Свой главнее.

Узнала про Других. Некоторые хорошие. С ними весело. Младшая-Почти-Своя. Старший-Почти-Свой. А есть вредные, я их ненавижу. Например, Других-Черных. Это враги. Я их чую издалека. Много Других, которые не Свои и не враги. С ними можно играть, но мне без них не скучно. Я скучаю только по Своим и Почти-Своим.

Большой-Самый-Свой учил меня разным вещам. Он по-особенному гудел, и я к Нему подбегала. Тогда Он гладил меня и давал вкусное. А еще у Него есть грозный рык, когда я злюсь или хочу схватить. Тогда этого делать нельзя. Но, вообще, Он не очень много меня учил, и Большая-Своя тоже. Я сама узнала все, что нужно.

Я сначала боялась темноты. Но надо было писать и какать, поэтому выходила. Я раньше не могла терпеть. Потом стала уходить с Большим-Самым-Своим все дальше в темноту. Встречала там Других, играла с ними. Было весело. Сейчас неинтересно. Когда темно, лучше полежать с Большими-Своими. Играть и гулять нужно при свете. А терпеть я могу хоть до самого утра.

Взрослая собака не должна обижать щенка. Особенно полагаться на это не стоит, но Лизка пользовалась своим «иммунитетом» вовсю. Подбегала к таким собакам, к которым я бы по своей воле не приблизился, и падала перед ними на спину. И ничего, никаких неприятностей.

Первой с нами поиграла взрослая такса Ариша. Ей было четыре, и в сквере она слыла очень недружелюбной. К всеобщему изумлению, Ариша тщательно обнюхала моего отважного клопа и припала на передние лапы. Лизавета не сразу уразумела, что от нее требуется. Но Ариша была настойчива, так что через несколько минут Малышня молнией носилась за ней, напрыгивала и пыталась ухватить за хвост. Следом за таксами бегал и я – это был мой первый опыт участия в щенячьих играх.

В дальнейшем симпатии Ариши к повзрослевшей Лизе сошли на нет, хотя вражды она так ни разу и не проявила. Нашей первой настоящей подругой стала рыжая корги-кардиган Джульетта, проще Джуля. Я гордо вел пятимесячную таксу практически там же, где мы сейчас, и увидел женщину с трехмесячным корги на руках. Лизка запрыгала, стараясь дотянуться до того, что поначалу сочла мягкой игрушкой. А «игрушка» недоуменно таращилась с безопасной высоты и не знала, бояться ей или радоваться. Хозяйку звали Алиной, и мне удалось уговорить ее спустить Джулю на землю. Та сразу же кувыркнулась перед таксодевкой на спину, а Лизка внимательно и с некоторым недоумением изучила заросший мягкой шерсткой живот – у нее самой и у Ариши животы почти голые. С тех пор мы видимся с Джулей и Алиной практически ежедневно. В моем телефоне она записана как «Джуля_корги_Алина», у собачников контакты почти всегда начинаются с имени собаки.

Вторым другом-корги стал Чак, точнее, «Чак_Таня». Он на три месяца старше Лизки и на полгода Джули. Ух, как он гонял обеих младших подруг! Лизку однажды так приложил затылком о бордюр, что у нее несколько месяцев не сходила здоровая шишка. Он единственный, кто укусил нас до крови. Правда, Лизка этого не заметила и продолжала возню. Она изобрела для Чака фирменный бойцовский прием – падать на спину и из этого положения таскать его за густые «бакенбарды». Все рекорды игры в таксу побил тибетский мастиф, в погоне за Лизаветой проложивший в кустах метровую просеку на глазах недовольных работников городского озеленения. Подойти к мастифу с претензиями они не рискнули, и под его прикрытием мы удалились на безопасное расстояние.

Постепенно щенячий иммунитет перестал действовать, и начались ссоры. Первой стала стычка с огромным черным ротвейлером нашего городского кинолога Святослава. Старый пес выходил из себя каждый раз, когда мы с Малышней пробегали мимо, и Лизка сгоряча записала во враги всех крупных черных собак. Еще пара перебранок дополнила собирательный образ противника длинным хвостом. Теперь при встрече с черными лабрадорами, дворнягами и ньюфаундлендами такса заходится непримиримым лаем.

Тем не менее друзей в первый год было больше. Ариша, Джуля, Чак, золотистый ретривер Фанни. Фанни обожала играть с нашей троицей – носилась с ними как бешеная, а потом валилась на спину и позволяла молодежи себя «победить». Жаль, что ей пришлось переехать с хозяевами неведомо куда. Несколько сложнее обстояло дело с собаками, знавшими Лизавету Первую. Ни одна из них так и не признала ее в новом воплощении. Старенький философ-чихуахуа Персик и миниатюрный длинношерстный такс Марч вели себя дружелюбно, но отстраненно. Отстраненность Марча задела меня особенно сильно. После смерти Лизки Марч не сводил с нас вопросительного взгляда и ставил лапы мне на ноги: где Старшая-Почти-Своя? Его хозяйка Юля только что не плакала, и мы втроем мечтали о том моменте, когда Марч обрадуется возвращению обновленной таксы. Не срослось. Спаниель Бруно стал злиться на подмену и облаивать. Единственный, кто не заметил разницы, – белоснежный самоед Том. Но он вообще мало кого замечает, кроме своей великолепной персоны.

Помимо игр мы пытались разучить минимально необходимые команды. Освоили «Ко мне!», «Нет!» и изобрели несколько новых – «Не жрать!» и «Обойди!». На этом обучение таксы закончилось, толком не начавшись. Да и ладно, Петруша Гринев тоже не преуспел в науках, а в школе его проходят.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.