# Одиночная Психическая Атака

Вадим Сцельников

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.Так познаются «Уничтожительные крайности несчастного человека, проживающего самые счастливые моменты своей безвозвратно уходящей молодости», кружащиеся в адском танце, состоящие из борьбы огромного человеческого таланта и такой же огромной тяги к саморазрушению, под названием – «Одиночная Психическая Атака».

Редактор Александр Казарян

Дизайнер обложки Вадим Сцельников

Составитель Вадим Сцельников


© Вадим Сцельников, 2025

© Вадим Сцельников, дизайн обложки, 2025

© Вадим Сцельников, составитель, 2025


ISBN 978-5-0065-7290-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Агент Паранойи


Цикл жизни прост до невозможности – в этом кроется величайших страх. Всё так свободно и обширно. Мы так вольны в своих намереньях, что чувствуем себя невольниками этого мира. Смерть нас не страшит, жизнь нас ужасает, а призраки прошлого будут мучить и по ту сторону – но всё равно мы счастливы. Почему? Годы шли, и я боялся дать себе ответ. Я знал его всю жизнь, но никогда бы не принял. Я проигрывал раз за разом, уходил во всё большую тоску, заходил за грань безумия, но всё равно оставался собой. Пока я таил своё Я, Мир знал обо мне всё. Истина нашла меня. Мы никогда не одиноки, даже когда рядом никого нет, особенно – когда умираем.

Господин Никто

### 1

Единожды в треть стоящие огненные линии двоились и гасли на ветру. Вспышки света из стробоскопа всех цветов радужной палитры; мерцающие отовсюду перемычки возносились над головами и падали вниз, будто весили тонны. В глубине было лишь светлое полотно, меняющее свой цвет при касании: я тянул к нему руки, оно реагировало, манило своим чувством. Амплуа держал меня в три прихода, на каждом из них был свой идол – свой бог. Россыпь мерзких, самых длинных и огромных рук бежало за мной до самого тлена.

Они настигли меня на спаде: там было уже легко и осознанно ясно, что они – лишь зрительная какофония. Свирепая агония длилась без малого час. Там, в низине, был кромешный ад: широкие, безликие, хладные глаза, и все до одного смотрели на меня, пожирали мою душу, орали и завывали остатками языков, вопили дырявыми щеками, а слюна водопадом мчалась по их чешуйчатому тельцу…

Под углом течёт ровной струйкой алая кровь, блестит от того яркого света, исходящего от величественного солнца, покрывающего небосклон от края до края перламутром, фиолетовыми молниями… Где хром в зрачках меняет свои формы, словно мыслящий организм, он идёт – настигает. Невообразимые стоны нечеловеческого характера отдаются в голове. Хочется биться в приступах, хочется смерти… Вкусить покоя, покорить заветы людей, что плавятся над каменным океаном страданий и скитаний, в поисках того самого гранита вечной жизни.

Обелиск источает глухой мёртвый звук. Последние капли разума покидают меня. Столбы прожекторов и чёрных полос на равной скорости летят подле меня, я лечу атлантом в необъятных просторах прозрачной полимерики фосфора, фасады и рельефы ликов кружатся надо мной, – изгибаясь, – вытворяют гимнастические красоты невиданного ранее мастерства.

Оракул – манящее око, – сады грёз величаются над аркой жемчужного оклика, звёздная пыль разит искрящей волной. Омуты замкнутого царства с тенями дюн меняются на свободные поля, покрытые воздушными облаками. Здесь тихо и уютно, врата рая открыты нараспашку: высокие и грозные, возвышаются над склонами зелёных гор, в гнёте поражаемые лишь любовью и сокровенным. Словно растекающаяся эмаль, металл плывёт и расцветает; он пускает в идиллию нового мира, я послушно ступаю за порог дозволенного. Безумие и хаос покоряются в ночи безмолвия, без ясности причины – это было и есть, нужно склонить пред ними колени, иного пути не существует…

Мраморные колонны изливаются в созвездия сплетений, они тянутся чёрным флёром вверх и спадом кометы мчатся на меня, я пытаюсь от них убежать – уйти в отстой, – увы, каждый новый раз я погибаю.

Окаменелые глыбы неизбежно катились на меня, плыли под огнём разных форм, переставая быть осязаемыми. Через секунду я умер от сокрушительного удара.

### 2

Я резко пробудился. Перед глазами всё прекратило иметь изначальную картину, всё изменилось, куда не глянь, всё померкло во тьме.

В дрожи и страхе я сижу в своей крошечной комнате – десять квадратных метров, и стены начинают смыкаться вокруг меня. Тусклый свет лампы едва пробивается сквозь плотные занавески, создавая мрачные тени, которые словно оживают и танцуют по жидким стенам. Комната пропитана затхлым запахом, и мне кажется, что воздух становится всё тяжелее с каждым вдохом. Я чувствую, как стены давят на меня, и мне становится трудно дышать. Мой взгляд скользит по старым обоям, испещрённым трещинами, напоминающими паутину, в которой я застрял. Я пытаюсь встать из-за стола, но мои ноги не слушаются меня. Кажется, что они налиты свинцом и прикованы к полу. В отчаянии я хватаюсь за края стола, но его холодная поверхность только усиливает моё чувство беспомощности.

Я кричу, но никто не слышит. Звуки моего голоса глухо отражаются от стен, возвращаясь ко мне эхом пустоты. Я один, и мне некуда бежать. Сердце колотится в груди, и я чувствую, как паника охватывает меня, сжимая горло железными тисками. Стены становятся всё ближе и ближе, и я ощущаю, как мой разум начинает ускользать. В полумраке я замечаю тени, движущиеся в углах, словно живые существа, наблюдающие за мной из своей тьмы. Их зловещие очертания то появляются, то исчезают, играя с моим воображением. В ушах начинают раздаваться голоса, шепчущие моё имя, их ледяные слова проникают в глубины моего сознания.

Золото словно святой грааль в разуме блаженного – плывёт и искажается: начинает двигаться и кричать. Фонари, выросшие прямо из грунта, жилисто двигались и прыгали, они молили о смерти из неведомого рта, звали меня, хотели забрать к себе, отродясь от тех тёплых историй, ласковых хроник, на бесконечно долгие странствующие островки откровения.

Я стоял посреди улицы и смотрел по сторонам. Люди шли мимо, не обращая на меня никакого внимания. Они были заняты своими делами. А я просто стоял и наслаждался этим миром. Но вдруг я услышал какой-то шум. Я обернулся и увидел, что ко мне бежит мужчина. Он был очень взволнован. Когда он подбежал ко мне, то схватил меня за руку и сказал: «Быстрее! Нам нужно спрятаться!».

Я не знал, что делать, но мужчина продолжал тянуть меня за собой. Мы забежали в какой-то дом и спрятались в одной из комнат. Мужчина достал пистолет и сказал: «Они идут!». Я спросил его: «Кто идёт?». Но он лишь покачал головой и ответил: «Не знаю. Но они идут за мной!».

Мы сидели в комнате и ждали. Время тянулось медленно. Наконец мы услышали шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Мужчина крепче сжал пистолет. Дверь открылась, и в комнату вошли двое парней. Увидев нас, они достали оружие. Началась перестрелка. Пули свистели над головой. Я закрыл глаза и в страхе прижался к стене. Когда всё закончилось, я открыл глаза и увидел, что мужчина неподвижно лежит на полу. Он был мёртв.

Янтарная кровь покрыла собою всё: стены, потолок, меня самого до очей. Ужасные тени воспарили из-под неё, они были предельно прозрачны, но заметны, следили за моими движениями, а затем, как я смотрю на них. Мне стало не ясно, кто из нас здесь зритель, а кто надзиратель, люди-тени окружали меня со всех сторон чертога, болотная тина окутала грудь, мне стало тяжело дышать: малейшая крупица воздуха покинула меня и мою покалеченную душу.

Я бегу.

Я бегу…

По этому мёртвому городу, где здания таинственно растут из асфальта. Мои ноги несут меня наугад, не слушаясь разума, который давно сошёл с ума. Красная луна висит над головой, как жуткое глазное яблоко, наблюдая за моим безумием. Вокруг меня шепчут стены замка, их каменные языки шелестят о чём-то страшном, чего я не хочу знать.

Я смеюсь, смеюсь, всё безостановочно смеюсь – это звучит так нереально, так фальшиво, что даже я сам не верю в свою игру. Я вижу вещи, которые не должны существовать – змеи из огня ползают по тротуару, а деревья имеют лица стариков, которые глядят на меня с презрением. Я бегу быстрее, моя грудь колотится как молот, и я чувствую, что вот-вот упаду в эту бездонную пропасть сумасшествия. Но я не могу остановиться. Я должен бежать дальше, потому что, если я остановлюсь, эти твари из тьмы схватят меня и утащат в свой мир. И я знаю, что никогда не смогу выбраться оттуда… Я бегу мимо людей, которые стоят на улице, как манекены, с пустыми глазами и безмолвными ртами. Они не реагируют на мой крик, на мой смех, на мои слёзы. Они просто стоят, ожидая чего-то, что никогда не наступит.

Мои ноги несут меня к реке, которая течёт через город, словно жила из тёмной крови. Я чувствую её зов, её шепот: она хочет утянуть меня в свои воды и утопить в своей крови. Вдруг я слышу шаги позади себя. Они тяжёлые, медленные, как если бы кто-то тащил за собой целый фургон. Я оборачиваюсь, но нет никого. Нет никого, кроме теней, которые растут из асфальта и тянутся ко мне своими длинными руками. Я бегу ещё быстрее, моя голова кружится от страха и сумасшествия. Я чувствую, что вот-вот упаду в эту пропасть и никогда не выберусь. Но я не могу остановиться. Вдруг передо мной возникает огромное здание с окнами, похожими на глаза дьявола. Оно зовёт меня – оно хочет меня сожрать. Я чувствую его дыхание на затылке, его горячий воздух обжигает кожу. Я бегу к нему, в приступе я бегу внутрь его тёмной пасти. И когда я оказываюсь внутри, пасть захлопывается за мной, и я слышу голос, который грозно говорит: «Добро пожаловать домой…».

Сжимая кулаки и напрягая каждую мышцу, я продолжаю мчаться вперёд, сквозь миазмы и гниль, слыша позади себя колокольный звон. (Но откуда ему здесь взяться?..).

Хор начинает отпевать какую-то божественную мелодию, прекраснейший клирос. Я спотыкаюсь об плоть и ныряю в густую массу. Закрыв глаза, я теряю сознание.

Ударяющиеся искры играют при лунном танце; постамент возвышался в семь этажей непроглядного тумана, через белую кашу я видел силуэт чёрного здания. Оглянувшись по сторонам, понял, что нахожусь по средь улицы. Стояла ночь. Запах жжёного масла, как яд, впивался в ноздри. Меня оглушали стоны, было больно, – невыносимо, нестерпимо больно, – они разрывали меня на клочья, звон колоколов только усугублял это положение. Я упал на землю. В глазах кружат белые пятна, что тянутся вихрем серых нитей; в арфе видны окинутые на леса зрачки, они синие, желтые, были даже те, что гноем, чёрной студенистой массой вонзились в них упорно, буквально монументально, а мазута текла как молоко из мясистых розовых жилок. Они красиво моргают, внимая любому рокоту или поступающему шороху извне.

Из ниоткуда возник стол, он был красив и изыскан, на нём твёрдо стоял потир, наполненный изумрудным вином. Переливаясь волнами услады, оно подзывало к себе нежданного гостя, коим я и приходился, ведь раскинув взгляд по обеим сторонам, в бессмысленной кубической пустоте никого кроме меня здесь и не было. В туманных материях висел фриз, он застыл в той пугающей пустоте, будучи божественным, грандиозным своими масштабами.

Я не понимал, где я. Это не простая комната, но и не статичный укладистый фон улицы. Звёздное небо, сплошь укрытое покрывалом серебра, окутанное медианой молочного сиропа, пропало напрочь, сейчас было лишь ничто, появившееся из ниоткуда в никуда.

Женские голоса игриво вопрошали меня: – «Хочешь угоститься? Не стесняйся! Садись! Выпей с нами!». Это был лишь звук, голос в своём прямом понимании – линия вибраций, – не более того. Я так и не решился выпить. Усевшись на холодном камне, начал колотить себя об его гладкие, блестящие края.

Багровая кровь начала стекать в приличную лужицу: она пахла новым рожденьем, в недрах моего подсознания просыпался инстинкт зверя, это пугало и завораживало одновременно.

Минутами позже я очнулся, спокойно отходя от произошедшего. Голоса покинули мой безумный разум, галлюцинации перестали быть миром и сейчас являются лишь его приятным дополнением. Их намерения стали мне чужды. Сияние метеора было кристаллом, лучезарным, робким осколком в больной голове, поглощённой хаосом. На языке явно чувствовался привкус лихорадки, она была сильна, покрыта кратером мысли, становясь живой, шевелясь на нём аккурат за гортанью. Но это лишь приход.

Это лишь приход…

Груз костей, лежащих в скопе храма, цвета гниющего мяса в горке смолистых трупов – картина маслом. Люди, что были некогда живы, теперь спят. Грёзы достигли Олимпа их душ, взобрались и обволокли изящный софит. Блёклые глаза, открытые рты – все они тлеют на ветру времён и сыплются прахом безнадёги в котле страданий и мук.

Трупы, со спорами и язвами, когда на них смотришь, подлинно не понимаешь, они точно перед тобой, или это лишь призраки, или ты поныне мёртв? От них смердит жутко. Беспомощные куски мяса и кожи. Кости торчат в урагане ярости, кровь красным раствором истекает, застывает на полу и чудесным образом превращается в запечённое суфле органического происхождения.

### 3

Я присел, заглянув в пламя, в котором вот уже пять часов горели мои мысли…

Когда я смотрю на это пламя, я вижу не только его яркие цвета и танцующие языки огня. Я вижу истории, которые оно рассказывает. Оно горит вечно, словно стражник, охраняющий тайны мироздания. Пламя может обнимать нас, согревать наши тела и души. Оно может быть исцеляющим, как ласковое прикосновение. Иногда оно жжёт, вызывая боль и страх. Но даже в этой боли есть что-то волшебное – она очищает нас, как пламя, что сжигает сухую траву, дабы взросла новая.

Под толщей земли моё тело ждёт освобождения в железной клетке, держащейся на двух стальных цепях. Моя душа из последних сил пытается вырваться из оков боли и ненависти, преодолев свою зависимость от людей.

Молю, освободи меня… Освободи меня, и я твой навеки. О, дорогая София… Боже, спаси и сохрани меня…

«…Они вправе полагать, что любят тебя – об этом угнетают они мыслью каждого. Но это не так. Они ненавидят тебя. А через это – себя. Нет, ты не должен поддаваться мщению. Я понимаю тебя. И я вместе с тобой. Да, нам не удалось уравнять счёт, но мы, как минимум, ещё не проиграли. Не так ли? Будь холоден и милосерден. Сделай невозможное».

– КТО ЭТО СКАЗАЛ?!

«Вспомни войну. Вспомни те времена. Вспоминая войну, ты поймёшь, что возможно в ней выиграть только верой и мечом. Смерть нельзя победить. Но её можно предать. Выиграть можно. Ты сделаешь это. Мир невозможен без веры. Твоя вера велика. Ты сможешь сделать невозможное над собой. Догадываюсь, что ты не согласен со мной… С самим собой до конца нечестен… На самом деле, мир невозможен без прозрения. Проникнись своим прозрением, попытайся воспринять мир и себя в этом мире одновременно. И ты увидишь, что весь мир, и ты, и твоя будущая смерть – одно целое. Ты – лишь жалкий зверёк в огромном океане бытия. Но не животное».

– КТО ГОВОРИТ СО МНОЙ?! ЧТО ЗА УЖАС В МОЕЙ ГОЛОВЕ?!

«Пустив наконец последнюю очередь из гранатомёта, Хассе осмотрелся по сторонам, среди уничтоженных руин и оврагов. Ощутив в какой-то миг душещипательное спокойствие, поправив патронную ленту, он бросил оружие за плечо, замерев на вершине холма, среди мёртвых товарищей. «Да уж…», – думал он про себя, – «Только всё началось, и вдруг, кончилось…».

Ему стало сложно совладать с эмоциями, резко перехватило дух, и он не мог теперь отдышаться, воздух стал ему противен. Было чувство, словно меж двух лёгких установили минную растяжку, готовую сдетонировать и вот-вот разорвать его в клочья. Он сел рядом с трупом Эдриана, упал ему в грудь, и стал плакать. Но плачь тот казался наигранным, ведь жажда убийств, о которых ты сейчас думаешь, упав на мёртвого друга, Хассе, она не проходит… Она остаётся… Она остаётся. Она остаётся… Она остаётся. Она ждёт своего часа. Ждёт в каждой частице твоего тела, в каждом нерве. Ей нужны только открытые ворота и жертвенные объятия. Она не прощает ненадобности, суровости и торопливости…».

– Мои воспоминания…

Иллюзии, мои мечты в голове, сказки матушки перед сном, воспоминания о дружбе и верных друзьях, все они покрылись прахом. Круг без центра, что вскружил танцем над непокорным небосклоном, Солнце, что зияет заревом радушия, – стало ярче в миллиарды раз. Это восход новой эры, но прежде её закат. Реальности больше нет – есть материя, она строится торусом ввысь, словно ромбом свисающего перекрёстного нимба, приподнимаясь над настоящим миром лестницей забвения…

Беспредельный простор оставляет меня поражённого лежать на смердящей башне. Я смотрю вверх: а небо алое-алое. То и дело мимо проскакивают молнии. Одна промчалась рядом со мной, но не попала. Было тихо, я думал, что прибываю в вакууме.

Небосклон менялся каждую секунду. Новые пейзажи были страшнее предыдущих, но от того их красота лишь возрастала. Выжженные пустоши меняли цвета, сливаясь с общим фоном пустоты, становясь шумом в голове. Теперь огромные каменные башни из песчаника то произрастали ввысь, то ныряли в бурлящие воды зыбучих песков, окрасившихся в гниющую смесь из смерти и отчаяния. Поднявшись на ноги и сделав пару шагов, я понял: это место было кладбищем эпох. И каждая из них продолжала вести войну за свой взгляд на упокоение. Цвета, фон, звуки – они менялись с ходом времён. И это продолжается по сей день. Каждую секунду. Каждый человеческий вдох и выдох. Тогда во мне что-то непоправимо треснуло, будто в один непримечательный серый день я хрустнул шеей сильнее нужного и больше не проснулся, узрев лишь чёрное обрамление вместо привычной картины, построенной из нелепых случайностей и человеческой тупости. Я увидел коридор, что сужается в окончании десятка тысяч таких же коридоров. Появилась резкая сухость во рту, моё тело непроизвольно перевернулось от изнеможения. Моё лицо исказилось. Я сделал жадный глоток воздуха. Кожу ещё пощипывала не вынутая игла, что стала плясать в вене.

Моё тело лежало уже больше десяти минут молча, без движений и эмоций. Я пытался отдышаться, жадно глотая воздух будто в последний раз.

Я хочу кричать, но вместо крика из горла вырывается лишь сдавленный хрип…

> * * *

«Нет никого, куда не погляди,
Я не хочу веселиться один.
В свете бархатной луны
Я соревнуюсь в беге с ветром,
Тени идут следом, и я слышу смех их.
В комнате полной зеркал
– Нет никого, где бы я не искал.
Куда ни глянь – вижу только себя.
Нет ни окон, ни дверей.
…Паттерн неких измерений, в голове вата,
Я хочу обратно, но чувствую,
Что меня не обрадует правда.
Кратеры ночи в глазницах у каждого,
Увядаю всё дальше, вижу – ничего важного.

Вижу себя, – вижу тебя, – где же друзья?
Пальцами рву веки, пытаюсь вспомнить – кто я.
Птица над небом паря замерла,
Собрался с духом – разбил зеркала»

> * * *

Я перешёл все границы. Я переступил через всё неконтролируемое и безумное… порочное и злое, что есть во мне, через всё, что я совершил… и через полное безразличие к этому. Теперь меня постоянно терзает острая боль. И я не надеюсь, что другим будет хорошо. Я даже хочу, чтобы им было так же больно, как мне. Всем и каждому. Но даже если так случится – очищение не наступит. Я по-прежнему остаюсь безнаказанным. И я не могу познать себя глубже. Мой рассказ никого ничему не научит. Эта исповедь не имела никакого смысла…

### 4

Я осторожно трогаю свою грудь, которая все ещё бьётся в агонии, и ожидаю, что грудь вот-вот взорвётся, и я буду брызгать кровью из посиневших повязок. Но ничего подобного не происходит. Чёрное покрывало медленно опускается с меня. Каждый шаг даётся с трудом, мои ноги со стукающимися друг о друга бёдрами проваливаются в рыхлую грязь. Я изо всех сил дёргаю ногами, и бестелесный образ, нависающий надо мной, растворяется. Вместо него я вижу несколько расслабленных теней, – моих друзей, – тянущихся ко мне, как будто меня пытаются утопить в грязи.

Я медленно приближаюсь и падаю прямо в чьи-то объятья, падаю, и щека соприкасается с чьим-то плоским животом, кожа которого быстро вздрагивает от нарастающего болезненного нервного тика. Мы не смотрим друг на друга. Мы просто живём. Я прижимаюсь к этому телу, пытаясь забыть обо всём остальном, не пытаясь вспомнить прошлое. Больше мне ничего не важно, остаётся только возбуждение от тела, которое я сейчас обнимаю, что помогает мне забыться в этой невероятной чёрно-белой трясине, где я могу раствориться в небытии…

Ладонь была сейчас последним местом, где ужасная боль чувствовалась менее остро. В глазах всё ещё темно. Наркотический туман и головокружения постепенно отпускают меня. Комната, фотоном стала кухней. В этом многообразии квадратных частиц я заметил, как стены будто бы дышали – выгибаясь то во внутрь, то наружу; струны текстиля были подвластны мелодии, точному ритму, что так сладко засыпал поверхность пластмассовым гонором. Люстра на потолке внезапно расплавилась и рухнула, проплавив под собой крытый пол. Воздух взмыл потоком пёстрых линий и ударился об меня, из-за чего я получил сильный удар в солнечное сплетение. В миг поломалась моя грудная клетка – я услышал, как хрустят кости, – скрежетом втёсываются в чёрствое естество. Смотрел на то, как рвётся упругая плоть, тянется жжёной резиной мертвенная кожа, как в моей груди вырастает огромная неузнаваемая дыра – Вселенная, состоящая из геометрических фигур и скоб, льющихся в гармонии красками, от мал до велика.

Я зажмурился и полоснул ножом по руке – всё резко прекратилось. Из запястья бризом очарования хлещет фонтан стихий. Под отзвуки выстрелов струя бежит, падает, снова набирает обороты, не желая ныне утихать.

В гостиной раздался грохот: в дверь начали стучать, звон уничтожал скромную идиллию рая, что так долго строился на костях падших воинов. Меня терзала паранойя о том, кто кроется под покровом дверного проёма, кто стоит за металлом ледяного сознания и желает погасить светоч равновесия.

Я подошёл к двери впритык и уставился в дверной глазок. Метелица вилась лоскутом, практически ничего не было видно. Лишь силуэт, едва отличимый от всей картины, усыпанный снегом с ног до головы, казался более-менее видимым. Ничего помимо пелены странствующей тени я в нём не разглядел. Всмотревшись ещё повнимательнее, я осознал, что это была знакомая мне не по годам фигура, будто бы я сейчас нашёл свой покой в её глубинах, нашёл родного друга.

Тяжёлая дверь медленно открылась. Ледяной обжигающий ветер грянул внутрь тёплого, уютного пространства.

Он стоял, мёртвой хваткой вцепившись за порог своими отмороженными ногами. В глазах – песочная пыль, белая краска, и сквозь её эскиз виднеется ухоженная бородка, втянутые скулы и розовые щёки. Я молча отошёл вглубь гостиной и пустил гостя. Он незамедлительно сделал пару шагов мне навстречу, дверь за ним закрылась отчётливым хлопком прохладной стужи.

Сквозь призму сомнения я наблюдал за ним, в свою очередь он продолжал молчать и трястись, точно беспомощное дитя; толщи снега спадали с его мантии на кафель, и сразу же плавились под температурой.

Проводник чёрной мессы, – что пришёл за мной, – стоит и смотрит мне в душу, улыбка на его лице только нарастает, солнце оранжевого окраса возрастает в ширине, а давление массы берёт новый завет.

Морозильник гудел, исполняя свой долг, камин хрустел, переваривая палено. Стояло спокойствие. Кто бы мог подумать: несколько минут назад я хотел сделать вещи, что могли бы изменить мою жизнь, навсегда убить меня, – ни телом, – а душой. Забыть истинного себя, покинуть грань разумного и протянуть руку чёрной бездне мрака…

Мой друг подошёл поближе и обнял меня. Я почувствовал его тепло в груди, точно зная – это близкий мне человек, с которым я пошёл бы и в огонь, и в воду, заслонил бы своей спиной от врага. Но почему я не могу его вспомнить, словно захоронил все мысли о его существовании?

Тень протянула мне свою крепкую ладонь, она была насыщенна памятью о минувших днях.

Дрожь пробрала меня с головы до пят. Спустя долгие годы бессознательного прибывания в чистилище я ощутил нечто большее, чем просто равнодушие, я вспомнил, что такое не быть одиноким и несчастным. Мы молчали – мир молчал, всё кануло в прозрачную оболочку психической атаки, прошедшей мимо нас крылатым ангелом спасенья.

Его широкий плащ, что развивался на ветру; его чёрные брюки со стрелками и старые поношенные туфли, они – это ознаменование прошлого и настоящего для меня, ведь даже сейчас он в них стоит передо мной и плачет, а за ним и я вдаюсь в краски слёз, аккурат дрейфующих по белёсому полотну. Меня одолевает дикая печаль и понимание того, что мы могли бы свернуть вдвоём самые высокие горы, преодолеть любые тяжбы, но заместо этого я предпочёл саморазрушение. Вдыхая пар, становился невесом, парил орлом, и был таков. Спустя лета свободы ощутил тяжесть в душе, низменную переменную, она сломалась, за ней и я пошёл ко дну бетонной глыбой. Не было мне покоя ни в здравом уме, ни в сновидениях. Я витал меж миров, став скитальцем, третьим зрителем в пустынном зале.

На его лице постаментом очутилась лучшая улыбка, искренняя и добрая. Это было счастье, приступ эйфории, охватившей его глубинные частички души, собранные в мозаику, единое целое.

Он похлопал по моей гладкой спине, после ласково сказал:

– Всё уже прошло, мой милый друг, больше тебе не о чем беспокоиться, поверь мне. – спокойным голосом сказал он – Если что, зови меня Эдриан. Ты небось и забыл уже, за столько-то лет, как меня звать.

Вплотную уткнувшись в его мягкое плечо, обнимая, я рассуждал: его имя мне явно знакомо, звучное и яркое, такое не забывается. Будто бы просветление настигло меня, все имена вовсе перестали существовать в моей голове, осколки памяти возвращались, но постепенно.

– Чего смотришь в потолок, мух считаешь? В это время года их нет, зря только время теряешь. Мушки спят, спячка у них. – Эдриан улыбнулся моей задумчивости. – Лучше пойди-ка ты на кухню и заготовь нам на пару самый лучший пряный какао, вот прям как ты умеешь, и вот тогда-то всё будет просто супер!

Я пристально смотрел на Эдриана, блики от люстры просвечивались сквозь прозрачные нити глазных яблок цветущим изумрудом. Нос был картошкой, весь покрасневший и очарованный зимней порой, старенькое промокшее пальтишко – всё это мне было по родному знакомо. Его алебастровое лицо, что так потешно измывалось надо мной, называясь моим другом, а может, им и являясь, пыталось казаться весьма милостивым, доброй душкой в своём уходящем рассвете. Это непривычно и спонтанно для меня. В миг, изменилось отношение ко времени, к часам расчёта, гордо стоящих высоко-высоко над нами, в ни всякой досягаемости.


На плите закипал пёстрый чайник – красный в белый горошек; ледяные катышки града бились об черепичную крышу, доверху усыпанную скрижалью нежного бархата – последний охранный оберег. Больше, чем за многие мили отсюда был лишь он и его постоянная стихия, враждующая из года в год со вьюгой, несущей горестный мрак.

Новоиспечённый друг восседал на шёлковом диване, развернувшемся на всю дубовую гладь паркета, представая во всё своём великолепии и малости изыска. Зелёный – цвет жизни, счастья и весны. Прекрасной поры в году, что россыпью ярких кистей окрашивает наши усталые глаза. Мир становится невообразимой утопией, что так близко расположилась от нас в паре метров. Цветущие ароматные деревья, душистая праздная травка и роса по утрам. Всё это – часть сумасшедшего замысла, будущей картины, но прежде белое полотно художника, вольное искажать в себе всякий замысел и непокорённую идею юного мечтателя.

Припоминаю, взял я этот диван по некой легенде, что окутала меня в тот ненастный день. А именно, легенды Древней Греции пробудили во мне того эстета, кой живёт и по сей день в моём сердечке. Гласят они, что священная чаша была выполнена в зелёном цвете и символизировала постоянную, радостную жизнь. Так и был выбран этот окрас. Во всём есть скромная история, свой ансамбль эмоций. Хоть по мне и не скажешь, но, я стараюсь быть позитивным, пытаюсь отыскать крупицу счастья для себя.

Эдриан молча слушал меня, оказывается, всё это я говорил вслух, чему сам удивился, а он лишь торжественно поаплодировал мне в ответ и посмеялся.

– Браво! Неплохая дикция, хороший подбор слов, Хассе, ты, как всегда, на высоте. Я даже иногда тебе завидую, весьма, даже, яростно, – рассудил он, – может ты уже поднесёшь нам наши напитки, и мы поговорим? Мне вот, например, о многом хочется с тобой перетереть.

– Стой! Не гони коней! Какой такой этот ваш Хассе? – ворчливо вопросил я, – Старина Эдриан, разве я похож на него, на того, про кого ты тут так распинался и восхвалял его всеми почестями?

Сам он не менее удивлённо уставился на Хассе, будто и не понимая, – это сейчас он так шутит, или нет, может и впрямь имя забыл своё поди, хотя, как его можно забыть-то, вот удивительный человек!

– Да ты это, ты, родненький! Тебя не спутаешь с кем попало, только ты, дорогой мой, мог забыть своё имя, между прочим, данное тебе с рождения! – поспешно вставил Эдриан с насмешкой.

– А кто его знает, – бросил Хассе, – может ты и правду говоришь. Чудак я ещё тот, не спорю, нельзя отнять, – он засмеялся на всю комнату, чуть было стаканы с рук не посыпались от хохота.

– Садись ты уже, ну же! – настойчиво прикрикнул Эдриан. – За окном холодрыга под минус двадцать, а здесь у тебя тепло и сухо, и, в целом, даже немного уютно! Пахнет дровишками, что тлеют в жерле камина. Вон, смотри – указал Эдриан рукой в правый угол комнаты, – картина висит, почти красивая, держась при этом, кстати, на одном-единственном волоске и мне кажется, что она скоро грохнется пластом на пол, просто как самый упоротый в мире алкаш!

– Нормально висит! Чем тебе не нравится? Нашёлся мне умник!

– Смирись с этим, братец, руки у тебя растут не из того места, откуда следовало бы им расти – ухмыльнулся он.

– Поди прочь! Много ли ты знаешь обо мне? Может я и не знаю толк в таких деликатных вещах, пусть, и чёрт бы с ним, но какао-то я делаю лучше всех, только и успеваю подливать тебе!

– На больном подловил! Хассе, ну ты и скот, конечно, – ехидно произнёс Эдриан, – это ладно, а давай-ка я расскажу тебе одну историю, – потёр он руки, – а интересная она какая!

Закинув ноги на деревянный кофейный столик, он продолжил.

– Вот это я понимаю, прям другое дело, теперь можно выпить и поговорить по душам, располагайся в общем, как у себя дома, салага! Только знай, всё в рамках приличия, – он ловко подмигнул, – у меня тут, понимаешь, дом.

Ноги впились сталью в деревянный настил, покрытый сверху шерстяным ковром. Я поставил два прозрачных стакана с какао на столик, а после и сам уселся рядом с Эдрианом, сделал улыбку и сказал:

– Вполне, я бы послушал тебя, и да, ты прав, скорее всего я не знаю этой истории или, как бишь этого, рассказа твоего, очень интересного.

– Так и порешили! Подкладывай себе подушку под затылок, попивай чудесный напиток и слушай меня предельно внимательно!

– С превеликим удовольствием это сделаю, я сегодня такого повидал знаешь ли, что точно заснуть сегодня не смогу, только закрываю глаза и всё плывёт, переливается и цветёт, а потом… они снова тянут свои мёртвые руки, снова хотят вкусить моего страха… и я умираю…

Эдриан молча слушал, откинулся на диване и скромными глотками попивал тёплый шоколад. Опустошив кружку, он замер.

– Они? Тянутся? Умер?.. – удивлённо спросил Эдриан. – Ты и вправду ничего не знаешь?.. – он оглядел меня, но явно понял, что я более ничего знать не могу. – Боже… Я думал ты уже давно всё понял, но видимо, я ошибся.

– Ты это о чём? – вопросил Хассе, – Чего ещё я не знаю?

Его лицо превратилось в обвисшую кожу страдальца, он хотел что-то сказать, но долго не осмеливался.

– Всему своё время, не беги впереди паровоза, всё что нужно, я тебе уже сказал, и даже больше, – улыбка на его лице стала прежним гостем, он широко её натянул, ухмыльнулся, – Хассе, чего это ты так напрягся? – поинтересовался Эдриан, ощупывая бархат дивана мягкой ладонью. – Отдохни, тебе это сейчас необходимо, а я, так уж и быть, начну уже рассказ.

Закрыв глаза Хассе устроился поудобнее, кивнул головой в знак готовности слушать.

Эдриан сложил руки вместе, хорошо ими похрустел и начал рассказывать.

– Всё это было далеко в детстве, в те незапамятные времена, когда не было ни проблем, ни забот. История началась с нашего разговора в школе Сан-Марино, где мы проучились добрые девять лет. Мы стояли у цветочных клумб, чуть дальше спортивного кампуса. К нашей компании присоединился остряк Гарри, и вместе с ним мы стали говорить о возможной бомбёжке Лос-Анджелеса, что яростно обсуждали довольно продолжительное время, разведя демагогию.

Через несколько минут, после окончания нашего разговора, мы услышали громкую сирену, и под вой рупора побежали в главный двор школы, чтобы построиться с остальными ребятами.

Находясь в том кромешном аду и своре разъярённых людей, я говорю вам о том, что у меня начинается паническая атака, которая с каждой секундой только усиливается: тело перестаёт быть мне подвластно, меня охватывает страх, я начинаю задыхаться, но вы с Гарри меня вовремя успокаиваете.

На горизонте яркой кометой летит, замерев в воздухе, одинокий бомбардировщик. У меня снова паника, я весь трясусь. Мы все крепко обнимаемся и видим, как из стальной птицы грузно падает свинцовый заряд, бомба, способная уничтожить всё в одночасье, не оставив и шанса на спасение. Чудесный в небо вырос гриб, землю усеяло птицами вмиг; пустота, яркий свет кричит жёлтой глазурью, заливая собою всё пространство. Я вижу только начало взрыва. Меня с тобой сносит ударной волной куда-то в мёртвую толщу воздуха, что обволокло небо густым киселём смерти. От остроты тяжёлого потока мне оторвало руку, а тебе правую ногу; кровь, словно в вакууме, тоже замерла, закружила каплями и упала алым дождём на землю. Летели мы высоко, надо признать.

Передо мной появляется алюминиевая сетка, не толще чем человеческого волоса. Она действительно, – воистину – великанских размеров: от края до края не видно ей конца и начала. Я в неё врезаюсь. Удар слабый, практически неощутимый. Боль от потери конечностей нескончаемо огромна. В приступах я хватаюсь за неё, дабы не упасть вниз, где нет ни пола, ни земли, она возвышается ввысь, ещё до сих пор очень высоко. Просто не могу поверить – мне подчистую оторвало руку; кровоточащее оборванное мясо, плоть да кости, торчащие из неё. Нервы ещё шевелятся, не могут признать её потерю.

Обернувшись назад, я вижу гриб от взрыва, он завораживает, ты трепещешь от него, затаив дыхание. Наш класс до сих пор стоит во дворе школы, снесло лишь только нас обоих. Посмотрев вниз, в пучину бездонной пропасти, я едва не сорвался. Там, ниже, увидел чьи-то ошмётки, лужицу мяса и запечённой крови, в ужасе осознал, что это ты. Поняв, что мне нет смысла дальше жить, я с полминуты повисел на сетке, и отпустил её. Падая, видел всех свои ныне мёртвых близких. Они мимолётом проносились в моей голове, а после в глазах. В воздухе взмыла дивная птица, её крылья переливались золотом, а перья – пурпуром. Она превратилась в старую женщину, сказавшую мне тихо – «Не время умирать». На мгновение, я увидел тебя с собой в обнимку, и заплакал.

Стало светло. Белый статичный фон, – снова безграничная пустота, – она была мягкой девушкой с привкусом лаванды во рту, как удав, обвившая меня облачком утех. Я ударился об земную гладь, превратившись в ещё один человеческий ошмёток мяса и плоти рядом с твоим. Я видел то, что от меня осталось со стороны, с боку, наших одноклассников, дрожащих от страха ужасной скорой смерти во дворе школы и в панике бегущих к бункеру, последнему оплоту, искорке жизни.

В этой вакханалии были и вполне спокойные люди – индейцы, одной из которых была та самая старуха. Они водили хороводы и пели песни о мёртвых на своём языке, чтоб те покоились с миром, а не упокоенные нашли воскрешения или же перерождения вокруг пылающего костра, отбрасывающего тлевшую пыльцу брёвен в неизвестную даль.

В вигваме я очнулся в жаре, адский огонь прошёлся по мне. Костёр с дровишками, чугунный котелок с кипящей жидкостью, а за ним сидела та старуха, которая пояснила мне, что это она меня воскресила древним ритуалом очищения. Мы с ней по душам поговорили, после она меня проводила и пожелала удачи в пути. Было холодно. На удивление, я очутился в ином мире, покрытом морозом и снежными вереницами бурь. В голове раздался крик, после которого я потерял сознание.

Очнулся я гораздо позже, в мелком снегу. Морозило слабо, при том, что я был в тонком свитере. В кармане штанин находился полностью заряженный сотовый и мой любимый платок. Пройдя чуть дальше мне встретилась девушка невиданной красоты. Тёмные волосы, гладкая кожа, синие глаза, очаровавшие меня и миловидные черты лица, как у модели шестидесятых годов. Она бросилась мне навстречу и обняла что есть силы, по реакции, неожиданной для себя, я её тоже крепко обнял. Не хотел отпускать.

Как она мне рассказала – она моя сестра, и она дико волновалась за меня, думала, я уже мёртв. И была не далека от истины. Тут у меня появилось чувство, будто я знаю эту девчонку всю свою жизнь. Помню, как мы играли вместе, также обнимались, всегда дружили и никогда не ссорились. Она ночами напролёт помогала мне со школьными заданиями под чарующий свет бирюзовой лампы.

Пейзаж сейчас таков: покрытые снегом дома, и все они тонули под его толщей, растворялись на общем контрасте белизны. Ели – по большей части не зелёные, нет, какой там, от них остались клочки да облезшие веточки. Имени своей сестры-попутчицы я не знаю, помню лишь то, что её чудесное имя начиналось на букву К.

Перебирая ноги по морю, окутанному белой ватой, сестра объясняла мне, что же случилось с миром за время моего, возможно, долгого отсутствия.

Оказалось, Америка долгие недели бомбардировала Россию по каким-то энергетическим распрям, – мутное там было дело, но факт остаётся фактом – России больше не существует. Как нет отныне и Соединенных Штатов Америки. Да и большей части всего мира. Прошёл всего месяц с начала апокалипсиса: наступила ядерная зима, снеся оставшуюся треть населения земного шара, оставив только малую надежду на дальнейшее сосуществование людей.

Мы продвигаемся сквозь по покрытым ядерным снегом домам. Она учит меня, как и где нужно ступать ногами, чтобы не провалиться в недра ледяных пучин и не стать ужином для оголодавших моржей. Она говорит, что это не шутка, и я начинаю в это охотно верить. Вскоре мы доходим до нашего общего дома, в самом центре которого лежит неразорвавшийся заряд, боеголовка, упокоенная тут с самого начала так называемой Честной войны. Мы зашли в мою комнату, и всё как сто лет к ряду: тихо, сыро, только не хватает мамы, усердно зовущей меня спуститься на первый этаж перекусить. Я дома.

Становится холоднее, я лезу под одеяло, следом и моя попутчица. Греясь под ним, мы переживаем резкий заморозок, охвативший всё, засыпав вьюгой мелких белоснежных частиц практически всю округу.

Я замечаю, что моя комната сильно преобразилась. Вместо одиноко стоящего пыльного телевизора, теперь стоит книжный шкаф на всю стену. Чуть отогревшись, я встаю его осмотреть – он правда огромен, на его полках много различной литературы, а в длину он заслоняет собою почти всю стену. Всмотревшись в парочку книг, я оборачиваюсь и спрашиваю сестру:

– Как я понимаю, мы держим куда-то курс и уже никогда не вернёмся домой, верно?

Моя загадочная спутница ласково отвечает мне в ответ:

– Похоже так оно и есть. Может, когда-то и вернёмся, но не в ближайшие годы, это точно, если мы их вообще сможем пережить… – она говорит это весьма расстроенным тоном.

Почувствовав горечь от вынужденности покинуть свой дом, мне вспомнился случай, произошедший незадолго до апокалипсиса.

Я с тобой как обычно общаюсь по сотовому. Через час сбрасываю звонок и иду в гостиную. Телевизор включён, по нему идут новости и шумом расходятся по четырём стенам. Подойдя к холодильнику, наслаждаюсь его едва уловимым холодком, после беру из него парочку ингредиентов и сажусь готовить сэндвич. Нож скользит как по маслу, рассекая овощи и волокна мяса в мгновение ока. В один момент я засмотрелся в одну точку, и взмахом лезвия отсек себе палец. Кровь заструилась, но не так сильно, и всё же это повергло меня в состояние шока. Почему-то на этом данное воспоминание заканчивается, и я возвращаюсь в ещё более чудовищную реальность моего дурного воображения.

Там же, в той комнате, я собрал где-то пять книг на свой личный вкус. Самых сокровенных и мною обожаемых. Ещё рюкзак провианта с едой, а также сестра взяла с собой своих вещей, так, по мелочёвке. На дорожку мы решили с ней ещё немного полежать под тёплым пледом. На тот момент мы с ней уже были в верхней одежде, я – в пальто, она – в своей любимой дублёнке, так как становилось намного холоднее, уже было под минус тридцать-сорок и начались мелкие снежные бури.

Схватившись друг за друга, мы грелись, чтобы хоть часок-другой в пути чувствовать тепло. Мы обнялись и заплакали от того, что произошло с миром и нами. Тем, кем мы стали за всё то время, проведённое в ужасе и хаосе. Будто тысячи лет в миг превратились в ничто. Стало холодно, но в первую очередь – на душе.

Вставая через минут двадцать, я услышал гудок сотового. Приложив к уху, я отчётливо уловил твой голос, столь забытый и грубый, но так ласкающий слух. Ты говорил мне, что ты выжил, чудом уцелел и теперь ждёшь меня у той самой школы, чтобы вместе со мной проследовать в бункер и больше не видеть этот крах всего мира, его позор, который не смыть даже нескончаемыми слезами всех тех погибших людей. Я ответил, что не смогу пойти с тобой, как бы этого не хотел, что мне нужно идти своей дорогой, чтобы найти то, ради чего я здесь. Ты согласился, было грустно, но другого выбора не было, рано или поздно мы бы разошлись, и этот час настал. Ты будешь всегда у меня в сердце, милый друг. Мы попрощались. На этом моменте я уже вижу нас от третьего лица, вижу, как вид плавно отдаляется на меня с сестрой, людей, которые уходят вглубь снежного бурана искать потерянный гранит, способный спасти их души.

История продолжается через несколько лет. Мы почти добрались до места. Так как атмосфера планеты рушится, я с сестрой на пару в каких-то защитных химических костюмах. Перебираемся под радиоактивным солнцем, которое хоть и освещает нам путь, но не более того. А двигаемся мы к комплексу зданий похожих на полу-разбомбленные лаборатории и инженерные центры.

Проникаем мы туда через лаз, находящийся у основания фундамента. Небольшая скважина, оставленная баллистическим снарядом. Спускаемся вниз и через большую жёлтую трубу залезаем в комплекс. Там, с сестрой, выстраиваем план захвата чертежей и некоей «Тёти», которая, как оказывается, заправляет здесь всем праздником.

Мерным шагом идём дальше по коридору, ноги плетутся, запутываясь в клубочек из нитей, шёпотом обмениваемся ситуацией с сестрой. Шум компрессора усиливается, туманная дымка под головами киселём сгущается, спадает на пол, свистящая вентиляция давит на мозг. Потом лишь вспышка, хлопок, скрежет раздирающего слух металла, меня расщепляет на атомы какой-то робот, похожий на смесь реальных военных разработок с некоей турбофутуристикой. Я возрождаюсь за несколько минут до этого события, словно очутился во временной петле. Меня не покидает ощущение дежавю. Будто всё здесь уже случалось ранее, но так давно, иначе, совсем по-другому.

Проделываю это ещё несколько раз, при этом снова и снова умирая. На третий раз я замечаю каких-то громил, внешне похожих на мутантов. Снова погибаю, но на сей раз не от луча смерти, а от кувалды этих жутких выродков. Было адски больно, так как они убили меня со второго маха, оставив мой полуживой труп лежать в сознании и чувствовать всю ту боль, что так поражена страданием.

Ожив чудом на седьмой раз, нас не убивают, а хватают. К нам подходит та самая «Тётя», и говорит им швырнуть нас на холод, что собственно её слуги и исполняют. У ворот она кричит нам, что у нас есть не больше десяти секунд форы, а дальше выходят её «ребята».

Мы начинаем убегать с сестрой изо всех сил. Она бежит быстрее меня, гораздо быстрее. Я останавливаюсь и как вкопанный замираю монолитом, думаю: хоть задержу их ненадолго. И тут выходят четыре верзилы с гранатомётами. Вылазят они шустро, басисто кричат и палят по небу. Я пытаюсь отстреливаться из лазерной пушки, что, оказывается, гордо висела у меня до сей поры за спиной в резерве, но им хоть бы хны. Они стреляют только по моей сестре, не обращая никакого внимания на меня. Ни разу по ней не попадают. Всё затихает, один из них оборачивается в мою сторону, достаёт свою фирменную жёлтую свинцовую кувалду и начинает за мной бежать, при том ещё не человечески орать мне вслед. Я даю драпу от него так, что уже не чувствую ног, пытаясь попутно сыскать себе менее болезненную смерть.

Почувствовав, что уже прилично оторвался, глотаю воздух, оглядываясь с опаской по сторонам. Никого. Тишина. Потом слышу ужасный голос моего преследователя, выскочившего из-за густоты тумана:

– Не убежишь козявка! Это будет твоя окончательная смерть!

После этого лишь темнота и стоящий шум, утихающий по мере моего успокоения. Дальше я проснулся в своей постели и не мог до конца поверить в случившееся. Всё было так взаправду, что у меня чуть сердце не остановилось от страха! Бывают же сны, а, Хассе?

В синем лице Хассе было нечто подобное опаске, некой тревожности и испуга. Спустя минуту всё исчезло. Хассе отходил от всего того, что ему поведал старина Эдриан.

– Вот это история… – хлопал он – Это целое произведение душевнобольного, не меньше! Как тебе такое могло присниться-то? Мне бы такое лучше никогда не снилось.

– Ладно, ты меня выслушал, прости меня пожалуйста, если сможешь когда-нибудь. Пора бы это заканчивать, хватит тебя мучить, нужно окончить этот спектакль…

Хассе нервно теребил свой чёрный локон, он не понимал о чём речь, но так хотел оттянуть неизбежное. Волей судьбы этому не суждено было сбыться.

– Ты говорил Эдриан, что я чего-то не знаю? Может пора бы рассказать мне всё, не думаешь? И с чего бы тебе извиняться передо мной? Старина… Старина…

Тот встал с дивана, порядком уже впечатавшем его силуэт. Поправил шляпу, стряхнул с пальтишка невидимую пыль.

– Дай свою руку, – попросил Эдриан, протянув свою, – молодец, пойдём уже. Долго мы тут просидели без дела, пора бы и делом заняться.

Я послушался его, прошёл по лестнице на второй этаж до своей комнаты, дверь от которой была раскрыта настежь сквозняком.

Ноги несли меня подсознательно, Икаром летя по воздуху и глади паркета. Я этого не хотел, но более не я решаю куда идти.

Лунный белый свет заливал просторную комнату. Дверца скрипела, украдкой мешая вникнуть в самое нутро. Я шагал ей в такт. На лице был камень, груз, размером с тонну. В углу стояла небрежно застеленная кровать. На ней лежу я, разложив руки по обе стороны, как на распятии. Звуков нет, мелодии тоже, тишина, стоящая здесь с самого завета до его умопомрачительного окончания. Эдриан тоже больше не говорит, он только смотрит. Моё тело мёртвым пластом расстелилось под заревом серебристого полнолуния. Изо рта ещё идёт белая пена, шарики лопаются, лопаются… почти каждую секунду на их месте появляются новые, их даже больше, чем прежде. Глаза мои открыты, я смотрю в потолок. За окном звёзды блистают бронзой и латунью: ярко, красиво, безмятежно, будто бы вечно. Жаль, так жаль, что отныне этого я более не увижу никогда при жизни…

– Нет смысла больше волноваться, Хассе, – успокаивающим тоном говорил Эдриан, облокотившийся об арку двери, – ты уснул, друг мой, теперь всё будет так, как ты желал, как велел себе годами, твои мольбы услышал я. Вместе со мной, только успокоение, наконец настал тот день. Надеюсь, так хочу верить, что мы скоро встретимся, а пока, полежи ещё чуток-другой, тебе потребуется время, чтобы это осознать.

> «…Это тебя уничтожит, тоже слеп, очнёшься позже, делай то, что делать должен…»

## Изуверский цикл


Мы плоть от плоти своих родителей. Что есть моё Я, как не конструкт случайных черт моих предков. За нашим естеством стоят не одни лишь мать и отец, а тысячи и тысячи ушедших в мир поколений, и из каждого может выглянуть в нас уже давно забытый призрак. Никто не в праве заверять, что его знание истинно, поступки праведны, а мнение о людях честно и беспристрастно – ведь он видит лишь отражение из глаз мертвецов.

Господин Никто

### 1

Он сидел на кровати и смотрел в пустоту. Он взял нож, выхватил лезвие и повернул руку, прижимая остриё поглубже в кожу. Он почувствовал лёгкую боль, кровь струилась по его руке. Его желание всё нарастало, и он резал себя всё сильней и сильней: начиная со своих рук, окончив своим горлом. Он падал на пол, слабо дыша. Его последние мысли на этой земле кружились о том, что он был не счастлив и что никогда не вернётся туда, где он был счастлив. Но когда циркуляция крови в его организме закончилась, он обнаружил, что где-то внутри него находится небольшая искренняя частица, которая всё ещё желает жить и быть счастливой. Но когда он это осознал, то было уже поздно. Теперь он уже не нуждался в том, чтобы кого-то винить за свои невзгоды, он был готов выпустить на волю все свои муки. С каждым разрезом он чувствовал, что всё более и более гиб. Наконец, когда его руки были уже иссечены, а горло почти перерезано, он рухнул на пол и закрыл глаза. Голос шептал: «у меня нет рта, чтобы кричать. У меня нет рук, чтобы вскарабкаться. У меня нет ног, чтобы ползти. Я ничтожен. Я противен. Я слаб».

Тишина окутала его, желая дать ему вечный покой.

### 2

Он вновь вошёл в комнату, хлопнув дверью до дрожи в стенах, отгородившись от сокрушительных звуков, нависших где-то на фоне, (но главное – ещё не в голове), грузно уселся на потрёпанную кровать, сопроводив всё тяжёлым вздохом, отчего поднялся до рвоты знакомый запах – запах печали: пыльный, душный и прокуренный. Он не был живым, скорее уж давно пришедшим из другого измеренья, отрешённый, но столь же пронзительный, как и в прошлые годы.

С ним наедине остался Ванхоль Цаурдер – юноша восемнадцати лет, с трудом ютящийся в непригодном панцире: за годы жизни с беспощадно облезшей, сильно исхудавшей, белёсого цвета физиономией; и опять, опять ему приходиться слышать и видеть этот оркестр под названием «из пустого места», плавно (или не столь плавно) перетекающий в русло под названием «кровавая бойня» с отчимом за то самое «ничто», что ему, впрочем, сначала только привидится, а уж потом, секундами или минутами далее, – пока Ванхоль осторожной поступью своих ног-веточек будет прокладывать путь до комнаты, чтобы тихо скрыться на ближайшую ночь от этого кошмара наяву, – вдруг не материализуется перед ним воочию, дабы наверняка закрепить право на предстоящий поединок.

Сколько раз он сражался за это «ничто»? Наверное, не счесть. Почему же он приходит сюда каждый раз, зная, что его ждут обезображенная мать и сошедший с ума, лицезрящий новый героиновый приход отчим, который день за днём будет его избивать. Иногда – удачно; порою – безуспешно. Но ведь то его обитель, его действительность, пусть искажённая, пусть давно обесчещенная, ушедшая от устоявшихся норм, но РЕАЛЬНОСТЬ, в каковую его впечатало, чуть ли не насмерть, словно ничтожный винтик в огромный механизм.

Он не остановится. Я это знаю.

Все обитатели в этом доме, начиная с того грязного ковра в прихожей, что давно перестали стирать – ныне там любят ютится тараканы разных раскрасок, и заканчивая его членами и самим Ванхолем Цаурдером, безостановочно продолжают в гордой агонизирующей стойке свой ход в небытие. В яме упадочного забытья нет места для любви и сострадания, нет ничего похожего на то, что может связывать людей путами родства и сопереживания к ближнему. Семья – не то слово, какое принято говорить, входя внутрь опустевших застенок, вместе именуемых «родительским кровом». Пожалуй, кроме звона давно засорившейся пылью с примесью дыма от курения вентиляции, по-настоящему живых звуков или чего-то схожего с ними – в нём попросту нет.

Но как бы то ни было – таков его дом, такова его жизнь, от которой не убежать…

А хотел ли он убежать? – изнутри разнёсся эхом голос. Голос отчаяния с привкусом тлеющей надежды на то, что всё восстановится само.

Хотел, конечно. Правда, всегда как-то не хватало решимости довести всё до конца, до той точки невозврата, откуда мысли о совершённом перестанут доставать до сердца, вызывая ещё большие колебания в груди. От них сердце неминуемо станет биться чаще, и так же будет с мыслями о совершённом. Их число возрастёт, и он перестанет видеть картину целиком, с тем потеряв цель своего победоносного побега.

Уйди я, что будет с мамой? Что будет с домом, когда меня в нём не станет? Когда наступит тот день, когда Грегор, муж моей матери, нечаянно или будучи в приступе не спутает её с видением, и будет бить до тех пор, пока она не потеряет столько крови, чтобы оказаться на грани смерти?

Слишком много вопросов посещали и посещают поныне Ванхоля, только нет в том ни толка, ни надобности. Всё это лишь ускоряет его разложение как личности, так и тела; в том сгустке извилин осталось всего несколько заготовленных паттернов, например: необходимость бить и отбиваться от людей, чтобы выжить; пахать как проклятый, чтобы не подохнуть с голоду и не оставить голодной свою пропащую мать, так как они, на пару с Грегором, естественно, нигде не работают, отдавшись встречным наитиям в виде долговых ям: то крупных, то малых, что в спешке Ванхолю придётся закрывать; и, наконец, добивающий своим триумфом вопрос:

– Господи, как мне не сойти с ума, будучи окружённым всем этим?

Между тем, где-то рядом уже послышались всхлип и шорох, которые Ванхоль решительно проигнорировал. Подступившись к окну, он дёрнул за металлические створки: со стороны улицы повеяло свежим ночным воздухом. Он сделал пару приободряющих вдохов и, замер в одном положении, облокотившись на подоконник, обдумывая пришедшие с тем вдохом мысли.

Их было много. Весьма туманно, (иногда косвенно, не на прямую, но всё же), они касались почти всех его страхов. Тех или иных видов, на любой вкус и цвет, стоит вам только потребовать его их отдать – пожалуйста, смотрите, разглядывайте, наслаждайтесь. В глубоких, потаённых уголках воспоминаний имеется что-то родное, но забытое во имя спокойствия, а уж если так хочется чего-нибудь новенького и нестерпимо острого, чтоб аж дух пробрало: тех прекрасных, ничем не сокрытых, дрейфующих по поверхности нервной системы словно осколки льдин, первородных страхов, то не беда – они найдутся. На то потребуется время. Ванхоль будет непременно одержим мыслью о крутящемся наборе слов у него в голове, и как вихрь, тот станет закручиваться и закручиваться, усиливаясь, становится ураганом, пока не нагрянет шторм из белого шума в ушах…

О чём я – столь неистовое, до чёртиков горящее желание вспомнить те слова и те образы, которые помутнённый разум почему-то: нет, не удалил, нет, не стёр из рептильного мозга, оставив опустелым воздыхать ушедшее в думы тело. Он их просто почему-то забыл… но оставил о них воспоминание.

Моя же фантасмагория проистекает совсем иначе, и ощутить её действие вовсе не легко.

Отличие и сходство у них едино, шум тот, словно обуревающая волна, приносящая раздражение у мозжечка. Тот вибрирует. Боится. Пищит и воет; и если вслушиваться в него, то начинается паранойя. Чувство, будто потерял дар речи и не можешь сказать и слова. Он похож на тот, что исходит от радио или, скажем, если стоять рядом с трансформатором, вникая в его нежные волнообразные электрические вздохи. Звук будет только нарастать и увеличиваться. Вновь и вновь. Боже… Боже… – из ушных раковин кровоточит… – Ширь с высотой его будут огромны, даже бескрайни…

Но ум тревожится лишь тогда, когда в монотонном звучании белого шума, где нет голоса и человека, ты начинаешь слышать вопли и крики, мольбы о помощи.

Полная воздуха грудь, мгновеньем охотно вдыхающая его сладкое послевкусие – на деле жалкая отдушина для внутреннего Я – покажется сейчас мешком из костей, неспособное вобрать в себя больше ни грамма жизненной пустоты. Ноги окажутся подкошенными и кривыми, будто тебя долго и упорно избивали, превращая в мясной фарш, после чего принудительно одели в тяжёлый неповоротливый доспех, чтобы никуда не делся, и залили внутрь кипящий свинец. Он бурлит первые секунды, затем пар убегает вместе с кровью.

Держась до сих пор кое-как у самого обрыва, тебя всё же толкнули в пропасть на съеденье судьбе – но ты не кричишь, Ванхоль, тебе не больно – тебе сейчас до смешного спокойно, в таком ужасном виде твоё окровавленное, источающее разочарование или негодование лицо, почему-то обделённое любыми эмоциями изуверств над тобой и присущей, на худой конец, в данный момент, агонии. Поникло лико твоё, Ванхоль. Нет в тебе ничего живого, друг. Но почему же тебе хочется заплакать и вновь обжечься жгущим плоть металлом вместо слёз? А ведь это даже не страдание, что было прежде, ты ведь знаешь… Ты ведь знаешь, что всё былое неровня тем пустякам, настигших тебя сегодня. Да и вчера.

Знаешь и улыбаешься, дабы после без умолку рыдать и скорбеть.

Нахмурив брови, исказив мимику ближе к испуганной, откинув голову к потолку и придя в нечто походящее на раздирающую всё тело кататонию, удержаться уже нет сил, нет пути обратно; и быть может…

Я бы сейчас протянул себе руку, обнял бы, утешил… поговорил, но…

Бремя моей души ощутимо прибавилось, став кратным моей личности. Кто из них теперь «Я»? – можно поспорить. Я бы сделал так, чтобы не контролировать поток мыслей, дабы он слился в одну переменную, где есть право на ошибку, но…

Перед глазами опять видение: как измождённый от работы Ванхоль Цаурдер бредёт по ночным улицам. С него сошёл десятый пот; ноги, руки, всё тело – все конечности дрожат от перенапряжения так, будто по ним провели электрический разряд, но он чудом остался жив.

Он ещё дышит мокрым смрадом, оставшемся ему на усладу. На потеху Ванхоль станет думать о хорошем в своей жизни, наперекор судьбе начнёт смеяться и вдыхать мёрзлый, осенний воздух, оставляя позади себя шлейф из прозрачно-белой дымки.

Так же, как и десять лет назад, вывеска торгового центра «Очаг» будет гореть ярче прочих. Ванхоль пробредёт по безмолвному проспекту, минуя оранжевое действо фонарей главной дороги города и, как всегда, по традиции, завернёт к бесконечной парковке, подойдёт поближе и усядется на ту самую лавочку возле «Очага», на которой он вместе с Розой, своей дорогой мамой, каждый понедельник делал передышку, перед тем как с покупками вернуться домой.

Он с точностью знал часы её возвращения, всегда выверял расписание к приезду до остановки, чтобы осталось малость времени успеть добраться первым и обрадовать её. Щёчки Розы всегда были красными и пухлыми на фоне более белого лица, (они становились таковыми от её безусловно сияющей улыбки). Понурая, она ехала с работы с сумкой под рукой, изнурённая пятнадцатичасовой сменой, но стоило ей увидеть в окне крошечный огонёк, терпеливо ожидающий её приезда, как вся тяжесть мигом выветривалась, а улыбка возвращалась на своё место. Роза подбегала к Ванхолю и крепко-крепко обнимала его, расцеловывая, она подолгу не отпускала сына из своих материнских объятий. Прижавшись к горячей шее, он чувствовал, как нежно и женственно пахнут её духи, с легкостью, без лишних слов описывающие хрупкий, но непоколебимый характер мамы.

– Уверенность в новом дне… – равнодушно произнёс Ванхоль, отчётливо ощутив свист у виска и шум за дверью. – Уверенность в чём-либо – вот что я перестал чувствовать настолько давно, что не вспомню дня или месяца…

Разум его был не в силах понять судьбу. Он спит и видит, как рушатся колонны спокойствия с начала времён, те гаснут, и гаснут, и гаснут…

До сих пор он видит и слышит отголоски своего детства. Как памятник молодости, тот навис над человеком, дыша ему в больную спину, ожидая переломного момента слабости духа, чтобы начать казнь.

Да, именно слабости. Ведь за сломленной личиной в уродливом наряде и кроется истинный облик носителя прекрасного; не обязательно что бы красота заключалась в обворожительности или внешнем превосходстве. Прекрасное найдёт место для того, чтобы вылечить слабость. Всё циклично. Всё подвластно выдуманному людьми времени. Так было и так будет столь много веков, сколько в людях осталось человечности.

А это, примерно, около пяти сотен лет в безликой безызвестности…

Но куда проще вспомнить тот январский день, когда Ванхоль и Роза, вечером уйдя с остановки, прошлись по белому полотну заснеженного города, потом добрались до скамейки у «Очага», чтобы набраться сил, но вместо пустоты увидели одиноко сидящего на её краю мужчину.

Издалека его силуэт качался по сторонам. Шевеля руками, он высунул что-то из кармана, затем, сообразив, что нужно делать, задрав рукав куртки, прислонил это к руке, наметил область ближе к локтю, с внутренней стороны и – резким взмахом правой руки – воткнул содержимое, скорее всего, шприца, себе в вену. Секундами после тёмный силуэт ловил гравитацию взмахами и радостными воплями, насыщаясь хлынувшей по крови эйфорией.

Мгновение спустя мужчина уже валялся на асфальте, изгибаясь словно затейливая кобра, крича несвязные матерные слова.

Всё это время Ванхоль с Розой наблюдали за ним, но сейчас Ванхоль остался один у шлагбаума, а вдалеке видел бежавшую к наркоману маму.

Он не понимал, зачем помогать таким людям. Но Роза отвечала ему на подобное: «что каким бы ни был человек, тот всегда заслуживает второго шанса». И третьего. И четвёртого. И пятого… Её душа была слишком тщедушна и добродетельна, простора которой не было предела. Она хотела, казалось, спасти весь, издыхающий семью смертями бренный мир.

Когда мужчину удалось выцепить из мира мёртвых, – (и вновь фельдшер мчался с остервенением не на тот вызов…) – его доставили в лазарет, где впервые прозвучало его имя. Наркомана с пятилетним стажем звали Грегор.

С тех пор Ванхоль стал чаще оставаться один в квартире, ведь Роза была вынуждена по зову судьбы охранять покой будущего мужа у больничной койки, во время его первой реабилитации.

Через два с половиной месяца они съехались и стали жить вместе. Минул ещё месяц, и Грегор вновь стал употреблять разного рода вещества, порою даже на глазах у Ванхоля, если он оставался дома наедине с этим животным; либо в гостиной, распластавшись удобно в кресле и включив телевизор на единственный на последующие семнадцать часов канал; либо на кухне, поближе к окну, так как аромат от создаваемых им растворов стоял невыносимый, вызывающий рвотный позыв при первом же глотке воздуха.

Сначала Роза боролась с Грегором за его здоровье, предлагая помощь в излечении зависимости; но хитрости и сообразительности ему было не занимать. Он всегда чудом выбирался из передряг.

Ванхоль в слезах бежал из дома прямиком на работу Розы, не выдержав упрёков и рукоприкладства Грегора, требовавшего от того вернуть ему украденное «нечто», (Грегор подозревал, что мальчишка крадёт его деньги и вещества, чтобы их продавать за его спиной), проехав несколько часов из одного конца города в другой, минуя десяток километров и едва не потерявшись в толпах вечно спешащих куда-то людей, он всё-таки добрался до Розы, уставший и обессиленный.

Рассказав ей о случившемся и показав ссадины и синяки от побоищ, той-же неделей она выгнала Грегора из дома со словами: чтобы тот никогда не возвращался.

Победа была одержана, думал Ванхоль.

Но в бесконечной волоките дел так часто люди забывают и хорошее, и плохое, и даже брошенные с ненавистью обиды, упрёки…

Долгие недели Грегор ухаживал за Розой как мог: дарил букеты, признавался в любви и сожалел о совершённом зле, клявшись завязать с пагубной привычкой.

Слова, в первую очередь искренние и любовные, всегда сильнее любого снадобья, как пели романтики. Лишнее слово – калечит, необходимое, наоборот – вдыхает жизнь. Всё по накатанной. Схема та же, что и прежде. Менялся контекст, менялись слова, сказанные вслух, изменялись эмоции, но верно поставленная буква всё так же стоит превыше грубой силы.

С необыкновенной стабильностью продолжалась любовная блокада до того дня, пока матерь Розы не слегла в реанимацию. Как оказалось позже – ни авария, ни нападение, ни простая жизненная случайность. (Винить в произошедшем было попросту некого).

Уже через пять часов в насквозь пропахшем безысходностью синеватом коридоре реанимации, где место оставалось лишь тишине и искажённому шуму в палатах с бесконечными перегородками, за которыми скрывался полумрак, врач спокойно вышел из абсолютно однотипной двери и размеренно стал приближаться к чему-то похожему на человека, (иначе сказать о внешнем виде Розы было нельзя).

Существо с застывшими с тушью слезами, скошенными от страха ногами и, кажется, с окончательно остановившемся ещё в такси сердцем, теперь тупо вглядывалось остекленевшими глазами в темноту, из которой постепенно проглядывался белый халат врача.

Вот он стоит перед ней. Вот он ещё не сказал ни слова, но она всё поняла. Вот его рот аккуратно, словно игрушечный, открывается, оттуда вылетает пару предохранительных слов о долгой операции, затем лицо натужно меняется, и он говорит основные заклятия:

– Я сожалею, она скончалась, мы делали всё, что было в на…

– Как? – дрожащим голосом произнесла Роза.

Как, вернее, от чего она скончалась? – хотела она сказать, но вырвалась их самая малость.

Ни авария, ни нападение, ни простая жизненная случайность здесь оказались ни при чём. Злоумышленников не нужно было искать, врач ответил сухо, но ёмко:

– Старость…

Ночью Роза накрасилась, одела недавно купленное багрового оттенка платье с большим вырезом в груди и талии, и тонкие колготки в сеточку, с чередующимися рисунками в виде сердец. Помаду она выбрала тёмную, почти-что чёрную, (та практически постоянно обходила её стороной в дамской сумочке; но явно не сегодня, нет, уж точно не этим днём и не этой ночью, что лишилась нравственности и ответственности за будущие свершения, и проистекающие от них неминуемые ошибки). Сейчас ей полностью дозволено делать всё что заблагорассудится.

Волоча по полу квадратную сумку, она медленно продвигалась из ванной в прихожую, чтобы накинуть поверх платья что-нибудь потеплее; за то время, пока она прихорашивалась, на улице не на шутку разбушевался ливень и уже было отчётливо слышно с какой усладой он начинал усиливаться, извергая из себя пробирающие слух раскаты грома.

В гнёте, запуганный Ванхоль забился в узкий проём от углового дивана и сидел там словно в бочке, изредка высовывая голову, чтобы разведать обстановку и глазами отыскать маму, что своим не живым видом пугала до дрожи. Всё казалось каким-то ненастоящим, выдуманным, что ли, воплощением из плохой страшилки или ужасных снов, какие быстрее норовишь позабыть и больше не вспоминать.

В коридоре и прихожей зажёгся свет. Подождав, Ванхоль неспеша вылез из-за дивана и прошагал к жёлтому свету. Заглянув в проём, он увидел уже одетую, сидящую у шкафа тихо плачущую мать; согнувшись, она практически облокотилась рядом с дверью закрыв ладонями лицо: обе её ладони блестели от люстры, а слёзы одна за другой продолжали капать на пол.

Когда Роза услышала шаги, то с невероятной лёгкостью разомкнула руки и повернулась к сыну; со стороны же казалось иначе, будто подобное положение тела давно превратилось в застывший кусок бетона, и каждое движение должно было причинять невыносимую боль.

Её глаза стали розово-красными от слёз, плачь её звучал как вечная скорбь – столь же светлую печаль и сострадание он излучал.

С трясущимися губами она прошептала:

– Отец любил тебя больше жизни… – только и пролепетала она, после чего застегнула сапоги, – посмотрела в окно: дождь кончился, на его место грянул туман – улыбнувшись, она поцеловала напуганного сына и пообещала скоро вернуться домой. Шёл третий час ночи.

Затем наступило утро, потом обед, вечер…

В надежде сразу же обнять вернувшуюся маму, Ванхоль подолгу выжидал у самого порога.

Следующей ночью она пришла домой. Дверь открылась. Мальчик ликовал, пока не увидел, что под руку её ведёт улыбающийся из всех щелей Грегор, а сама Роза пьяная и убитая. Тот явно дал понять мальчишке своим выражением урода, что не бросит начатого.

Ванхоль долго бил голову о стену, в ненависти и ярости, рыдая, он проклинал всё, что было можно и нельзя, будучи в заточении в своей комнате, когда, в очередной раз, его закрывали на замок, чтобы попробовать новые ампулы, взятые Грегором у знакомых барыг на деньги Розы. Грегор говорил угашенной Розе, что так нужно, так будет лучше, он поможет её горю. Та лишь кивала, в душах не осознавая, что уже находится в полном заточении невыносимо ужасной твари, погружающей её сына и её саму в пучины разорения и забытья.

Через год они обручились. За пройденное время Роза успела попробовать данные Грегором «успокаивающие» средства, которые, впрочем, действительно ей помогали снять стресс и тревоги. То, что они вызывали зависимость и она не могла продержаться больше ни дня, чтобы не попытаться затянуть резиновый жгут самолично, даже в отсутствии её наставника Грегора – её не пугало. Делая этот ритуал, она получала неистовое удовольствие уже от самого предвкушения скорой услады, прижигая исколотую кожу, она представляла: как сейчас наступит лёгкость и все беды исчезнут. В нём: взбитом, высоком мужчине с щетиной она разглядела недостающую опорную точку – то ли от отчаяния, то ли от помутнённого, вернее, сгорающего сознания.

Квартира постепенно, не быстро, почти незаметно, становилась извращённым наследием чистоты и порядка, растеряв былую красоту, как и сама хозяйка. Роза выглядела истощённой, исхудавшей, нездоровой из-за частого приёма прописанных мужем препаратов.

Грегор улыбался и радовался словно дитя-деспот каждый раз, когда его пассия улетала в мир грёз; как её поначалу переполняли эмоции, потом как всё тело начинало сводить от судорог и она падала блюя на пол, её выворачивало и всё только нарастала боль у вены, она пульсировала, горела сквозь плоть; она молила подать ей руку помощи, но Грегор её не держал, только смеялся, она продолжала дрожать и кричать, кричать так сильно, что Ванхоль, находясь в соседней комнате, прижавшись к стене и отчётливо слыша скрип своих стиснутых зубов, ревел и не мог ничего с собой поделать, не мог остановиться, его переполняла ярость, беспомощность и жалость происходившего; истерически крича в унисон с некогда человеком, что был ему мамой, он пытался выбить дверь. Ничего не вышло.

Со временем нежная кожа стала грубеть, шелушиться; лицо обвисло и заметно постарело; ярко-русые волосы потускнели, макияж пришлось наносить в несколько слоёв, чтобы скрыть новые свойства тех лечебных уколов ближе к вечеру, предназначенных, в первую очередь, для души. Конечно же, для души… Кончено же, мам, тебе для спокойствия. Конечно же дорогая, тебе это нужно.

Помочь? Нет, я не помогу. Почему? Пусть Грегор сам сделает это. Я не буду, нет, я не сделаю. Не проси! Отстань от меня! Не подходи!

Встрепенувшись, придя в себя и осознав, что фортуна размышлений овладела им столь всецело, что Ванхоль простоял около часа задумавшись у подоконника, изредка шатаясь туда-сюда, он закрыл окно и взобрался на постель. Прикрыв веки, сложив руки на грудь, он долго пытался уснуть.

Всё грезило ему безуспешностью. То и дело мелькали разные мысли. Они мешали, казались неподъёмным грузом; они собирались в клубок, сплетаясь, увеличивались и мешались меж собой. Всё огромнее, кровожаднее, страшнее становилось осознание положения, его тяжёлый исход.

Как наяву он видел, что на пороге стоял отец. В руках он держал стопку книг и ярко улыбался. «Ну привет, милый друг!» – сказал ласково отец и, пройдя в гостиную, поставив книги на полку, обнял сына. Тогда же он попросил его ненадолго пойти погулять во двор, чтобы закончить оставшиеся дела. Тот кивнул, оделся и побежал гулять.

Потом он сел на паркет около дивана и достал альбом, на первой странице которого красовался снимок счастливого Ванхоля и радостной Розы с букетом цветов – их свадьба. На другой странице был его личный портрет в костюме тройке, с подписью: «лучшему выпускнику» – то были студенческие годы. Перелистнув страницу дальше, он услышал топот в коридоре. Виновником сего шума оказался Ванхоль, мчащийся обратно к отцу.

Уже через минуту они просто сидели в обнимку на диване, продолжая разглядывать фотографии из альбома, указывая пальцами друг на друга и смеясь с самих себя.

Отец и сын.

В какой-то момент времени, почувствовав удушье у горла, он резко поднялся с постели. Его бросило в жар. В аффекте, с пульсирующей головой, не понимая, не видя, где реальность, а где сон, Ванхоль машинально уселся на пол, онемев, стал пялиться в стену, разинув рот, пускать слюну, распустив руки и ноги, терять подвижность.

* * *

Да я ведь не просто окружён Изуверским циклом. Я насквозь воткнут в это уродливое месиво! – заключил он, глядя в стёршиеся узоры на серых обоях.

Оно ощущается инородным, оно постоянно разлагается на мелкие гнойники или кровоточит, а иногда – всё сразу, с каждым днём принося новые неизлечимые увечья.

Наконец: оно всегда размножается в его голове, месяцами, годами напролёт оно отнимает всё дорогое, что осталось от его Я. И вот… снова эта машина страдания разверзлась, чтобы начать всё сначала…

Порою ему кажется, (он желает так думать), что оно вовсе не существует в действительности, – стоит ему на миг прикрыть веки и задуматься о хорошем, дотянувшись до тех остатков светлых мыслей в воспоминаниях, повторяя в голове: – «этого нет! этого нет! этого нет! этого нет!» – как вдруг столь ощутимое всем его существом ужасное нечто, старательно прячущееся всё это время вон там, (но где именно?), куда более значительное, ужасное и огромное, нежели у Грегора, очнётся уже в новом обличии, – если повезёт – в простом зверском, чем-то напоминающем человека с обильным волосяным покровом, с большими кровавыми глазницами и омерзительным лицом рыжей обезьяны. Оно тихо выползет на середину комнаты, раздвинет челюсти вверх и издаст из пасти непрекращающийся рокот, похожий на вой сирены, заставляющий душу покинуть тело.

Если же не повезёт – в другом конце коробки, у шкафа, появится эта дрянь, словно сожжённая заживо в печи, с изуродованными остатками мясистой плоти на роже, и что страшнее всего – глаза её на вид окажутся человечнее любого человека: в них будет течь жизнь. Это та тварь, что набросится на него в ту же самую секунду; у неё будут длинные когти и клыки, и как в прошлые разы она начнёт его ими резать, затем, добавив ко всему язвительные хриплые выкрики, станет понемногу рвать кожу – небрежными лохмотьями та расстелится по угольной комнате, – аккурат прижимая его всё ближе к углу кровати, пока не видящий во мраке Ванхоль в отчаянии не станет вопить и орать своей глоткой так, что она разорвётся на части от нескончаемой боли и звона в ушах, и тонкий его крик не разбежится по стенам и потолку комнаты, после опускаясь нежным эхом на пол, будто последний вздох колокола.

Теперь утихло… Утихло…

Сердце вырывается из груди, стучит так быстро, что отчётливо слышен ход застывшего на миг времени, слишком быстро, чтобы перестать оставаться в беспокойствии и оцепенении. Его защемило, но стало лишь легче… Его удары вызывают рвотные позывы и недостаток кислорода в лёгких – но ему нет дела до мелочей. Он шевелит губами, но ни единого слова из них не исходит, искажаясь в несвязное бормотание, они покидают его голову, эту проклятую комнату, этот заклятый дом. Наступает отрезвляющее успокоение. Резкое, как радость, и бесконечное, как страх одиночества.

И вот – всё прекратилось. Он замер в том самом углу, меж двух стен, руки его свело от тревожных судорог и теперь они замерли в воздухе, малость прислонившись к холодным, почему-то обжигающим стенам.

Когда прекрасное и хрупкое Я оказалось безоружным от безостановочного страха одиночества, в комнату опять вошли тени сомнения, за ними победным маршем прошли предчувствия скорой смерти и давящий, всё давящий, так давящий своей неопределённостью вопрос – неужели кончилось?

Кончилось, наверняка… наверняка. – решил Ванхоль Цаурдер и выдохнул вновь, теперь по-настоящему.

Взгляд полетел по периметру комнаты: оглядывая монотонные обои, он случайно наткнулся на фотографию с человеком. Им оказался близкий человек, единственный, кто желал ему добра. Ванхоль подошёл и взял фотографию в руки. Со стеклянным выражением лица рассматривая человека, он почему-то захотел сказать вслух:

– Надо же… тринадцать лет прошло…

Зрелище было таким, словно он взглянул в зеркало – такое же равнодушно-жесткое и холодное, оно глядело, будто готовое утопить весь этот мир в себе, как утопили они, твари, когда-то маленького его; и стоило ему увидеть это мёртвое, холодное, безжизненное отражение, как все его мысли, вся его душа, раскололась напополам, оставляя только безмолвие.

Но уже поздно! Прошлого не вернуть, Ванхоль! – кричит голос разума.

– Нужно ложиться спать, завтра на работу… – последнее слово оттолкнулось от языка с дрожью по всему телу. А потом тревога… Припадок, и…

Ты же знаешь, что всё это враньё, выдумка, друг… – продолжал тихий голос в углу.

– Зачем туда идти?.. Зачем мне туда идти?.. Ради чего? – едва слышным, хрипящим голосом вопросил Ванхоль Цаурдер. Но у кого? В ответ лишь безликая безызвестность продолжает шептать…

А ты не говоришь ничего; ты молчишь; и взгляд твой, в кромешной пустоте, пытаясь отыскать хоть что-нибудь, уставился в лист фотобумаги. Сзади твоя красивая детская подпись: «От боли – до крыльев к звёздам».

Медленно, будто нехотя, он вынул из кармана промокший носовой платок, вытер им слёзы, испуганно посмотрел на фотографию отца, но не увидел в ней ни любви, ни воспоминаний: картинка выглядела мутной, потрёпанной. Как же так – неужели всё кончилось? В нём поселился другой человек, прежде не знавший родного отца? Что же это – всё вокруг рушится и уже никогда не вернётся на круги своя, более того – неужели никогда и ничего с ним уже не будет, и неужели он весь, именно он, Ванхоль Цаурдер – пережиток себя прошлого, – будет просто не нужен никому, и не надо будет притворяться изо дня в день, чтобы хотеть жить, лишь бы просто выжить, лишь бы никогда больше не оказаться в этом тёмном и холодном доме?

Мечта, разве нет? – подумал Ванхоль.

Просыпаться каждый день и видеть маму, папу, бабушку, дедушку: живыми-здоровыми, радостными, грустными: любыми, главное, чтобы они были все рядом со мной; чтобы они вообще – были. Чтобы мама будила в школу стягивая одеяло, а папа торопился на работу. Чтобы дедушка вместе с бабушкой сидели рядом друг с другом и читали утреннюю газету, споря, кто правильно разгадал сканворд…

Всю свою жизнь он мечтал о семье, где каждому есть место, где тобой гордятся, где тебя ценят, там, где тебе помогут…

«Сон ли это?» – спросил у себя Ванхоль. – «Почему тогда ему нет конца? Почему я его вижу? Почему я не проснулся?».

Всё стихло. Теперь в темноте слышался только слабый звук; то ли полузвук, то ли полушорох. Или аккомпанемент шорохов и барабанов? Что-то вроде мышиных царапаний. Да, царапаний. «Что мне делать!?» – повторял Ванхоль, закусывая язык. – «Что мне теперь делать?».

Казалось, прошла вечность. Можно было подумать, что мы здесь одни. Так и было. Я и Ванхоль. От непринятия себя он заметался по комнате, как загнанный зверь, в поиске выхода. Потом упал на пол, находясь на грани обморока.

В пустом подъезде тихо и пусто. Никого и ничего – только вездесущий ветер, изредка врывающийся в подъезд и как будто забывающий о своей погоне за воздухом. Ванхоль посмотрел под ноги – а ведь от лужи не осталось и следа – заключил он. А почему тогда она мокрая? Он даже немного удивился тому, что это так уж его волнует. Потом пожал плечами и побежал вверх, в квартиру.

Ему было всего пять лет, он не познал ещё сокрушительной скорби и ненависти, страха одиночества, одним словом – ребёнок. Невинный, чистый, прекрасный ребёнок.

Мальчик радостно просчитал каждую лестничную ступень и, поднявшись до нужного этажа, постучал в дверь, ожидая прихода родителей. Но вместо того, чтобы услышать открывающуюся щеколду, он краем глаза заметил – что дверь открыта: со стороны ручки имеется щель, откуда дует сквозняком и веет запахом домашнего уюта. Немного приоткрыв её, Ванхоль прошёл до вешалки, снял грязный дождевик с сапогами и окликнул кто есть дома. Эхо разлетелось по комнатам – никто не ответил. С едким отзвуком шумела вентиляция в ванной, соседи что-то ворчали сверху, слышны были карканья ворон из окон. И только шипение, похожее на газ, привлекало внимание.

Насторожившись, он прошёл на кухню. На плите горело две конфорки: обе оказались пусты. Прокрутив тумблер, он потушил их и пошёл дальше по коридору, в гостиную.

Не дойдя до самой арки, ограждающей столовую от гостиной, послышался звон часов, (знаменующих отсчитанное время), плавно тикающих на стенке у серванта. От стоящей на этом серванте посуды исходил вибрирующий стекольный цок, что, искажаясь в пространстве, смешивался в плоский грохот.

Подойдя ближе к дивану, приглядываясь к сверкающим осколкам люстры, в отражении зеркала он увидел упавшую книжную полку, неожиданно грохот прекратился, приятно отрезвляя Ванхоля наступившей тишиной, сравнимой с блажью очищения мозга от назойливой мысли.

В его глазах можно было уследить сомнение и страх неизведанного, сменившие радость и беззаботность; какая-то субстанция вдруг велела ему остановиться и не идти дальше, прекратить смотреть наверх. (в сердцах же так хотелось закричать и бегством спасти свой разум от крушения о скалы хаоса, и, знай он своё будущее – без оглядки бежал бы). Голос правды умолкнул, проснулся обворожительный искатель печали. Он не обращал внимания на знаки, продолжая шагать к телу. Шаг за шагом близился приступ испуга. Но, отринув в себе страх неизвестности, конечно, наступает тот момент, когда в глазах появляется нечто исковерканное, неведомое ранее детской психикой, но поздно отводить взгляд, милый друг, пред тобой уже обезображенное, из всех сил пытавшееся познать все законы изуверств, тело. Своим омерзительным видом оно так и говорит: «Ну что-ж, тогда наслаждайся мной».

Тело, вместе с его внутренним Я, в состоянии удушливой боли, расплавляясь в ничто, молило спасителя задержаться ещё на чуть-чуть. Но голос отпевал последний путь, дорога та выглядела рыхлой и оканчивалась грязной колеёй, откуда не выбраться, коль забрёл.

Первые секунды забвения оно молило, оно дёргало ногами так сильно, что расшвыряло всё кругом в безобразные кучи; оно искренне каялось в содеянном, проходя разрывающие душу моря воплей; каялось, что обряд начался и его не остановить, но было поздно…

Материально будучи ещё телом, но в душе приняв метаморфозы во славу чего-то высшего, оно лишилось сознания человеческого. Путь его лежал только через тернии и адские склоны, в бескрайние хребты ужаса со скорбью, ведущими к одному – забытью.

Верно говорил он себе в этот миг, когда зубы впивались в нижнюю губу от нестерпимой ненависти, отвращения ко всему людскому: «так трудно устоять на грани, не сделав шаг в бездонную лощину безызвестности, дабы распластаться в космическом эфире понимания! Как тяжело волочить себя по предначертанной судьбе! Я так устал… Как хочется спокойствия, понимания…». А понимание для него всегда стоило сто крат больше, чем любая жизнь. Стать первопроходцем в иную стезю существования, потеряв всего-навсего данное мирским – Тело, обретя взамен один билет в конец вечности – само бесконечное признание всего и ничего одновременно». Думало про себя тело в одинокой агонии, висящее ныне на крючке от люстры, плотно обмотанное резиновым проводом у горла.

Бессмысленность судьбы волочит наши души к пьедесталу смерти, говорит голос. Голос последнего отчаяния.

– Почём мне было понять тебя, пап? Что я тебе сделал? Что я тебе сделал, пап? Что я сделал! Что я сделал не так?! Какое зло! Какое зло совершил!? Какое зло причинил… Причинил… Что я делал не так?! Что мать делала не так?! Какое зло мы причинили тебе… пап, расскажи мне… расскажи… Да ответь же ты мне! Почему ты так сделал? За что ты так! Кто во всём виноват!? За что! За что! За что! За что!.. – прозвучал жадный глоток воздуха – Ах-а, а-ах… За что же так… За что ты! За что! За что! – как умалишённый, ударяя ногами и руками по поверхностям, слыша в ответ жалкий скрип деревянного настила, повторяя одно и то же, орал Ванхоль в пустоту, скаля лицо. Умолкнув на секунду, почти задыхаясь от одышки, он захлебнулся истерическим смехом.

Идя на посторонний шум, точно мышь за куском сыра, в комнату ввалился недовольный Грегор, готовый взорваться в любую секунду. Его гримаса источала презрение и ярость.

– Заткнись, сукин ты сын! – приказала баритоном булыга, насквозь пропахшая травой. – Умолкни подонок! Взрослым себя почувствовал, да? Думаешь, тебе всё дозволено?! Ни черта! Слышишь меня? Ни черта в этой жизни у тебя нет и не было! – в приступе ярости кричал Грегор в комнату, не заходя внутрь.

Ванхоль утих, прикрыв рот двумя руками, в ожидании, что всё внимание сосредоточено на нём. Продолжая лежать на полу, согнувшись за диваном калачиком и кинув взгляд назад ему показалось, что Грегор его даже не видит, а орёт куда-то вперёд, в сторону окна, от чего улыбка сама собой появилась на лице. Эта ситуация так его развеселила, что он едва сдерживался чтобы не рассмеяться и не выдать своё местоположение.

Крепко ухватившись за дверную раму, чтобы не упасть от нового прихода блажи, Грегор успокоился, и сказал напоследок, развернувшись спиной:

– Не прекратишь горланить я тебе устрою! – он показательно поднял кулак и удалился, вбив ногою на своё место входную дверь. От дрожи осыпалась штукатурка и упала полка, на одном волоске левитирующая от того, чтобы не рухнуть вниз.

Ванхоль больше не говорил и не шевелился. Ему казалось, будто сам внутренний голос поник от страха перед Грегором и теперь молчит, ожидая благоприятного исхода.

Он наступил. Воцарилась тишь да гладь. Задрав повыше голову, при этом не поднимая самого тела, Ванхоль шарил руками поблизости, дабы отыскать потерянную от неожиданного визита отчима фотографию. Надрывая из последних сил поясницу, он нашёл её. Водрузив бумагу себе на грудь, Ванхоль с удовлетворением закрыл глаза.

Заманчивые слова рассказывает этот голос отчаяния, правда? Когда настолько хрупка грань между жизнью и смертью: не жилец здесь, да и «там» не ждут; трудно решиться к какому Великому ты принадлежишь более; Выбор лишь в точке невозврата, после чего наступает новая ветвь жизни – совершенный цикл изуверств над собой.

Голос негодует. Четыре года живой труп ходил по земле. Почему же вы не замечали его страданий? Не желали признавать очевидное? Или не хотели замечать? Боялись ему помочь, но почему? Ладно, чего толку беспокоиться во мгле тленной… – с утешением произносит бархатный голос, – лицо-то у него вон какое синее, рот скошен набок, глаза открыты и выпучены. От страха. От одиночества. От кромешного, душераздирающего страха одиночества. Наедине остаётся печаль, смешанная с осознанием своей беспомощной ничтожности и слабости…

Но юному мальчику так и не дано было понять всего замысла поступка, совершённого его отцом в те давние годы. Никогда.

А, ты недоумеваешь как здесь оказался, правильно? Какой именно окольной тропой твой ум подвергся жестоким изуверствам? Голос всё расскажет, ему нечего таить от Ванхоля Цаурдера. Есть лишь просьба к мальчику, чтобы он выдержал весь тот ужас правды, что прольётся на него единым потоком сквозь разум в необъятные просторы ледников. Пусть спит, пусть дремлет, набираясь сил. Но пощады не будет.

Не бойся, Ванхоль, я не причиню тебе вреда. Больше не причиню. Перестань беспомощно дрожать. Ласковый женский голос проведёт тебя сквозь все тернии к истине.

### 3 – ∞

Где-то внутри его душевных переживаний, под слоем холода и равнодушия, в бесцветной, сверкающей алмазными переливами комнате, зарождался последний огонёк сомнения и страха. Сейчас пасть абсолютного отчаяния казалась исполинской пропастью, у вершины которой ярчайшим отсветом горел путь к спасению. (До него было не достать). От края до края в опустошённой, маленькой комнате не имелось места, где бы осталась хоть толика надежды на то, что всё восстановится само. Все надежды, впрочем, уже успели кануть в серебряного сияния айсберги, соединившись с монолитными стальными кубами. Их сотни тысяч. Все они стоят во всех направлениях в бесконечно-тусклой коробке ровными рядами, простираясь на миллионы беспредельных пространств, ожидая завершения глубочайшего в истории сна. Издалека мёрзлые горы – айсберги – походили на разъярённые полчища воспоминаний о былом. Ими они лишь казались. Вблизи всё сгнило и превратилось в ржавчину времён, неспособную оживить мозг.

Женский голос подобрался к нему, и шепчет: – «прошу дитя, не сдерживай слёзы, будь что будет».

Стезю мысли обуревает шторм.

Что если он ошибся, что, если всё, во что он верил и стремился достичь – оказалось ложью? Что если он начал погружаться в бездну неверного выбора? Или пожинает её плоды в затонувшем кратере? Он не мог остановиться, не мог повернуть назад. Слишком много было уже сделано, слишком много было потеряно. Слишком много вопросов. Нет им места.

В его глазах отразилась картина, которая оставила его безмолвным и пораженным. Что-то внутри него сломалось – механизм вышел из строя и не восстановился.

– Нет мне места…

Правильно Ванхоль, это верная мысль. Твоя земная оболочка отягощает тебя, тянет всё ниже и ниже, в пучины ада. Так зачем всё это тебе – сбрось же её! Раз и навсегда! Сейчас! Давай!

– Мне ведь… – захлёбываясь слюной, с трудом говорил Ванхоль, —мне ведь и двадцати нет…

Брось предрассудки, друг! Вспомни, как тебе было хорошо, когда кругом дюны тишины!

Он повернулся набок, и пробубнил:

– Дюны тишины… это хорошо… хорошо…

Хлопала дверца шкафа, кто-то шагал по коридору. Роза, наверное, очнулась, – подумал Ванхоль.

Ты получаешь сейчас то, чего ожидал и к чему стремился, за что ты так долго воевал; после твоей победы этой ночью твоя душа будет свободна. Ты можешь ненавидеть меня, я знаю. Ты считаешь меня неуравновешенным, тобой движет ненависть ко мне, я чувствую это; Ванхоль – ты сам виноват в том, что испытываешь её. Но я не считаю тебя ни безумцем, ни маньяком; скажу больше: я чувствую у тебя в душе то же самое, что бурлит и во мне, мой друг. Вдохни же побольше воздуха и не забывай дышать, милый друг, ведь впереди, верно, ждёт не так уж далеко залитый кровью и довольно холодный полумрак ночи…

– Не неси чуши. Нет там ничего, никакого мрака, никакой крови… пустота одна… и только…

Только пустота?! Но почему же в глазах твоих всё ещё горит затейливый отсвет чего-то очень реального и приятного? И каково оно на вкус, это нечто, что ты назвал пустотой?

– Не знаю, я не знаю…

Ты ещё не знаешь этого; как не знает этого и Ванхоль. Потому что таково единственное, что когда-то было и в чём ты уже не нуждаешься, а от чего, пресытившись, приходишь в крайнее раздражение, ибо знаешь, насколько ничтожен каждый новый день жизни. И ничего, кроме этого, не останется у тебя, милый друг. И ещё, быть может, через несколько мгновений… и тебя не будет в живых.

Зачем же ты вспоминаешь их, Ванхоль? Что за багровое безумие тебя обуяло? Помни только: мы все – ты, я, он, оно, – все мы едины в том, что заставляет нас страдать, чего жаждет, на что надеется, чего хочет твой разум, и в том едином, что роднит нас всех, глубоко равнодушных к счастью, вызывающему зависть и ненависть. Всё это – мы. Ты хочешь, Ванхоль, снова плакать, но прежде в последний раз напиться человеческой крови… Если хватит духу, если не замёрзнет кровь в твоих жилах, если хватит сил и воли в миг, в один краткий миг, прожить всю жизнь человечью, Ванхоль… Уже не будет пути назад… Отныне и навсегда уже мёртв ты будешь. Мёртв.

МЁРТВ.

Ты окажешься изгоем, навеки лишившимся даже тех нескольких мгновений счастья, что дожидались тебя, которые ты заработал честным трудом, Ванхоль, что ж, Ванхоль… Ты ещё можешь лить слёзы, но даже и не думай возвращаться обратно. Нет. Не имеет смысла.

Ты забыл уже, но ничего, я напомню: что там на столе лежит нож, который, как мне кажется, превратит тебя в очень жалкое, но столь прекрасное существо. Я бы даже посмел сказать – в твоё самое лучшее Я, которое, пожалуй, на фоне всех прочих попыток перемен, станет доказательством безоговорочного проигрыша судьбе и жизни.

Ванхоль. Ванхоль Цаурдер. Слушай меня внимательно: если ты сейчас не хочешь становиться безобразным и отвратительным, ничтожным и слабым, то сделай над собой усилие и уничтожь меня и всё, что я тебе дал. Вперёд, Ванхоль! За мечом, за своей вольностью, за своим, в конце концов, славным будущим! Я уйду, но ты победишь, Ванхоль!